Лия Лилина

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

(Вместо пролога)

Давно отгремели военные грозы. Но жива о них память. Те, кто были рядом на фронте и в тылу, навсегда связаны крепкой дружбой. Теснее всяких родственных уз объединяет пережитое в войну.

В этот мирный день, спустя много лет после войны, я спешила в один из новых домов на Нижегородской улице не по срочному вызову. Меня уже давно не приглашают к больным. Шла на семейный праздник к людям, с которыми навсегда породнили суровые военные годы.

Вот и нужный дом. Лифт бодро тянет наверх. Нажимаю кнопку звонка. Дверь открывает бабушка Уля:

— Пришла, касатка!

За большим обеденным столом шумно, тесно… Плечом к плечу — четыре поколения Ивановых, работавших и работающих сегодня на 1-м Государственном подшипниковом заводе, их гости с родного предприятия. Среди черных и русых голов выделяется устоявшаяся, мудрая седина главы рода — Никифора Ивановича. На добротных пиджаках и военных кителях — золото орденов, бронза солдатских медалей. У Михаила Ивановича Иванова — внука деда Никифора — медаль лауреата Государственной премии.

Меня захватывает поток приветственных возгласов бесконечно дорогих мне людей. Здороваясь с каждым, обхожу стол.

— Садись рядом, ягодка! — усаживает бабушка Уля. — Самое почетное место: между собой и Петей, — замечает Михаил.

— Теперь полный кворум, — торжественно объявляет дед Никифор и оглядывает из-под хохлатых бровей застолье. Но не удержался: вздохнул. Нет за этим столом сына Ивана — отца Михаила и Петра. Погиб, защищая столицу. Порадовался бы сейчас на орлов-сыновей. Дед Никифор смотрит на внуков поочередно, и я ловлю себя на том, что следую за его взглядом.

Смотрю на Петю — Петра Ивановича Иванова. Это он виновник сегодняшнего торжества. Защитил диплом инженера, а его бригаде присвоено звание коммунистической.

Как он хорош сейчас! Широкоплечий, голубоглазый. Глянул на меня, засмущался. А мне припомнился далекий 1943-й. На белом желобе медицинских весов захлебывается плачем новорожденный. Его хрупкое, слабое тельце так легко вычеркнуть из жизни первой же болезни. Но доктор Миловидова уверенно говорит:

— Не плачьте, мамаша, вытянем вашего Петю. Вот рецепт на донорское молоко и питательные смеси.

И еще одно событие пришло на память. В сорок четвертом, на дне рождения годовалых, который мы справляли в детской консультации, Петя, сидя в ряду пяти именинников, так яростно дудел на красной дудочке, что свалился с табуретки. Давно это было. Ой как давно…

Один из почетных гостей поднимает бокал с шампанским.

— Поздравляю тебя, Петя, и твоих родных не только с тем, что в вашей большой семье, где столько разных профессий, одним инженером стало больше. Это заслуга и семьи, и нашего Первого подшипникового завода, где большинство Ивановых работало или работает. И тост мой не только за Петра, но и за всех вас, за ваш доблестный труд, доброту и любовь к людям!

Слева от бригадира во весь рост поднялись семь подтянутых, ладно скроенных парней.

— За Петра! — в один голос сказали они.

— За Петра! — хором ответили Ивановы и, чокнувшись с Петей строго по старшинству, снова сели за праздничный стол.

Дед Никифор ласково глянул на внука.

— Вот ты теперь дипломированный специалист, бригадир одной из лучших на заводе коммунистических бригад. В общем, человек сложившийся, совсем взрослый. Скажи, какая у тебя генеральная линия жизни?

— Генеральная линия? — Петр не ожидал такого вопроса, но ответил сразу: — Как и у всего народа. Жить и работать по-ленински.

— Молодец, внук! — похвалил дед. — Дельно говоришь, бригадир.

Семейное торжество продолжается. Бьют в потолок пробки от шампанского, звучат пожелания Петру самого наилучшего. Предоставил Никифор Иванович и мне слово.

Встаю. И вдруг горло перехватывает волнение. Передо мной не сегодняшнее семейное застолье, а далекий сорок первый год, настороженная, заснеженная Москва.

Слышу гул станков, шум прессов, тяжелое дыхание роликового цеха 1-го Государственного подшипникового завода. И вдруг будто меня окликают по имени. Надо брать свой фибровый чемоданчик со списком больных и средствами первой помощи и идти туда, куда зовут, где очень нужна.

Ко мне внезапно возвращается наша военная молодость…

Память выхватывает, высветляет из казалось бы забытого, давно прошедшего времени отдельные яркие эпизоды, и они, выстраиваясь цепочкой, воссоздают картину тех грозных дней — самоотверженный труд москвичей во имя одной великой цели — победы над врагом. А где труд, там и жизнь. Обычная жизнь обычных людей: с горестями, радостями, болезнями…

Попробую рассказать об этих людях…

ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ВОЕННЫЙ РАССВЕТ

Первый подшипниковый завод по-военному суров. Окна корпусов — в белых бумажных крестах, с крыши заводоуправления, где еще так недавно сверкала эмблема 1-го ГПЗ — вращающийся подшипник, глухо бьет зенитка. Завыла сирена воздушной тревоги и, перекликаясь с ней, где-то под мостом загудел бронепоезд. Над головой — вой вражеских моторов. Разгораясь, зловеще шипят сброшенные врагом зажигалки. Ухают взрывы фугасок. Это самый сильный налет. Но дежурные МПВО, вооруженные совками и ведрами с песком, начеку. Голубоватые щупальца прожекторов шарят по черному небу. Скрестив лучи, передают друг другу крестик фашистского самолета. Враг ожесточенно бомбит завод, пытаясь вывести из строя жизненно важные цехи.

На территорию завода были сброшены сотни фугасных и зажигательных бомб. Вражеские летчики целили прежде всего в главный корпус. Рабочие-подшипниковцы не растерялись, не дрогнули, всю ночь отстаивали свой завод от огня. Особенно отличились комсомолка Аня Кочкина, бойцы Шароваров и Шариков, начальник МПВО кузнечного цеха М. Савоськин, командир связи кузнечного цеха И. Евстифеев и многие другие.

И все же, несмотря на стойкую борьбу с огнем, сгорели два деревянных склада, депо мотовозов, здания столярно-токарного цеха, котельной, пострадали другие сооружения. Тяжелая бомба разрушила измерительную лабораторию ОТК с ценным оборудованием.

К нам, в стационарный пункт медицинской помощи, развернутый под фабрикой-кухней, то и дело поступают пострадавшие. Хорошо, что нет тяжелораненых. В основном — ушибы, травмы, ожоги.

— Товарищ политрук, — слышу по телефону торопливую речь дежурного по заводу Александра Алексеевича Алексеева, — направляем вам женщин и детей, раненных в Дубровском поселке. Вы готовы?

— Готовы- Присылайте.

Вот когда пригодились нам, медикам, и работникам завода знания и навыки, полученные на занятиях и тренировках в осоавиахимовских кружках. Мы в считанные минуты приготовились к приему пострадавших.

На «Шарикоподшипнике» вообще хорошо была поставлена оборонно-массовая работа. Еще в 1936 году сорок три работника завода окончили Центральный аэроклуб, а комитеты ВЛКСМ и Осоавиахима организовали на предприятии летные курсы, которые без отрыва от производства окончили многие юноши и девушки. Теоретической и практической подготовкой будущих летчиков руководил Герой Советского Союза А. В. Юмашев.

За короткое время из числа комсомольцев было подготовлено три инструктора парашютного спорта, двадцать пять парашютистов, более ста шестидесяти человек стали «ворошиловскими стрелками». Юноши, девушки, да и люди старшего возраста сдавали нормы ГТО, ходили на лыжах, участвовали в кроссах.

Заводской ячейкой Осоавиахима, членами которой состояли более восьми тысяч человек, руководил большой энтузиаст военно-спортивной работы, отличный организатор Федор Михайлович Солодов.

Будучи членом парткома завода, работая в тесном контакте с секретарем парткома Ф. К. Лимно, комитетом комсомола, председателем завкома А. Н. Шклюковым, Солодов проводил конференции и доклады о международном положении, организовывал различные соревнования, являлся организатором военно-технических кружков, походов, кроссов. Но больше всего внимания уделялось тренировкам по отражению и защите завода от налетов вражеской авиации, умению тушить пожары и зажигалки. Много тренировались в противогазах, ходили в них походами, учились ликвидировать последствия воздушного нападения противника, учились и такому делу, как руководство действиями людей в боевой обстановке, налаживание связи со штабами МПВО района и города, подготовка укрытий, щелей.

…Бесконечной казалась та ночь. Скупые строки утренней сводки ПВО завода расскажут о ней так: «В ночь с 22 на 23 июля в результате массированного налета было сброшено вражеской авиацией около 3000 зажигательных бомб, десятки фугасных. Прямое попадание в шлифовальный цех, ЦМС-1 и в здание центрального склада готовой продукции. Погибли две шлифовщицы и командир отделения ВОХР Сорокин».

Незабываем для нас тридцать первый военный рассвет…

В ТАГАНСКОМ ИСТРЕБИТЕЛЬНОМ

В грозные дни октября 1941 года в соответствии с решением партийного актива столицы, согласно которому все районы города должны были сформировать по батальону, вооружить его и отправить на фронт, началось формирование батальона и в Таганском районе. Формирование проходило в школе № 474. С 1-го ГПЗ сюда пришли около ста человек. В частности, восьмая рота почти целиком состояла из шарикоподшипниковцев.

Батальон Таганского района был включен в 3-й Московский рабочий полк, который входил в состав 3-й Московской Коммунистической дивизии (позднее 130-я стрелковая дивизия).

Москвичи дрались мужественно и умело, увлекая своим личным примером остальных бойцов на ратные подвиги во имя великого и благородного дела защиты столицы.

На «Шарикоподшипнике» многие тогда знали гимн защитников Москвы, написанный композитором Б. А. Мокроусовым на слова А. А. Суркова. Там были такие слова:

Не смять богатырскую силу.

Могуч наш заслон огневой.

Мы выроем немцу могилу

В туманных полях под Москвой.

Кроме этого батальона, еще в последних числах июля Таганский район сформировал 13-й истребительный батальон для борьбы с диверсантами и вражескими парашютистами в прифронтовой полосе. В него тоже вошло немало добровольцев с 1-го ГПЗ, в частности кладовщик инструментального цеха Б. Сергеев, шлифовщик М. Пронин, контрольный мастер по оборудованию Н. Смирнов. В формировании батальона активное участие принял и руководитель заводской ячейки осоавиахима Ф. М. Солодов, он же стал и его комиссаром.

Пока батальон находился неподалеку от Москвы, в деревне Татаровка, Федор Константинович Лимно, заместитель секретаря парткома по пропаганде Василий Семенович Павлов, председатель местного комитета профсоюза цеха № 2 точных подшипников Алексей Петрович Калганов и другие руководители не раз его посещали: привозили подарки воинам от рабочих завода, узнавали, как учатся военному делу бывшие станочники.

…Если бы не тягачи и пушки, Татаровка имела бы вполне мирный вид. На загородках белыми рыбинами трепыхались на ветру выстиранные солдатские рубахи. Возле колодца бравый старшина поливал из жестяного ведра своего дружка. Тот, покрякивая от удовольствия, мотал головой с коротко остриженными волосами, приговаривал: «Студеная водица. В такой бы утопить фрица!» Посверкивая голыми пятками, неслись за машиной загорелые ребятишки.

Гостей ждали. Крепко пожал руку прибывшим комиссар батальона Федор Михайлович Солодов. Военная форма подчеркивала могучую стать бывшего председателя заводского комитета Осоавиахима. Большие серые глаза казались особенно яркими на волевом, до черноты загорелом лице. Рядом с ним командир батальона капитан Меркудий Семенович Малый выглядел совсем молодым и еще не очень уверенным в себе офицером. Но это только на первый взгляд.

— Познакомьтесь, товарищи, начальник штаба батальона капитан Шашуков, — представил он гостям стоявшего рядом с Солодовым рослого военного.

Познакомились. Комбат пригласил всех в блиндаж.

— Как наши подшипниковцы? — усаживаясь на лавку, спросил Лимно.

— Военной выучки пока маловато, а в общем — отличные ребята! — улыбнулся Шашуков. — С такими в самую пору идти до Берлина.

Забегая вперед, надо сказать, что многие из «подшипниковцев» участвовали в освобождении от фашистов стран Восточной Европы. Ведь дивизия народного ополчения, в которую вошел батальон, была включена в состав действующей армии и освобождала от оккупантов Польшу, Чехословакию, Румынию, Венгрию, Австрию.

Парторгом батальона в первые дни после формирования был Павел Иванович Филиппов — бывший инструктор Таганского райкома партии. Несмотря на военную форму, он имел еще сугубо гражданский вид.

Войдя в блиндаж, Филиппов сделал шаг вперед:

— Разрешите обратиться, товарищ командир батальона.

— Докладывайте.

— Комплектование Таганского истребительного батальона закончено, — отчеканил Филиппов и протянул командиру список личного состава.

— Добро. Можете быть свободны, товарищ парторг.

— А вы говорили — военной выучки у наших ребят маловато, — улыбнулся Лимно комбату и обратился затем к комиссару: — А как наш Сергей Минаев? Хотелось бы повидаться.

— Командир пулеметного взвода Минаев находится на задании.

— Жаль, — покачал головой Лимно. — Ну тогда самое время передать вам наши подарки.

Калганов и Павлов принесли и взгромоздили на стол солидный ящик.

— Бойцам Таганского истребительного от подшипниковцев, — торжественно объявил Алексей Петрович Калганов.

Из пакетов и свертков выглядывали круги копченой колбасы, печенье, флаконы одеколона.

В одном из пакетов лежало письмо. Комиссар развернул белый треугольник, прочел вслух: «Дорогие наши защитники! Бейте фашистских захватчиков, гоните их с нашей священной земли! А мы, подшипниковцы, обещаем дать фронту самые лучшие, самые точные подшипники!

До скорой Победы! По поручению комитета комсомола завода Екатерина Барышникова».

Письмо начало переходить из рук в руки. Кое-кто, как оказалось, знал Барышникову лично.

— Молодцы наши комсомольцы, — сказал Солодов.

— Тыл вас не подведет, — заверил Федор Константинович Лимно. — Заводы работают на полную мощность, вовремя выполняют все заказы, хотя за станками все больше женщин, девушек, подростков.

— А где сейчас Капитон Юдин? — спросил Шашуков.

На 1-м ГПЗ Юдина знал каждый. Он первым из подшипниковцев получил орден Ленина.

— Капитон Юдин — комиссар семьдесят первого гвардейского штурмового авиаполка. Доброволец с первого дня войны. — В голосе Лимно прозвучала гордость за одного из воспитанников заводской партийной организации.

На прощанье крепко пожали друг другу руки.

— Будете проводить митинг, — напутствовал Солодов, — передайте подшипниковцам: Таганский истребительный батальон выполнит свой долг.

МЫ РОДОМ С «ШАРИКА»

Главная «улица» завода, как большая река. Семь притоков слева. Семь — справа. Вот и цех точных подшипников № 2. Сейчас здесь яростно гудят станки, словно торопя: «скорей, скорей…» Сизыми змейками вьется из-под резцов стружка. Капельки пота и брызги эмульсии увлажняют лица работниц. Да, за станками в основном женщины. Золотая гвардия подшипниковцев — на фронтах Великой Отечественной войны. Многие семьи эвакуированы в Куйбышев и Томск, где развертывают цехи новые заводы — меньшие братья 1-го ГПЗ.

У шлифовального станка молодая работница Настя Талдыкина. Вся ее плотно сбитая фигура пышет здоровьем, силой. На улыбчивом лице россыпь оспинок, но они делают девушку еще миловиднее. Стерев капли масла с крепких ладоней, она до боли пожимает мне руку. Еще в дни боев с белофиннами Настя стала донором. С тех пор ее кровь спасла жизнь многим тяжело раненным бойцам.

— Ты не забыла, Настенька, что сегодня день донора нашего завода?

— Разве такое забудешь?! — В ее голосе нотки обиды.

С первых дней войны на базе заводского донорского пункта был организован Дом донора Таганского района. Когда вспоминаешь об этом периоде, кажется, что у нас, медиков донорского пункта, «отбоя» никогда не было. Зато Таганский район в Москве числился в ряду первых по пропаганде донорства и сдаче крови фронту.

Перед войной на 1-м ГПЗ было всего семьдесят семь доноров. Летом 1941 года — семьсот. Сотни, тысячи литров донорской крови получали раненые бойцы. А давали ее подчас до предела утомленные люди.

Грохот прессов, гул станков заглушали голоса, но мой вопрос — не забыл ли кто о донорском дне — всем ясен и без слов. И в ответ — утвердительный кивок головой, улыбка.

Сейчас даже не верится, как много работали тогда эти девушки и женщины. В дни, когда лживая геббельсовская пропаганда, надрываясь, трубила о разгроме русских, коллектив 1-го ГПЗ обратился с призывом к трудящимся Москвы и области о развертывании социалистического соревнования в честь 24-й годовщины Великого Октября. Инициативу подшипниковцев поддержал Московский комитет партии, она нашла широкий отклик по всей стране. Несмотря на то, что большая часть оборудования была вывезена на восток, завод наращивал выпуск оборонной продукции.

Так, в помещении технического училища № 11 был создан цех по выпуску оборонных заказов, в ремесленном училище, что располагалось на улице П. Осипенко, делали затворы к автоматам, боеприпасы изготовлялись в цехе разных деталей. На тысячах танков и самолетов устанавливались, как и прежде, подшипники с известной маркой 1-го ГПЗ.

В первую военную зиму на заводе появились свои «тысячники», внедрялись интересные рацпредложения, позволяющие значительно увеличить выпуск продукции.

Партия и правительство высоко оценили трудовой подвиг подшипниковцев — восемнадцать человек получили ордена и медали, а И. Д. Мишин, старейший производственник, член КПСС с 1917 года, был удостоен ордена Ленина.

Двадцатиминутка обеденного перерыва. В широком коридоре поликлиники — длинная очередь доноров. Начальники цехов нетерпеливо поглядывают на часы. За эти спрессованные в тугую пружину минуты надо еще успеть накормить людей.

Донор… По словарному определению это человек, дающий свою кровь для переливания больным и раненым. Но в грозные дни боев словом «донор» выражена человеческая самоотверженность, патриотизм. Кровь труженников тыла бьется в артериях тысяч спасенных от смерти раненых и больных. Разве медики одни могли бы справиться с возвращением в строй всех этих людей?

Девушки из комитета комсомола и завкома профсоюза со значками Общества Красного Креста ведут запись, тревожатся: успеем ли мы управиться с приемом крови в коротенький пересменок? Но очередь убывает быстро.

Дверь кабинета распахивается. Шура Николаева! Донор с первого дня войны.

— Вот, привела свою младшую сестренку Лену. Работает сборщицей.

Медикам донорского пункта завода это не в новинку. Стремление помочь фронту так велико, что к нам приходят семьями. Мать приводит дочь. Брат — брата. Старшая сестра — младшую, да еще подружку с собой прихватят.

Лена — полная противоположность широкой в плечах, крепкой, хотя и ладно скроенной Шуре. Лебединая шея, хрупкая фигурка. На синем бумажном джемпере значок «Готов к санитарной обороне». В больших серых глазах девушки робость, почти испуг: а вдруг ей откажут?

— Вы не смотрите, доктор, на внешность, — волнуется Шура. — Лена крепкая. Видите значок! — И, заметив нерешительность в моем взгляде, выкладывает последний козырь — Утром ей семнадцать исполнилось!

— Так бы сразу и сказала, — улыбаюсь я. — Поздравляем, Леночка. Расти большая, непременно счастливая! Кому хотела бы дать свою кровь — летчику, танкисту?

Лицо девушки заливает румянец, ярче проступают точечки веснушек, словно на дворе — май!

— Тяжелораненому, — отвечает Лена и вдруг добавляет шепотом: — Хотелось бы пехотинцу.

Пока я осматриваю следующую работницу, лаборантка Соня как-то особенно бережно колет иглой палец девушки, набирает в узкую стеклянную трубочку алую каплю. И поколдовав немного, объявляет:

— Первая группа. Универсальный донор! Семьдесят три, нет, почти семьдесят четыре процента гемоглобина!

— Что я вам говорила! Отличный будет донор, — торжествует Шура.

Еще мгновение любуюсь этой хрупкой девушкой, для которой лучший подарок в день рождения — отдать четыреста пятьдесят граммов своей крови для спасения раненого бойца.

Следующим в кабинет входит заместитель секретаря парткома по пропаганде Василий Семенович Павлов.

— Возьмите и меня в доноры, — говорит он, пряча за спину правую руку.

Я хорошо знаю, что на этой руке от большого пальца по ладони струится красный рубец. Других пальцев нет.

…В майский вечер 1937 года в термическом отделении роликового цеха возник пожар.

Из открытой пасти электропечи валил белый дым. Первым по тревоге прибежал термист Василий Павлов. «Пробиться к лебедке… Любой ценой… Закрыть электропечь крышкой», — пронеслось в его голове. Шагнул в завесу дыма. Ощупью добрался до лебедки. Ее механизм подчинился не сразу. Наконец черная громадина крышки вздрогнула и стала медленно опускаться, закрывая печь. Стало еще труднее дышать, и, чтобы не упасть, Павлов правой рукой ухватился за кромку печи. Кинжальная боль полоснула руку, прошла навылет сквозь сердце…

— Возьмите у меня кровь, — повторил Василий Семенович, близоруко щурясь.

Как отказать Павлову, чтобы не обидеть? Усаживаем его в единственное в донорском пункте кресло.

— Не сердитесь, пожалуйста, на нас. Доноров у нас достаточно, а вы уже отдали свою кровь, спасая цех.

Павлов молча встает и, пряча изуродованную руку в карман брюк, ссутулясь, выходит из кабинета.

Из репродуктора голос Левитана:

— Граждане, воздушная тревога!

Работаем в шесть рук, еще внимательней, чем прежде. В убежище нам нельзя — может свернуться донорская кровь. А в ушах звучит: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» И еще моя личная тревога: успела ли мама с моей маленькой дочкой добежать до бомбоубежища? За окном бьют зенитки. Нетерпеливо звонит телефон.

— Немедленно в укрытие! — приказывает начальник штаба МПВО завода Юрий Игнатьевич Дольский.

На столе растут деревянные штативы с пробирками крови. Дважды прибегают дежурные по комитету комсомола. Убеждают. Настаивают:

— За невыполнение приказа…

Наши руки двигаются все быстрее и быстрее. Молча показываем на штативы с кровью. Скольким раненым она спасет жизнь! И снова мысль о близких, и опять внимание переключается на работу.

Впрочем, на этот раз воздушный налет не состоялся. Защитники московского неба не позволили фашистским самолетам отбомбиться над столицей, и врагу пришлось сбросить свой смертоносный груз на поля Подмосковья.

Отбой воздушной тревоги.

В открытую фрамугу окна врывается шум сразу ожившей улицы. На стыках рельсов беспокойно позванивают трамваи. В репродукторе над входом в проходную снова звучит утренняя сводка Совинформбюро.

Катя Носова — сорок пятая. По срокам она уже может сдавать кровь. Но Катя бледна. Пульс частый. И этот неизвестно откуда взявшийся легкий шумок в сердце! Впрочем, известно: рабочий день стал двенадцать часов, питание скудное.

Медсестра ей ласково говорит:

— Ты же на больничном до понедельника.

Катя молитвенно складывает ладони:

— Возьмите у меня хотя бы полдозы! Мой Сережка на фронте, а я ничем не могу ему помочь. А вдруг его ранят, и некому будет дать ему кровь! — Она закрывает лицо руками.

— Не можем, девочка. После болезни ты еще не окрепла. Подождем немного…

— Я совершенно здорова, — настаивает Катя. — Спросите у моего мастера. Он вам скажет: план сборки выполняю на сто тридцать процентов. Гемоглобин у меня хороший. — Она с мольбой и надеждой смотрит на лаборантку, ища поддержки.

— Гемоглобин — шестьдесят процентов! — говорит Соня, помешивая в пробирке стеклянной палочкой. — И четыре миллиона эритроцитов в одном кубическом сантиметре.

— Вот видите! — радуется Катя.

Снова усаживаю девушку рядом с собой. Беру ее огрубевшие от тяжелой работы руки в свои.

— Подождем немного, Катюша. Вот аскорбиновая кислота, гематоген. Старайся получше питаться. И обязательно пей пивные дрожжи.

Катя опускает голову. Ее молчание давит на нас, как глыба льда.

— Хорошо. Приходи в следующий понедельник до начала смены. Если к тому времени ты окрепнешь…

Катино лицо проясняется. Улыбка трогает сухие губы.

За окном поликлиники уже густые лиловые сумерки. Но мы продолжаем работать.

— Можно войти!?

В пролете белой двери худощавый человек в линялой гимнастерке. Брюки цвета хаки заправлены в кирзовые сапоги.

Председатель цехкома ЦТП-2 Алексей Петрович Калганов, или Калганыч, как все его привыкли называть, — живая история завода. Есть люди, о которых говорят: «Родился в сорочке». О Калганыче можно сказать: «Родился пропагандистом».

— Доброго вам здоровья! — Калганыч аккуратно расправляет складки гимнастерки под тугим ремнем. Достав из кармана расческу, волосок к волоску причесывает начинающие редеть волосы.

— Сколько сегодня прошло доноров?

— Пятьдесят, Пятерым отказали: трое не дотянули по гемоглобину. Четвертый — Павлов из парткома. Пятый — тот, что вы прислали из цеха.

— А как Екатерина Носова?

«Все-то он знает!»

— Если окрепнет к понедельнику, разрешим ей сдачу крови.

Калганыч одобрительно кивает и как-то, словно со стороны, поочередно смотрит на нас.

— А вы сегодня обедали? Отдохнуть бы вам надо.

— Не успеваем. И так еле управляемся. Второго бы врача!

— Полегче будет на фронте, дадим, — утешает Калганыч. — Посмотрите-ка, — в его руках шуршит многотиражка. На первой странице рисунок — пес в эсэсовской фуражке, с Железным крестом на шее, как две капли воды похожий на Гитлера, пытается удрать от нацеленного на него штыка русского воина.

Мы смеемся. Молодец художник!

— Держитесь молодцом, — пряча газету, почти весело отмечает Калганыч. И подходит к Соне. — На фронт, говорят, просилась?

Та молчит, потом вскидывает на Алексея Петровича глаза:

— Другие-то воюют.

— Передовая проходит и здесь, на заводе, — отвечает Алексей Петрович. — И не забывайте, девчата: вы же с «Шарика». Без нашей продукции на фронте нельзя. Так что и вы работаете для победы.

ЗА ЖИЗНЬ — ПРОТИВ СМЕРТИ

После разгрома немецко-фашистских войск под Москвой дышится легче, хотя положение на фронтах очень серьезное. На «Шарике» с жадностью ловят каждую весточку об ушедших воевать товарищах.

Ранним утром шум наполняет заводские цехи, пушечно ухает кузнечный молот.

А на Калининском фронте в районе Нелидово еще тишина. Но бойцы Таганского истребительного батальона, который входит в состав 155-й стрелковой дивизии, готовы к бою.

…Двадцать градусов мороза. В поле ни кочки, ни кустика. Простреливается каждый метр оледенелой земли. Впереди черным пунктиром лепятся избы деревни Толкачи, где засели враги. Справа — лес. Позади — серая лента шоссе.

Комиссар батальона Арцибасов, бывший мастер Московского завода малолитражных автомобилей, пристально разглядывает поле, опушку леса. Рядом с ним командир взвода пулеметчиков Сергей Минаев. Наш, с «Шарикоподшипника». Оба понимают: жарко придется батальону.

— Боеприпасов маловато, — обращается Минаев к Арцибасову.

— Подвезут, — спокойно отвечает комиссар.

Вернувшись во взвод, Минаев подошел к необстрелянному еще пулеметчику Николаеву. А перед глазами — Алексей Анищенко. Вчера его ранило в живот осколком вражеской мины. Сколько потерь позади и сколько еще предстоит. Геройски погибли командир батальона Меркудий Семенович Малый, начальник штаба капитан Шашуков.

«Пожалуй, против Алеши слабоват будет новый пулеметчик», — думает командир взвода. Он садится рядом с молодым бойцом, щелкает зажигалкой, закуривает. Зажигалка памятная. Сам выточил ее в родном роликовом цехе. Как-то там справляются теперь старики и женщины? Минаев обернулся, словно за горизонтом мог увидеть Москву, Шарикоподшипниковскую улицу, завод.

«Как давит перед боем тишина!» — Командир взвода в последний раз втянул в себя крепкий махорочный дым и перевел взгляд на новенького. От лютого ветра лицо у бойца облупилось, из-под шелушинок проглядывает розовая кожа. Сухие, в трещинах губы — припухлые, полудетские. Но руки увесистые, уже переделавшие немало крестьянской работы. Николаев со Смоленщины, бывший тракторист. «Не подвел бы. Первый бой у него», — тревожится Минаев. Спрашивает:

— Не страшно вам, Николаев, перед боевым крещением?

— Нет, товарищ командир, — уверенно отвечает боец. — Только скорее бы. Правда, бывалые солдаты говорят: будут сегодня фашистские танки. А вы как думаете, товарищ командир?

— Танки так танки, — спокойно говорит Минаев. — И против них не раз стояли. Главное, не растеряться во время боя, смекать что к чему, помнить о приказе командира.

Завыл первый вражеский снаряд, взорвалась тишина. И пошло. Разрывы гуще, ближе. Снег уже не белый — перемешанный с черной землей. Бойцы вросли в нее, затаились. Впереди показались гитлеровцы.

— Задержать, не пропустить врага!

— Взвод — к бою! Огонь с пятидесяти метров! Отрывисто, зло заговорили пулеметы. Командир взвода чутко вслушивался в неистовую музыку боя. Справа бьет по врагам Хамибабаев. Слева захлебываются ненавистью к фашистам пулеметы Завьялова и Новикова. А это яростно, четко строчит боец Николаев.

«Орлы! Не пробиться фрицам!» — ликуя, подумал Минаев и снова прильнул к прицелу своего «максима».

…А в Москву тем временем пришла первая военная весна. Трудная, неулыбчивая, полная забот, тревог, и, конечно же, работы.

Наш 1-й ГПЗ, как и другие заводы, словно переживает второе рождение. За ушедших на фронт встали к станкам их младшие братья, сестры. Особенно гремит слава комсомольской бригады в составе Кати Барышниковой, Раи Бараковской, Таси Готилиной, Нади Филиной. Они взяли обязательство работать за шестерых. Устают девушки, но работают отлично, с молодым комсомольским задором, огоньком.

Произошли изменения и в нашей медицинской жизни. По распоряжению райздравотдела меня назначили участковым врачом. Уходить с завода очень не хотелось: «Что подумают обо мне? Сбежала туда, где легче?»

— На участке работать еще труднее, чем на заводе, — сказали в райздравотделе. — Нельзя допустить, чтобы в прифронтовой Москве вспыхнула эпидемия. Так что работы хватит.

— Боюсь подвести. Участковой работы совсем не знаю.

— Ничего, справитесь.

Оказалось, что на моем будущем участке уже произошло ЧП. В результате в течение трех месяцев умерло шестьдесят стариков и двадцать детей. Предстояло сделать все возможное и невозможное, чтобы ликвидировать очаги заболеваний.

Главный врач поликлиники № 37 Мария Павловна Кочеткова сразу ввела меня в курс дела и, строго поглядев из-под надвинутой до бровей белой шапочки, сказала:

— Это не должно повториться.

Участок — четыре длинные улицы, обсаженные кленами и старыми узловатыми липами — по народонаселению, пожалуй, не меньше старого уездного города. Сто пятьдесят семь домов с подслеповатыми, из-за белых бумажных полосок, окнами. Шестьсот двадцать девять квартир. Большинство из них в ту пору не отапливались, не имели центрального отопления, водопровода, канализации. Старая рабочая окраина Москвы перед войной только начала реконструироваться, и теперь около двух тысяч семей фронтовиков нуждались в срочном ремонте своих квартир. А всего в этих домах жили пять тысяч людей, из них триста семьдесят пять малышей и семьсот детей от четырех до четырнадцати лет. Было над чем задуматься, было кого беречь!

Несмотря на детскую карточку, малышам не хватало белков, витаминов. Ослабевший организм порой не мог справиться с первой же инфекцией. А старики? Их питание лимитировалось иждевенческой карточкой. И для всех самым драгоценным достоянием стали полоски гербовой бумаги с предупреждающей надписью: «При утере не возобновляются…» Они давали право на хлеб, а значит — на жизнь.

Чем помочь людям, отдающим все свои силы работе на заводе, т. е. для разгрома врага? Как уберечь их от недоедания, болезней, холода, непосильных тягот? И постепенно пришло решение. Необходимо завоевать эти дома, сделать их своими союзниками в борьбе с бедой, войти в каждую квартиру, разделить с людьми груз их забот. Все силы — на разгром врага!

Колонный зал Дома союзов. Потоки света. После привычного затемнения больно глазам. Людно. Военные летчики. Учителя. Врачи. Склонившись над листком блокнота, что-то быстро пишет Самуил Яковлевич Маршак.

Возле мраморной колонны мать юного партизанского разведчика Героя Советского Союза Саши Чекалина. Поскрипывая протезом, тяжело опираясь на палку, по залу проходит Герой Советского Союза генерал-лейтенант Владимир Нестерович Кошуба.

Митинг в защиту детей от фашистских убийц открывает депутат Московского Совета Ольга Эразмовна Чкалова.

— Пока на земле бесчинствуют фашисты, не будет счастья нашим детям! — говорит она.

На трибуне главный врач детской больницы имени Русакова Виктор Алексеевич Кружков. Сотни детей, искалеченных гитлеровцами, спасли его умелые руки.

— Васю Носикова вместе с другими детьми, женщинами и стариками фашисты погнали по заминированному полю, — рассказывает он. — Когда мальчик попал к нам, пришлось ампутировать ему ногу. Таких искалеченных детей тысячи…

После него слово предоставляется матери юного героя Саши Чекалина.

— Гитлеровцы истязали моего Сашу лютыми пытками. — Лицо Сашиной мамы подергивается, бледнеет, ее руки сами собой сходятся на горле, словно пытаясь ослабить петлю, которая сейчас захлестнет шею ее ребенка.

Зал замирает. Потрясение так велико, что кажется, начинаешь видеть, как часто-часто поднимается грудь Саши Чекалина. Еще глоток воздуха. Последний глоток. И тишину рассекает вздрагивающий мальчишеский голос: «Вста-а-вай, проклятьем заклеймен-ный… весь мир…»

Песня обрывается.

Смерть? Нет, бессмертие!

Митинг в Колонном зале Дома союзов продолжается. «Все наши силы на защиту детей! Смерть фашизму!» — звучат слова из обращения к женщинам мира.

Этот митинг особенно запал в сердце. Долго вечером не могла уснуть. Как защитить от разрушительных сил войны людей, за жизнь, здоровье и работоспособность которых я должна отвечать?

Воспоминания обступают меня. Вижу лицо отца, бывшего земского врача в уездном городишке. «Будь бдительна! В твоих руках людские жизни! Подумай о тех, кто в эту глухую ночь ведет тяжелые бои на фронте.

Вспомни о тех, кто им дорог, за кого они идут на смерть. Твои больные — это матери, отцы, жены, сестры, дети фронтовиков. Без здорового тыла ослабеют и передовые. Ты должна отстоять каждую вверенную тебе жизнь, даже если у тебя один-единственный шанс». — «Трудно, очень трудно, отец». — «Бойцам на Калининском фронте труднее». — «Но на участке всего три медика. Что можно сделать в шесть рук?» — «В Котельничском земском участке нас тоже было трое: врач, акушерка, фельдшер… А в гражданскую войну, когда Красная Армия гнала Колчака за Екатеринбург, каждый третий медик умирал от сыпного тифа. Но мы не отступили». И снова, будто наяву, слышу: «Помни, дочка, сердце у врача должно быть твердым, как сталь, нежным, как у ребенка, милосердным, как у матери…»

Мне вспомнилось детство. Стылые ночи, хрусткие снега. Добрые мамины руки. Тихая ее песня. Вот песня обрывается. Больничный кучер барабанит по наледи окна. Войдя, топчется у порога. В озябших ручищах заячий треух. «Я, дохтур, за вами. Медведь запорол лесника. Помирает».

Отец собирается, берет свой черный саквояж с инструментами, уходит в метель. Как всегда в таких случаях мы ждем его в тревожном ожидании. Прислушиваемся к звукам за окном. «Там-там», — стучит за окошком колотушка ночного сторожа. «Чик-чик. Чик-чик», — вторят ей половицы. За печкой проснулся и пиликает на своей скрипочке старый сверчок. Сколько времени прошло, как уехал отец? Час? День? Мы ждем, ждем. Наконец калитка подает голос. Звякает скоба. В облаке метели возникает отец. «Чаю! — кричит он с порога. — Земляничной заварки!» И все вокруг радуется. Булькает вода в чайнике. Старая кадка в углу, туго натянув железные ободья, хохочет деревянным басом, потому что понадобится много воды, чтобы помыться отцу.

Отгоняя сон, долго прислушиваюсь к молодому, счастливому голосу отца: он читает маме свои новые стихи. Отвоевав у смерти жизнь раненого лесника, он теперь воспевает радость победы.

…В больничном саду ветер раскачивает колосья зеленых метелок. Зерен в них нет — макушка кончается сизыми растопыренными усиками. «Настой из этих злаков, — объясняет отец, — целебен». — И называет растение по латыни.

…На высоких травах свежевыпавшим снегом лежат пахнущие жевелем и хлоркой больничные простыни. Неизвестно откуда и куда в небе проплывает облако. Из дырявого его рядна неожиданно начинает сыпать мелкий грибной дождик. А потом над крышей больницы появляется радуга. Вижу, как из окна палаты жадно смотрит на нее худой, бледный мужчина. Это из-за него несколько дней назад так волновался отец. Теперь он выздоравливает и будет жить долго-долго…

Черный докторский саквояж с детства связан в моем сознании с отцом. Кожа потрескалась, потускнела. Но никелированные замочки щелкают по-прежнему звонко. И тогда глазу открывается то, что так бережно всегда хранилось в нем. Тонкий ореховый стетоскоп. Полный набор хирургических инструментов, необходимых для срочной полостной операции. У каждого инструмента свой неповторимый голос. У долота глуховатый, но в то же время гулкий. У пилы — как у надоедливого шмеля. По-комариному тонко звенят пинцеты. Одни из них с острыми, как у щуки, зубчиками, другие без зубчиков, но столь же цепкие. Самые строгие — кохеры. Их рубчатые металлические лапки способны молниеносно захватить и зажать кровоточащий сосуд. А вот работяги-иглы, выгнутые, словно крохотные турецкие сабли. Разговаривают они друг с другом на верхнем «ля» и с полным правом считают себя незаменимыми.

Верный спутник отца, саквояж сопровождал его не только по засыпанным снегом вятским дорогам. Побывал он и в Берлине, куда молодой земский врач, по медякам собрав необходимые средства, поехал изучать большую медицину и ее королеву хирургию. Помню, как в гражданскую войну мама прижимала этот саквояж к груди в прорешеченной пулями теплушке, как забирал его отец с собою, уходя после трудного дня начальника лечебно-гигиенического отдела санчасти 3-й армии, гнавшей Колчака за Урал, на добровольное ночное дежурство в сыпнотифозный госпиталь. И каждый раз, когда руки отца открывали саквояж, замки его издавали легкий звук, похожий на вздох облегчения больного человека…

В последний раз бережно беру в руки семейную реликвию. Завтра я передам саквояж в госпиталь на Абельмановской заставе. Пусть эти инструменты помогают хирургам возвращать в строй раненых бойцов…

СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ

Под вечер раздался робкий стук в дверь кабинета. Худенькая женщина лет за сорок с порога глянула скорбными карими глазами.

— Слух прошел, — заговорила гостья, — что вы милосердную артель собираете. Так, может, и меня возьмете на подмогу? — Женщина грустно улыбнулась, и все ее тонко очерченное лицо с короной черной косы над чистым лбом вдруг осветилось тем внутренним светом, которым полны лики Андрея Рублева. — Не сомневайтесь, доктор, пригожусь для любой работы, хоть за малышами присмотреть, хоть белье старикам простирнуть. Ухаживать за слепыми умею. Отец мой был слепой. — Боясь, что откажут, добавила — Меньшой мой, Генка, мальчишка сметливый, помощником в чем будет. А старшие сыны на фронте.

Тогда не знала эта женщина, что дождется своих сыновей — и артиллериста Бориса, и летчика Володю. Но Володя вернется домой изувеченным. Не покладая рук будет выхаживать его мать. Но все это потом. А сейчас, подавшись вперед всем своим худеньким телом, она ждала ответа.

Я уже поняла, что передо мною тетя Дуня. Так по-родственному звали в округе эту женщину. Та тетя Дуня, что в свободное время была безотказной нянькой всем соседским детишкам, которая делилась с ними всем, чем могла, приютила и отогрела подлинно материнским теплом осиротевшего Генку.

Усадила женщину, взяла в свои ее тяжелые спорые руки.

— Спасибо, Евдокия Павловна. Будете членом нашей бригады и главной по опеке слепых. Приходите во вторник к девяти на занятия. Выдадим вам халат. Сорок четвертый размер подойдет?

— Подойдет, — грустно усмехнулась она. — Только халат я сама сошью. Вы не беспокойтесь!

Так Евдокия Павловна Арсеньева стала у нас помощницей, другом. Она вошла в бригаду, которую мы создали по примеру ленинградских комсомольско-молодежных бригад. Десять человек — сандружинницы со швейной фабрики во главе с Катей Сахаровой — нашим политруком, другие десять — матери и жены фронтовиков. Основной задачей сандружинниц был медицинский уход за инвалидами войны, остальные члены бригады периодически обследовали квартиры, следили за санитарным состоянием участка — чистотой улиц, дворов, квартир — ведь это самая надежная преграда инфекции, разносили по участку мыло, талоны на керосин, профилактические таблетки от желудочно-кишечных заболеваний, праздничные подарки для детей семей фронтовиков, оказывали через райком партии и райздравотдел наиболее нуждающимся материальную помощь в виде теплой одежды и обуви, карточек на дополнительное питание. Нашим женщинам приходилось делать уборку и стирку у немощных стариков и больных людей, сидеть с детьми в экстренных случаях, ухаживать за теми, кто нуждался в постельном режиме. Это позволяло быстрее справляться с болезнями, скорее возвращать людей к полноценному труду в грозные военные дни, когда каждая пара рабочих рук была так важна для Родины. Работали члены нашей бригады по суточному графику.

Посоветовавшись в райкоме партии и горкоме Общества Красного Креста, мы вызывали на соревнование всех участковых врачей и медсестер поликлиники.

Евдокию Павловну Арсеньеву мы прикрепили к матери фронтовика Пелагее Ивановне Окрестиной. У этой женщины в то время было крайнее истощение, сердечно-сосудистая недостаточность. Она нуждалась в уходе, дополнительном питании, теплой одежде.

Семья Окрестиных недавно вернулась из эвакуации. Глава семьи Семен Яковлевич — железнодорожник — был болен. Старшая дочь Окрестиных Женя, хотя и сохранила круглоликость, выглядела болезненно бледной. Не радовал вид и не по-детски хмурого Вовки.

Пелагея Ивановна обессиленно сидела на старом табурете, скрестив на коленях большие, тяжелые руки.

Подняла на нас скорбный, измученный, без улыбки взгляд. Да и чему улыбаться? Муж, дети и сама больны, старший сын на фронте и весточки давно не было, с питанием туго.

Стало ясно — семья нуждалась в срочной помощи. И вечером члены нашей бригады принесли Окрестиным дорогие по тем временам «гостинцы»: Гликерия Титовна Евсеева и Татьяна Николаевна Борисова — кулек пшена и пачку масла, тетя Дуня — кирпичик ржаного хлеба и несколько кусочков пиленого сахара, Евгения Павловна Капризина — несколько поленьев дров для «буржуйки».

Вскоре мы помогли Окрестиным обзавестись кое-какой утварью, самой необходимой мебелью. А потом Евдокия Павловна принесла им ордера на теплое пальто для Вовки, на женские ботинки и карточку на дополнительное питание!

— Это вам, Пелагея Ивановна, от военного отдела райкома партии.

Впервые за долгое время радость вошла в тесную квартиру. Пили морковный чай, беседовали, вспоминали, мечтали о будущем. Но особенно много говорили о старшем сыне Пелагеи Ивановны и Семена Яковлевича — летчике Борисе.

В школе Борис отлично учился, все получалось у него. Что кашу сварить, что сапоги подбить. Баян купили — и его освоил. Но особенно любил Борис рисовать. Пелагея Ивановна мечтала: быть старшему сыну художником!

Рос Борис добрым, чутким к чужой беде. Однажды поздней осенью он вернулся из школы в одной рубашке, хотя уходил одетым в куртку.

— Где куртка? Раздели тебя что ли? — всплеснула руками Пелагея Ивановна.

— Мальчишке отдал, — хмурясь, сообщил сын, натягивая старый свитер. — Ты не сердись, мама. Она ему нужнее, а я и в свитере прохожу. А подрасту малость — в авиамеханики подамся. Отработаю долг.

Так Пелагея Ивановна узнала о мечте сына стать летчиком. Долго не спала она в ту ночь, все о Борисе думала. Рисовать бы сыну, талантлив к этому делу, а его в небо потянуло. Теперь не удержишь!

Постепенно на картинах Бориса появилось столько самолетов, что уже не хватало места ни речке, ни подмосковному бору. Расправив краснозвездные крылья, самолеты на больших скоростях проносились над их домом, над крышей школы.

Как-то нашел Борис в чулане старую пожелтевшую фотокарточку. Как сквозь запотевшее стекло проступили крутой девичий лоб, брови вразлет, тонкий прямой нос. В уголках полных губ затаилась улыбка. И ни одной морщиночки! Неужели мама? С тех пор всюду носил эту карточку с собой.

В пятнадцать лет поступил сын в осоавиахимовский аэроклуб. По окончании его стал работать авиамехаником на одном из аэродромов.

Как-то поздно вечером, вернувшись с работы, будущий летчик нарочито долго очищал подошвы новеньких сапог о железную скобу. Войдя в комнату, срывающимся голосом пробасил:

— Принес тебе, мама, первую получку. Купи себе бордовое шерстяное платье. — И положил на комод новенькие хрустящие бумажки.

Не купила себе Пелагея Ивановна бордового платья… Борису сшили первый в его жизни костюм. И показался ей сын еще краше — сероглазый, румяный, плечистый…

Тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Читая о Мадриде, о легендарном генерале Лукаче, Борис скрипел зубами — не успел вырасти! Сунулся было в военкомат — не взяли! Неужели не быть ему бойцом интернациональной бригады?

Когда лихая беда обрушилась на нашу Родину, ушел на фронт и инструктор Метростроевского аэроклуба Борис Окрестин. С той поры каждая минута Пелагеи Ивановны наполнилась ожиданием, болью за своего сына и сражающихся за Родину сыновей всех остальных матерей.

К весне 1942 года воздушных тревог в Москве значительно поубавилось. Но у нас, медиков, забот не уменьшилось, хотя с помощью бригады работать на участке стало много легче. Теперь у нас есть и свой детский врач и другие специалисты.

Члена нашей бригады заведующую тридцать шестой детской консультацией Наталью Федоровну Миловидову ребятишки зовут тетя мама. Когда она берет на руки малыша, ее серые глаза так и лучатся радостью.

…Витенька слабо лопочет что-то совсем непонятное, но тетя мама после осмотра знает о нем столько, словно он все рассказал ей о себе. И она выписывает Витеньке донорское молоко, крупяной отвар и клюквенный кисель, приготовленный на настоящем сахаре.

После приема в консультации Наталья Федоровна идет по домам, сама поит больных малышей горькой микстурой, подлинно драгоценным по тем временам рыбьим жиром, смазывает яркой зеленкой пупырышки ветрянки. А чтобы «подсластить» неприятную процедуру, рассказывает о приключениях неутомимого Колобка, замешанного на белой муке и сливочном масле.

— Колобок тоже выдается по карточкам? — Оленька облизывает сухие губы.

— Нет, — отвечает тетя мама. — Колобку не нужна хлебная карточка. Он прикатил к нам из волшебной страны, где нет войны и все дети, большие и маленькие, после обеда едят медовые пряники. — Тетя мама отходит на шаг от постели Оленьки и взыскательно рассматривает свою работу. — Пестрая, как кукушка! Тебя не узнать.

— А Колобок узнает?

— Колобок обязательно узнает. Он любит хороших девочек, таких как ты.

И тетя мама идет дальше. При встрече мы молча крепко пожимаем друг другу руки. У нас одна жизнь, одна работа.

Вместе с Натальей Федоровной Миловидовой в бригаду пришла и другой детский врач — Сарра Моисеевна Белкина. Небольшого росточка, худощавая, она сама издали походит на подростка, хотя возраст у нее далеко уже не юношеский.

В пересменок я заглянула в ее крохотный кабинет, чтобы уточнить список детей, остро нуждающихся в помощи. Там, кроме Белкиной, находилась еще одна женщина — высокая, очень худая. Рядом с нею стояла доктор Белкина. Ее глаза казались совсем молодыми, иссеченные морщинами обычно бледные щеки порозовели, а во всем облике сквозило что-то мягкое, материнское.

— Возьмите, Анна Матвеевна, не стесняйтесь, я как-нибудь обойдусь.

Взяв ножницы, она аккуратно отрезала от своей хлебной карточки драгоценную полоску с талончиками на вторую декаду июня — каждый из них давал право на четыреста пятьдесят граммов хлеба в день. Доктор, отстоявшая от смерти столько жизней, спасала от беды следующие. Женщина потеряла хлебные карточки, и теперь врач решила — четыре с половиной килограмма хлеба этой матери и ее сыну нужнее, чем ей.

— Я не возьму, — отбивалась женщина. — Мы с Мишенькой как-нибудь перебьемся на картошке… — Но Сарра Моисеевна втиснула в ее ладонь свой королевский подарок. И Мишина мама припала заплаканным лицом к плечу своей спасительницы.

Я попыталась незаметно уйти, но под ногой зазвенела плитка пола. Доктор Белкина обернулась, и показывая на свою гостью, неестественно громко сказала:

— Вот чудачка! Расплакалась, что у нее украли хлебную карточку! А сама забыла, что отдала ее мне на хранение!

Так уж повелось, что утром каждого вторника члены нашей бригады встречаются в поликлинике и мы отчитываемся перед коллективом о сделанном за неделю. Но работа на участке так сплотила бригаду, что мы иногда выкраиваем после напряженного дня часок, чтобы забежать и в другие дни друг к другу, узнать, как идут дела.

Сегодня трое из нас решили зайти по дороге домой к Евдокии Павловне Арсеньевой. Невеселая она была на последнем собрании бригады. Не прибаливает ли?

Тетя Дуня приветлива, как всегда.

— Здорова я, — говорит она. — Вот разве душа… Давно писем нет… — И украдкой вытирает слезу.

«О сыновьях томится», — думаем мы, рассаживаясь за шатким столом. Оба сына нашей подруги — Борис и Владимир — на фронте.

— Сейчас чай пить будем, — оживляется загрустившая было хозяйка и ставит на стол тарелку с тончайшими ломтиками хлеба, проворно чистит и режет большую луковицу, круто посолив хлеб, раскладывает на нем пахучие колечки.

— Угощайтесь. Сытнее — и витамины.

Смахнув на ладонь шелковистые луковые шкурки, тетя Дуня бережно ссыпает их в баночку из-под леденцов и закрывает расписной жестяной крышкой.

— Пригодится в хозяйстве: в похлебку или пряжу покрасить, — поясняет она. — Цвет терракот получается. — И светлеет лицом. — Это меня Володя цветам обучил.

Забыв о своей чашке, тетя Дуня начинает рассказывать нам о сыновьях. С третьим ее сыном мы хорошо знакомы — это приемный Гена Гребешков, осиротевший в лихую зиму сорок первого года.

— Володя-то мой рисовать очень любил. И краски для него с детства не просто краски — охра там или лазоревая какая. В каждой он находил что-то необыкновенное. Казалось ему, к примеру, что красная краска гвоздикой пахнет, пряный у нее запах. Или возьмет тюбик с зеленой краской, размажет на ладони и любуется: «Смотри, какой цвет, будто весенняя трава». — «А вот мне, говорю, — некогда было в детстве ни на цвета, ни на траву любоваться. Зато сколько же я ее перекосила». А то начнет меня Володя экзаменовать, какая краска как называется. Я сначала никак запомнить не могла. — «Зеленая, — говорю, — она и есть для меня зеленая, только одна посветлее, другая потемнее». А ведь выучилась потихоньку.

Над кроватью тети Дуни висит большой портрет Лермонтова, нарисованный маслом. Живые, пытливые, полные затаенной печали глаза. Красный гвардейский мундир. В левой руке зажата перчатка, словно поэт вот-вот бросит ее в лицо тупому самодовольному обществу, в котором он был так одинок. Володя закончил этот портрет за несколько дней до войны.

— Я ведь разговариваю иногда с Лермонтовым, — говорит тетя Дуня, увидев, что мы смотрим на портрет. — Вернешься с ночного дежурства, сна порой нет, а поговорить не с кем. Вот и расскажешь все ему. Как с утра по делам бригады по домам ходила — белье старикам стирала или убиралась у них, кого уговаривала пить таблетки от желудочных болезней. Таблетки-то, сами знаете, полынные. Кабы сахаром посыпать, так принимали бы. А так стой да упрашивай.

— Что же вы хлеб не берете? — спохватилась тетя Дуня. — Приняли меня в свою бригаду — значит и горе, и радость, и последнюю корочку пополам. И чаю давайте подолью.

Отхлопотав, тетя Дуня о чем-то задумывается, продолжает:

— Володя мой все говорил, что у каждой краски свой секрет, своя сила. Видно, прав он. Взять красный флаг. Вроде цвет у него от обыкновенной краски. А выходит — от необыкновенной. Нам на него радостно смотреть, а врагам тошно…

В это время по улице, скрежеща гусеницами, проходит танк. Тетя Дуня откидывает синюю бумажную штору, взглядом провожает машину.

— Когда дойдем до Берлина, сколько красной краски потребуется!.. Лишь бы поскорее дойти. А уж потом все наверстаем. Всего у нас будет вдосталь: и хлеба и красок.

Евгения Павловна Капризина обходила свое хозяйство. Весна выдалась дружная. Из слоистого, потемневшего сугроба на асфальт бежали ручейки. «Во дворах лед не сколот. Грязь по щиколотку. Надо принимать меры. Иначе опять разведутся эти самые микробы…» — подумала Евгения Павловна.

В очередной квартире на звонок не ответили. Евгения Павловна толкнула дверь. Она оказалась не запертой. В кухне было пусто. На полу среди черепков посуды расхаживал невесть откуда взявшийся голубь. В дальнем углу шевельнулось что-то. Когда Евгения Павловна подошла, из-под армейской шапки на нее блеснул голубой детский глаз.

— Ты чей? — ахнула женщина.

— Ничей. — Возле замурзанного рта качнулось облачко пара.

— Как ничей? Мама твоя где?

Ответом было суровое молчание.

— Как тебя звать?

— Санька, — тихо выдохнул мальчик. — Александр Иванович Федоров.

— Пойдем ко мне, Александр Иванович, — нашла Евгения Павловна его руку, потянула к себе.

Мальчишка отбивался, боясь расстаться с осиротевшим, холодным отчим домом. Большая шапка свалилась на пол, и Евгения Павловна увидела маленькое заострившееся лицо.

— Пойдем, сынок, пойдем дорогой. Я золотых рыбок тебе покажу.

Когда Иван Степанович Капризин вернулся поздним вечером домой, увидел возле аквариума худенькую фигурку, одетую в сатиновую рубашку, которую сам он носил по воскресеньям. Короткий ежик русых волос еще не просох после мытья. Иван Степанович посмотрел на жену — и удивился ее помолодевшему счастливому лицу. Помогая ему раздеться, она тихо молвила:

— Сколько горя вокруг, а у нас нечаянная радость. Правда, Ваня?

Иван Степанович потер захолодевшие на мартовском ветру руки, тихо подошел к ребенку, положил тяжелую рабочую ладонь на его затылок, заглянул в глаза и весело сказал:

— Пошли ужинать, сынок. А потом решим, чем по хозяйству заняться.

Лицо Саши порозовело, он кивнул головой и еще раз бросил взгляд на рыбок в зеленоватой воде аквариума. Одна, уткнувшись в стекло, смотрела прямо на него, словно радуясь, что опять у Саши Федорова есть семья, что стал он еще одним сыном нашей бригады.

Погода словно взбесилась. На Большой Калитниковской — настоящий потоп. Нахохлившись, жмутся друг к другу дома. Беспомощными желтыми утятами кружатся в бурлящих потоках сорванные ветром кленовые листья.

Подъезды, лестницы, двери, плач детей, материнские слезы. На счастливые события врачей не вызывают.

За этой черной клеенчатой дверью живут Анна Андреевна и Захар Алексеевич Киселевы. Немолодой уже Захар Алексеевич работает мастером на фабрике, дома почти не бывает. Дверь обычно открывает Анна Андреевна. Ее бледное, слегка одутловатое лицо еще красиво. Темные волосы без седины так и просятся под кокошник. Но по тому, как раздуваются крылья тонко очерченного носа, как часто вздымается грудь, врачу ясно: Анне Андреевне не хватает воздуха — бронхиальная астма.

Так уж получалось, что наши встречи не обходились только осмотром и выпиской рецептов. Сидя на старом, окованном жестью сундучке, Анна Андреевна не раз поверяла врачам свои житейские заботы.

— Зима на пороге, а дочка опять без обуви. Из пальтишка тоже выросла. Может, и болеет часто поэтому. Вы уж послушайте ее, что-то опять покашливает. От Коли, младшего, письма давно нет. Воюет. Во сне его вижу часто. А Митя! Откуда силы берет? Работает на «Серпе и молоте» в горячем цехе, да еще учеба, да общественная работа какая. — Анна Андреевна загибает палец за пальцем, считая заботы сына. — И уж такой он у меня уродился, — в голосе матери слышатся нотки гордости за сына, — во всем ему надо быть первым.

…Сегодня Анна Андреевна не встретила меня у порога. В небольшой кухне — пасмурно, неуютно. На столе блюдечко с недоеденной чечевичной кашей-размазней…

Сбросив промокший плащ, вхожу в комнату, узкую и длинную.

— Анна Андреевна!

Ни звука. Только фикус на подоконнике поднял зеленое глянцевое ухо.

— Да где же вы, дорогая? — уже тревожась, снова спрашиваю я.

Из дальнего угла, где стоит кровать, приходит ответ:

— Помираю я.

Все пережитое за день сразу стерлось, ушло. На всем белом свете остались только этот уже равнодушный к своей судьбе голос, порывистое, со свистом дыхание Анны Андреевны. Мозг, работая с лихорадочной быстротой, начинает оценивать степень угрожающей опасности, искать выход. Приступ бронхиальной астмы каждую минуту может перейти в отек легких.

«Бум, бум, бум», — барабаня в стекла, забил тревогу ливень. Под моей ногой жалобно скрипнула половица. Где-то набатом хлопнула дверь…

У участкового врача в таких случаях имеются две возможности: первая — вызвать «скорую помощь». Это значит — больному сделают внутривенное вливание лекарств, которых у участкового врача под рукой нет. Если удушье будет нарастать — сделают кровопускание. Но вызов «чужих» врачей может испугать Анну Андреевну сознанием смертельной опасности, внушить ей мысль о безвыходности ее состояния. Как в этом случае поведет себя ее усталое сердце? Если оно ускорит свой ритм — конец! Второй вариант сулит еще больший риск. «Скорую» не вызывать! Выводить больную из легочно-сердечной недостаточности своими средствами.

Приходится останавливаться на втором варианте.

На спине Анны Андреевны стеклянными пузырями заблестели банки. Со звоном падают в кособокое блюдечко ампулы из-под лекарств. На «красный свет» опасности приходят какие-то особенные, целебные слова. Откуда они берутся? Не знаю!

Постепенно с лица Анны Андреевны сходит выражение обреченности. Глаза теплеют. Выравниваются дыхание, пульс. И кругом нас все вдруг светлеет. Даже старые ходики, только что пробившие шесть часов вечера, теперь тикают громко, радостно.

А еще через час Анна Андреевна сидит в постели. На ее коленях лежит семейный альбом с фотографиями сыновей. Вот и Митя в перешитом ею пиджаке мужа. И не знает она, не ведает, что спустя годы на плечах Дмитрия Захаровича Киселева заблестят генеральские погоны и тогда, чтобы сосчитать его заботы, пальцев на руках Анны Андреевны уже не хватит.

На улице дождь, пронзительный ветер. В такие ненастные дни вызовов на дом особенно много. Диспетчер поликлиники Александра Петровна Карпушина едва успевает записывать их в пухлый журнал.

Стрелки стенных часов показывают четверть первого. Медики терапевтического отделения во главе с Софьей Дмитриевной Чудовской собрались в конференц-зале. Рядом с главным врачом сидит его заместитель по лечебной части Наум Ильич Усыскин. Он — одна из главных примет поликлиники, ее душа. Непонятно, откуда этот невысокий, сутулый человек черпает силы, чтобы с восьми утра до позднего вечера быть всегда там, где прорыв, где срочно нужна помощь.

Не вышел на работу дежурный врач — больных принимает доктор Усыскин. На срочный вызов некого послать — рядом с водителем в тесной кабине старой «эмки» маячит его белая шапочка. И никто никогда не видел, чтобы он сердился, неуважительно разговаривал с санитаркой или медсестрой, повысил голос на ординатора.

Когда у молодого доктора Люды Вяткиной на участке случилось ЧП и больной с крупозной пневмонией не был вовремя госпитализирован, первым оказался рядом Усыскин.

Плечи Люды вздрагивали от сдерживаемых рыданий. По щекам струились слезы. Старый врач неторопливо вынул из кармана халата клетчатый носовой платок.

— Ну, ну, успокойтесь, коллега, — вложил он платок в ее руку и поправил на Люде сбившуюся на бок шапочку. — Пойдите, дружок, в свой кабинет. Умойтесь холодной водой, чтобы ваши пациенты ничего не заметили, и начинайте прием. Запомните: больные доверяют только тем врачам, которые вселяют в них уверенность в скором выздоровлении. Иначе будете бессильны помочь им. — Он грустно улыбнулся и продолжал: — Медицина — призвание мужественных. Равнодушным и хлипким возле человеческого горя делать нечего. — И убедившись, что Людины заплаканные глаза проясняются, добавил: — Дома засядьте за терапию. Прочтите еще разок ранние симптомы крупозной пневмонии. А сульфидин для вашего больного я как-нибудь раздобуду.

…Поздним вечером, когда московские улицы погружены в беспросветную тьму, доктор едет на тряской «Аннушке» на другой конец Москвы. Прикрыв глаза, вспоминает тех, кому хоть немного скрасил этот трудный военный день. Размышляет о своих молодых коллегах. Иногда, правда, все реже и реже, его посещает музыка. Вот и сейчас, словно на помощь, к нему приходит Первый концерт Чайковского. Лицо Наума Ильича молодеет. Расправляются морщины между бровями, разглаживается лоб. Он вслушивается в звуки, волшебные звуки концерта, который помнит наизусть.

Чья-то сильная рука опускается на его плечо.

— Гражданин, проснитесь, конечная остановка, — звучит скрипучий голос. Из теплого платка на него недружелюбно смотрит кондукторша. — Лишнего хлебнули? И где только умудряются доставать? Выходите!

Старый доктор поднимает голову, видит широкую спину кондукторши в сером ватнике, край большой кожаной сумки.

— Извините, пожалуйста, — тихо говорит он и выходит. Сквозь ветер и дождь идет домой, подняв воротник старого пальто.

Через несколько коротких часов начнется его новый трудовой день. И снова надо будет кого-то спасать от пневмонии, кого-то госпитализировать. Кому-то помогать советом, утешением.

Сколько же доброты нужно для того, чтобы за долгие годы не очерстветь душой, постоянно находясь рядом с чужой бедой, чтобы снова и снова воспринимать чужое горе, как свое, и в любое время дня и ночи приходить людям на помощь…

На собрании терапевтического отделения поликлиники первой предоставляется слово политруку нашей бригады Екатерине Сахаровой.

Катя пришла в поликлинику прямо с ночной смены. В ее ушах все еще стрекот швейных машин, а перед глазами — зеленая лента ватников, гимнастерок, стеганок.

Немного смущаясь, то и дело приглаживая рукой пышные волосы, Катя рассказывает об успешном наступлении наших войск в районе Сталинграда.

После политинформации настроение у всех приподнятое. Главный врач предоставляет слово члену нашей бригады Анне Николаевне Ярцевой, ответственной за ремонт квартир фронтовиков.

От худобы и забот лицо Ярцевой иссечено мелкими морщинками, хотя ей нет и сорока. С семи утра Анна Николаевна уже обошла дворы, заглянула в квартиры, где шел ремонт. Проверила, как пригнаны рамы, почищены ли дымоходы. Ничто не ускользнуло от ее взгляда: ни разбавленная чем-то олифа, ни ржавые гвозди.

Медлительный, рыхлый управдом Александр Степанович едва поспевал за ней.

— А эти пятна откуда взялись? — белесые брови Ярцевой сошлись на переносице, что не предвещало ничего хорошего.

— Крыша в порядке. А пятна от сырости. С начала войны квартира Сазоновых не топлена.

«Цепляется, как репей», — мысленно сердился Александр Степанович, продолжая давать объяснения. Ему очень хотелось послать Ярцеву ко всем чертям, но он сдерживал себя, деликатно покашливая в кулак, иногда громоподобно чихая. «Только бы акт подписала о приеме ремонта», — думал он. Но Анна Николаевна подписывать акт не торопилась.

— Это как же так? Пол настелен заново, а доски? Так и ходят, так и ходят… — Притопывая, Ярцева проделала несколько па, оставляя на свежевыструганных досках темные следы.

Александр Степанович рассвирепел. Его усы затопорщились, как у сердитого кота.

— Что здесь, Колонный зал Дома союзов?! Может, и паркет еще прикажете настелить?

— Когда-нибудь и паркет настелим, — наступала Ярцева. — Вернется с фронта Сазонов, а чем его встретим? Так что не взыщите, Александр Степанович. Будет хороший пол — акт подпишу. Не будет — встретимся в райисполкоме.

— Каждый день с ним воюю, — негодует Анна Николаевна. — За что только бюрократу рабочую карточку первой категории дают?

— Так на иждивенческую он не проживет! — смеется Капризина.

Следующий вопрос — анализ заболеваемости на участках поликлиники.

Заболеваемость! В войну — это шабаш ведьм, скопище давно забытых болезней, сваленных в одну гигантскую кучу. Это сильный, хорошо замаскированный враг. Его лицо постоянно меняется в зависимости от условий жизни, миграции населения, времени года, десятка других причин. Одни болезни выталкивают и опережают другие. Дрожат в ознобе ослабевшие, необходимые заводам руки. Простаивают станки. Падает выпуск оборонной продукции — снарядов, орудий, танков. Вот что такое заболеваемость!

Прошедшие месяцы научили нас многому. Окрепла наша бригада. Работаем по суточному графику — как на заводе. Теперь в каждом доме у нас — зоркие глаза, добрые руки. С началом реэвакуации на нашем участке значительно увеличилась численность взрослого населения, прибавилось восемьдесят восемь малышей, а заболеваемость, особенно инфекционная, снизилась! Если в начале 1942 года на участке было зарегистрировано тридцать семь случаев серьезных инфекционных болезней, то теперь они — чрезвычайное происшествие! Но мы знаем, успокаиваться нельзя. На смену одним болезням могут прийти другие. К тому же еще не изжиты алиментарная дистрофия, болезни сердца. Наша задача: обходя квартиры, находить и как можно раньше начинать лечение таких больных.

И еще об итогах. Мы приняли после ремонта с отметкой «хорошо» пятьдесят квартир семей фронтовиков. Помогли в прописке десяти матерям, вернувшимся из эвакуации. Выходили на дому сорок пять больных.

Вот как наш скромный труд оценивали в те годы фронтовики. Лейтенант Алексей Беляев, матери которого мы тогда немало помогали, писал: «Ваша забота о наших близких воодушевляет нас, воинов Красной Армии, на новые боевые подвиги. Мы чувствуем заботу советских людей в тылу. Их героический труд является неотъемлемым делом общей победы. Желаю бригаде дальнейших успехов. Ваш Алексей Беляев».

Письма с фронта на имя нашей бригады, а теперь и других бригад поликлиники приходили все чаще и чаще. Это нас радовало и вдохновляло. Благодаря им как-то особенно обостренно чувствовали мы свою причастность к великой битве, которую вел советский народ за свободу и независимость Родины.

ОТ СЕРДЦА К СЕРДЦУ

Январь 1944 года. В Москве все так же трудно. Стужа. Не хватает дров, керосина. У булочных длинные, тоскливые очереди.

Сегодня вторник, и по установленной традиции сегодня вновь собрание нашей бригады и других бригад поликлиники вместе с участковыми врачами и медсестрами.

Главный врач Мария Павловна Кочеткова предоставляет слово члену нашей бригады Софье Аркадьевне Зиссер. Та рассказывает о субботниках, о ремонте квартир семей фронтовиков.

— Из тридцати неопрятных квартир на нашем участке осталось только две, но и они к следующему вторнику будут чистыми.

1943 год оказался особенно трудным для медиков и их добровольных помощников. Не хватало многого.

Хлеба, обычных лекарств, перевязочных материалов. Но бригады поликлиники развернутым фронтом наступали на болезни. Работая по суточному графику, их члены ухаживали за больными и стариками, безнадзорными детьми, наводили чистоту и порядок во дворах и квартирах, разносили мыло, продовольственные подарки семьям воинов и погибших, следили, чтобы в комнатах, где живут семьи фронтовиков, при необходимости производился ремонт. За год мы сдали около двухсот отремонтированных квартир. Акты подписывали члены бригады Ярцева и Евсеева.

Итог: острые желудочно-кишечные заболевания снизились во много раз. И другие болезни — наши злейшие враги в прошлом году — стали теперь чрезвычайным происшествием. Но особенно радует такой факт: детское население участка растет, а смертность самых маленьких, самых ранимых снизилась почти в два с половиной раза!

Отчитывается Евгения Павловна Капризина.

— На Средней Калитниковской приведены в порядок десять дворов, вывезены снег и мусор, — говорит она. — Спасибо домоуправу Тутину. Старается насчет транспорта.

— Еще бы ему не стараться, — откликается Ярцева. — Жена с него стружку снимет, если транспорта не будет.

— Субботник в двух запущенных квартирах родителей воинов провела, — продолжает Евгения Павловна. — Печь побелила. Полы выскоблила. Да еще песни пела.

— Какие именно песни? — спрашивает кто-то Капризину.

— Про любовь, конечно, — невозмутимо поясняет Евгения Павловна, — точнее, про синий платочек. Песня — она сердце без ключа открывает. А тогда уж рассказывай о кишечных болезнях, объясняй, почему и зачем ты должен пить этот самый… сухой фаг!

— А как у вас с Сашей Федоровым? — интересуется главный врач.

— Хороший парнишка, — улыбается Евгения Павловна. — Военным хочет быть, в суворовское училище просится.

— Свой офицер у бригады будет, — одобряет Мария Павловна.

Слово Евдокии Павловне Арсеньевой — тете Дуне. Она. достает из кармана белоснежного халата бумажку. Раньше отчеты писал ей Гена Гребешков, но мы на общем совете бригады решили направить мальчика в детдом. Тоскует она по своему меньшому, да что поделаешь, очень уж тяжелое время. Там ему пока будет лучше. Теперь Евдокия Павловна пишет отчеты о своей работе сама, при свете коптилки. С портрета на стене сочувственно смотрит на ее каракули Михаил Юрьевич Лермонтов.

Поднося бумажку к глазам, выступающая медленно читает:

— Дворы очищали вместе с Катей Фадеевой. Чижовым квартиру прибрала, полы вымыла, белье постирала. Еще Андрюшку ихнего к доктору Белкиной носила. — Тетя Дуня умолкает. Тусклый зимний день освещает ее склоненную голову с короной еще черной косы, хрупкую фигурку в ладно сшитом бязевом халате. — Еще у Николаевых комнату новыми обоями оклеила, — вспоминает ока. — В кладовке лежали. Довоенные. В голубой цветочек. Теперь все!

— Как это все, — подает с места голос Евгения Павловна Капризина. — А работа по суточному графику? И про Афонина забыла.

Лицо Евдокии Павловны оживляется.

— Точно, забыла. Мы с Анной Михайловной Ермиловой инвалида Афонина пять раз к глазному врачу водили. Все анализы прошли. Потом отвезла его на Земляной вал в больницу. Еле добрались. «Бросьте меня, Евдокия Павловна, — говорит, — что вам мучаться, зачем я такой нужен». — «Нет, — отвечаю, — на горбу понесу, а в больницу доставлю. Подлечат, снимут вам с глаз катаракту, увидите, какая я есть, может, еще и посватаетесь!»

Тетя Дуня заливается молодым смехом.

Во многих квартирах совсем как прежде елки. Только на смолистых ветках чаще всего покачиваются не позолоченные шары и звезды, а игрушки-самоделки — их при мерцающем свете коптилок смастерили руки усталых матерей.

На блестящие победы на фронтах Великой Отечественной войны москвичи отвечают новыми славными делами. Набирают темпы 1-й ГПЗ, ЗИС, «Серп и молот» и другие кузницы оружия.

«Мы, члены комсомольско-молодежной бригады токарей, занявшей первое место в соревновании среди бригад спецпроизводства, — писали девушки из бригады Раи Бараковской с 1-го ГПЗ, — обязуемся стать операторами по наладке станков, а наладчика Володю Шанина посылаем для работы на более отстающий участок. Мы даем слово, что будем выполнять норму на двести десять процентов…». Девушки сдержали слово. За образцовую работу комсомольско-молодежной бригаде Раи Бараковской было присвоено звание бригады имени «Молодой гвардии».

Правофланговые на «Шарикоподшипнике», как и на других предприятиях — коммунисты и комсомольцы.

Партком поддержал инициативу молодежи — давать больше продукции меньшими силами, перейти на двухстаночное обслуживание, самим производить наладку станков.

На одном из заседаний партком обсудил вопрос «Об инициативе комсомольско-молодежных бригад Барышниковой (механический цех № 1), Гатилиной (цех разных деталей) и Бараковской (механический цех № 2) о высвобождении рабочих». В постановлении парткома говорилось: «…одобрить инициативу передовых комсомольских бригад. Комитету ВЛКСМ и всем цеховым комсомольским организациям это ценное начинание распространить на другие бригады молодежи; парторганизациям цехов совместно с профсоюзными и комсомольскими организациями наметить конкретные мероприятия по распространению опыта передовых комсомольско-молодежных бригад Кати Барышниковой, Таи Гатилиной, Раи Бараковской; заводской многотиражке и радиовещанию развернуть работу по пропаганде и популяризации опыта бригад по высвобождению рабочих резервов».

Члены молодежных комсомольских бригад на 1-м ГПЗ не только самоотверженно работали, но и находили время для военной подготовки в системе Осоавиахима. На военно-учебном пункте, созданном при заводе, велось обучение молодых людей различным воинским специальностям. Только в 1942 году здесь удалось подготовить 212 санитаров, 370 пулеметчиков, 212 минометчиков. Более трехсот человек научились метко стрелять из автомата.

В 1943–1944 годах в спецподразделениях завода обучалось свыше трехсот человек. Они изучали устройство винтовки, автомата, пулемета, проводили боевые стрельбы. Были созданы специальные классы для обучения шоферов, танкистов и даже летчиков.

Чтобы лучше подготовиться к вступлению в ряды защитников Родины, комсомольцы участвовали в различных военизированных соревнованиях: по пулевой стрельбе, метанию гранат и т. д. Особенно отличались снайперы-подшипниковцы — они неизменно занимали места в первой тройке.

Комсомольцы 1-го ГПЗ внесли свыше 11 тысяч рублей на постройку танковой колонны «Московский комсомолец», более 300 тысяч рублей собрали на подарки бойцам, активно участвовали в сборе денежных средств для семей фронтовиков, девушки чинили обмундирование фронтовикам.

Ударный труд молодых подшипниковцев был отмечен на партийном активе столицы, состоявшемся 25 ноября 1943 года. На нем выступил секретарь МК и МГК ВКП(б) А. С. Щербаков, отметив важность почина комсомольско-молодежной бригады Екатерины Барышниковой и других молодежных бригад 1-го ГПЗ.

«Все для фронта, все для победы!» С этим жили, трудились, воевали советские люди. Под этим девизом проходила и наша работа.

На воскресник жителей Таганского района наша бригада вышла одной из первых. Стучимся в двери: «Скорее, товарищи…» И вот в квартирах закипает работа: хозяйки моют полы, белят печи, во дворах идет уборка льда, снега и скопившегося за зиму мусора.

— Автоматы нам, бабоньки, не доверены, так саданем фашиста лопатами, — предлагает наш главный специалист по чистоте Гликерия Титовна Евсеева. Под теплым платком у нее на седых уже волосах красная косынка. — Открываем счет: раз — по Гитлеру! Два — по брехуну Геббельсу! Три — по Гиммлеру!

Взрыв смеха.

— С таким генералом недолго до рейхстага дойти, — подхватывает Анна Митрофановна Иванова, орудуя тяжелым ломом. Рядом с ней не отстает ее подружка и напарница по бригаде Анна Николаевна Борисова.

Шаг за шагом освобождается из-под ледяного панциря рыжая щетина прошлогодней травы. Остальное завершат весенний ветер и солнце. Через несколько дней будет во дворах сухо и чисто.

— На позицию девушка, — неожиданно запевает низким грудным голосом Гликерия Титовна.

— Провожала бойца, — дрожащим дискантом подхватывает дед Кузьма…

На белой как лунь голове Кузьмы Авдеевича высокий картуз. На сутулых плечах шинель. Кузьма Авдеевич — полный георгиевский кавалер, участник четырех войн: русско-японской, первой мировой, гражданской, войны с белофиннами. И в сорок первом не раз бывал в военкомате.

— Кузьма Авдеевич, — уговаривал его военком. — Шесть сыновей и три внука за вас воюют. Так что вы у нас в резерве.

Очков дед Кузьма не носит — молодится. Сейчас, заметая мусор, он каждую щепочку подносит к глазам — не пригодится ли на растопку.

Женщины пытаются поднять бревно, вросшее наполовину в землю. Если его просушить, немало дров выйдет.

— Как щука ни остра, а не взять ерша с хвоста! — решает дед. — Кешка! А, Кешка! Поди сюда, внучек! Подсобить требуется.

Кешка, младший внук деда Кузьмы, только вчера прибыл из госпиталя. Кешка поплевывает на крепкие ладони, и бревно, словно ветром его подхватило, плавно плывет по двору.

А голос Гликерии Титовны звучит уже в соседнем дворе:

И кто его знает,

Чего он морга-а-ает…

— Александра, — подзывает дед Кузьма одну из самых молодых членов нашей бригады Шуру Жолтикову. — Ну как, порядок в этом доме?

— Порядок, — улыбается Шурочка.

— Тогда, Александра, для воодушевления народа самое время чечетку вдарить, да так, чтоб весь мусор со двора сдуло.

Лопаты уже не вгрызаются в землю. Метлы не пишут вензеля. Одиноко белеет ведро с известкой. Шурочку берут в окружение.

— Чечетку, чечетку!

Чечеточка, чечеточка,

Рабочая душа.

Плывет, плывет лебедушка

Как речка хороша.

— пошла с дробью Шурочка.

Взял дед бабку,

Завернул в тряпку

И давай мочить водой,

Чтобы стала молодой!

Частушки сыплются одна за другой. Мы не замечаем, как во двор входит райисполкомовская комиссия, подъехавшая на машине.

— Что же это, — поджимает тонкие губы крупногабаритная госсанинспектор района. — Мы приехали снимать передовиков санитарного фронта, а вы… Вместо работы пляшете, да еще во главе с бригадиром.

— А как же без бригадира, — выходя вперед и снимая картуз, говорит дед Кузьма. — Бригадир он во всем должен быть первым — ив работе, и в радости. Спасибо ей, уважила. А передовики санитарного фронта вот они— перед вами.

Но и этого судьбе было мало! Из подъезда появилась санинструктор Катя Заикина, выполнявшая в этот день роль няни. За ней пара за парой потянулись ребятишки, тоненькими голосами бодро выводя песенку:

Стира-али,

Стира-али,

Стира-али мы белье.

Нам не нужна пустышка,

Не любим мы ее.

— Ого, да тут целый концерт, — говорит с улыбкой кто-то из приезжих.

…Во вторник на очередной конференции в поликлинике Евсеева читала трудовой рапорт бригады: «4 апреля 1943 года на воскресник вышло 202 жильца в возрасте от 7 до 80 лет. Дворы домоуправлений приняты Госсанинспекцией с оценками „хорошо“ и „отлично“. Загрязненных квартир на участке больше нет».

За большую лечебно-профилактическую работу Таганский райисполком наградил нашу бригаду Почетной грамотой.

Опять заходил Калганыч, высыпал на стол целый ворох заводских новостей, приветов.

— Кланяются тебе девчата из бригады Кати Барышниковой. Мария Родионовна Барашкова работает теперь на четырех станках, признана лучшей шлифовщицей цеха мелких серий. А Катя Носова получила значок «Почетный донор». Василий Иванович Пименов, помнишь, механик нашего цеха, за бои под Харьковом награжден орденом. Сергей Минаев теперь, после ранения — инструктор вождения танков.

Закончив свой рассказ, Калганыч почему-то оглядывается на дверь:

— Еще минутку! Поздравляем тебя от имени треугольника с юбилеем!

— С каким юбилеем, Алексей Петрович?

Калганов щурится, приглаживая седеющие волосы.

— Год, как ты здесь! Моя Татьяна Васильевна гостинец тебе посылает. — И Алексей Петрович извлекает из кармана галифе следом за «Блокнотом агитатора» и пухлой записной книжкой маленький пакетик, перевязанный веревочкой.

— Пирожки с капустой! Вот чудо! — радуюсь я.

Калганыч встает.

— Спасибо тебе от Иванова, которого консультировала в субботу. Поправляется. А мы с Захряпиным просим тебя съездить к другому парню из нашего цеха. Правда, этот живет подальше, в Хохловке, но уж постарайся съездить. Вот адрес. И еще. Хорошо бы тебе съездить в Таганскую больницу. Там наш механик лежит с сердцем. Пока анализы берут, ты сама его посмотри. — И, закрывая за собой дверь, добавляет:

— В общем, мы тобой довольны. Врачуй и дальше, как положено настоящему коммунисту.

Казалось, прием никогда не кончится…

— Сорок больных, — подытоживает медсестра Мария Васильевна, подсчитав талоны.

Спускаюсь в регистратуру.

Диспетчером сегодня Александра Петровна Карпушина. Хорошо с ней работать. Все у нее четко, ясно, всегда найдет ласковое слово, подбодрит.

Как и обычно, вызовов на дом у нее много.

— На дворе под тридцать мороза. И ветер. Может, возьмете мой платок, — предлагает она, протягивая полоску оберточной бумаги, на которой крупным почерком написаны фамилии и адреса больных.

Бумажка с адресами вроде маршрутной карты. К вечеру вся она покроется диагнозами, номерами больничных листков, пометками: «Посетить завтра до работы». Но самое важное будет записано в памяти, в сердце: «муж убит под Калининым…» или «очень нуждается в радости…» Да, радость — тоже лекарство.

…Мороз обжигает лицо. Склонившись под ветром, просят пощады клены на Большой Калитниковской улице. Дома сегодня какие-то особенные, настороженные. И только флигелек бабушки Ули как всегда гостеприимно раскрывает двери.

В небольшой комнате непривычно тепло и уютно. Пахнет сушеным хмелем, ржаным хлебом — давно забытым запахом отчего дома.

— Здравствуйте, Ульяна Ивановна. Что с вами случилось, дорогая?

Бабушка Уля поднимает глаза неувядаемой голубизны. Выпуклые стекла очков еще больше подчеркивают их цвет.

— А ты сперва обогрейся. Дай-ка я тебе платок развяжу.

— Где это видано, чтобы больные помогали раздеваться своим врачам?

— Не шебурши. — Бабушка Уля с усилием встает с табуретки, бредет к большой русской печи. Открывает заслонку. Там, в жаркой пасти печи — чугунок со щами. От него исходит дух квашеной капусты, лаврового листа.

— Ульяна Ивановна, — говорю по возможности строже. — Я к вам не обедать пришла, а по вызову. Скажите, что у вас болит?

Громче гремит ухват, гулко звякая о чугунок…

— Бабушка Уля, у меня еще четырнадцать вызовов! И вообще не понимаю, что здесь происходит?

— А ничего не происходит, — лукаво улыбается бабушка Уля. — Поешь-ка! — И ставит на стол так вкусно пахнущие щи. Тут уж никакой строгости не удержаться. Да, и правду сказать — очень хочется есть.

Следующие пять минут проходят в блаженном покое и тепле. Щи у бабушки Ули хотя и постные, но превосходные.

— Уелась? — Она лукаво смотрит поверх очков.

— Уелась. Большое спасибо. А теперь скажите, Ульяна Ивановна, что же у вас болит?

— А ничего не болит, — неожиданно говорит она. — Знаю, что с утра у тебя маковой росинки во рту не было. — И примирительно добавляет: — Ну, разве маленько болит поясница. Житья через нее, окаянную, нет. Так что выпиши мне растирки из красных муравьев. Красные, они поогненней черных будут.

И снова подъезды, лестницы, глухие замерзшие окна…

Но вот все позади — и вызовы на дом, и ночное дежурство в стационарном пункте медицинской помощи. Третий час ночи.

Все так же люто холодно. Ветер не унимается. На улице — ни полоски света. Лишь иногда в темном небе покажется из облаков и снова скроет свое лицо бледная луна. На разные голоса под каблуками скрипит снег.

— Стой! — В глаза брызжет острый луч фонарика.

— Пропуск! Почему в три утра ходите по городу?

Ночной патруль. Двое. На белых полушубках — автоматы.

Протягиваю коричневую книжечку. Тот, что повыше ростом, шарит лучом по страничке ночного пропуска и неожиданно говорит:

— Здравствуйте, доктор! — Его лица не видно, но в голосе улыбка. — Не узнали?

— Саша Сидоров, неужели это вы?! — И некстати спрашиваю: — Как вы себя чувствуете?

— Отлично, товарищ доктор, — смеется он. — Да и как же иначе. Наши бьют немца, так что настроение отличное. Правда, Жень? — обращается он к товарищу. — Да вы познакомьтесь. Мой друг Женя Касаткин. Вчера выписался из госпиталя.

Сержант протягивает руку. Из облаков выкатывается луна. Ее свет падает на наши лица. Оказывается, мы знакомы. Трудные судьбы войны свели нас на этой же улице в апреле 1942 года…

…Первый вызов на участке. Узкий, неуютный дом, похожий на скворечник. Легким шагом вошла я тогда в подъезд, размышляя о своей первой пациентке. Что с ней — простуда или что-нибудь серьезное? Может быть, принести ей веточку клена? Сейчас она быстро распустится.

Длинная неуютная комната. На кровати лежала девушка из бригады Кати Носовой. Только от ее прежнего облика ничего уже не было. Глаза тусклые, налитые болью, запавшие виски, заострившийся нос.

Светлана окинула взглядом мой халат, зажатую в руке кленовую ветку и заплакала безмолвно, кусая губы.

Я не нашлась, что сказать, и только молча гладила ее истаявшую руку.

— Я скоро умру, я это чувствую. — Светлана взяла мою ладонь, потянула к себе.

Девушка была, к сожалению, неизлечимо больна. Но разве об этом можно говорить?

— Света, мы направим вас к замечательному врачу. Он сделает вам операцию, и вы опять будете здоровы.

Она слушала, закрыв глаза. Как ей хотелось мне поверить! Веки ее дрогнули, поднялись. В глубине зрачков по-прежнему была безнадежность. Не поверила!

«Что же делать? Как ее утешить?» — затосковала я, понимая свое бессилие, и от этого еще больше мучась.

— Спасибо вам, доктор, на добром слове. Только это уже ни к чему, — вздохнула Светлана. — Я думала, умру сегодня. Но мне надо продержаться до завтра. Вот. — В ее исхудалой руке зашуршал телеграфный бланк. По белой бумаге бежали строчки: «Буду шестнадцатого семнадцать ноль-ноль. Беспокоюсь, люблю. Женя».

— Он на передовой. Не могла же я написать ему… — Она не договорила. Зрачки расширились, голубые глаза потемнели, легкое тело вздрогнуло, — Женька веселый, красивый. А я теперь безобразна. Но он не должен пока знать правду. Там, где он воюет, такие тяжелые бои. А когда все кончится, — ее тихий голос зазвенел и обломился, — напишите ему, пожалуйста, как я боролась — за себя и за него.

Она снова заплакала.

— Мне бы только продержаться до вечера. Всего несколько часов. Умоляю вас, доктор, сделайте что-нибудь — укол или что другое. Пусть, вернувшись в свою часть, он пойдет в бой с легким сердцем.

Я посмотрела на часы — четверть пятого!

И вдруг все вокруг изменилось. Больше не было ни этой неуютной комнаты, ни до предела исхудавшей девушки с сухой, почти пергаментной кожей. Звенел апрель за окном. Была девушка с удивительным именем Светлана, была любовь, которая скоро заполнит здесь все. И была я — теперь знающая, что делать, уверенная в себе. От меня теперь зависело, будут ли счастливы эти двое в короткие минуты последнего свидания. И какой же сильной я была, кипятя шприц, отдавая быстрые, четкие приказания!

— Встаньте скорее, Света. Женя ничего не заметит! Вы чувствуете, как по капелькам к вам возвращается здоровье? Ваши руки снова уверены и упруги. Глаза блестят. Подумайте, сколько счастья вы еще можете дать Жене! Вот так. Возьмите из моей сумки губную помаду, подкрасьте губы, нарумяньте щеки. Еще немножко. Хорошо. Челку спустите на лоб. Нет, не надо темного платья. Наденьте вот это веселое — в горошек.

— Спасибо вам, доктор. — Светлана прислушалась к чему-то, что происходило в ней. — Теперь мне и вправду легче.

Не знаю, что ей больше помогло — мой уверенный голос, лекарства или ожидание любимого? Но лицо порозовело, глаза засияли, то и дело поглядывая на часы.

«Только бы выдержала, только бы выдержала», — повторяла я, как молитву. Резкий звонок оборвал мои мысли.

— Откройте ему сами, Света. — И быстро сняла халат…

На пороге стоял юноша. На миг наши взгляды встретились, и в его широко расставленных глазах я прочла ликующую радость встречи.

— Света, родная, — он сорвал с себя пилотку с красной звездочкой и, обняв девушку, крепко прижал ее к груди. — Знаешь, мне почему-то все время казалось, что с тобой случилась беда! — Женя оторвал Светлану от себя, обеими руками приподнял ее голову, тревожно заглянул в глаза — влажные, счастливые, — Нет! Показалось! — ответил он сам себе на мучавший его вопрос. Взъерошив пятерней русые волосы, счастливо улыбнулся: — Сопровождаю спецгруз. Увольнительная на четыре часа.

Я тихо закрыла за собой дверь.

И вот теперь снова встреча с этим Женей.

— Я так ничего и не понял тогда, — тихо говорил Женя. — Она такая веселая была, мои любимые песни пела. А на крыльце показала на небо: «Видишь ту переливчатую звезду? Это Сириус — моя звезда. Каждая ее вспышка — сигнал нам, землянам. Но понимают эти сигналы лишь те, кто верно любит, как мы с тобой. Родину любят, друг друга. Смотри на нее почаще — поздним вечером и на заре. В горький час и в минуту счастья. Смотри — и наши взгляды встретятся».

Женя Касаткин глянул в хмурое, беззвездное ледяное небо и повторил:

— Сириус — моя звезда!

Это прозвучало как пароль. Потом снял шапку, коснулся рукой красной звездочки и застыл с непокрытой опущенной головой.

Пошел крупный, лохматый снег. Он падал и падал, пока голова Жени не стала совсем седой.

Сержант еще раз погладил красную звездочку, вздохнул:

— Спасибо вам, доктор, за письмо!

— И вам, Женя!

Подошел Саша.

— До свидания, товарищ доктор. Встретимся после Победы!

— Счастливых вам дорог. До Победы!

Наташа Николаева жила на одной из улиц нашего участка. Много горя обрушила война на худенькие плечи девушки, рано оставшейся без матери. Сначала отняла у нее отца, потом бабушку. Казалось, все кончено. Поддержали соседи. Только с той поры стало болеть сердце.

А тем временем надо было жить и работать. И Наташа пошла на автомобильный завод — ЗИС.

В отделе кадров человек со свежим шрамом над бровью мельком глянул в ее новенький паспорт.

— Пойдешь ученицей в цех моторов, — между двумя приступами кашля сказал он. — Согласна, Николаева?

— Согласна, — кивнула Наташа, хотя понятия не имела, чем ей там придется заниматься.

Профессию девушка освоила быстро. В работе не отставала. Вместе с другими не раз оставалась на вторую смену. По тревоге не спешила в бомбоубежище. Но с каждым днем сильнее болело сердце, лоб покрывался испариной. И все же неизменно против ее фамилии стояла цифра выработки — 120 %. И никому не говорила на заводе, что у нее порок сердца!

Когда в поликлинике Наташе выписали справку на легкую работу, она наотрез отказалась.

— Не могу я на легкую работу. Не могу! — Лицо девушки залил румянец волнения. — Я уйду, другая, а кто же работать будет? Для фронта!

Дверь за девушкой закрылась. А на столе врача остался белеть бланк с круглой лиловой печатью — охранная грамота Наташиному исстрадавшемуся сердцу. Грамота, которой она не захотела воспользоваться.

Пелагея Ивановна Окрестина была все еще слаба, и члены нашей бригады навещали ее, помогали, чем могли. Когда бывали у нее, обязательно расспрашивали о детях — младших Жене и Вовке, но особенно подробно о летчике Борисе.

— А у меня на фронте два сына, — сказала как-то Пелагея Ивановна.

— Два?! — удивились подруги.

— Другой не кровный. Названый. Когда были в эвакуации в селе Саранки, рассказали мне о Мише Симонове. Рос круглым сиротой. А вырос, тоже жизнь не заладилась — товарищей хороших у него не было. А тут война! Тогда и понял Миша, что есть все же у него мать — Родина. Под Калининым несколько часов продержался в подбитом танке. Спасибо, свои подоспели.

А когда лежал в госпитале, затосковал. Всем бойцам приходили письма, а ему ни полстрочки. Вот и написал он в Саранки: «Извелся я без родной матери. Неужели не найдется для меня хоть названой? Мне всего-то от нее надо — материнское благословление…»

Пелагея Ивановна расстегнула воротник — словно ей вдруг не стало хватать воздуха.

— Послала я Мише письмо: «Поверила я в тебя и полюбила. Теперь у меня два сына на фронте — ты и Борис. Одинаково дороги моему сердцу. После победы ждем тебя домой в Москву. Квартирка у нас невеликая, но места всем хватит. Любящая тебя твоя мать Пелагея Ивановна Окрестина».

Женщины долго молчали в раздумье. Потом Пелагея Ивановна с трудом встала, выдвинула ящик комода, достала треугольничек письма.

— Его ответ, — склонилась она над помятой страничкой.

«Письмо ваше, дорогая мама, сильно на меня подействовало. Оно будет согревать меня в бою, утешать в дни печали. Теперь всегда буду помнить, что я не сирота, что есть у меня Родина, есть мать, дорогие мне люди. Я оправдаю ваше доверие. Желаю вам здоровья и счастья. Ваш любящий сын Михаил Симонов. Полевая почта 25552».

Пелагея Ивановна бережно разгладила уголки письма, заскорузлым пальцем опять начала водить по строчкам.

— Давно писем нет от Мишеньки. А я все пишу, пишу ему…

И РАДОСТЬ, И ГОРЕ

В конце января 1944 года мы пригласили в детскую консультацию матерей с малышами, родившимися в январе 1943 года. Таких ребят на нашем участке немного — всего пятеро.

Чисто умытые, принаряженные малыши жмурятся от яркого света: ради праздника нарушен режим экономии.

Слева Славик и Валерка, похожие друг на друга как веснушка на веснушку. Природе словно не хватило для них сил и красок: у близнецов большие головы и тонкие выгнутые кренделем ножки, водянисто-голубые глаза не умеют улыбаться. Так и хочется вынести ребят на свежий воздух, досыта накормить, купить им веселых игрушек. Рядом с ними единственная среди именинников девочка. Рыжие, вьющиеся в мелкое колечко волосы. Ямочки на тугих щеках. Прижимая к нарядному платью куклу, Леночка из-под темных ресниц поглядывает на сидящих рядом мальчишек.

Безучастно смотрит бледный, большеглазый Марат. Он недавно болел и еще не окреп.

С края, подпрыгивая на табуретке, что-то бубнит Петька, внук бабушки Ули.

А вот лежат рядком дети рождения конца 1943 года. Медицинские сестры Тося и Соня не спускают с них глаз.

В дверях — улыбающиеся, взволнованные, немного торжественные мамы. По случаю такого праздника их раньше отпустили с работы.

— Посмотри на моего Петьку. Правда, вылитая мать? — В голосе бабушки Ули нескрываемая гордость. Она хочет сказать еще что-то, но не успевает — Петька падает на пол. Озорника поднимают. Дарят ему красную дудочку.

К белому столу, за которым обычно распеленывают ребят, подходит заведующая детской консультацией Наталья Федоровна Миловидова. Ее обычно бледное лицо раскраснелось. Туго накрахмаленный халат торжественно шуршит.

— Мы поздравляем всех матерей и бабушек с днем рождения годовалых. Тяжкий выдался год для нашей Родины, а для кормящих матерей особенно. И все же они отлично справились со всеми сложностями, выходили наших дорогих именинников, — Наталья Федоровна окидывает ласковым взглядом притихших женщин. — Мы желаем нашим маленьким пациентам быть всегда здоровыми, крепкими, а их родным — поскорей увидеть салют Победы!

— Ду-ду-ду… — заглушая слова доктора, дудит Петька. Бабушка Уля отбирает у озорника игрушку.

— Хочу поздравить и от всего сердца поблагодарить еще одного человека. — Наталья Федоровна ищет кого-то взглядом. — Это молодой отец — Николай Петрович Павлов. Он один, и притом отлично, ухаживает за своей дочерью Еленой. За год ребенок ни разу не болел, хорошо развивается. Николай Петрович, прошу вас подойти.

Из дальнего конца приемной выходит молодой человек в синем шевиотовом костюме и белой рубашке.

— От всего сердца поздравляю вас, Николай Петрович!

Наталья Федоровна протягивает ему Почетную грамоту. Надпись «лучшей маме» зачеркнута. Сверху красным карандашом тщательно выведено: «Лучшему папе». Павлов от смущения снимает и снова надевает очки. Потом осторожно, словно хрупкую драгоценность, принимает Почетную грамоту.

— Спасибо вам, доктор, спасибо вам, медсестры, за дочку, за нас обоих. — Он поворачивается лицом к нам и снова снимает очки.

Николай быстро шагал по улицам, засыпанным снегом. «Сегодня нам с тобой, доченька, выдался славный денек. Грамотой нас наградили». Он коснулся губами Еленкиной холодной щеки, припавшей к его плечу, улыбнулся: «Заснула…»

Мимо спешили с работы люди — он не замечал их. Не слышал, как просигналил водитель военной машины. Но отчетливо слышал, как тихо посапывает дочь.

Дома бережно раскутал девочку, уложил в кроватку, взял стул, сел рядом.

На фронт Николая не взяли из-за плохого зрения. Он владел самой мирной профессией — строителя, и теперь его бригада возводила спеццех автозавода. И хотя кроме Николая и старого мастера Алексеича в бригаде работали только женщины, они вот-вот должны были досрочно сдать под монтаж этот сложный объект.

Николай осторожно коснулся ладонью дочкиных волос. Они пахли молоком, чистотой. Стиснув руками пылающее лицо, стал думать о другой Еленке — своей жене, давшей жизнь этой.

Николай влюбился в Еленку еще мальчишкой. Только он один знал, какая красавица эта ершистая, угловатая девчонка. Когда она бежала рядом и ветер трепал ее рыжие волосы, ему казалось — возле летит костер. Потом из гнетущей полутьмы воспоминаний медленно всплыл больничный коридор. Роды были трудными.

Сказались тяжелая работа, лишения военных лет. Вторые сутки от роженицы не отходили врач и акушерка.

Николай ждал в длинном гулком коридоре. Сорок шагов туда, сорок обратно. Под потолком вспыхнули тусклые синие лампочки — скорбный свет войны.

Ждать дольше невозможно. Осторожно приоткрыл дверь палаты. Еленка лежала с закрытыми глазами. Под белым пикейным одеялом поднимался и опускался ее большой живот.

Увидев Николая, акушерка молча кивнула ему на табуретку.

— Еленка… Елочка, — еле слышна позвал Николай, но лицо жены осталось безучастным.

— Еленочка, — позвал он снова. И опять она не ответила. Николай вдруг ощутил на губах солоноватый вкус давно позабытых мальчишеских слез.

Подошел доктор, молча склонился над кроватью. Остро запахло камфарой. Еленкины веки вздрогнули, приподнялись. Ее взгляд — удивленный, вопрошающий — скользнул по лицу мужа.

— Еленка, ты видишь меня? — Николай погладил ее горячую руку.

Бледные губы наконец разжались.

— Вижу… как в перевернутый бинокль… Не уходи…

— Я не уйду. У меня круглосуточный пропуск. — И боль, что жила в нем, на миг отодвинула острие от его сердца.

Вдруг тело жены свело судорогой. Ее протяжный крик, крик дикой, ночной птицы, пронзив Николая, ударился о стену палаты. Чьи-то мягкие руки толкнули его в спину, вывели в коридор.

И снова сорок шагов туда и обратно.

Наконец дверь палаты распахнулась. Акушерка держала в руках большой белый сверток.

— Товарищ Павлов, — глухо сказала она, — у вас родилась дочь.

Николай молча шагнул в палату.

В двух шагах от него задыхалась Еленка. Он вдруг ощутил под ногами зияющую пустоту. Шагнул вперед почти ослепший от горя, нашел ее руку. Еленка раскрыла глаза… В них была пустота, зияющая пустота.

— Ты видишь меня?

Еленка молчала.

— У нас с тобой… родилась дочь, — зашептал Николай. — Хочешь, назовем ее как тебя.

В последний раз вспыхнула для него и ожила Еленкина любовь.

— Люби ее… как любил… — Она не договорила.

Оставляя Еленку, краски жизни выцветали на ее лице.

Только через несколько суток Николай пришел в себя. Вспомнил длинный больничный коридор.

— Посмотри, Николай, дочь-то у тебя красавица, — услышал за спиной голос соседки Антонины Петровны.

Николай поморщился, как от острой боли. О чем они все? Дочь? Какая дочь?

На синем одеяле ярким пятном выделялся белый сверток. Девочка, причмокивая, сосала из бутылочки молоко. Ее личико покраснело от напряжения. Николай хотел уйти, но ребенок раскрыл глаза. И хотя они были пока темными, а не прозрачно-зелеными, он сразу узнал их. Казалось, вот-вот в них вспыхнут искорки, сольются вместе, озарят лицо, придав ему то знакомое выражение, которое он так любил.

— Вылитая мать, — протянула Николаю ребенка Антонина Петровна.

Кровь прихлынула к сердцу, зазвенела в ушах, где так недавно раздавался глухой стук лопаты о мерзлую землю. На руки опустился теплый, живой сверток, и Николай вдруг почувствовал, как они наливаются силой и нежностью.

…Рано утром он относил Еленку в ясли. После работы спешил домой. Близоруко вглядываясь в серебряный столбик ртути термометра, готовил ванну. Подложив под голову Еленке свою большую, крепкую ладонь, осторожно купал, стараясь, чтобы ни одна капелька воды не попала дочке в глаза. Его руки, привыкшие к угрюмой шершавости кирпича, делались по-матерински легкими и нежными, когда держали Еленку.

Как-то после смены к нему зашла бригадир седьмого участка Фетисова. Окинула взглядом чисто прибранную комнату, холостяцкую койку под грубым солдатским одеялом. На столе лежала раскрытая книга. Ольга Николаевна прочла: «Как вырастить здорового ребенка». Бригадир положила на стол гостинцы — бутылки кефира, пряники, полкило яблок.

— Поговорим, Коля. — Она глянула на его раннюю седину, поймала настороженный взгляд покрасневших от бессонницы глаз. — Фронтовая комсомольская бригада Кати Левушкиной берет шефство над твоей Еленкой. Трудно тебе работать по-фронтовому и управляться с бабьими делами. Ребенок ласки, женских рук требует. Не упорствуй! Отдай Еленку. Шефы не подведут.

Николай вдруг представил себе: чьи-то чужие руки по утрам одевают и кормят Еленку, чьи-то глаза улыбаются ей, губы — касаются ее пухлых ручонок.

— Спасибо. Справлюсь один, — отрубил он. — А сейчас, извини, пора кормить дочку.

Не изменили его решения и наши с ним беседы.

Девочка росла, возвращая ему любовь Еленки.

Когда однажды Еленка серьезно заболела, ухаживать за ней вызвалась бабушка Уля. Мы опасались, справится ли она. Здоровьем слаба, зрение почти потеряла.

— Еленка и наш Петька в одном месяце и роддоме родились, — сказала бабушка Уля, когда узнала о том, что мы хотим назначить другую сиделку девочке. — У Петьки отца убили, у Еленки матери нет. Она мне как внучка. Кто ж выходит лучше меня!

— Вам, Ульяна Ивановна, самой нужен уход.

— Ты не гляди, что слепая. В обед дочь забежит, накормит. Вечером — опять не одни. Пусть Николай завтра ко мне Еленку приносит!

И вот теперь я зашла проведать девочку, а заодно и ее няньку.

…Подхожу к двери. В коридор из комнаты доносится негромкое пенье. Узнаю голос бабушки Ули, а что поет — не разберу. Прислушиваюсь. Невероятно! «Добьем-ся мы-ы освобожде-нья свое-ю соб-ствен-ной ру-кой!» Осторожно открываю дверь, вхожу. Откинувшись на спинку ветхого дивана, бабушка Уля укачивает девочку. Медно-красные Еленкины кудри падают на узловатые пальцы ее няньки. И мне кажется — в руках Ульяны Ивановны большой, рыжий подсолнух. «Это есть на-а-ш после-дний и реша-а-ю-щий бо-о-ой», — продолжается песня.

Скрипнула под ногами половица. Ульяна Ивановна быстро обернулась, прислушалась.

— Доктор, ты?

— Здравствуйте, Ульяна Ивановна. — Помочь вам?

— Сама управлюсь, — поджимает губы бабушка Уля и бережно укладывает Еленку на диван. Расправляет каждую складочку одеяла, словно видит его. — Заснула, сердешная, — шепотом сообщает она. И снова охорашивает Еленку.

— Ты покуда отдохни. Горячая картошка под подушкой. Садись поешь.

Мою руки под маленьким цинковым умывальником. Стараясь не разбудить девочку, ставлю ей градусник.

— Сама-то как, — расспрашивает бабушка Уля. — Опять машины не дали? Сколько вызовов нынче?

— Тринадцать.

— Матерь божия! Есть ведь, наверно, и без надобности. Иная чихнет и подавай доктора на дом!

— Нельзя иначе, Ульяна Ивановна. Война. Люди ослабли. Беречь их надо.

Бабушка Уля пристально смотрит на меня голубыми незрячими глазами. Кажется, и вправду, она видит!

В сорок третьем году под Орлом убит старший сын бабушки Ули Петр. Через месяц пришла похоронка на среднего — Константина. Выплакала мать свои глаза по сыновьям. Осенью сорок четвертого окружавшие ее и до этого сумерки сгустились в непроглядную ночь.

И тут в который раз поразила она всех нас силой своего характера. Даже слепая была в курсе всех событий и побед Советской Армии. Хозяйства не оставила, зная каждую пядь своей квартиры.

— Ульяна Ивановна, что это вы «Интернационал» вместо колыбельной на вооружение взяли?

Бабушка Уля улыбается моей непонятливости.

— Так от колыбельной какой прок при такой болезни. Слова-то там какие: «спи» да «усни». А ей бороться против болезни надо. Ей другие песни нужны. Вот я на доброе здоровье Еленке главную песню и пела.

Через день Еленка то ли от остродефицитного сульфидина, то ли от песен бабушки Ули начала поправляться.

С глазами у бабушки Ули становилось все хуже. Пришлось определить ее в больницу. Пять недель провела она там. И вот — выписалась. После вечернего приема идем ее навестить. Нам сразу показалось, что бабушка Уля куда-то торопится.

— Может быть, мы не ко времени?

— В добрый час пришли, — говорит бабушка Уля. — А я вот к салюту приготовилась. Видите: нарядилась и при ордене «Материнской славы». Я ведь ни одного еще салюта не видела.

— Помните, Ульяна Ивановна, пятое августа сорок третьего года? В тот день был первый салют. Орел освободили и Белгород.

Лицо бабушки Ули, только что свежее и румяное, вдруг блекнет.

«Петр убит под Орлом…» — с ужасом спохватываюсь я.

— Помню, а то как же. — Бабушка Уля дрожащей рукой переставляет на столе чашки. — Видеть не видела, а на всю жизнь запомнила. Вот как получается. Горе у нас на всех одно, а каждую мать по-своему ранит.

— Накапать вам капель?

— Не надо капель. Да ты не горюй. И без капель оклемаюсь.

— Ульяна Ивановна, — меняем мы тему разговора. — Расскажите, как повязку после операции снимали. Волновались, наверно?

— Еще как волновалась. Руки-ноги сомлели. Зажигалки на крыше тушила — так не боялась! Не могу глаз открыть и все тут. Вдруг опять темная ночь! Тут Михаил Григорьевич, доктор, положил мне руку на голову, как малому ребенку, и говорит: «Что ж вы медлите. Посмотрите на белый свет, стосковались о нем поди…» Разлепила я веки — а в глазах все кругом идет. Как бы ледоход на Москве-реке и льдины сшибаются и друг на друга наползают. А потом среди этого мельтешения лучик прорезался, тонюсенький, вроде соломинки. И через этот лучик все в моей душе перевернулось. «Солнце!» — кричу я Михаилу Григорьевичу не своим голосом. А он тут же повязку мне на глаза. Для первого разу, мол, довольно! А я плачу в три ручья и все твержу: «Мне бы только Победу увидеть… Победу!»

За окном раздался первый залп салюта. Погасили свет, раздвинули занавески. Прижав руки к груди, бабушка Уля беззвучно плакала.

Скорей бы ослабели морозы. В Москве с топливом еще очень трудно. Из ста пятидесяти семи домов на нашем участке только в двух паровое отопление! Комнаты отапливаются чаще всего керосинкой, а керосин выдается по талонам. Тетя Дуня и Евгения Павловна Капризина разносят их по квартирам.

Холодно. Когда слушаешь больного, жильцы пододвигают закопченную пирамидку, где за слюдяным окошечком живут оранжевые языки огня.

Пять обледенелых ступеней ведут в подвал, к квартире № 12. Обитая ветхой рогожей дверь с характером, но открывается сразу.

— Здравствуйте, доктор, — приветствует Кузьминична. Голова ее замотана красной тряпицей. На костистых плечах — серая ватная стеганка. — К кому пожаловали?

— К Александре Ивановне Афанасьевой. Как у вас тепло, уютно.

— Тепло! — подтверждает Кузьминична. — Дышим в в десять ртов. Обогреваемся. — И смеется.

— А как Александра Ивановна? Сын ее дома?

— Опохмеляется. Да вы входите, — она распахивает передо мной дощатую дверь.

Мутный серый свет вливается в окна комнатки. За тусклыми стеклами подвала мелькают то валенки, то кирзовые сапоги, то не по-зимнему легкая обувь. Давно пора бы переселить жильцов из подвалов в хорошие квартиры. Помешала война.

— Здравствуйте, Александра Ивановна. — Одним взглядом охватываю фигуру больной, поникшую голову с пучком жиденьких волос. Женщина выглядит значительно старше своих лет. И какая душевная усталость в ее глазах… Как необходимы ей сейчас внимание, ласковое слово. Если можно было бы войти в аптеку, протянуть рецепт: «Пожалуйста, отпустите моей больной хотя бы немного радости!»

— Что у вас болит, Александра Ивановна?

— Второй день не могу глотать, — отвечает женщина. Осматриваю ее горло, такое же бледное, как она сама. «Ангина? Вроде бы нет».

— Ангины нет. У вас анемия — следствие расстройства питания. Но вы, Александра Ивановна, не огорчайтесь. Все это поправимо. Выпишу вам дополнительную карточку на молоко, назначу уколы витаминами. Кроме того, пейте настой хвои, в нем много витамина- С, и обыкновенные дрожжи. Завтра утром сдайте кровь на анализ. Послезавтра приду к вам. А главное — не расстраивайтесь! Постарайтесь думать о хорошем. У нас такая радость — освобожден Никополь! Вечером смотрите салют — двадцать залпов из двухсот двадцати четырех орудий. Так что давайте радоваться! Договорились?!

С лица Александры Ивановны сходит выражение печали. Взгляд проясняется.

— Хорошо, доктор. Спасибо.

Но все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала. Случилось просто непоправимое: Александра Ивановна — умерла. На следующий день, когда я была на обходе, к ней срочно вызвали Люду Вяткину. Люда определила у больной дифтерию зева. Это было чрезвычайное происшествие даже для военных лет.

Вместо обычного собрания участковых бригад состоялась срочная конференция врачей поликлиники.

Общее горе сплачивает теснее, чем общая радость. За длинным столом — мои товарищи. И как-то само собой получилось, что заместитель главного врача Наум Ильич Усыскин и заведующая терапевтическим отделением Софья Дмитриевна Чудовская, обычно сидящие рядом с главным врачом, сегодня оказались справа и и слева от меня. Напротив— представитель райздравотдела, эпидемиолог со строгим хмурым лицом.

Эпидемиолог задает мне обычные в таких случаях вопросы.

— Внимательно ли вы осмотрели горло больной? Почему не взяли мазка из зева на дифтерию?

Отвечаю кратко, кажется, убедительно, потому что лицо Марии Павловны проясняется. Утверждаю — ангины у больной не было. Клиническая картина и анализ крови подтвердили поставленный диагноз. Но смерть трагически оборвала начатое лечение. Коллеги отводят глаза. Всем как-то неловко, словно это — суд. «А ведь, и вправду, суд, — думаю я. — Нам всем необходимо знать, что это — трагическая случайность или недопустимая врачебная ошибка».

— Попросим доктора Вяткину обрисовать нам клиническую картину, которую она видела через сутки после осмотра больней участковым врачом, — звучит голос представителя райздравотдела.

На Люду больно смотреть. Только мы двое осматривали больную. Я — в начале заболевания. Она — за полчаса до смерти. Я видела бледное горло, она — покрытое грязно-серыми налетами. Умолчать ей об этом невозможно — врачебный долг! Глаза Людмилы заплаканы, в руках комочек носового платка.

Подбадриваю коллегу взглядом. Дескать, мне все равно не поможешь — говори правду!

— В комнате больной слабое освещение, — говорит Люда, пытаясь защитить меня, — из-за этого можно было не разглядеть налеты в горле…

— Значит, налеты все-таки были? И вы не находите в себе гражданского мужества обличить свою коллегу в том, что она их проглядела, что ею допущена ошибка!

Слова падают на меня как глыбы. И все-таки становится легче. По крайней мере, все ясно!

В зале шум. Теперь каждый хочет высказаться. Софья Дмитриевна Чудовская поворачивает к начальству резко побледневшее лицо:

— Сначала нужно окончательно установить, есть ли тут врачебная ошибка. Врачебная ошибка обычно — следствие слабой подготовки, грубой небрежности, торопливости, равнодушия. Но мы все уверены, что ни одной из этих причин в данном случае не было! — Глаза выступающей мечут молнии. — Судя по всем данным, — продолжает она, — мы сейчас можем говорить только о неясной клинической картине, не позволившей уточнить диагноз в первые часы заболевания. К тому же вот этот документ, — Софья Дмитриевна достает из папки белый квадратик бумаги, — подтверждает, что у больной была тяжелая анемия. Я звонила в судебно-медицинскую экспертизу. В первых посевах дифтерийной палочки нет! Окончательный ответ будет через три недели. И только тогда можно говорить, ошибся врач или нет.

Заведующую терапевтическим отделением поддержали коллеги. Нет, это не было желанием выгородить товарища, укрыть его от ответственности. Мне доверяли, как врачу, коммунисту, товарищу. На конференции много говорилось и о положении участкового врача: на приеме в поликлинике до сорока человек, до двадцати вызовов на дом и еще ночные дежурства в формировании МПВО.

— Какие выводы сделает главный врач? — спросила представитель райздравотдела, убирая в портфель историю болезни умершей.

Мария Павловна поднялась — крупная, решительная, внешне спокойная. Врач-акушер, которому порой надо было спасать сразу две жизни — матери и ребенка, она умела не теряться в самых трудных ситуациях.

— Выводы по поводу диагноза будут сделаны только после заключения судебно-медицинской экспертизы. Что касается коллектива, то мы решили работать с еще большей отдачей сил. Чаще советоваться со старшими товарищами. Кроме того, я постараюсь хоть немного разгрузить участковых врачей.

…Пора на вызовы. Но лестница почему-то сегодня в три раза длиннее, чем обычно. А так надо поскорей дойти до выхода, распахнуть дверь, глотнуть студеного воздуха. Но что это? Возле вешалки — вся наша бригада. Политрук Катя Сахарова подходит ко мне и, улыбаясь, спрашивает: «Порядок в танковых частях?» Тетя Дуня сует мне в руку пряник, Таня Борисова подает пальто, а Ярцева, для которой стихи хуже, чем таблетка от кишечных заболеваний, дарит мне растрепанный томик Пушкина.

Мы выходим из поликлиники все вместе — одна большая семья.

А потом был разговор в кабинете заведующего райздравотделом.

Матово поблескивают телефоны спецслужб МПВО. Стопка папок срочных и сверхсрочных дел. Аркадий Михайлович Кричевский встает, идет навстречу. Молча смотрим друг на друга. Он тоже сдал: ранняя пороша присыпала виски, опустились плечи. И все-таки весь как до предела закрученная пружина.

Аркадий Михайлович пододвигает мне стул, не спуская внимательных глаз, неестественно громко говорит:

— Надо держаться! В ваших руках человеческие жизни. — Помолчал и вдруг, словно зачеркивая только что сказанное, тихо добавил: —К сожалению, мы не боги. — Глаза его помрачнели. — Но если ты сделал все, что мог, и даже невозможное, твоя совесть чиста. Так ведь, коллега?

От этих слов перехватило горло.

— У меня… выболело… сердце, — наконец говорю я.

Булькает вода, выливаясь из графина в стакан.

— Выпейте.

Пью, стараясь, чтобы стакан не дрожал в руке. Аркадий Михайлович ходит по кабинету из угла в угол.

— У вашей больной не было дифтерии! Об этом свидетельствует бледный, совершенно чистый зев.

«Зачем он утешает меня? Ведь окончательных результатов исследований еще нет?»

— Доказательства? — Словно отвечая на мои мысли, он выстраивает логическую цепь симптомов.

— Чертовски хочется курить! Третий день как бросил. А тут такое дело! Кстати, у вашей больной не было больных зубов, начинающегося периостита челюсти или чего-нибудь такого?

— У нее не было ни одного зуба!

Он шарит в ящике письменного стола, находит пустую коробку «Беломора», морщится от досады. Подходит, садится рядом, берет из моих рук пустой стакан. Взгляд его неожиданно теплеет.

— А вы все-таки молодец, — резко меняя тему разговора, говорит он. — О вашей бригаде я рассказал корреспонденту Всесоюзного радио. Они будут делать передачу «Женщины с Абельмановской заставы».

Не успеваю ничего сказать. Раздается резкий телефонный звонок. Аркадий Михайлович снимает трубку. Улыбка сбегает с его губ, лицо заливает землистая бледность.

— Умирает? Вы сделали повторное переливание крови?

Его взгляд блуждает, скользя мимо меня.

— Умирает моя больная. Операция прошла отлично и вдруг… — почти шепотом говорит он и в два шага — к двери.

Во дворе сигналит «скорая», затем все стихает…

Как всегда, когда мне бывало плохо, я шла на завод. К людям, которых знала давно, которые давно знали меня. Вот и сегодня от районного начальства я отправилась на 1-й ГПЗ.

В главном коридоре гуляют сквозняки. Пустовато. Непривычно гулко. С бетонной стены смотрит на меня седая, суровая женщина. Сколько поколений будут испытывать чувство гордости за свою страну, глядя на плакат «Родина-мать зовет!» Ираклия Тоидзе.

Спускаюсь по железной лестнице, одним взглядом окидываю свой цех, вслушиваюсь в ритм его сердца. Гул, звон, скрежет. Еще яростнее, чем прежде, высекают рыжие искры шлифовальные диски. Еще быстрее из-под резцов вьется синяя и золотая стружка. Поблескивая, одна за другой выстраиваются готовые детали.

Двадцать минут обеденного перерыва. Работницы берут меня в окружение — знакомые, незнакомые.

— Сколько лет, сколько зим! — приветствует мастер Иван Фомич. — Легка на помине. Как кто заболеет, сразу о тебе вспоминаем. Ты как, насовсем пришла? — И, запихнув понюшку табака в ноздрю, Фомич яростно чихает. — Тише вы, воробушки. Расчирикались, — осаживает он девушек.

— Хороши воробушки, — смеется рыжеволосая. — Катя, вон, Барышникова, участвовала в работе сессии Верховного Совета, Катя Носова — одна из лучших стахановок цеха, у Раи Бараковской бригада имени «Молодой гвардии».

— Вы не забывайте нас! — просит Катюша Носова. — Зашли бы в общежитие, почитали стихи про любовь!

— Обязательно приду, — отвечаю бодро. — А вы не забыли наш донорский пункт?

— Да что вы! — хором отвечают девушки. Наши портреты на заводской Доске почета.

— Вернутся с победой женихи, и мы всех, в ком течет наша подшипниковская кровь, пригласим на свадьбу, — смеется одна.

— А может, за кого и замуж выйдем! — подхватывает другая.

— В Доме культуры свадьбу сыграем. Объявление напишем до самого потолка: «Сто свадеб заводских доноров!» А ниже: «Дождались! Ур-ра!»

Взрыв смеха. Обеденный перерыв окончен, и девушки спешат к станкам.

…В застекленной конторке мастера цеха под зеленым колпаком — яркая лампочка. На столе — чертежи, аккуратно разложенный мерительный инструмент.

— Наконец-то! — Калганов и Захряпин крепко пожимают мне руку.

— Выкладывай свое ЧП, хотя мы с Калгановым в курсе, — без предисловий начинает Захряпин.

— В курсе?!

— А то как же! Мы за тебя перед партией поручились, значит, если что — в ответе. Было это или не было?

— Было, Михаил Степанович. Не успела я своей больной помочь. Назавтра умерла.

— Выкладывай… — Захряпин расстегивает ворот черной сатиновой косоворотки.

— Одинокая она была, хотя и жила в семье. Равнодушная к жизни. А тут непосильная работа, пьянки сына, плохое питание. Малокровие.

Калганыч скатывает и раскатывает трубочку чертежа. Хмуря брови, отбрасывает ее.

— Отчего она умерла? Не от равнодушия ведь. Вроде, такой болезни нет.

— Судебные медики выдали сыну справку, что от дифтерии зева. Но не было у нее дифтерии! При дефтерии такого бледного горла не бывает.

Захряпин достает из кармана старенького пиджака кумачовый кисет. Бережно высыпает на сухую, темную ладонь зеленоватые, пахучие крошки махорки. Лепит закрутку.

— Ежели человек помер, так ему все равно от чего. А вот живым не все равно! — Он чиркает спичкой, раскуривает закрутку, глубоко затягивается. — Есть тут твоя вина или нет?

— Если умерла, значит, моя вина есть.

— А ты обожди брать на себя вину. Вперед батьки не лезь в пекло.

Махорочный дым щиплет глаза, жжет горло. Кашляю.

— Табачок, и вправду, с перчиком. Такой мы в гражданскую с Калганычем куривали. — Захряпин ладонью отгоняет от моего лица синее облачко дыма. — Посоветовались мы тут с Алексей Петровичем и рассудили: если виновата — значит, виновата. Но чужой вины на себя не бери. А в обиду мы тебя не дадим. Главный врач поликлиники нам так и сказала: «Не виновата она».

— Вы были у Марии Павловны?

— А то как же! И в райздраве с начальством беседовали. Хвалили там твою бригаду.

Закрываю лицо ладонями. Опозорила я своих партийных наставников.

— А ты лица не закрывай, — сурово говорит Захряпин. — Тебе какой завод партийный билет выдал? Первый подшипниковый. Детище первой пятилетки. Кузница рабочих кадров. Так что смотри людям в глаза прямо. Ответственности не бойся. Но и свое доброе имя всякой сволочи марать не давай. — Михаил Степанович встает и шагает по конторке. Затем останавливается передо мной — А анонимку порвем ко всем чертям. На любимую мозоль пьянчушке наступила — больничного листа не выдала? Так ведь? — Рука Захряпина сгибает в подкову подвернувшуюся железяку.

— Какую анонимку?

— Вот эту, — Михаил Степанович протягивает клочок бумаги. Печатными буквами нацарапано: «Ваши врачи коммунисты гробят людей. На Нижегородской улице померла женщина. Доброжелатель».

— Видали такого «доброжелателя»! — Кулак Захряпина опускается на стол, согнутая железяка, подпрыгнув, летит на пол. Вздрагивает и звенит мерительный инструмент. Глядя на меня из-под бровей, Захряпин неожиданно успокаивается.

— Держись, как подобает коммунисту. Поняла?

Свершилось! Московское небо снова расцвечено звездами победных салютов. После изнурительных боев, прорвав мощную оборону врага, наши войска вышли на Государственную границу СССР. Радостно сознавать, что в состав атакующих дивизий вошел и 436-й стрелковый полк, где начинали свой ратный путь многие подшипниковцы и автозаводцы.

Наша бригада тоже в наступлении. Наводим чистоту и порядок во дворах и квартирах, а их ни мало ни много, а шестьсот двадцать девять. И в каждой квартире живет не менее трех семей.

Ответа из судебно-медицинской экспертизы все еще нет, хотя прошли все сроки. Но после разговора с Калгановым, Захряпиным и особенно в райздравотделе мне чуточку легче.

С тех пор как случилось несчастье, дом, где жила Александра Ивановна, обхожу стороной, но сегодня вызов по соседству. Стараюсь не смотреть в ту сторону, а взгляд так и тянет к хмурому покосившемуся домику. На ступеньках, ведущих в подвал, поблескивают лужи. Может быть, все-таки зайти в двенадцатую квартиру?

Но тут из двери, обитой ветхой рогожей, выходит Кузьминична. В ее руке тусклым серебром отсвечивает жестяное ведро.

— Здравствуйте, Анна Кузьминична! — окликаю я ее и пытаюсь улыбнуться. Но не получается.

Кузьминична ставит ведро в рыхлый снег, смотрит из-под руки:

— Ты что же, дочка, дорогу к нам забыла? Или обидел кто? — Кузьминична подходит ближе, вглядывается в лицо. — Милая, да ты совсем хворая! Одни глазищи, да и те замученные! Бомбежек теперь нет, салюты один за другим, а ты квелая какая-то. Зайди, мигом молочка вскипячу. Побогаче теперь живем. Мите четырнадцать, рабочую карточку на заводе получил.

— Спасибо. Тороплюсь я. Вызовы.

— Ну, тогда бывай. Заходи, как рядом будешь.

Уже вслед мне долетают слова:

— А ты зуб-то видела?

Столбенею.

— Какой зуб?

— Как какой? Разве не знаешь? — Кузьминична стоит посреди двора — коренастая, к любой тяжелой работе гораздая. Ветер надувает парусом концы ее черного платка.

Подбегаю.

— О чем вы говорите?

— В тот самый день, что вызывали тебя, зуб у Александры Ивановны разболелся. Спасу нет. Уговаривала в поликлинику пойти — не захотела.

Кровь приливает к моим щекам, стучится в виски. Распахиваю пальто.

— Дальше? — еле слышно прошу я.

— Взяла покойница веревочку, привязала к зубу и вырвала. Да ты что, родимая? — Кузьминична всплескивает руками. — Ивановна, значит, тебе ничего не сказала? Через этот самый зуб и померла. Да ты сбегай к Игорю. Он дома, опохмеляется. Зуб-то у них в стеклянной вазочке на столе. На поминках показывал.

Распахиваю рывком входную дверь, пробегаю мимо жильцов. Лиц не различаю, только бледные пятна. Вот и знакомая комната. За столом перед пустой четвертинкой водки мой «доброжелатель». Из-под редких бровей посверкивают глаза злого хорька. Вздрагивают словно приклеенные к верхней губе темные усики.

— Пришла! — цедит он сквозь зубы. — Давно пора на мировую, а то и под суд за смерть мамаши попасть можно. — Задевает стопку, рукавом рубахи стирает подтеки с клеенки. — Видишь, из-за тебя и водка в рот не идет…

Что-то темное, мохнатое обжигает мне лицо, слепит, душит.

— Где зуб Александры Ивановны? — тихо спрашиваю я, пытаясь успокоиться.

Он поднимает голову, смотрит мутно. Потом встряхивает стеклянную вазочку. На пол летят хлебные карточки, катушки ниток. На самом дне — кривой желтый клык с изъеденным краем.

Зуб! Скорее к эксперту!

…Эксперт — высокий, хмурый старик. Цепкий, строгий взгляд. От всей фигуры его веет холодом смерти, как от белого халата — формалином. Называю район, номер поликлиники, фамилию свою и умершей. Доктор медленно стягивает с рук желтые резиновые перчатки, аккуратно кладет их на цинковый стол, так же аккуратно засыпает тальком, деловито расправляя каждую складочку.

— И все-таки зачем вы пожаловали? — Голос у него скрипучий, как плохо пригнанная дверь.

Разворачиваю обрывок газеты.

— Что это?

— Правый верхний клык умершей. Вот причина ее смерти! Больная сама вырвала себе зуб. Отсюда сепсис.

Старик невозмутим.

— Почему не привезли раньше? У вас было достаточно времени.

— Я узнала об этом час назад.

— Пойдемте.

…Анатомичка. Вспомнились слова отца: «Успехи врача освещает солнце. Горе его скрывает земля».

Эксперт раскрывает пухлую, прошнурованную книгу. Пальцем с длинным, узким ногтем шарит по строчкам.

Мучительно долго тянутся минуты.

— Есть, — обрадованно звучит голос.

В сухой как пергамент руке стеклянная банка с притертой пробкой. Сквозь прозрачную жидкость различаю контуры человеческой челюсти. Эксперт достает ее. Утвердив на носу очки, подносит к глазам. Рассматривает так и эдак. Тычет пинцетом в лунку.

— Дайте клык.

Зуб входит в лунку, как ключ в замок.

— Вы правы, коллега. Сепсис действительно шел отсюда. А дифтерии не было.

…Зал анатомички плывет перед глазами. В ноздри ударяет острый запах нашатырного спирта, чьи-то руки растирают мне виски.

В декабре 1944 года нам о своей работе пришлось отчитываться в Моссовете.

Помню, мама разволновалась.

— Надень черное платье. Гладко причешись и сними сережки. Надо быть посолидней.

Но я надела светлое платье, лучшие сережки, сделала пышную прическу.

— Вот вы какая! Совсем не такой представлял по рассказам, — сказал, здороваясь, присутствовавший здесь же заведующий Московским городским отделом здравоохранения Петр Тимофеевич Приданников. Поздоровался он и с моими спутницами. Увидев растерянность на их лицах, приветливо улыбнулся:

— Не робейте, товарищи!

Просторный кабинет постепенно наполнялся.

Наконец все в сборе. Меня попросили рассказать о своем участке.

— Особенно интересно, — сказал Петр Тимофеевич, — как вам удалось добиться снижения заболеваемости?

Встаю. Знаю, что в эту минуту тревожно смотрит на меня тетя Дуня — вдруг растеряюсь. Вспомнился последний, написанный крупными буквами отчет тети Дуни: «Выдавала в домоуправлении продовольственные карточки. Помогала одинокой матери Селизовой. Навещала в детдоме Гену Гребешкова. Взяла его обратно. Водила на обследование ослепшую Клавдию Сергеевну Чекрыжеву. Отвезла ее в больницу на операцию». Рядом с тетей Дуней статная, всегда спокойная Евгения Павловна Капризина и требовательная, колкая на язык «гроза управдомов» Анна Николаевна Ярцева. Только за предоктябрьскую вахту, на которую мы вышли по призыву автозаводцев, Анна Николаевна приняла с отметкой «хорошо» ремонт шестнадцати квартир семей воинов. А вот склонились друг к другу закадычные подруги: Татьяна Николаевна Борисова и Анна Митрофановна Иванова. Только в 1944 году через райком партии и отдел гособеспечения райисполкома они оказали помощь семистам шестидесяти семьям фронтовиков! Маленькая, сухонькая, седая Анна Михайловна Ермилова почти утонула в роскошном кресле. У нее своя «узкая специальность»: опекать слепых. Словно только что сошла с известного плаката «Родина-мать зовет!» Пелагея Ивановна Окрестина. Черный платок на плечах подчеркивает выбеленные горем виски. А рядом по-хозяйски уверенно расположилась Гликерия Титовна Евсеева, дворник 163-го домоуправления.

Какая тишина в кабинете! На меня смотрят так, будто сию минуту я поделюсь какой-то заветной тайной. Но тайны нет. Как коротко объяснить этим занятым людям, почему заболеваемость на нашем участке снизилась в 1944 году против прошлого года в полтора раза, почему, несмотря на тяжелые условия военного времени, сроки выздоровления наших больных по целому ряду заболеваний меньше, чем на других участках города.

— Лишения войны, — начинаю я, — лавиной обрушили на наши участки болезни. Стало ясно, что одними лекарствами тут не поможешь, что нужны новые, соответствующие экстремальным условиям формы работы. По примеру ленинградских комсомольско-молодежных бригад организовали свою лечебно-профилактическую бригаду. Работали по суточному графику с контролем исполнения каждый вторник. Постарались, чтобы в каждом доме, в каждой семье у нас были свои глаза и добрые руки. В результате больные стали обращаться к врачу в первый день заболевания, а те, кто нуждались в постельном режиме, получили образцовый уход. Для этого на семинарах и практических занятиях были обучены медицинскому уходу за больными десятки наших добровольных помощниц.

Я вдруг остановилась. В горле пересохло. Казалось, босая иду по раскаленному песку. Но десятки глаз поддержали, помогли справиться с волнением.

— Комплексный метод лечения, при котором болезнь рассматривается в связи со всеми органами и системами организма, помог нам поднять эффективность специализированного лечения. Но все же этого было бы мало, чтобы надежно и быстро потушить пожар. Самое трудное заключалось в том, чтобы люди, измученные тревогой за Родину и своих близких, вымотанные непосильным трудом, ослабевшие от скудного питания, поверили в нас. Мы помогали людям всеми средствами, какие только возможны в лихие дни. Ни в одном справочнике нет рецептов, по которым составляли свои лекарства эти женщины и другие наши помощницы. Где они сами порой черпали силы, чтобы помогать другим, не знаю…

В зале тишина.

— Источник сил у всех нас один — советский патриотизм, — задумчиво произнесла Мария Васильевна Сарычева, бывшая в то время одним из заместителей председателя Моссовета. Она встала. — Прежде чем приступить к вопросам, хочу объявить, товарищи, — уже торжественно продолжила Мария Васильевна, — что за образцовое медико-санитарное обслуживание населения участка и помощь семьям фронтовиков бригаде объявляется благодарность от Московского городского отдела здравоохранения.

СПАСЕННЫЕ ЖИЗНИ

В день рождения В. И. Ленина земля горит под ногами у фашистов. А там, где отгрохотали бои, колхозницы, подростки и инвалиды уже готовят поле за полем под новый урожай.

Фронтовое задание 1-го ГПЗ на первое полугодие — 128 тысяч подшипников для тракторов, около восьми тысяч для комбайнов. Партком ЗИСа заслушал доклад главного конструктора завода о ходе выполнения решения бюро МГК ВКП(б) о создании новых образцов автомобилей. Так рабочая Москва встречает 22 апреля 1944 года.

На крыше заводоуправления 1-го ГПЗ по-прежнему наблюдательный пост МПВО, но зенитка давно зачехлена. У проходной завода возле большой карты фронтов Великой Отечественной войны, как всегда, народ. Красными флажками обозначена постоянно меняющаяся и все стремительнее уходящая на запад линия военных действий. Сколько натруженных рук в первые месяцы войны хмуро переставляли красные флажки все ближе и ближе к сердцу Родины. Шли жестокие бои в Смоленске и Орле. Пылали огненные линии на малоярославском направлении. Героически держались туляки. Готовилась к бою Москва.

В 1943 году красные флажки двинулись на запад. Августовской ночью московское небо расчертили не трассирующие пули, а первый салют Победы — в честь освобождения Орла и Белгорода. Теперь, в июле сорок четвертого, стрелки наступления уже в двух местах пересекли Государственную границу. Началось освобождение стран Центральной и Юго-Восточной Европы.

Подводим итоги своей работы и мы, медики. Зал поликлиники переполнен. Бригады рапортуют о досрочном выполнении социалистических обязательств. В воскресниках здоровья участвовали тысячи жильцов. Летом зелеными пунктирами украсят улицы только что высаженные саженцы. Главный врач торжественно зачитывает приказ. Первое место в соревновании присуждено нашей бригаде.

В 1943 году рождаемость на нашем участке была самой низкой за годы войны. В 1944-м она выросла почти в два с половиной раза! Восемьдесят один новорожденный! Лежат они теперь в своих кроватках и не подозревают, какая невиданная буря бушует над планетой. Им тепло, сытно. В этом наша бригада видит свой первейший долг.

Кроме новорожденных население участка пополнило еще сто ребятишек. Да, они порой ослаблены, плохо одеты. И все же они крепче, чем дети сорок второго года. В эти лихие годы, когда каждая копейка на счету, государство по-прежнему выделяло огромные средства на содержание яслей, детских садов, поликлиник, больниц, школ фабрично-заводского обучения, помогало многодетным и одиноким матерям. По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года двести четыре многодетные матери и сто восемьдесят одиноких матерей Таганского района получили три четверти миллиона рублей государственного пособия. В какой другой стране, да еще в войну, это было бы возможно?

По этому же Указу многодетным матерям присвоены высокие звания и награды. Звание «Мать-героиня» получила А. Д. Варнаскова — мать десяти детей! Надо было видеть, с какой гордостью и благодарностью она получала заслуженную, а в годы войны — выстраданную награду! Сколько радости принес орден «Материнская слава» I степени восьмидесятилетней Анне Николаевне Канунниковой, родоначальнице династии Канунниковых. Не забыть и праздника в шумной семье гвардии рядового Александра Васильевича Штаркова, счастливых глаз его жены Татьяны Александровны и ее «команды», ребятишек мал мала меньше! Награждение матери орденом «Материнская слава» I степени мы отпраздновали всей бригадой.

В зеленой кастрюльке пузырится молоко. Не успела Зина и глазом моргнуть — молоко поднялось белой шапкой и убежало. А тут как на беду проснулся и заревел Женька. Горько заплакала и Зина. Молока в кастрюле на самом донышке осталось. Теперь братишка будет голодным.

Но тут Мишка со стула включил репродуктор и хорошо знакомый голос наполнил комнату: «…Взломали оборону противника и далеко отбросили на запад…» Зина вытерла глаза, заулыбалась.

— Не реви ты, — припечатала она Женькин рот соской. — Слушай. Может, про нашего папу скажут.

«Советские войска, — продолжал диктор, — с упорными боями продвинулись от границ Восточной Пруссии на двести семьдесят километров…»

В дверь постучали. В комнату вошли две тети. У худенькой в руках было столько свертков, что приходилось поддерживать их подбородком, у полной, в красном пушистом берете, из ячеек авоськи смотрели на ребят золотистые мандарины, пачки с печеньем, коробочки с леденцами…

— Здравствуйте, — ласково сказала тетя в берете. — Вы будете Сизовы?

— Мы, — хором ответили Зина и Мишка, не спуская глаз с сетки.

— Сегодня день рождения Красной Армии. Мы принесли вам гостинцы. — И худенькая тетя начала ставить на стол пакеты.

Мишкин рот наполнился слюной.

— А здесь что? — Он деликатно ткнул пальцем в кулек. Но бумага разорвалась, и один пряник выпал. От испуга у мальчишки навернулись слезы. Но тетя в берете взяла пряник и протянула Мишке.

— С праздником тебя. Ешь на здоровье.

Мишка не взял угощения.

— А Зине? А Женьке? — выдохнул он.

Им тоже дадим. А как же иначе, — успокоила его тетя, а потом спросила:

— Кто из вас самый старший?

— Я старшая, — прошепелявила Зина через выпавший передний зуб.

— Тогда распишись. Сможешь? — Тетя подняла Зину и осторожно посадила на стул.

Склонив голову набок и от усердия высунув кончик языка, девочка старательно вывела печатными буквами свое имя.

— Это гостинцы от папы? — спросила Зина, справившись с нелегкой для себя задачей.

— А скоро он вернется? — добавил Мишка, прижимая мандарин к груди.

— Скоро. Теперь уже скоро, — услышали они в ответ. — Когда будет салют большой-пребольшой, из тысячи орудий, знайте — пришла Победа. Тогда ваш папа и вернется.

В обеденный перерыв медсестра Тоня вызвала Настю Талдыкину на здравпункт.

Настя осторожно взяла телефонную трубку.

— Говорит врач центральной станции переливания крови. Зайдите к нам сегодня после работы!

— Зачем?

— Приходите обязательно. Адрес у медсестры….Искря дугой, трамвай довез Настю до Колхозной площади.

В киоске на углу улицы, как в мирное время, продавались цветы. Не веря своим глазам, Настя осторожно взяла букетик, поднесла к лицу. Повеяло полем, речкой. Огляделась, глубоко вдохнула весенний воздух и ей показалось — он напоен предчувствием Победы.

По асфальту Садового кольца яростно заскрежетали гусеницы танков, тягачей, оставляя за собой рубчатые полосы. Под брезентом угадывались зачехленные орудия. Прежде, чем свернуть во двор института Склифосовского, Настя помахала колонне рукой.

— Я по вызову. Анастасия Талдыкина с Первого подшипникового, — представилась девушка пожилой докторше и села, не зная куда девать свои по-мужски крупные руки.

Врач внимательно посмотрела на нее поверх очков. Глаза у женщины были совсем молодые, только очень усталые.

— У вас редкий состав крови, Анастасия Николаевна. Такая кровь незаменима при больших операциях на сердце, особенно у детей.

Настя облегченно вздохнула.

— В клинике лежит шестилетняя девочка с комбинированным митральным пороком сердца, а подходящих доноров для нее найти трудно.

— Почему же не вызвали меня раньше? — заволновалась Настя. — Я согласна.

— Не торопитесь, — мягко прервала ее доктор. — Я должна вас предупредить. Для этой операции нужно много донорской крови. И еще — в течение восьми дней до взятия вы должны соблюдать строжайший режим питания, не переутомляться, не волноваться. Это может повредить ребенку.

— Я согласна, — повторила Настя.

В день операции выработка Настиной бригады поднялась до 170 процентов. Бледная, с синяками под глазами, Настя мысленно была там, вместе с незнакомой ей девочкой.

— Не майся, Талдыкина, — подошел к Насте начальник цеха Александр Николаевич Бушуев. — Иди позвони, как там дела?

Операция прошла успешно.

Когда Насте наконец разрешили навестить Олю, она надела свое лучшее платье, тщательно причесалась. Перед палатой задержалась — сердце, казалось, выскочит. Чтобы его утихомирить, крепче прижала к груди пакет с гостинцами.

Как сквозь сетку дождя она увидела девочку в больничной пижаме, с неестественно синюшным лицом и большими печальными глазами.

— Оленька?

— Оля… в процедурном, — сберегая каждый глоток воздуха сказала девочка.

Дверь отворилась и в палату медленно, бочком вошла другая девочка, такая же худенькая, большеглазая, в такой же пижаме. Ячменного цвета косички, заплетенные марлевыми лентами, торчали рогульками.

— Вы кто? — строго спросил ребенок, прижимая к груди тоненькие, как тростинки, руки.

«Оленька» — узнала Настя, наклоняясь к девочке. Из пакета выпало и покатилось по полу яблоко.

— Я твой донор, Оленька, — тихо сказала она. — Ты знаешь, что такое донор?

Бледное личико девочки порозовело. Она подняла на гостью глубокие, не по-детски серьезные глаза.

— Знаю. Вы моя вторая мама. — Оленька обвила руками Настину шею, припала к ее груди.

Теперь совсем рядом часто-часто билось маленькое сердце, в котором струилась Настина кровь.

Донор Настя Талдыкина также спасла немало воинов. Ее пять литров крови, что были отправлены во фронтовые госпитали, живительной влагой вливались в жилы раненых бойцов и командиров, возвращали их в ряды защитников Родины.

Нередко от бойцов, которым была перелита кровь Насти, приходили письма, — лучшая награда донору. Такие, например, как это:

«Пишу вам, глубокоуважаемая Анастасия Николаевна, перед боем. Сейчас мы пойдем крушить фашистских гадов. Хочу, чтоб вы знали — ваша кровь спасла меня, когда я лежал тяжело раненный в Смоленском госпитале. Спасибо вам превеликое. Когда с победой вернусь домой, расскажу вам все о себе. Ваше фото всегда в бою со мной, и через это я счастливый и ранений больше не имею. Ваш Николай Сазонычев. Полевая почта 25557».

Самоотверженность — вот слово, которое больше всего подходит для краткой характеристики всех знакомых мне людей.

В рубленом доме на Средней Калитниковской жили Селезовы: мама, Валя, Коля, Юрка и одноглазая кукушка в часах. Она поселилась здесь, когда бабушка ребят была еще совсем маленькой.

С первых дней войны все изменилось. Папа ушел на фронт, мама — на завод, бабушка уехала в деревню. За старшую осталась Валя.

Учительница Мария Васильевна на дом задавала немного. Но Валя так уставала по хозяйству, что палочки, которые она тщательно выводила на листе тетради, падали одна на другую, будто им тоже не хватало хлеба.

В животе заурчало. Мама придет с работы еще не скоро, а они за обедом съели все, что было оставлено на весь день. Надо идти в чулан.

В чулане еще недавно жили мыши. Теперь они переселились куда-то, где посытнее. И все-таки девочку одолевал страх. Осторожно открыв дверь, Валя пошарила в старой корзинке и — о радость! — на самом дне нащупала две картофелины. Их шершавое, коричневое тело слегка уже сморщилось, но если почистить поаккуратней и сварить, всем достанется по ложке пюре.

Наступил вечер. Дверца стенных часов распахнулась, одноглазая кукушка отсчитала семь раз «ку-ку, ку-ку».

— Сейчас вернется мама! — хором закричали Коля с Юркой.

Но мама не пришла.

…Привалившись друг к другу, давно спали братишки. Заснула и Валя. Разбудили ее чужие голоса:

— Маму увезли в больницу…

— Да ты, дочка, не расстраивайся. — Бабушка Нюра положила на стол краюху хлеба. — Поди, не ужинали.

Тетя Лида подошла к кровати, где спали ребята, погладила Юрку по русым вихрам.

— Я заберу его пока к себе, а бабушка Нюра возьмет Колю. А тебе, Валентина, учиться надо — определим на время в детдом.

— Ни в какой детдом я не пойду и их не отдам! — Валя заслонила собой братишек. Лицо ее потемнело от гнева, губы сжались в упрямую складку. Девочка сразу повзрослела.

— Ну, ну чего осерчала? Мы ведь от чистого сердца!

…Соседки ушли. В комнате темно и пусто. В чулане кто-то зашуршал. Неужели вернулись мыши? Девочка подбежала к окну, откинула бумажную штору. По небу лениво плыла луна. Где-то у завода «Шарикоподшипник» хриплым басом загудел паровоз. Валя заплакала…

…Проснулась Валя поздно. Кукушка не разбудила вовремя. Впервые некому было завести ее старое пружинное сердце.

За столом, уронив голову на руки, спала женщина. Ее плечи под старой стеганкой вздрагивали, словно и во сне она прислушивалась к малейшему шороху.

«Мама!» — обрадовалась Валя.

Почувствовав на себе взгляд девочки, гостья подняла голову и улыбнулась. И от этого лицо незнакомки стало таким прекрасным и добрым, что у Вали перехватило дыхание. «Фея!» — подумала она восхищенно. Но тут ее смутила стеганка. Неужели и феи в войну носят ватники?!.. Она взглянула на ноги феи — те были обуты в большие солдатские сапоги. Вале почему-то стало так больно, что она зажмурилась.

Фея все поняла и обняла Валю. Ее руки пахли хлебом и мылом, точь-в-точь как мамины.

— Давай знакомиться. Я Татьяна Николаевна Борисова, — сказала фея и, сняв с себя стеганку, набросила ее на Валины плечи. — Пока мама в больнице, я буду вашей мамой. Хорошо?

Валя молча кивнула.

— Вот и договорились, — снова улыбнулась фея. — У меня четверо ребят, — она показала, какого они роста. — С вами будет семеро. Свой детский сад! Будешь мне помогать?

Потом фея растормошила спящих мальчиков, одела их, умыла.

— Пока закипит чайник, я расскажу вам сказку.

Валя заметила: фея посадила братишек именно так, как это делала их мама — Колю на левое колено, Юрика на правое.

Тут дверца стенных часов распахнулась и из нее выглянула одноглазая кукушка.

— Ку-ку, — поздоровалась она на своем кукушечьем языке.

В большом очаге трещали сосновые поленья. В котелке булькала каша. Пустая корзина в чулане была полна крупной картошкой. На столе розовели кусочки настоящей ветчины с белыми полосками жира по самому краю. Все было хорошо. Только огонь почему-то сердился: тряс своим малиновым петушиным гребнем, ссорился с закипавшим чайником. Наверно, он считал себя, когда мамы нет в доме, самым здесь главным. Откуда было знать огню, что главной теперь была эта женщина — настоящая фея, из тех, которые приходят в дома, где случается беда.

Домов этих во время войны было немало.

Федор Анисимович пробует повернуться к окну, чтобы увидеть, как падает снег. Но боль только этого и дожидалась — иглой прокалывает грудь.

Зябко. На стенах комнатушки ворсинки инея. За ночь вода в ведре затянулась ледком. Раньше под полом пел сверчок, но с первыми заморозками умолк.

На полу перед чугунной печкой — последнее полено.

Жена, Мария Петровна, встала в пять утра. Стараясь не шуметь, укрыла его поверх одеяла шинелью. Приготовила дневную пайку. На столе выставлена вареная картошка, рядом поблескивает банка с остатками свиной тушенки. Кто-нибудь из соседок разогреет еду, накормит его.

С шести утра до шести вечера он изо дня в день один на один с холодом и своей болью.

За окном первый снег — крупный, мохнатый. «Положиться на первый снег нельзя, — натягивая шинель к подбородку, с тоской думает Федор Анисимович. — Чуть что — и поминай как звали!»

В коридоре заскрипели половицы. Больной с надеждой посмотрел на дверь — гости заглядывали так редко.

«Участковый врач? Медсестра?»

— Можно войти?

На пороге пожилая женщина в легком не по сезону пальто. Глаза глубоко запавшие, скорбные. На лбу не то капли пота, не то талые снежинки. В руках охапка поленьев.

— Здравствуйте, Федор Анисимович, — тихо сказала гостья. — Я из участковой бригады — Пелагея Ивановна Окрестина. — И бережно опустила дрова на сучковатый пол.

— Старший лейтенант Леонов, — представился он, от слабости еле разлепив губы.

Женщина подошла, по-матерински ловко и заботливо подоткнула одеяло, поправила изголовье, одарила участливым взглядом. И Федору Анисимовичу почему-то захотелось поделиться с нею своей бедой.

— Пуля в легком была. Под Белостоком ранило. Врачи с того света вернули. Теперь вот живу… Да что проку…

— Низкий вам поклон за доблесть, пролитую кровь и терпение, — в пояс поклонилась гостья.

Чтобы скрыть набежавшие слезы, Федор Анисимович закрыл глаза…

А Пелагея Ивановна уже хозяйничала в комнате. По бересте рыжей белкой шмыгнул первый веселый огонек. Дрова посердились, пошипели, а потом занялись дружно.

— Скоро поправитесь, Федор Анисимович, — опять подошла к постели гостья. Подала в стакане пахучие капли. — Выпейте, сделайте милость. — Присела, развязала узелок и выложила на тумбочку карточку на дополнительное питание, несколько кусочков пиленого сахара, две ватрушки с картошкой.

— Зачем столько хлопот. У вас своя жизнь, свои заботы…

— Нет у меня отдельной от других жизни, — тихо ответила женщина. — В воздушном бою над Минском погиб мой старший Борис. Думала — не переживу! Пришли такие же матери, как я. Выходили. Теперь сама ухаживаю за больными. И вас выходим. Снова займете свое место в жизни. А жить нам еще есть для чего.

Задумались каждый о своем. Тихо стало в комнате. Но тишина изменилась. Перестала быть давящей и равнодушной. И, может быть, от этого или от печурки, наполнившей комнату живительным теплом, вдруг зазвучал в ней тоненький, мелодичный скрип. Сверчок! Видно, тоже отогрелся.

Старший лейтенант Леонов смотрит в окно. Снег падает тихо, успокаивающе, укрывая белизной раны на истерзанной земле. А в груди треклятая игла впервые за долгие месяцы одиночества и неподвижности не колет больше измученное тело.

…Телефонный звонок. Дрожащий старческий голос:

— Говорит врач неотложной помощи. Передаю вам, доктор, срочный вызов к больной Окрестиной. Средняя Калитниковская, тринадцать.

По спине бегут мурашки. Неужели Борис?!

Пелагея Ивановна — лучший друг, советчик. Сколько часов провели мы вместе. Если на участке было особенно трудно или случалось ЧП, после работы непременно забегала к ней. Уходила просветленная силой материнской любви и мудростью этой женщины. Она знала о всех моих тяжелых больных, помогала, как умела. А умела она так много, что мне всему этому никогда не научиться.

Вот и дом с несчастливой цифрой 13 на фасаде. У дверей знакомая рябина. Как слезы стекают с красножелтых ягод капли дождя. Распахиваю дверь.

…Глаза Пелагеи Ивановны сухи. В ладони — смятая полоска бумаги.

Разжимаю сведенные судорогой пальцы. Похоронка…

Подношу к глазам, но прочесть не могу. Наконец буквы проступают, строчки кое-как выравниваются.

«…Ваш сын, командир 77-го гвардейского авиаполка, Герой Советского Союза…»

Набирая скорость, мечется сердце матери. Пульс — 110. Пелагея Ивановна слабеет на глазах. Третья ампула камфоры. Безрезультатно.

Массаж сердца, снова камфора. Пульс—120! Диск телефона притягивает, как магнит. Не выдерживаю, вызываю «скорую».

Приехавший врач «скорой помощи» неулыбчив, сух. Запавшие глаза окольцованы тенями бессонницы. Виски выбелены сединой. Может быть, у него двадцатый вызов. В двадцатый раз пересекает он незримую границу, отделяющую жизнь от смерти. Он молча кладет крупные пальцы на запястье Пелагеи Ивановны, слушает пульс. Выверенным движением протягивает мне резиновый жгут:

— Наложите!

Колет, как снайпер.

Молча ждем. Подчинится ли сердце Пелагеи Ивановны? Гибель сына… Возраст… Десятки лет за ткацким станком… Кажется, у секунд отросли длинные, черные хвосты. И мы вместе с ними проваливаемся куда-то в тартарары. Чтобы не так душила тишина ожидания, я что-то говорю, хотя знаю — коллега ничего не слышит кроме еще неукрощенного сердца больной.

Наши пальцы на лучевой артерии. Слава богу. Пульс у Пелагеи Ивановны начинает замедляться. Теперь ведем отсчет в обратном направлении: сто сорок… сто двадцать… сто. И вдруг, когда мы оба уже ощущаем на губах сладостный вкус победы — провал! Пульс исчезает. Не шевелимся. Каменеем. Наши пальцы встречаются. Его — осторожные, холодные. Мои — порывистые, горячие. Пульса нет!

И тогда с нами что-то происходит. Какой-то внутренний, внешне неприметный взрыв. Наши сердца тоже набирают бешеную скорость. И в этот миг ощущаем сердцем, кожей, всем своим существом прорвавшуюся крохотную пульсовую волну. Вторую. Третью. Жизнь! Солнце!

— Все в порядке. — Голос врача еще глух. Под белым халатом часто вздымается его грудь. Бросив ласковый взгляд на Пелагею Ивановну, он прощается с нами.

…Шепотом разговариваю с Пелагеей Ивановной.

— Вы так нужны другим сыновьям, моя родная! — И снова глажу, бесконечно глажу потеплевшую руку.

Слезы наконец прорываются из ее глаз, принося утешение, облегчая страдания.

Общее горе еще теснее сплотило нашу бригаду. По очереди дежурим у постели Пелагеи Ивановны. Приносим плюшки из серой лайковой муки, крохотные баночки с вишневым вареньем. А тетя Дуня, выдумщица, подарила больной чижа Яшку.

— Имя и песни у него веселые, может, горе и рассеится помаленьку? — улыбнулась она.

Пелагея Ивановна велела выпустить Яшку из клетки, и он быстро освоился с комнатой и ее обитателями.

Сегодня у больной дежурит тетя Дуня. В синем тазике принесла воды умыться, деревянным гребешком расчесала густые, со снежными отметинами волосы Пелагеи Ивановны. А пока Анна Михайловна Ермилова варила на кухне пшенную кашу, начала читать вслух «Вечерку».

«…Войска 2-го Белорусского фронта после двухдневных боев, сегодня, двадцать седьмого июля, штурмом овладели городом и крупным промышленным центром Белосток…»

Пальцы Пелагеи Ивановны комкают край лоскутного одеяла.

— Белосток далеко от Минска? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечает тетя Дуня, а сама думает: «А как там на фронте мои сыны? Вернутся ли?» Украдкой от подруги смахнула навернувшуюся слезинку. И тут же начала корить себя. Сколько раз на семинарах доктор объясняла, что у постели больного выражение лица должно быть веселое, улыбка бодрая, а слова такие, чтобы до сердца доходили быстрей валерьяновых капель, а она вот не сдержалась.

— Ти-ти-ти, — бодро заливается пеньем Яшка, словно показывая пример тете Дуне. — Ти-ти-та…

— Заливается-то как, — взяв себя в руки, кивает голевой в сторону Яшки тетя Дуня. — И никакой музыкальной школы ему не надо. Вы только послушайте его, Пелагея Ивановна. Веселый сегодня какой!..

Но Пелагея Ивановна лежит, закрыв глаза.

Тетя Дуня наклоняется к ней:

— Как себя чувствуешь, Пелагея Ивановна? Лучше?

— Сердце печет. Как горячий кирпич в груди, — еле слышно отвечает больная.

Тетя Дуня капает в мензурку лекарство.

— Выпей, боль как рукой снимет.

Пелагея Ивановна нехотя пьет. На застывшем лице живут только глаза. Нос заострился. Губы потрескались.

Приняв лекарство, она смотрит в одну точку. Ее тоскующий взгляд не может оторваться от коробочки на старом комоде. «Что там? Может, последнее письмо Бориса?»

Анна Михайловна приносит из кухни кастрюльку с пшенной кашей.

— Плохо ешь, Пелагея Ивановна, — вздыхает она. — Разве так поправишься. Может, попросить доктора прописать тебе уколы какие от сердечной тоски.

— И без уколов выходим! — сердится тетя Дуня.

— Теперь мне все равно, — еле слышно отвечает Пелагея Ивановна.

— Как это — все равно? — строго говорит Анна Михайловна. — Мы с вами еще должны отпраздновать Победу, повидаться с однополчанами Бориса!

Веки Пелагеи Ивановны вздрагивают.

— Нельзя так думать, — говорю я. — Не такое сейчас время. — Вспомните тех, кто тяжело ранен в боях. Может, среди них — фронтовые друзья Бориса, его однополчане, те, с кем он освобождал одни и те же города. И навестить их некому. — Лицо Пелагеи Ивановны чуть приметно подергивается. — Только на одном нашем участке теперь пятьдесят восемь инвалидов войны. Им необходимо не только лечение — материнская ласка, забота. Помните, я рассказывала вам о Наташе? Тяжелый порок сердца, а она работала как здоровая — в две смены. Теперь у нее отнялась правая рука, парализована речь. А кроме нас у нее никого нет. Что было бы с ней, если бы кто-нибудь из членов нашей бригады сказал о Наташе: «Мне все равно».

На лбу Пелагеи Ивановны проступает испарина. В глазах слезы.

— Возьмите меня в свою бригаду! — шепчет Пелагея Ивановна.

— Конечно возьмем, — хором отвечают женщины. — Сколько пользы вы еще можете принести! А пока выздоравливайте. Зачисляем вас в резерв.

Пелагея Ивановна осторожно садится в постели.

— Спасибо вам, родные мои. Анна Михайловна, подогрей, пожалуйста, кашу, молочка принеси. Теперь мне быстрее поправляться надо.

— Вот это — дело, вот это— по-нашему! — радуются сиделки.

Пелагея Ивановна стала нам отличной помощницей. Она помогла нам поставить на ноги и Наташу.

В течение нескольких месяцев Наташе было очень плохо. Сквозь мембрану фонендоскопа ее сердцебиение походило на шум крыльев испуганной птичьей стаи. И все-таки мы ушли от самой грозной опасности — фибрилляции. Заботливый уход, лекарства вернули сердцу нормальный ритм. У постели больной, кроме Пелагеи Ивановны, дежурили девушки из цеха моторов ЗИСа. Это было их комсомольским поручением. Однако болезнь не отступала. Наташа все слышала, понимала, но говорить не могла. Как восстановить ее связь с внешним миром?!

Первым делом, надо было заставить Наташу мобилизовать себя для борьбы с болезнью. Но как это сделать? Силы подорваны не только острым ревматизмом, но и войной, сиротством. Ее волосы, блестевшие раньше словно мех норки, потускнели. Глаза холодные, чужие.

— Потерпи, — утешали мы ее. — Придется еще долго лечиться. Но ты обязательно будешь говорить. Тебе всего семнадцать. Все у тебя впереди. Только помоги нам хоть немного: верь в свое выздоровление, радуйся тому, что тебе уже лучше. Это не менее важно, чем лекарства.

Но случилось непредвиденное, ужасное. Наташа разлюбила жизнь! Равнодушная ко всему, девушка перестала даже улыбаться. Хмуро, исподлобья смотрела она даже на своего верного, преданного друга Леньку.

Правда, сердце у нее теперь было в порядке — лекарства сделали свое дело, но психика? Что делать? Как вернуть девушке любовь к жизни? Где найти тот новый раздражитель, который заставит сработать внутренние резервы организма? Должен же быть выход. Должен! Что только не пробовали. Предложили Наташе, пока не вернется речь, каждый день заштриховывать в тетрадке в клеточку по квадратику: нездоровится — черным карандашом, почувствует себя лучше — красным. Так она без слов могла рассказать нам о своем состоянии. Но девушка один за другим рисовала черные квадраты.

И все же жизнь взяла свое. Как-то мы увидели у нее в руках автозаводскую многотиражку, которую принесла ее подруга Зоя. С газетной полосы смотрели на Наташу шесть улыбающихся девушек — ее комсомольская бригада. Крайняя справа — она. Оказывается, с того самого дня, как с ней случилось несчастье, подруги по цеху выполняли за нее дневную норму. Значит, она была и есть в строю.

— Очень ждем тебя, Наташка, — говорила Зоя. — Будем справлять Победу, председатель цехкома пришлет за тобой машину. Приедешь?

Наташин взгляд потеплел. Она улыбнулась и кивнула в знак согласия головой. Это были первые симптомы возвращения к жизни, начало выздоровления.

Долго, очень долго нам пришлось еще лечить, выхаживать девушку и усилия наши увенчались успехом — в мае 1945 года к ней вернулась речь.

Победа… Ее ждали с июня сорок первого, за нее боролись, умирали на фронтах наши воины, ради нее сутками не отходили от станков рабочие в тылу. Что победа близка, что она вот-вот придет, стало особенно зримо видно уже в самом начале сорок пятого.

Сводки Совинформбюро становились все торжественнее, все больше названий освобожденных от оккупантов городов в них звучало. А радостные вести, как известно, помогают лучше всех лекарств.

Теперь все казалось необыкновенным: снег, ослепительный от солнца, звездное небо, будто помолодевшие улицы.

Впервые за годы войны в Москве прошли районные партконференции… Родной мой 1-й ГПЗ освоил новые типы подшипников для народного хозяйства. ЗИС получил большой заказ на тюбинги для Московского метрополитена — развернуто строительство его четвертой очереди. После ремонта распахнулись двери Московского планетария. В конце года из Саратова в Москву планировали пустить газ. В кинотеатрах демонстрировался фильм «В шесть часов вечера после войны».

Стремительно летели весенние дни навстречу Победе. Скоро, совсем скоро по Красной площади пройдут победители.

Москвичи работали по-ударному: 1-й ГПЗ и ЗИС изо дня в день перевыполняли оборонные задания. Метростроевцы привели в порядок станции метрополитена. Станция «Автозаводская», где совсем недавно фанерные листы заменяли облицовку колонн, сверкает мрамором. На Москве-реке открылась навигация.

У нас тоже своя, пусть и небольшая, но радость: бригаде прислал письмо сын тети Дуни кавалер двух боевых орденов майор Борис Дмитриевич Арсеньев. Читали все вместе. Второе письмо пришло от гвардии рядового Александра Васильевича Штаркова. Наша бригада опекала его семью, помогала ей во всем. А семья была не маленькой — пятеро детей. Шестой ребенок у Татьяны Александровны родится уже после войны. Это будет мальчик Вася, но частенько его станут называть не просто по имени, а Васей Победным.

«Спасибо вашей бригаде, — писал Александр Васильевич. — Я с 1941 года бью фашистов, и вы очень помогаете мне и другим воинам, опекая наши семьи. Во время побывки я еще раз убедился, как много вы делаете для нас, фронтовиков, и на душе у меня за жену и детей теперь спокойнее. Обещаю отдать все силы для разгрома врага. А вы не забывайте мою семью. Еще раз спасибо. Гвардии рядовой Александр Штарков. Полевая почта 50/4210».

И еще пришло одно письмо. На этот раз Пелагее Ивановне от названного сына Михаила. «Дорогая мама! — писал он. — Шлю вам боевой танкистский привет. Желаю здоровья, сил, скорой Победы. Нет слов, как меня окрыляет ваша материнская доброта и тревога за меня. Всегда помню о вас, о моем брате Борисе, который отдал свою жизнь за Родину. Как хочется увидеть Москву, вас, названного брата Володю и сестру Женю. Теперь уже недолго ждать — Красная Армия на подступах к Берлину.

До скорой встречи, мама. Большой привет от моего друга Алексея. Ваш Михаил Симонов. Полевая почта 25552».

— Воюет сын за себя и за Бориса. — Пелагея Ивановна, улыбаясь, вытерла глаза кончиком платка.

Победа все ближе и ближе. Почти четыре года мы ждали этого дня. Говорили себе: до Берлина тысяча километров… пятьсот… сто… пятьдесят…

16 апреля 1945 года в пять ноль-ноль по московскому времени земля и небо содрогнулись. Голоса тысяч орудий, гул самолетов, взрывы авиабомб слились в единый глас Возмездия. Началась Берлинская операция войск 1-го и 2-го Белорусских фронтов и 1-го Украинского фронта. К вечеру 17 апреля началось отступление врага. И, наконец, 18 апреля пали Зеловские высоты, которые Геббельс называл ключом к Берлину.

…Из приказа Верховного Главнокомандующего: «Войска 1-го Белорусского фронта перерезали все пути, идущие из Берлина на Запад, и сегодня, 25 апреля, соединились северо-западнее Потсдама с войсками 1-го Украинского фронта, завершив таким образом полное окружение Берлина…»

Ликует вся страна. Ликуют москвичи.

В канун Победы наша бригада работала особенно слаженно. Казалось, радость стоит за порогом, стучит в дверь, ждет в прихорашивающих себя к празднику домах.

И вот над опаленным рейхстагом плещется победное знамя Страны Советов! Непобедимое знамя, окрашенное кровью двадцати миллионов сынов и дочерей Родины.

«Победа!» — ликуют люди. «По-о-беда!» — трубит ветер. «Победа!» — повторяют малые дети, еще не совсем понимая счастливое значение этого слова. На Красной площади тесно от радости. Люди захлебываются счастьем, поднимают над головами детей: «Смотрите, запомните навсегда…»

ЖИВАЯ СВЯЗЬ ВРЕМЕН

(Вместо заключения)

Финальный слет второго Всесоюзного похода комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа проходил в Москве, на Красной Пресне, в палаточном городке.

Равняясь, строятся юноши и девушки, одетые в потемневшие шинели, потертые кожанки. Кажется, что даже природа боится нарушить священную тишину воспоминаний.

Палатка № 36 — музей боевой славы Белоруссии.

— Пароль? — прикладывая руку к пилотке, спрашивает Пелагею Ивановну юноша из Минской школы № 65 имени Героя Советского Союза Бориса Окрестина.

— «Рубеж», — тихо отвечает мать.

— Вам предоставлена честь открыть музей боевой славы Белоруссии!

Руки Пелагеи Ивановны слегка дрожат, разрезая алую ленточку у входа.

Глаза привыкают к темноте.

…Мы возвращаемся в сорок первый. За чугунной дверцей печки потрескивают дрова. Желто-красные сполохи огня шарят по брезентовым стенам. В гильзе снаряда вздрагивает оранжевый язычок пламени. В середине палатки — грубо сколоченный стол.

Воспоминания невольно собирают вокруг него дорогих людей, не вернувшихся с войны.

Склонился над картой «стальной» комбат Таганского коммунистического истребительного батальона Меркудий Семенович Малый. Рядом начальник его штаба капитан Шашуков. Повернувшись к огню — четкий профиль словно выбит на бронзе, — лепит закрутку слесарь шлифовального цеха 1-го ГПЗ Герой Советского Союза летчик Петр Иванович Романов. Он погиб в сорок пятом в боях над Берлином. Его именем названа одна из Кожуховских улиц Москвы, улица, где живут многие подшипниковцы. Те двое с гранатами у пояса — сыны бабушки Ули, Петр и Константин Ивановы.

Полыхнул на сквозняке рыжий огонек в гильзе снаряда, и палатка опустела. Неужели это лишь минутное видение, вызванное памятью сердца?

В глубине палатки белеет бюст Бориса Окрестина. К нему медленно идет Пелагея Ивановна. Кажется вот-вот подкосятся ее ноги, и она рухнет на землю. Шаг… Еще один…

Затвердело в мраморе лицо юноши. Встречный ветер отбросил правую часть шлемофона. Решительный, уверенный в победе взгляд. Две жестких складки от крыльев носа к мальчишеским шершавым губам.

Перед бюстом воина — развернутый комсомольский билет. На листке наискось надпись: «Принять почетным комсомольцем и зачислить на постоянный учет в первичную комсомольскую организацию Минской школы № 65 имени Героя Советского Союза Бориса Окрестина».

Пелагея Ивановна до земли кланяется сыну, о чем-то тихо разговаривает с ним…

Еще одна встреча с прошлым — на квартире у тети Дуни. Подперев щеку рукой, тетя Дуня смотрит, как одна за другой переворачиваются страницы альбома-летописи.

Мелькают даты, письма, фотографии. К плечу солдата припала изможденная женщина, двое малышей тянутся к отцу. Ниже надпись: «Дождались». На следующем снимке — «команда» Татьяны Александровны Штарковой, включая шестого, Васю Победного. А вот снимок семьи Штарковых, но уже через двадцать три года. На медицинском языке это называется результатами отдаленных наблюдений. Нет, это не наблюдения. Это — сама жизнь! Хорошие дети выросли у Татьяны Александровны и Александра Васильевича. Нужные стране люди — учителя, швеи, инженеры.

Следующая страница. Захватывает дыхание: хлебные карточки! От этих полосок гербовой бумаги когда-то зависела человеческая жизнь. Как же дорога была тогда каждая корочка хлеба. И как важно и сейчас смотреть на хлеб, как на святыню человеческого труда.

А это фотоснимок нашей первой комнаты здоровья. По четвергам мы «одалживали» ее у техника-смотрителя жэка. Но однажды во двор дома № 18 по Нижегородской улице, где теперь высится двенадцатиэтажная башня, въехал ЗИС, груженный железом, старым тесом, бидонами с олифой, белилами. Легко выпрыгнув из кузова машины, щуря дальнозоркий глаз, председатель домового комитета Михаил Ефимович Куликов крикнул: «Эй, комсомолия! Выходи на стройку штаба здоровья!»

С тех пор каждый четверг с Калитниковских улиц сюда, в университет здоровья, спешили его слушатели. Стучали по асфальту каблучки мясокомбинатских девчат, одетых в нарядные платья. Солидно шли будущие сборщики радиозавода. Лихо заломив полотняный картуз образца 1914 года, вышагивал застрельщик всех субботников на участке, ветеран комнаты здоровья дед Кузьма. На белой нейлоновой рубашке рядом со значком ГТО сияли три Георгиевские креста.

Равняясь на друга, приосанивался Никифор Иванович Иванов. Стараясь не отставать от мужчин, семенила бабушка Уля в нарядных сапожках. Красивую эту обувку на Восьмое марта подарил ей любимый внук Петя — знатный бригадир 1-го ГПЗ Петр Иванович Иванов.

Запыхавшись, вбегала в переполненный зал Еленка Павлова. Удивительные ее волосы цвета кованой меди струились по плечам. Еленка беспокойно поглядывала на дверь — не задержался бы на работе отец.

И снова мы с тетей Дуней листаем годы — страницу за страницей. Задерживаемся на фотографии большой афиши. На ней три слова: «Эстафета добрых дел». Слева — дата рождения нашей бригады — 16 апреля 1942 года. Справа — та же дата, но уже год 1962-й. Наискось, через всю афишу: «Сотое занятие в комнате здоровья». Рядом фотографии воспитанников и друзей бригады, письма-поздравления и телеграммы в ее адрес из разных концов страны: с Сахалина, из Львова, Минска, Волгореченска, Перми.

Групповой снимок бригады в День Победы.

— Помнишь, тетя Дуня, какой это был счастливый день?

— Как не помнить? — в голосе тети Дуни нескрываемая гордость. Заскорузлыми пальцами гладит, она фотографию, задерживаясь на лицах подруг.

…Телефонный звонок всколыхнул предрассветную тишину. В трубке незнакомый мужской голос.

— Гвардии полковник Евгений Александрович Касаткин просил разыскать вас и передать.

Память полоснуло, как бритвой.

— Женя Касаткин?!

— Извините, нет. Я звоню по его поручению.

Вот и вернулась та ледяная ночь из сорок третьего. Военный патруль. Встреча с лейтенантом Сашей Сидоровым и его другом сержантом Женей Касаткиным. Коротенькая повесть о мужестве и беззаветной любви Светланы.

— Полковник Касаткин просил разыскать вас, пожелать олимпийского здоровья, счастья. Где сейчас Евгений Александрович? На Крайнем Севере. Нет, не женат. Но он воспитал двух приемных сыновей — детей погибшего фронтового друга.

— Майора Александра Сидорова?

— Да. И еще просил передать. — Говоривший замялся.

— Что передать? Что?!

— Я не совсем понял, хотя Евгений Александрович повторил дважды. Звучит, как строчка стихотворения. Всего три слова: «Сириус, моя звезда…»

Частые гудки оборвали фразу. Все смолкло…

«Сириус, моя звезда». Неразрывна связь времен, незабвенна память о прошлом…

А за окном просыпалась Москва. Древний и вечно молодой самый прекрасный город мира.

Content

Лия Лилина
ПАМЯТЬ СЕРДЦА

ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (Вместо пролога)

ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ВОЕННЫЙ РАССВЕТ

В ТАГАНСКОМ ИСТРЕБИТЕЛЬНОМ

МЫ РОДОМ С «ШАРИКА»

ЗА ЖИЗНЬ — ПРОТИВ СМЕРТИ

СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ

ОТ СЕРДЦА К СЕРДЦУ

И РАДОСТЬ, И ГОРЕ

СПАСЕННЫЕ ЖИЗНИ

ЖИВАЯ СВЯЗЬ ВРЕМЕН (Вместо заключения)