Миша Гленни

МакМафия. Серьезно организованная преступность

Copyright © Misha Glenny 2008

© Перевод на русский язык. Владимир Панов, 2010

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Введение

Был вечер 30 апреля 1994 года, и в городе Уокинг, графство Суррей, уже установилась весна. Район Барнсбери-Эстейт нельзя назвать кварталом менеджеров среднего звена, однако населения с амбициями хватает и в этой части юга Англии. Когда над тихой улицей Уиллоувэй, вдоль которой тянулись домики с террасами, уже сгущались сумерки, автомобили уже стояли в гаражах, а семейства усаживались за ужин и вечерние субботние телепрограммы.

В девять часов вечера из красной «Тойоты», остановившейся возле дома номер 31, вышел мужчина с плоской бело-голубой коробкой в руках, – он направился к двери дома и постучал. В доме была Карен Рид, геофизик тридцати трех лет, зарабатывавшая анализом сейсмологических данных. Она наслаждалась бокалом белого вина и разговором с подругой, когда услышала за окном приглушенный мужской голос: «Пиццу заказывали?» Карен открыла дверь, и в этот миг разносчик пиццы выхватил пистолет тридцать восьмого калибра и хладнокровно выпустил ей в голову несколько пуль. Затем киллер побежал к своей машине, сел в нее и скрылся.

Умереть в тот вечер должна была вовсе не Карен Рид. Дело в том, что убийца перепутал жертву. Его настоящей целью была сестра Карен, Элисон Понтинг, продюсер из Всемирной службы Би-би-си (BBC World Service), которая в то время проживала вместе с Карен. Убийство было совершено по распоряжению Джохара Дудаева, президента Чеченской Республики Ичкерия.

В 1986 году Элисон вышла замуж за обаятельного полноватого армянина, Гачика Тер-Оганисяна, с которым познакомилась несколькими годами раньше, когда изучала в университете русский язык. Этот брак положил начало цепи невероятных событий, восемь лет спустя погрузивших тихий обывательский городок Уокинг в водоворот смертей, империализма, гражданской войны, нефтяных интересов, бандитизма и националистических столкновений, другое название которого – Северный Кавказ.

За восемнадцать месяцев до убийства Карен в Лондон, в качестве эмиссаров президента Дудаева, прибыли братья Руслан и Назарбек Уциевы, перед которыми была поставлена задача напечатать для нового чеченского государства паспорта и денежные купюры. Руслан был доверенным советником неуловимого Дудаева, в чьей раздираемой противоречиями администрации он стоял на консервативных позициях. Его брат был знатоком боевых искусств, а в целом – наемным головорезом. Помимо своей государственной миссии по печати документов для того, что именовалось чеченским государством, братья должны были получить от одного американского бизнесмена кредит в 250 млн долларов – на модернизацию многочисленных чеченских нефтезаводов. Братья хотели провести с немецкой энергетической компанией Stinnes AG переговоры о быстрой продаже чеченской нефти по мировым ценам. Впоследствии следователи установили, что братья Уциевы заодно намеревались приобрести и 2 тыс. переносных зенитно-ракетных комплексов «Стингер».

Для проведения столь трудных переговоров братьям нужен был искусный переводчик и посредник. Руслан припомнил, что когда-то давал интервью продюсеру из Би-би-си Элисон Понтинг, к которой и обратился за помощью. Та предложила услуги своего мужа Тер-Оганисяна, за время пребывания в Лондоне ставшего законченным авантюристом. Он сновал, вертелся и крутился всюду: занимался контрабандой, основывал фиктивные компании для отмывания денег, а когда его непостоянные преступные начинания сходили на нет, брался за черную работу.

Кавказский мачо ухватил быка за рога, начав устраивать бурные вечеринки, куда стайками приходили «девочки по вызову». Неудивительно, что Элисон все больше огорчалась из-за поведения своего мужа и двух чеченцев, равно как и богатые жильцы из дома Бикехолл-Мэншенс, где братья Уциевы подыскали себе квартиру, – в двух шагах от знаменитого обиталища Шерлока Холмса на Бейкер-стрит, 221-Б в центре Лондона.

Но в какой-то момент отношения между армянином и чеченцами испортились. Впоследствии британская Королевская прокуратура будет утверждать, будто Тер-Оганисян узнал, что «стингеры» предназначались для Азербайджана, который собирался использовать их в войне с его родной Арменией. Была и другая версия – что в действительности «стингеры» предназначались для Чечни, а рассорились братья Уциевы и Тер-Оганисян из-за денег. Но наверняка известно, что Тер-Оганисян «сдал» все мероприятия братьев Уциевых армянскому КГБ, после чего из Лос-Анджелеса, центра армянской диаспоры в США, в Лондон были направлены наемные убийцы.

Братья Уциевы были убиты очень жестоко (тело Руслана было расчленено, и обнаружили его лишь по пути в Харроу, северный пригород Лондона, когда оно вывалилось из мешка). За это убийство Тер-Оганисян отбывает сейчас пожизненное заключение, а его подельник, офицер армянского КГБ, в ожидании суда повесился в тюрьме Белмарш.

В свое время я был в ужасе, когда прочитал эту историю. Однако я был еще более потрясен, когда обнаружил, что отцом Карен и Элисон был Дэвид Понтинг, читавший лекции в Бристольском университете. Его коронным номером был моноспектакль о Дилане Томасе. Я очень хорошо помню это, поскольку именно Дэвид учил меня организации радиопостановок, когда я занимался драмой в аспирантуре.

После убийства Карен Элисон согласилась участвовать в программе защиты свидетелей. Дэвид, лишившись детей, перебрался в США, где работал актером. Впоследствии он тоже где-то затерялся.

Трудно вообразить себе семью, так мало подходящую на роль мишени для политических убийств мафии из бывшего Советского Союза, чем непритязательные и тихие Понтинги. Однако, как высказался в свое время один из тех, кто расследовал дело братьев Уциевых, «мы внезапно столкнулись с преступностью и политикой из той части света, о которой никто в лондонской полиции и не слыхал. Мы не знали об их войнах, преступлениях и политике – мы были в полном вакууме».

Был 1994 год, и Соединенное Королевство навестило государство-изгой.

Миропорядок, сложившийся после Второй мировой войны, в первой половине 1980-х годов стал трещать по швам. Его крушение обходилось без какой-либо очевидной схемы, и даже напротив, приняло форму последовательности внешне не связанных событий. Здесь был и впечатляющий взлет японского автомобилестроения, и тайное обращение венгерских коммунистов в Международный валютный фонд за возможным членством, и стагнация в индийской экономике, и первые негласные встречи президента де Клерка с Нельсоном Манделой, и эпоха реформ Дэн Сяопина в Китае, и решительная конфронтация Маргарет Тэтчер с британским профсоюзным движением.

Будучи взяты по отдельности, эти и прочие события отражают, казалось бы, повседневные политические взлеты и падения; в лучшем случае это были «поправки» к мировому порядку. В действительности же на глубине уже действовали мощные течения, которые породили ряд экономических кризисов и перспектив, в особенности за пределами могущественных центров власти в Западной Европе и Соединенных Штатах.

Впрочем, одно нововведение все же появилось на территории Америки и ее главного европейского союзника – Великобритании. Мир начал делать свои первые шаги к либерализации международных финансовых и товарных рынков. По следам нефтедолларовой лихорадки, разразившейся в 1973 году, некоторые коммунистические и многие развивающиеся страны стали накапливать огромные долги. По мере того как долги увеличивались, их бремя стало давить на старую протекционистскую систему. Американские и европейские корпорации стали высоко ценить открытые рынки, которые до того времени поддерживали строгий контроль над иностранными инвестициями и конвертацией валют. Старые промышленные отрасли Запада, которые и создали его богатство, сворачивали производство и переносили его в развивающиеся страны, чтобы экономить на заработной плате.

Глобализация, как стали называть эту новую систему, предлагала огромные возможности для расширения торговых и иностранных инвестиций. Однако это относилось не только к легальным рынкам, но также и к нелегальным. Нелегальные товары, пользуясь преимуществами новых торговых путей и все активнее совершенствующихся технологий, можно было перевозить по всему миру быстрее и дальше, точно так же, как и легальные.

Вслед за наступлением глобализации в 1989 году началось падение коммунизма – сперва в Восточной Европе, а затем и в самом СССР со всем его могуществом. Благодаря влиянию идей, недостатку денег и отставанию в гонке за технологическое превосходство коммунизм перестал существовать даже не за несколько лет, а в считаные дни. Это было глобальное событие, которое шло рука об руку с процессом глобализации и привело к тому, что теневая экономика стала расти в геометрической прогрессии. Эти громадные политические и экономические изменения сказались на всех регионах планеты. В некоторых из них, например в Соединенных Штатах, в начале 1990-х годов отмечался резкий рост личных доходов. Южно-Африканская Республика готовилась расстаться с апартеидом, самой презираемой политической системой на планете. Населению Советского Союза, которое семь десятилетий благополучно ограждалось от контактов с Западом, приходилось приспосабливаться к новой жизни – такой, при которой правительство больше не управляло ими с рождения и до смерти. В Латинской Америке военные режимы с вопиющими нарушениями прав человека были больше не в фаворе, а на их место пришло такое тяжелейшее политическое испытание, как управление непредсказуемым государственным долгом.

В общем и целом, во всем мире отмечался существенный подъем в торговле, инвестициях и накоплении богатств. Богатства, впрочем, распределялись весьма неравномерно. Многочисленные государства обнаружили, что ввергнуты в чистилище под названием «переходный период», границы которого точностью никогда не отличались. В таких «пустошах» экономическое выживание часто выглядело так: взяться за оружие и присвоить все, что можно, чтобы выжить.

Конечно, крах коммунизма стал огромной победой Запада, которая продемонстрировала преимущество демократий мира над коммунистическими диктатурами во всех отношениях. Европа праздновала воссоединение Германии и освобождение множества восточноевропейских стран. Новая Россия, похоже, была только рада расстаться со своим военным господством в Восточной Европе, распустив Варшавский блок, давнего противника НАТО. Затем Москва – сначала неохотно – разрешила остальным народам умирающего Советского Союза образовать собственные независимые государства и тем самым реализовать свои национальные устремления.

После первоначальной эйфории прошло не так много времени, когда в неких темных местах стали возникать первые «подземные толчки», указывавшие на то, что новая эпоха мира и демократии натолкнулась на ряд зарождающихся проблем. С Кавказа, от южной границы России, стали приходить эпизодические сообщения о боевых действиях в некоторых областях региона. В таких африканских странах, как Ангола, где Америка и СССР поддерживали конфликтовавшие стороны как «посредники», войны не закончились, подобно «холодной войне», а, напротив, только разгорелись. Затем в процессе кровавой гражданской войны распалась Югославия, поставив перед новой и единой Европой проблему, с которой та оказалась совершенно неспособной справиться.

Старые международные организации вставали в тупик перед вновь возникшими обстоятельствами. Всем приходилось импровизировать, и никто не понимал до конца последствий своих действий.

Однако в этом ошарашивающем водовороте изменений, надежд и нестабильности некая группа людей усмотрела реальные возможности. Эти люди – мужчины, а иногда и женщины – инстинктивно осознали: повышение стандартов жизни на Западе, усилившиеся торговые и миграционные потоки и резкое уменьшение во многих государствах возможностей поддерживать порядок в совокупности являются золотой жилой. Эти люди были преступниками, организованными или разрозненными, но они были также неплохими капиталистами и предпринимателями, которые были верны закону спроса и предложения. В этой своей ипостаси они предпочитали экстенсивно развивающиеся экономики – как и международные корпорации – и поэтому искали за рубежом партнеров и рынки, чтобы развивать отрасли-космополиты такого же масштаба, как «Шелл», «Найк» или «Макдоналдс».

Впервые они заявили о себе в России и Восточной Европе, однако свое влияние распространяли и на такие удаленные друг от друга страны, как Индия, Колумбия и Япония.

Впервые я заметил этих людей в начале 90-х годов, когда в качестве центральноевропейского корреспондента Би-би-си освещал войны в бывшей Югославии. Добыча, которую вооруженные формирования притаскивали домой после разрушения городов и деревень в Хорватии и Боснии, использовалась как капитал для основания больших преступных империй. Боссы таких синдикатов обогатились быстро. Вскоре они обеспечили себе возможности для контрабанды, позволявшей доставлять нелегальные товары и услуги со всего мира в потребительский рай Европейского союза.

В качестве автора книг о Балканах я участвовал в многочисленных конференциях, где обсуждались политические проблемы, стоявшие за опустошительными войнами в этом регионе. Вскоре после этого я стал получать приглашения на конференции по вопросам безопасности. Политики, полицейские, общественные организации – все они стремились узнать, на что же опирается огромная власть организованной преступности на Балканах и за их пределами. Однако по большей части знания об этой новой волне преступности носили анекдотический характер. Повседневных ее реалий не знал никто.

Вначале я взялся за рассмотрение связей и мотивов преступных группировок на Балканах, но быстро усвоил: чтобы понять балканскую преступность, мне придется расширить свое исследование, включив в него и другие части мира – регионы, которые производят нелегальные товары, например Россию, Южную Америку, Африку, Индию и Китай, а также регионы, которые их потребляют (Евросоюз, Северная Америка, Япония и Ближний Восток).

Среди многочисленных последствий распада СССР было возникновение обширного «пояса нестабильности», который начинался на Балканах и тянулся вдоль Кавказа, через «-станы» советской Средней Азии к западным регионам Китая и северо-западной границе Пакистана.

То был Новый шелковый путь, многополосное шоссе для преступности, которое связывало этот пояс с другими беспокойными регионами, такими как Афганистан, и позволяло легко и просто переправлять людей, наркотики, наличность, редких животных и ценные сорта дерева из Азии в Европу и дальше, в Соединенные Штаты.

Это образование из нестабильных государств на южной периферии бывшей советской империи зародилось, когда глобализация стала набирать обороты. Западноевропейские и средиземноморские страны оказались мощным магнитом для всех тех, кто стремился захватить власть в любом из регионов Нового шелкового пути. Деньги напрямую превращались в политическую власть, и наоборот. А те, кто лелеял схожие амбиции в несостоятельных государствах, нуждались в Новом шелковом пути для осуществления трех взаимосвязанных трансакций: чтобы переправлять деньги в безопасные западные банки и превращать их в недвижимость, чтобы торговать нелегальными товарами и услугами в Евросоюзе, США и восточнее, в Японии, и чтобы покупать и продавать оружие на территории бывшего СССР и экспортировать его в горячие точки мира.

«В 1993–1994 годах я работал в правоохранительных структурах, зная, что глобализация начинает оказывать влияние на широкий спектр вопросов, – сказал Джон Уинер из администрации Клинтона, выстраивавший стратегию борьбы с организованной преступностью. – Моделью здесь оказался Сальвадор. После войны люди решили использовать имеющееся оружие для добывания денег в составе преступных банд. А затем мы увидели, что боевики правого толка и левые партизаны стали сотрудничать! Кражи со взломом, угон и ограбление машин, похищение людей…»

Уинер натолкнулся на проблему, которая по-прежнему осложняет мирные инициативы, направленные на прекращение войн, захлестнувших несостоятельные государства. Когда дипломатам удается положить военным действиям конец, они сталкиваются с рухнувшей местной экономикой и с обществом, где всем заправляют лопающиеся от тестостерона молодые мужчины, внезапно лишившиеся своего занятия, но привыкшие к собственному всемогуществу. Если вы стремитесь к прочной стабильности, вам придется занять их на полезной работе. В противном случае эти люди поддадутся необоримому искушению и «пройдут переподготовку» в качестве профессиональных преступников. Как утверждал Уинер – в ретроспективе и через призму этой проблемы, – Сальвадор и прочие конфликты 80-х – это прогулка в парке по сравнению с тем, что припасли 90-е: «Основными источниками дохода в Сальвадоре были не угоны машин и не наркотики. Но если взять Балканы или Кавказ, то основным источником прибылей в обществе и тогда была преступность. Теперь же эта модель изменилась».

Упрочнение взаимосвязей в мире, охваченном глобализацией, только усиливает воздействие таких тяжелых нарушений в международном порядке, как распад Советского Союза. Первые несколько лет после этого события никто не имел даже малейшего понятия о том, какие реальные последствия будет иметь внезапное «впрыскивание» в легальную и теневую экономику огромных прибылей от минеральных ресурсов и преступной деятельности. Те же, кто заметил некоторые изменения в механизмах, управлявших миром, нередко бывали ими озадачены. Что, например, мог знать полицейский, дежурящий в зеленом Уокинге, о междоусобной вражде на Кавказе?

Ученые и исследователи затратили немало усилий, чтобы понять процесс «легальной» глобализации, который по большей части поддается регулированию и измерению. Однако с тех пор, когда началась либерализация международных финансовых и товарных рынков и одновременно рухнул коммунизм, теневая экономика выросла так, что стала составлять значительную часть от мирового объема ВВП. По данным, которые сейчас опровергают и МВФ, и Всемирный банк, и научно-исследовательские институты в Европе и Северной Америке, на ее долю приходится от 17 до 25 % мирового товарооборота.

Конечно, сюда входит огромное множество таких прегрешений, как уклонение от уплаты налогов, которые нельзя приписать росту взаимосвязанной мировой преступности. Однако если учесть, что теневая экономика превратилась в нашем мире в такую важную экономическую силу, просто удивительно, почему мы уделяем так мало внимания систематическому изучению того, как она работает и как переплетается с легальной экономикой. Этот темный мир не так уж отличается от своего легального, видимого прототипа, который сам по себе часто оказывается куда менее прозрачным, чем можно было бы вообразить или пожелать. Как в банковской сфере, так и в торговле товарами криминал действует гораздо более точно и уверенно, чем думается.

Это обширное экономическое пространство – болото с богатой питательной средой, где вызревает масса проблем для безопасности. Международный терроризм, вне всякого сомнения, пасется на тех же угодьях, однако, оценивая вызываемыми им смертями и страданиями, терроризм – хищник примитивный и малозначительный. Последние два десятилетия преступность и погоня за деньгами или политической властью оказываются куда более разрушительными силами. Сосредоточение громадных ресурсов на борьбе с террором и пренебрежение остальными проблемами безопасности является следствием хронических ошибок в управлении и организации, особенно при администрации Джорджа Буша-младшего. Поразительно, что в опросах общественного мнения, проводившихся в Ираке после вторжения, коррупция и преступность вызывали столь же серьезное беспокойство, как и терроризм. И еще долго после победы над терроризмом они будут оказывать свое влияние не только на Ирак, но и на весь Ближний Восток.

Начав с Балкан, которые я хорошо знал, я отправился в путешествие по всему миру, чтобы предать гласности историю невероятного роста организованной преступности и теневой экономики за последние двадцать лет. В своих поездках я встречал обаятельных людей, обладателей огромного ума, жизнелюбия, смелости, остроумия и силы духа. Многие из них были преступниками, некоторые – жертвами, а также политиками, полицейскими или юристами. Почти все они рады были поделиться со мной своими необычными, пугающими и подчас забавными историями. Сама природа моей темы означала, что многие согласятся говорить только анонимно, да и имена часто приходилось изменять. Я хотел бы поблагодарить всех, с кем я беседовал и советовался, за то, что они уделили мне время и поделились своими глубокими мыслями.

Я надеюсь, что их рассказы поспособствуют решению головоломки механизма встраивания организованной преступности в охваченный глобализацией мир. Я надеюсь также, что политикам и полицейским эта книга даст полезные советы для решения возникших проблем и это помешает превращению невинных мужчин и женщин – таких как Карен Рид – в жертв «темного мира».

Часть 1

Крах коммунизма

Глава первая

Смерть американца

Колокола без умолку звонили в течение пятнадцати минут, пока несколько тысяч скорбящих провожали в собор Святой Недели гроб, перед которым торжественно шествовал патриарх Максим, глава Болгарской православной церкви. Казалось, что в эту ужасно холодную пятницу марта 2003 года вся София пришла отдать последний долг человеку, который олицетворял для нее 90-е годы.

По окончании богослужения тридцать братьев из масонской ложи древнего шотландского устава, к которой принадлежал «дорогой усопший», закрыли двери собора. Эти мужчины, одетые в черные как ночь костюмы, с букетами цветов в руках, исполнили тайный ритуал, чтобы отправить «брата Павлова в Вечный Восток». Масонское одеяние, перчатки и масонский герб брата Павлова «отправились вслед за ним к Великому Архитектору Вселенной».

Министр правительства передал послание от премьер-министра, Симеона Саксен-Кобург-Готского. Худощавый и элегантный Симеон, бывший когда-то царем Болгарии, отказался от претензий на трон, чтобы вывести свою страну и свое правительство из трясины конца 90-х годов, после того как его партия одержала решительную победу на выборах 2000 года. Телеграмма соболезнования от бывшего царя гласила: «Мы должны помнить Илью Павлова за то, что в трудные для народа времена он создал рабочие места для многих семей. Мы будем помнить и его предпринимательский дух, и его необычайную энергию».

К скорбящей семье Павлова присоединились члены парламента, артисты, главы важнейших нефтяных компаний и банков, две бывших «мисс Болгария» и футбольная команда «Левски» в полном составе (для Болгарии это нечто среднее между «Манчестер Юнайтед» и «Янки»). Выделялась, кроме того, и другая группа знакомых покойного, которые были известны болгарской публике под своими кличками: Череп, Клюв, Дими-Русский и Доктор.

Что касается отсутствующих, то особенно подозрительно выглядело отсутствие американского посла в Болгарии Джима Пардью. После того как неделей раньше, в семь пятнадцать вечера 7 марта, одна-единственная пуля, выпущенная снайпером, свалила Павлова на землю, пока тот беседовал по телефону возле штаб-квартиры своей мегакорпорации «Мультигруп», американское посольство делало на этот счет срочные запросы. Смерть столь видного и богатого американского гражданина на чужой земле должна была естественным образом вызвать серьезную озабоченность у США и их представителей.

Павлов никогда не смог бы стать хозяином Белого дома, поскольку родился он не в Америке, и все же он оставался гордым солдатом огромной армии претендентов на натурализацию в Америке. Единственным любопытным аспектом американских амбиций Павлова было то, что этому яростно сопротивлялись подряд два посла США в Софии. Оба дипломата лично являлись в Вашингтон, пытаясь перекрыть Павлову въезд в страну, – не говоря уже о том, чтобы даровать ему американское гражданство. Однако в Соединенных Штатах у Павлова были и сторонники. Американский паспорт он все же получил, несмотря на то что его прошлые деяния расследовало ФБР, не говоря уже о повышенных требованиях безопасности после 11 сентября.

В 70—80-х годах XX века коммунистическая Болгария была одним из самых бедных и убогих мест для жизни во всей Европе, уступая пальму первенства только Румынии и Албании. Я вспоминаю, как бродил по окутанным туманом улицам Софии, блуждая в окружении разнообразных оттенков серого в поисках ресторана или кафе, которые помогли бы мне одолеть скуку. Поскольку я был иностранцем и журналистом, адресованное лично мне гостеприимство неизменно предполагало как минимум двух агентов ДС («Държавна сигурност», болгарская госбезопасность), следивших за каждым моим шагом. Благодаря их присутствию, всякий раз, когда я убеждал обычного человека поговорить со мной, можно было рассчитывать в лучшем случае на болтовню о погоде.

Однако постепенно я стал понимать, что под слоем этого удручающего конформизма бьют фонтанчики живой деятельности, в том числе и довольно сильные, питающие гораздо более интересные занятия. И это были не интеллектуалы и диссиденты с их выстраданным мученичеством, которые отважно боролись с несправедливостями коммунизма, а те, кто благодаря озарению или счастливой случайности нашел способ приспособить эту систему для получения выгод.

Еще в 1970-х годах, подростком, молодой Илья Павлов обладал даром, выделявшим его из среды сверстников: он был прекрасным борцом, и более того, чемпионом Софии в своей весовой категории. Будь он слишком умным или одаренным рок-гитаристом, Илья мог бы нарваться на неприятности, поскольку такие дарования обычно вели молодежь к бунтарству и неповиновению. Однако в Болгарии величайшими из героев были не футболисты и не теннисисты, а люди с мускулами. Вплоть до краха коммунизма государства восточного блока лидировали в тяжелой атлетике, борьбе и боксе, накачивая многообещающих спортсменов обоего пола литрами стероидов, чтобы стяжать себе олимпийскую славу.

Будучи профессионалом (хоть и не по названию), преуспевающий борец мог рассчитывать на любовь публики (и в качестве дополнительных благ – на случайный секс в любое удобное время), деньги, квартиру и машину (последние две возможности были недосягаемы для всех молодых людей, кроме разве что самых популярных молодых спортсменов). По всей видимости, Павлов предвкушал все это, когда поступал в софийский институт физкультуры, элитное учебное заведение для будущих олимпийцев.

Илья, несомненно, имел и особые преимущества, поскольку его отец управлял рестораном и баром в Софии, где и работал его крутой молодой сын. «В то время быть барменом или официантом значило иметь значительный социальный статус, – объясняет Эмил Кюлев, учившийся в институте одновременно с Павловым. – Он расхаживал с крутыми ребятами, и люди смотрели на него с уважением. Благодаря всему этому он и стал сотрудничать со спецслужбами».

Для такого необразованного молодого бычка, как Павлов, ДС (болгарский КГБ) была не тем инструментом для репрессий в духе Оруэлла, каким она казалась людям Запада. Для некоторых болгар это была прямая дорога к положению в обществе и влиянию. Если, как многие утверждают, Павлов действительно работал осведомителем для ДС, он мог рассчитывать на поощрения. Самое важное из них имело облик привлекательной молодой женщины по имени Тони Чергеланова, которая в 1982 году согласилась стать его женой. Куда большей удачей, чем эта девушка, было знакомство с ее отцом, Петром Чергелановым, который работал в госбезопасности. Так Илья породнился с аристократией спецслужб.

Болгарскую службу государственной безопасности ДС ее советские хозяева ценили особо – за эффективность и надежность. Обычно ДС действовала как невидимка, но не терялась, если вдруг привлекала всеобщее внимание: так, ДС устроила убийство одного болгарского диссидента, который, работая в Лондоне на Би-би-си, в 1978 году был уколот отравленным зонтиком во время прогулки по мосту Ватерлоо.

Задача по устранению врагов в духе детективов Ле Карре была лишь верхушкой айсберга. Самым главным и соблазнительным занятием болгарской спецслужбы была контрабанда – наркотиков, оружия и высоких технологий. Иван Крастев, ведущий болгарский политолог, поясняет: «Контрабанда – это наше культурное наследие. Наша страна всегда пребывала между православием и католицизмом, христианством и исламом, капитализмом и коммунизмом. Империи были полны ненависти и подозрения друг к другу, но тем не менее в них было много людей, желавших торговать через закрытые границы. Мы умеем пересекать самые бурные моря и проходить через самые суровые горы. Мы знаем все тайные перевалы, а если и это не помогает – то цену каждого пограничника».

Обретя подкрепление в могуществе тоталитарного государства, ДС в полной мере воспользовалась этой романтической традицией. Уже в 1960 году она основывает компанию «Кинтекс», которая получила монополию на экспорт оружия из Болгарии и принялась искать рынки сбыта в таких неспокойных местах, как Ближний Восток и Африка. К концу 70-х ДС расширила «Кинтекс», организовав «управление по секретному транзиту». Его основной задачей была контрабанда оружия африканским повстанческим группировкам, однако вскоре те же каналы ДС начала использовать для незаконной переправки людей, наркотиков и даже для контрабанды произведений искусства и антиквариата.

Другие компании специализировались на продаже фирменного болгарского амфетамина – каптагона – на Ближнем Востоке, где он был популярным наркотиком благодаря тому, что ему приписывались свойства афродизиака. В обратном направлении шел героин: 80 % этого наркотика поступало на западноевропейский рынок через Болгарию из Турции, – на пограничном пункте Капитан-Андреево он попадал непосредственно в руки ДС. Болгария не только выручала за это огромные деньги, но и помогала разрушать Западную Европу, которую наводняла дешевым героином.

ДС обеспечивала Болгарии ключевую роль в распространении нелегальных товаров и услуг между Европой, Ближним Востоком и Средней Азией. Вместе с тем она пресекала попытки посторонних вторгнуться в эту торговлю. Пограничная служба Болгарии была безжалостна, и суровые наказания ждали любого, кого она ловила на контрабанде оружия и наркотиков – без разрешения. Такая решимость объяснялась вовсе не преданностью власти закона (для болгарской спецслужбы это звучало как проклятие), а стремлением обеспечить ДС экономическую монополию.

Торговля высокими технологиями выглядела иначе. Вплоть до революций 1989 года советский блок содержал неповоротливый Совет экономической взаимопомощи (СЭВ), который обеспечивал «международное разделение труда между соцстранами». На практике это означало, что Москва велела Чехословакии сосредоточиться на производстве турбин для электростанций, заставляя Польшу производить удобрения – потому что так хотелось Москве. А в 1960-х годах СССР приказал Болгарии развивать электронную промышленность.

В результате в конце 1970-х годов Болгария (самая аграрная из всех восточноевропейских экономик) волшебным образом превратилась в центр компьютерной промышленности и производства дискет. Появился «Правец» – первый «социалистический» персональный компьютер в Европе, который производился (что отнюдь не случайно) в одноименном городе в 30 километрах от Софии, на родине Тодора Живкова, давно уже бывшего диктатором Болгарии.

Москва поставила перед ДС задачу нарушить режим, введенный Комитетом по контролю над экспортом стратегических товаров (КОКОМ) – так назывался регулирующий орган, основанный Соединенными Штатами (туда входили Западная Европа и Япония) для предотвращения экспорта за «железный занавес» и в СССР сложного высокотехнологичного оборудования, которое можно было бы использовать в военных целях.

ДС привлекла на службу ряд самых выдающихся ученых Болгарии, чтобы те снабжали Болгарию и Советский Союз передовыми технологиями, на которые КОКОМ наложил эмбарго. Через два года она создала за рубежом несколько засекреченных компаний, в которые потекли доходы от незаконной продажи технологий – в объеме около 1 млрд. долларов.

Наиболее важной из этих компаний была Memory Disc Equipment (известная также как DZU); здесь Болгария сколотила команду из одаренных инженеров по программному обеспечению и компьютерному оборудованию. Это был прибыльный бизнес. «По подсчетам наших клиентов, между 1981 и 1986 годами ежегодная прибыль от технологических и научных мероприятий разведки составляла 580 миллионов долларов, то есть в эту сумму технологии обходились бы нам, если бы мы их покупали», – признал позже один из руководителей разведки.

Считалось, что три отрасли – наркотики, оружие и высокие технологии – имеют для Болгарии огромное стратегическое значение. Сердцем контрабандистских операций было Второе управление (военной контрразведки) «Державной сигурности», которое ведало болгарскими границами. Руководил Управлением военной контрразведки генерал Петр Чергеланов – тесть Ильи Павлова.

В 1986 году, когда Михаил Горбачев упрочил свою власть в Москве, западным лидерам было еще невдомек, что гегемонии Советского Союза среди его восточноевропейских союзников приходит конец. Болгарская госбезопасность не питала иллюзий относительно системы, за которой она надзирала. ДС имела большой опыт наблюдений за советским строем, и ее руководство просчитало, что жить коммунизму осталось уже недолго.

Под давлением Горбачева болгарская коммунистическая партия приняла Указ № 56, который в одночасье разрешил создавать в Болгарии частные предприятия, которые назывались «совместными». Многие коммунисты-консерваторы были шокированы таким поворотом событий, поскольку это казалось им первым маленьким шажком к капитализму. Однако госбезопасность, привычно подчинившая идеологию своему властолюбию, воспользовалась таким ходом вещей.

Станимир Вангелов, журналист, специализирующийся в своих работах на коррупции и организованной преступности, рассказывал мне: «Я был ошарашен, когда взглянул на торговый реестр за 1986 год: ДС организовала первую компанию уже через неделю после вступления в силу Указа № 56. А уже за первый год сотрудники ДС стали основателями 90 % всех новых совместных предприятий!» Пока массы многострадального болгарского народа еще пичкали риторикой о нерушимом светлом будущем социализма, самые высокопоставленные представители режима уже учились делать деньги. Большие деньги. Поскольку тайная полиция сорок пять лет разоблачала перед обычными болгарами теоретическую сторону пороков капитализма, она теперь прекрасно знала, как устроить эти «пороки» на практике.

В 1988 году, за год до краха коммунизма, Илья Павлов и сам зарегистрировал компанию «Мультиарт», которая занималась импортом и экспортом антиквариата и искусства (используя каналы, налаженные секретным управлением ДС по «Кинтексу»). Бизнес процветал, и очень скоро весь город говорил о Павлове, который любил ворваться в один из новых частных ресторанов, сопровождаемый стайкой молодых красавиц: ящерица отрастила себе длинный хвост. Позже, вспоминая о том, как он начинал, Павлов признал: «В «Мультиарте» на самом деле царил хаос. Мы создали целую цепочку бизнесов без всякой структуры». Одним из директоров «Мультиарта» был Димитр Иванов, начальник Шестого управления ДС – политической полиции, которую в Болгарии насмешливо называли «гестапо». Иванов и представил Илью Андрею Луканову, главному болгарскому коммунисту-реформатору. Так Илья Павлов, некогда борец-чемпион, крутой парень и гламурный плейбой, начал свою новую карьеру.

Андрей Луканов шаловливо ухмылялся, когда в последние дни 1989 года мы обсуждали с ним хаотические шатания нового парламента: «Все идет вполне недурно, вам не кажется?» Я был в недоумении. «Разве вас не беспокоит, как обычные люди будут воспринимать таких коммунистов, как вы?» – спросил я его.

«Нет, Миша, вам не стоит паниковать. Я всегда хотел измениться, и скоро все станет гораздо лучше», – ответил он на безупречном английском.

Хотя Луканов был немного похож на гнома, он был само обаяние (и тем являл собой разительный контраст с большинством других коммунистов). Он умел сразу же понравиться людям, в том числе и мне. Этот полиглот с безупречной политической карьерой родился в Москве – там Луканов поддерживал густую сеть связей. После свержения диктатора Тодора Живкова в ноябре 1989 года он принял пост премьер-министра и вместе с Ильей Павловым и общими друзьями в ДС рассчитывал «угнать» болгарскую экономику. Они учли почти все: Луканов контролировал политический аппарат, Димитр Иванов мобилизовал свои связи в госбезопасности, а Илья и его друзья-борцы были мускульной силой.

Не хватало только одного – поддержки демократической оппозиции. После революции 1989 года в Болгарии моральное превосходство закрепил за собой недавно созданный Союз демократических сил, пользовавшийся щедрой финансовой и политической поддержкой американского посольства. Союз находился в решительной оппозиции к коммунистам из-за того, что они так надругались над страной. И Павлов, и все его коллеги были тесно связаны с коммунистическим режимом, поэтому им необходимо было нейтрализовать любую оппозицию, которая могла бы сорвать их деловые планы.

Решение проблемы Илья нашел в 1990 году. Один его добрый друг был заместителем главы «Подкрепы», крайне антикоммунистического независимого профсоюза, который, кроме того, пользовался активной поддержкой американского правительства. Боссов «Подкрепы» Павлов убедил в том, что настоящими врагами рядовых рабочих являются назначенные коммунистами директора крупных государственных предприятий.

«Игра Ильи была проста», – авторитетно заявляет Бойко Борисов. Бывшему оперативному директору болгарского МВД сейчас за сорок, и у него черный пояс по карате. Кроме того, он занимался рэкетом, но затем «легализовался» и стал телохранителем премьер-министра Симеона Саксен-Кобург-Готского. Это один из главных «перебежчиков» той эпохи, и о криминализации Болгарии ему известно не понаслышке:

«Это называлось «ловушка на паука». Илья вошел в кабинет директора комбината «Кремиковцы», одного из крупнейших сталелитейных предприятий в Восточной Европе. Его сопровождал босс самого влиятельного профсоюза, а рядом усаживался Димитр Иванов, не так давно возглавлявший Шестое управление. Директору комбината эти ребята заявили: «У вас есть выбор… Работайте с нами, или мы вас уничтожим!»

Павлов восторгался простотой и эффективностью этой схемы. Правительство, которым руководил Луканов, в течение многих лет продолжало обеспечивать его компанию субсидиями. «Предприятие не рушилось немедленно, – сказал Эмил Кюлев, один из богатейших банкиров Болгарии, незадолго до того, как его убили в октябре 2005 года. – Вы как бы подвешиваете козу на крюк и перерезаете ей жилы у копыт, и она истекает кровью медленно, капля за каплей, пока кровь не покинет тело – агония будет длиться годами. Павлов и его друзья создали такие холдинговые компании во всех отраслях болгарской экономики, в сельском хозяйстве, на транспорте, в промышленности, в энергетике – да где угодно. Холдинги создавались параллельно с филиалами «Подкрепы»: где была «Подкрепа», там Илья создавал холдинг».

После революции 1989 года система социального обеспечения в Болгарии рухнула, оставив после себя шлейф из нищеты и лишений. Страна, выбравшаяся из пещерного существования социалистической экономики на слепящее солнце свободного капиталистического рынка, получила тяжелый удар. При коммунизме фабрики выживали благодаря крупным государственным субсидиям, а советский торговый альянс обеспечивал их топорной продукции гарантированный сбыт на восточноевропейском рынке. И едва в 1989 году рухнула Берлинская стена, вместе с ней для Болгарии обрушились и рынки.

Когда промышленность страны оказалась чуть ли не на смертном одре, сельское хозяйство, традиционная опора болгарской экономики, приобрело еще большее значение, однако и этот сектор оказался на мели. Европейский союз не горел желанием увеличивать свой крохотный импорт болгарской сельскохозяйственной продукции, поскольку это могло бы сорвать его протекционистский грабеж – тот, что кутался в величественную тогу Единой аграрной политики. Когда в начале 90-х годов ведущие державы мира принялись возвещать революционное значение глобализации, о ее противоречиях они упоминали лишь мельком. Но стоило странам мира открыть свои рынки в надежде углубить сотрудничество с могучими экономиками Запада, как Евросоюз, США и Япония потребовали, чтобы эти зарождающиеся рынки стали принимать для продажи европейские, американские и японские товары. В то же время в обмен на новые инвестиции они требовали снижения налогов для корпораций, в которых в тот момент развивалось модное поветрие – обращаться к «внешним источникам» для производства и тем снижать затраты на рабочую силу.

Уже через считаные месяцы после окончания коммунизма «Сникерс», «Найк», «Суотч», «Хайнекен» и «Мерседес» начали свой неудержимый марш на восток, за несколько недель завоевывая те части Европы, которые устояли даже перед Наполеоном и Гитлером. Очарованные новизной и качеством этих западных товаров, которые непременно следовало иметь, народы Восточной Европы (и, кстати, Африки и Азии тоже) пустились во все тяжкие, тратя свои скудные средства на приобретение этих символов нового статуса.

В международной торговле существует одна универсальная истина: если вы ввозите в свою страну одни товары и услуги, вы должны экспортировать другие, чтобы заплатить за импорт (чем беднее страна, тем это ей необходимее: богатым странам, например Соединенным Штатам, наделать огромных долгов стоит гораздо дешевле). Болгарские плодово-ягодные культуры, хлопок, розы, вина и злаки могли бы сыграть ключевую роль в восстановлении разрушенной экономики страны – и возможно, эти товары могли бы покрыть часть затрат на новые западные товары, хлынувшие на рынок. К сожалению, подобные возможности были серьезно ограничены такими соглашениями, как Единая аграрная политика, препятствовавшая продаже сельскохозяйственной продукции. По своему дизайну и надежности болгарские потребительские товары по-прежнему оставались социалистическими (то есть безобразно выглядели и не работали), и поэтому западной потребительской продукции они были не конкуренты. Так что проблема оплаты растущего импорта западных товаров никуда не девалась.

В то время как большинство болгар постигло внезапное обрушение уровня жизни, меньшинство пользовалось преимуществами хаоса. К 1992 году Илья Павлов уже стал мультимиллионером, а переводя активы государства в собственный ликвидный капитал при помощи своей «ловушки для пауков», он должен был стать и миллиардером. Вскоре, едва перешагнув порог тридцатилетия, он уже открыл дочернюю компанию в Вене, штат Вирджиния, – неподалеку от Вашингтона, округ Колумбия. С помощью компании Multigroup US он купил два казино в Парагвае.

У себя дома Павлов нанял несколько пиар-компаний, чтобы те окружили его ореолом стремительного успеха и патриотизма: он становился лицом новой Болгарии. Павлов был самым видным предпринимателем в стране, и газеты вместе с телевидением рабски воспевали его достижения. Приглашения на такие общественные мероприятия, как день рождения Павлова (шестого августа), который праздновался в одном из роскошнейших отелей черноморского курорта Варна, стали цениться очень высоко, поскольку давали возможность проникнуть в среду экономической и политической элиты страны. Достаточно было сфотографироваться с Ильей – одного такого снимка хватало, чтобы получить крупную ссуду на необременительных условиях. Нуждавшиеся в деньгах и работе болгары сначала сотнями, потом тысячами, а затем и десятками тысяч стали зависеть от коммерческих операций «Мультигруп» и подобных ей корпораций, распространявшихся по стране. Естественно, методы Павлова многие не одобряли. Многие другие были его завистливыми конкурентами, которые вступали в союзы с ним и против него в полусвете зарождающейся болгарской рыночной экономики, в которой легальный, «серый» и откровенно криминальный сектора обычно было невозможно отличить друг от друга. В то же время третьи считали Павлова настоящим предпринимателем, энергичным и приятным, радетелем за интересы Болгарии, который создает рабочие места в тех областях, где государство просто исчезло, самым неожиданным и нелепым образом исполнив пророчество Маркса.

Штаб-квартира «Мультигруп», новой корпорации Павлова, располагалась неподалеку от Софии, в бывшем пансионате на горе Быстрица, где некогда отдыхала профсоюзная верхушка. Здание выкупил за гроши британский медиамагнат Роберт Максвелл, который несколько лет «вскармливал» болгарских и советских коммунистических лидеров. Эта связь с Максвеллом показывает, как быстро некоторые западные предприниматели-хищники объединились с протоолигархами из Восточной Европы, чтобы сделать разграбление активов новых демократий международным. Максвелл был в авангарде «отмывания денег» – той криминальной индустрии, которая вырвалась из-под контроля в 90-е годы. Вместе с премьер-министром Лукановым Максвелл организовал переправку 2 млрд долларов в налоговые убежища на Западе, – впоследствии болгарское правительство так и не сумело отследить, куда исчезли эти деньги, хотя мы знаем, что они не закончили свой путь в пенсионном фонде лондонской газеты «Дейли миррор», из которого Максвелл в то время похитил сотни миллионов фунтов стерлингов.

Для большинства болгар начало 90-х оказалось мрачным: страна утратила рынки, Павлов и его друзья лишали экономику всех ее ценностей, а болгарские товары никто не хотел покупать. Более того, теперь, когда Болгария стала молодой демократической страной, Соединенные Штаты и Международный валютный фонд немедленно потребовали, чтобы она приступила к выполнению своих обязательств и начала выплачивать национальный долг в 10 млрд долларов, накопленный расточительным коммунистическим правительством. Что же Болгария могла продать в уплату этого долга и оплату скромного образа жизни для подавляющего большинства ее населения?

Однажды в 1991 году, в солнечный и теплый весенний день, я остановился перед отелем «Эспланада» на Гайевой улице в центре Загреба. Четырехчасовая поездка из Вены была для моей черной «Ауди Кватро» пустяком. Это, вне всякого сомнения, был самый роскошный из всех автомобилей, что я когда-либо водил; «Ауди» была слишком дорогой по стандартам Би-би-си, однако я настоял на полноприводной машине после того, как совершил несколько кошмарных поездок в снежные бури по вечно непредсказуемым восточноевропейским шоссе в эпоху революций 1989 года. Когда я вышел из машины, новый, слегка нервничающий носильщик попросил у меня ключи, чтобы припарковать машину. В «Эспланаде» это было обыкновенной процедурой, и я отдал ключи.

Здесь появлялись и отсюда уходили люди: посредники наподобие Сайруса Вэнса и лорда Дэвида Оуэна, а также различные министры из балканских стран, Евросоюза и Соединенных Штатов. Обедали они бок о бок с наемниками, живущими тут же в ожидании прибыльной войны. С ними соседствовали молодые хорваты из диаспоры в Эдмонтоне или Кливленде, штат Огайо, готовые отдать жизнь за родину, которую до этого и в глаза не видели.

На следующее утро я отправился на парковку к своей «Ауди». Там ее не было. Я тогда еще не знал, что моя машина отправилась в загадочное путешествие, которое закончилось через несколько недель на рынке подержанных автомобилей в двухстах милях от Мостара, столицы Западной Герцеговины. К тому времени я получил страховку (к счастью, австрийские страховые компании тогда еще не отменили возмещение убытков в Югославии, как уже сделали для Польши, Румынии, Болгарии и Албании) и никогда больше не видел свою любимую «Ауди», которая почти наверняка была заказана одним из вооруженных формирований, плодившихся тогда в Боснии и Герцеговине.

Так я стал жертвой самого быстрорастущего европейского промысла – угона автомашин. Каждый месяц на улицах севера Европы угонялись тысячи машин, которые затем готовили к нелегальному экспорту в Восточную Европу и на Балканы. В 1992 году я наблюдал, как огромный контейнеровоз расставался со своим грузом в дышащем на ладан албанском порту Дуррес. На ржавый пирс, засыпанный битым камнем, выкатывались десятки «БМВ», «Пежо», «Хонд» и, главное, «Мерседесов», «Мерседесов» и снова «Мерседесов», в основном двухсотой серии, которую так любят таксисты в Германии, Бенилюксе и Скандинавии. Таможенные служащие только продирали от сна глаза, когда возбужденные, запыленные и грязные люди принялись завладевать машинами, еще не избавленными от дезодорантов-елочек, семейных фотографий в кабинах и старых сигаретных пачек на сиденьях.

В коммунистической Албании владеть автомобилями разрешено было только государству: дороги строились так, что могли пропускать лишь несколько грузовиков в день, а водить машину не умел никто, кроме горстки государственных шоферов. Но вот в хаосе рушащегося коммунизма открылись шлюзы, и теперь каждый, кто мог завладеть автомобилем (ворованным), разъезжал по общественным шоссе со средиземноморским упоением (несмотря на то что раньше никогда не сидел за рулем). И тут посыпались увечья! Страна превратилась в огромный смертельный аттракцион-автодром, а уж воры не брезговали никакими машинами (если учесть, что автомобили и так были крадеными, найти морально безупречного автовладельца было непросто). Машины, которые в Албании не задерживались, продавались в Македонию, Болгарию, Россию, на Ближний Восток, на Кавказ и в бывшие советские республики Средней Азии.

В то время я не понимал, как много означает кража моей машины. Я не мог разглядеть тот айсберг преступности, который стремительно нарастал под поверхностью этого бушующего моря революций, свободы, национализма и насилия, затопившего Восточную Европу. Многие принялись оживлять старые распри. Другие что было сил старались сохранить привилегии, которыми они пользовались при старой системе – в обществе, где слово «коммунизм» в одночасье стало ругательным. По иронии судьбы, в Болгарии революцию возглавили такие люди, как Луканов, которым не терпелось начать новую карьеру в роли капиталистов. А многие из их сограждан, по понятным причинам, хотели увидеть, как огромный репрессивный аппарат коммунизма будет разрушен. Понятно и то, почему правительства, желавшие популярности, одно за другим тысячами выбрасывали на улицу полицейских. Работу теряли оперативные сотрудники и исполнители всех мастей: агенты тайной полиции, офицеры контрразведки, бойцы частей специального назначения, пограничники, а также сотрудники уголовного розыска и автоинспекции. Эти люди умели вести наружное наблюдение, провозить контрабанду, убивать, создавать агентурные сети и шантажировать. К 1991 году 14 тыс. сотрудников спецслужб обивали пороги и искали работу в стране, масштабы экономики которой сокращались опасными темпами. Однако был один сектор, который расширялся беспрецедентным образом, и там имелись «специальности», идеально подходившие безработным и недовольным полицейским. Этим сектором была организованная преступность.

В подобной ситуации оказалась и еще одна группа людей, недавно лишившаяся своих преимуществ, – борцы, боксеры и тяжелоатлеты. Когда одновременно с подувшими ветрами свободы, которые требовали сократить государственную полицию до размеров кадрового костяка, разразился бюджетный кризис, спортивные общества стали по всей стране превращаться в небольшие частные охранные фирмы.

Сеть продавцов угнанных машин первоначально принадлежала борцам. По всей стране эта сплоченная группа единомышленников взяла под свой контроль мотели вдоль крупных магистралей. Полагаясь на отменную мускулатуру и высокое взаимное доверие, они развязали волну насилия с целью запугать и одновременно подчинить себе мелких воров и уличные банды. К 1992 году борцы практически взяли в кольцо все крупные города Болгарии, хотя в некоторых районах они столкнулись с конкурентами – бывшими полицейскими и сотрудниками ДС, которые занимались «крышеванием». Но самые блестящие головы додумались объединить обе «специальности» – спортсмены были мускульной силой, а полицейские создавали сети. Так стали плодиться смешанные организации, которые господствовали в экономике, и появились две группы, безраздельно доминировавшие на рынках, – они были известны под аббревиатурами SIC и VIS.

SIC и VIS надели на себя личину страховых компаний, легальных предприятий, которые выросли из их преступной деятельности по контрабанде машин. Один софийский таксист объяснял: «Я купил свой «Мерседес» в июне 1992 года и, естественно, застраховал его в государственной компании, чтобы уменьшить поборы дорожной полиции. В то время нас останавливали каждые несколько километров, и полицейские просто требовали денег без всякого повода. Но если ты нарушал правила движения, например ездил без страховки, то платить приходилось вдвое больше. Однако очень быстро ко мне подошли несколько крутых парней – ну, вы знаете: короткие стрижки, татуировки, кожаные куртки, – и сказали, что мне придется купить страховку в SIC. Я так и сделал – не хотелось с ними связываться. А некоторые шоферы отказались – и уже через считаные часы у них угнали машины. Обратно они могли получить их, только заплатив за страховку в SIC… с процентами, конечно».

Это было не просто вымогательством. Если вашу машину угоняли, а у вас была страховка SIC, эти громилы перерыли бы все и нашли ее. Они оказывали реальные услуги (хотя не обходилось без угроз) и нисколько не приветствовали более мелких «агентов», которые пытались втиснуться на их территорию.

SIC, VIS и позже TIM превратились в крупные компании, деятельность которых распространялась на самые разные сектора экономики, как легальные, так и нелегальные. «Мы говорим не просто о тех парнях с золотыми цепями на бычьих шеях, которые занимают лучшие места в вашем любимом ресторане, – гневно говорил один европейский дипломат, не сдерживая отвращения. – Они бывали достаточно наглы и уверены в себе, чтобы полностью перекрывать оживленные улицы в центре Софии только потому, что им хотелось позавтракать в тишине, не нарушаемой уличным шумом!»

Некоторые олигархи (например, «Мультигруп») поручали компаниям SIC и VIS оказание услуг безопасности. Другие предпочитали вербовать собственные отряды костоломов. От этих последних Илья Павлов, проявив осторожность, впоследствии отмежевался. Впрочем, до этого он водил тесную дружбу с некоторыми из самых известных бандитов. В первую очередь он работал с одним из боссов SIC, Младеном Михайловым, по кличке Маджо, – не в последнюю очередь потому, что Маджо начинал свою карьеру его шофером. Было бы несправедливо винить только Илью Павлова за то, что он выбрал такую жизнь, проходившую между вопиющей коррупцией, крупными хищениями и организованной преступностью. Особенно нравственным человеком он не был. Однако он воспользовался представившейся возможностью в то время, когда болгарское государство едва не рухнуло. По всей Восточной Европе люди стали замечать: когда страна входит в штопор, обломки, летящие от процесса перемен, в первую очередь погребают под собой закон. Капитализма здесь не существовало вплоть до 1989 года, так что безнадежно слабые государства, которые возникали по всему Советскому Союзу и Восточной Европе, просто не имели никакой возможности определить, что было «законным», а что – «незаконным». У них не было ни денег, ни опыта, чтобы регулировать коммерческие операции. Те, кто за первые три года после падения коммунизма занял прочные позиции, нередко сами получали возможность диктовать правила игры для своего «дивного нового мира», пока продвигались наверх.

Международная природа торговли угнанными машинами диктовала возникающим болгарским синдикатам необходимость устанавливать связи с такими же группировками в других балканских и восточноевропейских странах. Каждая из этих стран сделала себе репутацию на торговле каким-то определенным товаром. Например, в Югославии это было оружие и сигареты. В Болгарии – машины. На Украине – переправка рабочих-нелегалов и женщин. Наркотики перевозили все.

Особое место в этих новых преступных взаимосвязях играли Венгрия и Чехословакия, благодаря тому, что за последнее десятилетие им удалось установить тесные экономические и коммерческие связи с соседями – Германией и Австрией. Вместе с тем в качестве бывших соцстран они до сих пор поддерживали безвизовый режим с остальной Восточной Европой. Казахи, грузины, болгары, молдаване, югославы и латыши могли временно проживать в этих странах без всяких хлопот.

Русские, разумеется, тоже.

Особенно оживленный рынок обмена валют возник в Венгрии, которая сразу же стала центром операций по отмыванию денег. Она оказалась настолько привлекательной для транснациональных преступных махинаций, что могущественные мафиозные группировки из России сделали Будапешт своим форпостом в Центральной Европе, откуда стремились расширять свою деятельность на Запад. Йово Николов, главный в Софии эксперт по болгарской организованной преступности, объяснял мне: «Когда пришли русские, они вытеснили из Венгрии и Чехословакии новую болгарскую мафию. Все начиналось с контрабанды автомобилей, но потом эти ребята заметили кое-что еще».

Этим «кое-чем еще» была так называемая «дорога стыда» – шоссе, связывавшее Дрезден и Прагу и проходившее через Северную Богемию, оплот чехословацкой тяжелой промышленности. В обстановке экономического спада и хаоса молодые чешки стали продавать себя за карманные деньги на шоссе Е 55. Девушки-подростки, на чью таксу можно было лишь скромно пообедать, удовлетворяли желания нескончаемых колонн потных водителей «БМВ» и грузных водителей-дальнобойщиков, которые курсировали между Богемией и Саксонией.

Журнал «Шпигель» в то время писал: «Со всей Восточной Европы на «богатую границу» стекались люди, молодые проститутки, готовые предложить услуги немолодым немцам». Национальный аспект такого сексуального «натиска на восток» делал эту постыдную торговлю особенно привлекательной для некоторых клиентов, поскольку многие из них были восточными немцами (так что между потными водителями «БМВ» попадались и потные водители «Трабантов»).

Женщины, которые работали на «дороге стыда», в общем и целом попадали туда добровольно: как бы то ни было, идти на панель их вынуждали экономические обстоятельства, однако физического принуждения они не испытывали. Незначительное меньшинство пригоняли туда сводники-одиночки, но большинство работало добровольно, поскольку зарабатывало таким образом себе на хлеб. Немало было среди них молодых цыганок; они становились жертвами предрассудков сразу в двух отношениях – и как цыганки, и как проститутки.

Болгарские бандиты, рыскавшие в окрестностях Праги и в Северной Богемии, заметили, что какое-либо эффективное «регулирование» этой спонтанной торговли телом практически отсутствует. Потенциальный рынок был огромен: было хорошо известно, что тысячи немцев ежегодно ездили в Юго-Восточную Азию и на Карибское море, развлекаясь сексуальным туризмом. Почему бы не воспользоваться существующим спросом и не предложить им красивых молодых женщин за низкую плату сразу же за границей Германии, в несколько более комфортной обстановке, чем придорожные стоянки для отдыха на шоссе Е 55? И вот болгарские группировки принялись выкупать, строить или арендовать дешевые мотели на севере Богемии. Чтобы прибыль была максимальной, они брали на работу женщин, которые никак не были связаны с этими местами и потому оказывались посговорчивее. То есть бандиты стремились привозить сюда соотечественниц. Однако, в отличие от чешек, болгарки занимались проституцией не добровольно – они даже понятия не имели, что их ожидает.

Девятнадцатилетняя Станимира проживала вместе с подругой в убогой квартире в Русе, портовом городе на Дунае, на севере Болгарии, и та предложила ей вырваться отсюда: «Она сказала мне, что у нее отличная работа – помощницей в магазине, что я тоже смогу так работать, и получать около 3 тыс. немецких марок в месяц[1]. Из Болгарии мы отправились через Венгрию и Словакию в Дуби, в Чехии. Первое, что я заметила в жилом здании, куда мы пришли, – это то, что все окна там были забраны решетками».

Это строение в северочешском городке Дуби принадлежало бывшему болгарскому гангстеру и располагалось прямо у «дороги стыда». Цветомир Белчев, которому едва стукнуло сорок, уже прошел по известному пути: окончил Спортивную академию в болгарском Разграде, после чего зажил жизнью преступника. В девятнадцать лет он был приговорен к двенадцатилетнему заключению за попытку убийства, но едва он освободился, как снова загремел за решетку. «В своей тюремной камере он основал политическую партию «Возрождение», защищавшую права заключенных, – значится в досье, заведенном на Белчева болгарским МВД; это указывает на то, что уголовником он был весьма умным. – Воспользовавшись этим, весь 1990 год он организовывал забастовки, бунты и акции протеста. В следующем году он баллотировался в президенты». Когда политическая карьера Белчева сошла на нет, он перебрался в Чехию, чтобы изучать тамошние деловые перспективы – подальше от назойливого ока болгарской полиции. В Болгарии же вербовкой девушек занималась его мать.

Едва Станимира приехала, ей сообщили, что работать она будет не официанткой, а проституткой. Вначале она наотрез отказалась. «В павильоне напротив отеля «Спорт» Белчев избил меня до синяков, руками и ногами. Он пинал меня своими подбитыми железом ботинками. Потом он вызвал по рации своих дружков, Красси и Черного, и велел им тоже избивать меня. Меня оттащили в подвал, где эти двое продолжили лупить и пинать меня, в основном в живот. Черный одной рукой держал меня за голову, а другой, кулаком, избивал. Когда я потеряла сознание, меня окатили водой, а очнулась я прикованной наручниками к батарее. Меня мучили ужасные боли. Весь день я провела прикованной. Потом в одной из комнат загородного дома Белчев меня изнасиловал».

Белчев и его присные истязали и насиловали каждую из сорока женщин, спасенных полицией, которая летом 1997 года наконец нагрянула в бордель в Дуби. Во время своего заключения женщины были обязаны зарабатывать не менее 3 тыс. долларов в месяц (естественно, этих денег они и в глаза не видели). Отказ отдаться кому-либо из банды приводил к изнасилованию и избиению. Чешские следователи подозревали, что как минимум одну девушку бандиты убили, и их подозрение подтвердилось, когда через несколько лет после ареста Белчева труп жертвы был найден на участке возле дома. Женщины полностью зависели от своих истязателей: это неизменно были молодые, запуганные девушки, лишенные паспортов, не знавшие местного языка и всегда презираемые за проституцию.

Дело Белчева стоит особняком, потому что его удалось схватить, его рэкет – пресечь, а девушек – освободить (удивительно, но из тюремной камеры Белчев продолжал управлять тремя борделями с помощью мобильного телефона, который ему обманом пронес адвокат). Во всех же прочих местах, не успела улечься пыль от рухнувшей Берлинской стены, а бандиты и проходимцы уже принялись налаживать громадную сеть по нелегальной переправке женщин, которая дотягивалась до каждого уголка Европы. Банды из Болгарии быстро стали играть в этой индустрии ключевую роль в силу стратегического положения этой страны. Каждый участок болгарской границы сулил соблазнительные торговые перспективы. Греция, лежащая южнее, является кратчайшим путем в Евросоюз – едва женщины пересекут эту границу, их можно переправлять в любую страну объединенной Европы (кроме Великобритании и Ирландии) без единой полицейской проверки. На юго-востоке лежал путь в Турцию – маршрут, который предназначался для стремительно растущей продажи женщин на Ближний Восток, в особенности в Объединенные Арабские Эмираты. Путь на запад вел к переправщикам из Македонии и Албании (а позже и из Косово), где спрос на женщин рос в геометрической прогрессии с тех пор, как в 1994 году там был размещен миротворческий контингент ООН (львиная доля балканского трафика женщин обслуживает миротворцев и гражданских служащих ООН). Двигаясь на север, банды могли переправлять женщин в Чехию и Германию, откуда можно было вернуться на угнанной машине.

Трафик женщин и контрабанда машин в определенной степени перекрывались. Эти промыслы явно использовали одни и те же маршруты и статьи расходов, однако с некоторых пор полиция стала определять их как самостоятельные предприятия. Как правило, переправка женщин осуществляется небольшими самостоятельными группами, которые возят свой «товар» из одного региона в другой и сами не знают, где именно отыщется покупатель. Угон машин, поставленный на широкую ногу, – дело другое, требующее управления более крупными и хорошо организованными синдикатами. Продается ли и распространяется товар крупными или мелкими синдикатами – это обычно зависит от характера товара, географии его происхождения и места назначения, несмотря на то что продажи большинства подобных товаров и услуг совпадают друг с другом (в особенности в отношении торговых путей).

Трафик женщин привлекателен для преступников тем, что обеспечивает хорошую возможность для старта. Женщины могут легально пересекать границы и не привлекают внимания специальных разыскных собак. Первоначальные расходы на этот бизнес – лишь малая толика от того, что требуется для участия в похищении машин. Накладные расходы здесь минимальны, а поскольку этот «товар» – похищенные женщины – производит услуги, его можно использовать снова и снова. Всего одна женщина может приносить переправщику от 5 до 10 тыс. долларов в месяц. Эти подсчеты не затрагивают такой ужасающей реальности, как многократные изнасилования и неправдоподобная эксплуатация. Однако ни поставщик (бандит), ни потребитель (состоятельный западноевропеец) не видят в таком отношении ничего, кроме экономических факторов. Первый живет в среде, в которой почти нет места управлению и полицейскому надзору: если он не продаст эту женщину, за него это сделает кто-то еще. Второй же, по всей видимости, оставляет свою совесть в прихожей, вместе с пальто и шляпой.

По всей Восточной Европе переход к капитализму давался полицейским исключительно тяжело. Многие презирали их за то, что раньше, при коммунизме, они участвовали в репрессиях против инакомыслящих. А в новых демократиях повседневные тяготы полицейских являли собой контраст с тем разгульным образом жизни, которым наслаждались некоторые из их бывших коллег, участвовавших в сколачивании новых преступных империй. При новых рыночных условиях зарплаты полицейских были смехотворными: когда в годы после падения коммунизма я ездил по Болгарии, Югославии и Румынии, то всякий раз вынужден был платить не меньше 50 долларов неофициальных штрафов, налагавшихся на меня бедствующими дорожными полицейскими. Власть закона, которая так необходима для этих истерзанных обществ, была в них фикцией.

А потом – и не в последний раз – Запад сделал одну крупную, ужасную глупость. Тридцатого мая 1992 года Совет Безопасности ООН принял в Нью-Йорке Резолюцию № 757, налагавшую экономические санкции на Сербию и Черногорию. Раздираемые войнами, разоренные и истерзанные Балканы вот-вот должны были превратиться в фабрику криминала и контрабанды, едва ли вообще имевшую параллели в истории. Пока весь мир заламывал руки и стенал об ужасном националистическом натиске югославских народов и их правительств, балканские мафии стали забывать о своих этнических различиях и сливаться в неимоверном преступном сотрудничестве. Сотрудничеству этому, в свою очередь, предстояло распространяться по всему земному шару, объединяя самые влиятельные мафии – в частности мафии Колумбии, России и Золотого Треугольника[2]. И чтобы хотя бы отчасти осознать, что происходит, «международному сообществу» потребовались годы.

Глава вторая

Кровавая нажива

«Пять минут, Дик, – отрезал Сэнди Бергер, советник Билла Клинтона по национальной безопасности. – У него будет пять минут с президентом, и не больше». Дик Склар был разочарован. Он считал, что президент Черногории Мило Джуканович заслуживал более продолжительной встречи со своим американским коллегой. Однако Бергер был тверд.

За плечами Склара было несколько лет малозаметной работы в качестве неутомимого посредника Клинтона. Он знал позицию президента по Балканам, однако столь краткая встреча, уготованная моложавому Джукановичу, удивила его. Всем представлялось, что президент Черногории представлял неизвестное горное мини-государство, над которым традиционно подтрунивала литература – от Джона Бьюкена до Агаты Кристи. Однако, как указывал Склар, «Джуканович оказался самым смелым нашим сторонником во время косовской кампании». И именно благодаря победе в этой войне Клинтон и его команда пребывали в таком приподнятом настроении, когда в середине июля 1999 года они прибыли в Словению – альпийское государство, расположенное между Балканами и Центральной Европой.

Несколькими неделями раньше югославская армия запросила перемирия, к явному облегчению Клинтона и его ближайших советников. Это была трудная война – она оказалась вовсе не тем недельным броском, который перед началом боевых действий пророчили высокопоставленные чиновники из администрации. Теперь президент путешествовал по Европе, выражая благодарность восемнадцати союзникам Америки по НАТО и прочим своим сторонникам за то, что они остались с ней.

В неблагополучной федеративной семье под названием «Югославия» Черногория доводилась младшей сестрой капризной и агрессивной Сербии. Однако несмотря на то, что во время войны в Косово аэропорты, морские порты и границы Черногории контролировала югославская армия, высокий и гибкий баскетболист-любитель, ставший президентом Черногории, был как заноза для сербского диктатора Слободана Милошевича. Джуканович не только поддерживал политику Запада (несмотря на то что с 1992 года Черногория страдала от жестких экономических санкций ООН), но и обеспечил надежное укрытие противникам Милошевича, сделав так, что инакомыслие в Сербии не было задушено.

Милошевич задирал и пугал Джукановича, но черногорец настоял на своем, а это требовало отваги.

Джуканович вел себя на редкость осторожно. В ходе кампании НАТО разбомбило десятки объектов на территории Черногории, однако он поддерживал эти удары иностранного агрессора по своей республике.

Дик Склар считал, что такой риск, который Джуканович взвалил на себя ради Запада, заслуживал чего-то большего, чем пятиминутный обмен пустыми словами в отеле с чудесным названием «Слон» в словенской столице Любляне. Однако едва президенты сели беседовать, Склар успокоился: Клинтон немедленно проникся симпатией к Джукановичу, и они, позабыв о протоколе, больше часа беседовали обо всем подряд: о Милошевиче, о войне, о Косово и о будущем Балкан. Потом Джуканович выразит свое удовлетворение тем, что Клинтон знаком с историей Черногории: как всегда, президент США выполнил свое домашнее задание. Однако затронули они и еще один вопрос, который заставил Джукановича проявить несвойственное ему смущение: вопрос о сигаретах. Могло показаться странным, что Клинтон, который не курил, поднял этот вопрос. Но тогда он уже знал, что любовь к сигаретам была главным пороком Джукановича, и он считал, что обязан предупредить своего черногорского коллегу насчет «вреда для здоровья».

Почти все 90-е годы страна Джукановича Черногория, с населением всего в 500 тыс. человек (у остальных балканских народов лень черногорцев вошла в поговорку), стала центром многомиллиардного преступного промысла, который приносил доходы всюду – в Америке, на всем Ближнем Востоке, в Средней Азии, в странах Магриба и в Западной Европе.

Неделя за неделей в два главных аэропорта страны партиями прибывало по несколько тонн нелегальных сигарет, которые сразу же переправлялись в порт Бар. Я вспоминаю, как весной 1996 года ехал по пустым черногорским дорогам, с удовольствием предвкушая вид, который порадует меня, едва я выберусь на побережье Адриатики, сразу же к северу от озера Шкодер. Живописную горную дорогу ограждали отвесные стены ярко-желтых утесов в добрые несколько десятков метров высотой. Морская вода в этой части Адриатики прозрачная и ярко-голубая, свободная от той зеленовато-черной грязи, которые изрыгают вдоль северо-западного побережья промышленные левиафаны Италии. Но взглянув ради такого вида вниз, на порт Бар, я заметил также, что в гавани толкутся сотни крохотных скоростных моторных лодок. Все они загружались контрабандными сигаретами и стремительно уходили в море, совершая свой двухсоткилометровый рывок к проливу Отранто и в порт-партнер Бари, где итальянская мафия уже готовилась их разгружать.

Каждый блок сигарет облагался налогом, который Мило Джуканович именовал «транзитным». Милошевич урезал потоки федеральных средств, поступавших в Черногорию, едва ли не до нуля, и поэтому, утверждал Джуканович, «транзитный налог» был единственным способом удерживать государство на плаву и избегать давления сербов.

Любой житель Балкан знает, что его регион является центром незаконной торговли сигаретами. Вскоре после того, как в 1991 году в бывшей Югославии разразилась война, по ресторанам Загреба, Белграда и Сараева шастали мальчишки от шести лет и старше, и на шее у них висели деревянные подносы, где были аккуратно уложены западные сигареты высшего качества. На тротуарах через каждые двадцать пять метров стояли старики, чьи изборожденные морщинами лица выдавали страсть к курению длиною в жизнь, и предлагали «Уинстон» и «Мальборо» в блоках по десять пачек. В Лондоне блок стоил бы 75 долларов, в Нью-Йорке, возможно, 40 долларов. Но на Балканах такой блок уходил всего за десять баксов. Такая ценовая разница делала курение абсолютно доступной вредной привычкой даже в суровое военное время. На Балканах курило более половины населения: это был богатый рынок.

У меня был постоянный поставщик по имени Мико, пухлощекий белградский парень с копной каштановых волос. (Пусть уважаемые читатели знают, что с тех пор я избавился от табачной зависимости.) Было важно установить с вашим поставщиком сигарет доверительные отношения, поскольку существовало две разновидности нелегальных сигарет, которые непосвященный не отличил бы друг от друга, – и тем не менее различались они сильно. Первая разновидность изготавливалась из низкосортного местного табака и затем паковалась под видом западного продукта. На вид это был фирменный товар, однако вкус у него был такой, будто сигареты набивали опилками пополам с козьими катышками.

Сигареты второго вида были высококачественной продукцией западных табачных компаний, нерастаможенной и предназначавшейся для экспорта. Их покупали непосредственно на фабриках в Америке, Европе и Японии, а затем отправляли в Европу через одну из двух зон свободной торговли в Европе – голландский Роттердам или швейцарский кантон Цуг. Там их продавали в третьи страны, где уровень коррупции был повыше – возможно, в Египет, а возможно, в Узбекистан. Чиновники и преступные синдикаты облагали сигареты налогами на каждом этапе их путешествия, и те, что предназначались для рынков Евросоюза, делали последнюю остановку в Черногории, прежде чем попасть в страны ЕС на моторных лодках. Но и при том, что каждый отрезал себе кусок от сигаретных прибылей (таможенники в Египте, начальники портов в Румынии и так далее), сигареты тем не менее были на 50 % дешевле, когда поступали на черный рынок в Италии или Великобритании, потому что акцизы на табак в этих странах очень высоки.

В октябре 2002 года, после восьми лет расследований, прокуроры наконец-то подготовили судебные иски, обвиняя две американские компании – «Р. Дж. Рейнольдс» и «Филип Моррис» – в содействии контрабанде сигарет. Производителям были предъявлены самые разнообразные обвинения, в том числе и такое: балканская сигаретная торговля связана с отмыванием денег колумбийской наркоторговли. Юристы представили подробный отчет о том, как президент Джуканович и его сотоварищи выручили от контрабанды сигарет сотни миллионов долларов. Две черногорские компании – обе под контролем Джукановича – и черногорские спецслужбы взимали по 30 долларов с каждого блока сигарет, проходившего транзитом. «Эти деньги делили между собой всевозможные черногорские чиновники, вовлеченные в этот бизнес и распоряжавшиеся выдачей лицензий на транзит сигарет через Черногорию», – гласили судебные документы Евросоюза. Вторая из этих компаний, с обезоруживающе честным названием «Черногорский табачный транзит» – Montenegrin Tabak Transit (или МТТ), принадлежала неким итальянцам, подозреваемым в связях с мафией. «МТТ была основана некими членами организованного преступного сообщества при участии черногорских государственных чиновников. Компания получила официальное разрешение от Черногорского управления иностранных инвестиций и действовала под особой защитой Мило Джукановича», – утверждают документы Евросоюза.

Уже в 1994 году Евросоюзу было известно, что сигаретная мафия, с которой Джуканович вел дела, стоила Европе 6–8 млрд долларов в год – и это одни только неполученные акцизы (главным образом в Италии и Великобритании). Итальянские прокуроры никак не могли призвать Джукановича к ответу за контрабанду и связи с мафией. Одновременно из США в Рим приходили секретные послания, которые требовали, чтобы итальянцы оставили Джукановича в покое. Черногорский президент был нужен Вашингтону в его войне с Милошевичем.

Джуканович утверждает, что ежегодная прибыль от табачной торговли составляла 30 млн долларов и что благодаря ей он мог компенсировать большинство текущих расходов государства. В 1998 году, когда итальянцы уже готовились призвать Джукановича к ответу, в Рим был направлен Дик Склар, которому предстояло вести переговоры от имени балканского союзника Запада. Склар задал более чем логичный вопрос: «Почему бы вам просто не заплатить ему 30 миллионов, и тогда он свернет торговлю?» Итальянцы отказались (это было довольно нелогично), однако к тому моменту, когда летом 1999 года Клинтон встречался с Джукановичем, война в Косово была выиграна и черногорский президент уже не был так ценен в качестве союзника. Теперь Вашингтон внушал Джукановичу: если он хочет более тесных отношений с НАТО и Евросоюзом, самое время выйти из этого сигаретного бизнеса. «После встречи Мило с Клинтоном я сказал ему, что теперь он надел чистую, накрахмаленную сорочку и ему не следует испачкать ее этой скверной компанией, которой он управлял», – пояснял Дик Склар. В октябре 2001 года британская разведка наконец-то сообщила, что Черногория приструнила торговцев на моторных лодках. Джуканович внял совету, который ему дали, и начал действовать.

В 1980—1990-х годах между Западной и Восточной Европой возникла огромная разница в благосостоянии. Никогда еще такое большое количество западноевропейцев (около 75 %) не жило не просто выше уровня бедности, но и в окружении стабильного комфорта. Во второй половине 90-х годов часто обсуждался следующий вопрос: должны ли богатые западноевропейские страны поддерживать свои дорогостоящие системы социального обеспечения перед лицом стремительного старения населения и роковой нелюбви к иммиграции рабочей силы в Евросоюз? Эта проблема стала еще более острой, когда динамичные молодые экономики Восточной Европы заявили о себе, а поляки, чехи и венгры доказали, что могут работать дольше и дешевле, поскольку стремятся наверстать полстолетия потребительской скудости коммунизма. Темпы роста восточноевропейской экономики стремительно увеличились сразу после падения Берлинской стены. Германия занялась перераспределением своей промышленной базы, перенося ее в Польшу, Чехию, Словакию и Венгрию, тогда как программа вступления в Евросоюз означала, что в Восточную Европу направлялись огромные суммы денег – на региональное развитие, борьбу с нищетой и становление демократических институтов. Рядовые граждане там еще досадовали на экономические трудности жизни при капитализме, однако после первоначального спада стандарты жизни стали подрастать.

Однако благодаря войне, санкциям и плохо продуманным планам восстановления и развития народы Балкан испытали на себе тяжелый, изнуряющий обвал доходов и уровня жизни. В культурном отношении они не только считали себя европейцами, но и жили в окружении европейцев. Они смотрели европейское телевидение и кино, слушали европейскую музыку и прекрасно знали, насколько богаты их соседи. Более того, в тех редких случаях, когда им предоставляли возможность переезжать к своим западным соседям, они нередко сталкивались с унижениями со стороны иммиграционных властей. И, наконец, им приходилось иметь дело с уничижительными стереотипами о Балканах, в которых они представали прирожденными убийцами, чье счастье в том, чтобы резать друг другу глотки. Расположите эти жалкие пустоши с их безработицей, застоем и насилием рядом с богатством и изобилием плодородного рая, – стоит ли удивляться тому, как сильно там стремление влиться в организованную преступность?

Участие Джукановича в преступных деяниях было не исключением, а правилом. В бывшей Югославии, скатившейся в начале 90-х к ужаснейшей братоубийственной войне, политика и организованная преступность переплетались теснее и активнее, чем в любой бывшей социалистической стране. Сербские, боснийские, албанские, македонские и хорватские воротилы бизнеса и бандиты были закадычными друзьями. Они покупали, продавали и обменивали все подряд, зная, что высокий уровень их взаимного личного доверия гораздо крепче преходящих уз истеричного национализма. Его они насаждали среди обычных людей, чтобы замаскировать свою продажность. По словам одного обозревателя, каждой из этих новых республик правил «картель, возникший из правящих коммунистических партий, полиции, военных и мафии, с президентом республики в центре этой паутины… Мелкий национализм был незаменим для картеля в качестве средства умиротворения подданных и для прикрытия непрекращающегося присвоения имущества государственным аппаратом».

В результате войн, санкций и коррупции на Балканах первой половины 90-х государства бывшей Югославии обратились к мафиям и принялись вынянчивать их, чтобы те наладили им снабжение военных действий, – а очень скоро преступники контролировали и экономику, и правительства, и саму войну. Любой, кто демонстрировал сколько-нибудь серьезные политические амбиции, не имел иного выбора, кроме как присоединиться к ним.

В феврале 1991 года, когда еще не был изобретен термин «этнические чистки» и до того, как весь мир узнал про Косово, я сидел со своими друзьями в изящном барочном центре Загреба, хорватской столицы. На их лицах было написано беспокойство: распространялись достоверные слухи о том, что югославские военные вот-вот осуществят переворот, чтобы не дать Хорватии объявить о независимости. Когда же в Белграде, югославской столице, власти объявили о том, что вечером обычное телевещание прерывается на два часа, это беспокойство превратилось в страх. В это время главный государственный канал должен был показывать фильм о предполагаемом крупном криминальном заговоре в стране. Вместе с перепуганными и разделившимися народами Югославии я смотрел, как черно-белая съемка скрытой камерой показывает троих мужчин, которые еле слышно перебрасываются фразами через деревянный стол в скромной кухне. Югославская военная контрразведка КОС («Контрао-бавештайна служба» – Контрразведывательная служба), которая и сделала этот фильм, любезно снабдила его субтитрами. Приземистая фигура главного героя фильма узнавалась безошибочно. Это был новый министр обороны нарождавшегося хорватского государства и близкий соратник хорватского президента, националиста Франьо Туджмана.

Человек, который продавал хорватам огромную партию нелегального оружия, был отнюдь не венгерским торговцем оружием, как он отрекомендовался, а сербом и агентом КОС. Кроме того, он был одним из основателей «Мультигруп», болгарской суперкомпании Ильи Павлова. В Восточной Европе КОС не было равных, и тот факт, что уже в начале 90-х годов она проникла в новые криминализованные структуры такой соседней страны, как Болгария, был внушительной демонстрацией ее сильных и длинных рук.

Фильм имел целью доказать, что президент Туджман планировал вооруженное восстание. Ведя войны за независимость от Югославии, хорваты и боснийцы столкнулись с одной огромной проблемой: Югославия могла похвастать своей Народной Армией (где доминировали сербы), четвертой по силе в мире, обладавшей внушительным, хотя и несколько устаревшим, арсеналом. Подавляющее большинство офицеров – хорватов и боснийцев перешло из Народной Армии Югославии к своим национальным правительствам, чтобы сражаться за независимость. Впрочем, эти нарождающиеся армии отчаянно нуждались в оружии. Потребность в нем стала еще острее, когда через три месяца после начала в июне 1991 года боевых действий ООН ввела эмбарго на поставку оружия в югославские республики. Чтобы получить шанс на победу в войне, сначала Хорватия, а годом спустя и Босния вынуждены были искать пути импорта оружия в обход международных запретов.

Хорватская диаспора в Новом Свете никогда не занимала такого видного положения, как диаспоры ее средиземноморских соседей, итальянцев, греков или даже албанцев, однако эти ярые патриоты умеют действовать тихо, но эффективно (в особенности хорваты из Центральной Канады, американского штата Огайо, Австралии и в первую очередь из Южной Америки). Южноамериканское хорватское сообщество считается самой активной националистической силой – в конце Второй мировой войны сюда бежали многие хорватские фашисты. Сразу же после того, как ООН в 1991 году ввела эмбарго, президент Аргентины Карлос Менем подписал секретный указ, разрешавший продажу Панаме 6500 тонн вооружений. В действительности этот груз был перенаправлен в Хорватию, на судах государственной компании Croatia Line. За этим указом Менема последовал второй – тайно уполномочивший продать Боливии вооружений на 51 млн долларов. Официальное расследование, которое позже провели в Аргентине, обнаружило в нем скрытое условие, по которому Хорватии было перенаправлено 8 тыс. автоматов, 18 155-мм орудий, 2 тыс. автоматических пистолетов, 211 тыс. ручных гранат, 3 тыс. ракет «Памперо», 30 тыс. гранат к подствольным гранатометам, 3 тыс. мин, 60 минометов и несколько миллионов единиц боеприпасов.

А когда через год правительство Боснии и Герцеговины, по преимуществу мусульманское, обнаружило, что страна зажата между двумя армиями – христианских Сербии и Хорватии, – оно призвало мусульманские страны нарушить эмбарго ООН и наладить поставки в страну оружия для защиты. Между 1992 и 1995 годами Саудовская Аравия, Иран, Турция, Бруней, Пакистан, Судан и Малайзия перевели около 350 млн долларов на банковский счет мусульманской благотворительной организации в Вене – Агентству помощи странам третьего мира (Third World Relief Agency), и эти деньги были затем использованы для закупки оружия.

Эмбарго на поставки оружия сыграли ключевую роль в налаживании каналов его контрабанды в Хорватию и Боснию, и вскоре по тем же каналам вслед за оружием потекли и наркотики.

Однако эти санкции – ничто по сравнению с всеобъемлющими экономическими санкциями ООН в отношении остатков Югославии, в том числе Сербии (включая неспокойную провинцию Косово с немалым количеством албанцев) и Черногории.

Санкции ООН наложила в июле 1992 года, поскольку Сербия, в нарушение предшествующих резолюций Совета Безопасности, поддерживала формирования боснийских сербов.

В отличие от Хорватии и Боснии, Сербия и ее союзники в Боснии недостатка в вооружениях не испытывали. Но когда были введены санкции, у Белграда возникла необходимость обеспечить себя запасами нефти и найти экспортные товары, чтобы продолжать военную кампанию. И точно так же, как Сербия позволяла провозить через свою территорию оружие из Болгарии и Румынии для своих врагов в Хорватии и Боснии, боснийцы, хорваты и албанцы были более чем счастливы продавать нефть своим врагам – сербам, поскольку из-за режима санкций это сулило сказочные прибыли. Вырученные деньги делились затем между государством, закупавшим на них еще больше оружия, и мафией с ее глубокими карманами.

Сидя в полумраке кафе, я слушаю рассказ человека, который был деловым партнером Владимира «Вани» Бокана, в 1985 году (в тридцатилетнем возрасте) открывшего первый в Белграде частный бутик одежды «Ганнибал». Мой собеседник предостерег меня: если я раскрою, кто он, его быстро убьют. «И может быть, вас убьют тоже», – добавил аноним. Однако после этого мрачного вступления теплоты в его рассказе стало побольше. «На первых порах мы ездили в Италию и покупали оптом одежду от дизайнеров, которую и продавали в «Ганнибале». Но потом Ваня придумал идею получше – «маскировку», как мы это называли, – пояснил мой собеседник. – Он заказывал одежду в Румынии – вот и маскировка! Вещи были отличные – вы ни за что не отличили бы их от итальянского оригинала, – и он продавал их за оригиналы в магазине, с громадной наценкой. Раньше, чтобы достать такой товар, людям приходилось совершать дорогостоящие поездки в Италию».

Бокан был неутомим, энергичен и интеллигентен. Его мать была педиатром, а отец когда-то работал инженером-консультантом на ООН, так что Ваня рос в таких экзотических местах, как Индонезия и Южная Америка. У него были способности к языкам, и он говорил, помимо сербохорватского, на греческом, итальянском и английском. Бокан бурлил от идей и был прирожденным предпринимателем. Когда он открыл свои бутики в Белграде и Нови Саде, а затем – цеха по всем Балканам, то оказался образцовым капиталистом, не упускавшим возможности, которые появлялись благодаря краху коммунизма и встраиванию в Запад. Еще до того, как в начале 90-х разразилась война, он сумел диверсифицировать свою компанию, импортируя в Югославию и экспортируя из нее самые разнообразные товары. Его бизнес был полностью законным, – он создавал экономические связи между бывшей соцстраной и Европейским союзом и создавал одновременно прибыль для государства и рабочие места.

Однако в 1992 году вмешались война с Боснией и санкции ООН, изменившие ту среду, в которой действовал Бокан. Голосование за эмбарго против Югославии немедленно сделало всю торговлю Бокана незаконной в глазах международного права, поскольку Сербия была сердцем его торговой империи.

На Евросоюзе и Америке санкции сказались лишь незначительно. Большинство западных компаний могли позволить себе прекратить торговлю с Белградом, особенно когда их правительства грозили суровыми мерами тем, кто нарушит санкции. Сербия находится на пересечении всех торговых путей Балкан: ее дороги и рынки важны для ее соседей почти так же, как для нее самой. Разумеется, ООН издала предупреждения соседним странам, согласно которым те должны были разорвать все связи с Сербией и Черногорией. Для балканских стран эти санкции были катастрофой.

Такие бизнесмены, как Илья Павлов, чувствовали себя не особенно ущемленными, даже несмотря на то, что болгарское правительство больше ничем не могло торговать с Сербией. Югославская военная контрразведка КОС, воспользовавшись своим влиянием в «Мультигруп», навела Павлова на мысль одолжить у правительства железнодорожные составы, чтобы отправлять в Сербию миллионы литров бензина по железной дороге. Составы сопровождали члены группы SIC, одной из двух крупнейших рэкетирских группировок Болгарии, и поезда успешно проходили мимо таможенных служащих, чьи скромные зарплаты означали, что их верность можно купить. Билл Монтгомери, который был тогда послом США в Софии, вспоминает, что болгарское правительство в действительности с самого начала активно участвовало в этом: «Один сотрудник посольства, по случайному стечению обстоятельств, пересекал ночью западную границу страны, когда заметил, что вокруг полно полиции с включенными фонарями. Он подъехал поближе и посмотрел, что там происходит. Мимо него проползло около ста нефтяных цистерн – он их сосчитал, – которые болгарские полицейские сопровождали через границу».

Через Сербию проходил основной путь, связывавший Болгарию с остальной Европой. Совет Безопасности ООН, вводя санкции против Багдада, уже предложил Болгарии «сделать ручкой» тому миллиарду долларов, который она ссудила Ираку Саддама Хусейна. Теперь же ООН велела Болгарии не направлять грузовики через Сербию. Это оказалось тяжелейшим ударом, поскольку под угрозой оказались самые важные статьи экспорта в Западную Европу. «ВВП Болгарии составляет 10 миллиардов долларов, а они только на фруктах и овощах теряли миллиард, – поясняет Билл Монтгомери. – Я предлагал разрешить болгарам еженедельно отправлять караван через Сербию, который возглавляли и замыкали бы машины ООН. Он бы не останавливался, а проходил через страну насквозь. ООН согласилась на это, европейцы согласились на это, а Леон Ферт, советник вице-президента Элла Гора, оказался против и заблокировал предложение. На него не удалось повлиять, и это было очень досадно». Досадно и, кроме того, очень обнадеживающе для организованной преступности, которая процветала благодаря экономическим бедствиям, вызванным близорукой политикой.

Соседям Югославии не было предложено ни гроша помощи или компенсаций – то есть издержки оскорбленных нравственных чувств международного сообщества они должны были взвалить на свои плечи. Поэтому у них оставался единственный способ выплачивать пенсии, зарплаты и медицинские страховки: передать в руки мафии главные торговые пути и изображать неведение, бессилие или все сразу. По мере того как развивался кризис, развивался и этот губительный симбиоз политики и преступности.

В самой же Сербии Ваня Бокан, занимавшийся продажей одежды, быстро наладил поставки в Югославию нефти и металлов. Во всем регионе преступники и бизнесмены не покладая рук плели густую сеть дружеских и деловых связей, чтобы сорвать эмбарго. Голосование в Совете Безопасности ООН практически в одночасье породило панбалканскую мафию, обладающую исключительной мощью, сферой влияния, изобретательностью и коррупционным потенциалом.

Кое-кто в администрации президента США предостерегал Клинтона о том, что все это будет иметь серьезные последствия. Как сообщил мне один высокопоставленный чиновник из Казначейства США, «мы дали ясно понять коллегам из Белого дома, что санкциями Сербию не сломить. Сербы были самодостаточны в отношении продовольствия, а учитывая, что их страна занимает в региональной экономике центральное место, соседи были обречены продолжать с ней торговлю». Это предупреждение о губительных последствиях санкций, равно как и многие другие, было проигнорировано.

Вскоре примеру Вани Бокана стали следовать все, продавая в Сербию любую нефть, до которой только могли добраться. Румыны гнали в страну баржи, едва не тонувшие под грузом неимоверно низкокачественной румынской нефти. Доклад американской разведки гласил: «Албания импортировала нефть по нефтепроводу на северной границе с помощью лодок на озере Шкодер, с помощью автоколонн с залитыми запасными баками, с помощью ослов, перевозивших бочки с нефтью через гористую местность… Подсчитано, что в 1993–1994 годах совокупный поток нефти приносил Албании свыше одного миллиона долларов в день». Несмотря на то что Албания осуждала Сербию особенно яростно, именно она сыграла главную роль в снабжении Белграда нефтью. Доклад далее гласил: «Были использованы баржи для транспортировки нефти с Украины. Объемы поставок по реке Дунай привлекли внимание сербских пиратов, которые курсировали по Дунаю и искали, где можно угнать судно с топливом… Нефтепродукты из Румынии поступали по автодорогам, на судах и через подземный нефтепровод от румынского нефтезавода в Тимишоаре. Автомобили переоборудовались таким образом, чтобы перевозить по 500 галлонов (1900 литров) топлива».

Российскому бизнесу этот праздник нарушения санкций, разумеется, тоже давал шансы, мимо которых он не мог пройти. Нефтегазовый гигант «Газпром» пошел на заключение с Сербией бартерного соглашения. Воспользовавшись своими избыточными запасами зерна, Сербия могла ежегодно обменивать у «Газпрома» нефти на сумму в 100–250 млн долларов.

На том этапе, когда бензин попадал к потребителю в Белграде, он стоил вчетверо дороже, чем в остальной Европе. Я покупал его на обочине дорог в районе Земун. Мелкие продавцы сидели на своих канистрах и ведрах с бензином (прикуренная сигарета в углу рта была в порядке вещей). Машины просто тормозили возле них, и водители покупали 10–15 литров имевшегося в наличии бензина. Я установил деловые отношения с неким Стево из Земуна, которого мне удалось заинтересовать тем, чтобы он поставлял только качественный бензин из Венгрии или Болгарии, а не взрывоопасную смесь из Румынии, от которой, по слухам, уже через несколько часов могло заклинить двигатель.

Экономики отделившихся от Югославии республик лежали в руинах: фирмы нередко зависели от поставщиков в странах, с которыми теперь шла война, а экспорт промышленных товаров из Восточной и Западной Европы прекратился. Тем не менее ежемесячно эти республики приобретали оружие, нефть, продовольствие и предметы роскоши на миллиарды долларов. Хотя большинство населения беднело день ото дня, на улицах всех балканских городов можно было видеть и новый класс сверхбогатых предпринимателей, и бандитов. В Загребе, Белграде и других городах было полно «Феррари», «Порше», а также бронированных «Мерседесов» и джипов. Время от времени за тонированными стеклами машин можно было различить бычьи шеи и темные очки. Я хорошо помню, как напуганный владелец ресторана в македонской столице Скопье попросил меня оплатить счет и побыстрее освободить столик, поскольку к нему пожаловали особые гости, огорчать которых ему не хотелось. Когда, выходя из заведения, я увидел, как туда входит отряд неких безмозглых культуристов, то заметил, что они даже не были македонцами или болгарами – в чужой стране они вели себя как дома.

Такие люди преспокойно носили оружие и щеголяли национальными символами своих народов – четырьмя сербскими «С», боснийской лилией, албанским орлом или хорватской «шахматной доской». Дело было в том, что, хотя они с удовольствием торговали со своими «коллегами» на вражеской территории, большинство из них имело отношение к преступным вооруженным формированиям, которые вырезали мирное население в зонах боевых действий Боснии и Хорватии. В Боснии сербские головорезы, взявшие Сараево в осаду, были не единственной силой. Там были и собственные, мусульманские полевые командиры, которые полностью контролировали экономику города, торговали с осадившими его сербами, а затем выдавливали последние гроши из своих соотечественников, повышая цены на основные продукты питания, часто похищенные у ООН и гуманитарных организаций.

За всю эту оргию войны и потребительского изобилия надо было чем-то платить. Бывшие югославские республики были теперь не в том положении, чтобы сводить торговый баланс посредством традиционных статей экспорта, так что они решили финансировать войну из других источников. А поскольку нарушение санкций уже превратилось в промысел, породивший громадную всебалканскую сеть организованной преступности (участники которой не признавали никаких этнических факторов в том, что касалось торговли), то лучшим способом поправлять государственные дела стал мафиозный бизнес: наркотики, оружие, нефть, женщины и мигранты. Фундамент фабрики преступности был заложен.

Жизнь нарушителя санкций и неразборчивого предпринимателя полна риска. Конкуренция за нелегальные рынки в бывшей Югославии была жесткой, так что показательные заказные убийства бандитов и бизнесменов стали регулярным явлением в жизни столиц Хорватии, Сербии, Боснии и Черногории. Богатство Бокана и занятая им доля рынка сами по себе делали его подходящей мишенью. Однако он был особенно уязвим и по другой причине – он не любил Слободана Милошевича, главного заправилу в Сербии, и, более того, не боялся говорить об этом.

Мой анонимный собеседник, бывший партнер Бокана, вспоминал, как однажды летом в Белграде они «ехали по бульвару Революции, когда рядом с нами возник черный джип. Его пассажир выхватил пистолет и спокойно открыл по нам огонь». Из пяти пуль три попали Бокану в плечо. Настало время залечь ненадолго на дно, и Бокан с семьей перебрался в Грецию. Она оказалась идеальной базой: греки симпатизировали сербам, а порт Салоники на севере страны был к тому моменту одним из основных центров операций с нарушением санкций. «Греческие власти делали все, что было в их силах, чтобы облегчить нарушение эмбарго, – признавал позже Ваня. – Например, они никогда не требовали документов на разгрузку… Они считали, что эмбарго было несправедливым». С помощью своих связей в греческой разведке Бокан в рекордные сроки получил греческое гражданство и быстро стал ярким персонажем на той космополитической арене, в которую Афины превратились после падения коммунизма. В начале 90-х в греческой столице было не счесть грузин, венгров, албанцев, русских, прибалтов и представителей других народов. Все они были при деньгах, всех их привлекала продажность греческих чиновников, а многие из них претендовали и на греческие корни, и, следовательно, на автоматическое получение европейского паспорта.

Кроме того, теперь Бокан переключился и на братскую для сербов Черногорию. Любопытное совпадение с обстоятельствами жизни болгарина Ильи Павлова: тестем Вани Бокана был черногорец, один из трех генералов – руководителей югославской военной контрразведки КОС. Он познакомил своего зятя с ведущими политиками и бизнесменами Черногории, в том числе с амбициозным молодым премьер-министром Мило Джукановичем. Вскоре эти двое, объединенные духом предпринимательства, уже изучали возможные сферы сотрудничества. «Черный пират», как с недавних пор называли Бокана, как раз приобрел два транспортных самолета «Ил-76». На первый взгляд это выглядело неудачным вложением средств: НАТО запретило все полеты над Сербией и Черногорией. Однако одну лазейку Бокан отыскал: в Черногории была разрешена посадка самолетов «по техническим причинам». С помощью своих новых черногорских друзей Бокан придумал идею, тянувшую на миллиарды: экспорт итальянской мафии сигарет, не облагавшихся налогами.

В одной из европейских зон свободной торговли (Роттердам и швейцарский Цуг) Бокан загружал свои вместительные «Илы» сигаретами, которые ввозились туда прямо с фабрик всех крупных производителей Америки и Западной Европы. Иногда самолеты еще и захватывали товар в аэропортах Ближнего Востока и Средней Азии, где экспортные документы легко исчезали. Затем самолеты летели на Мальту или в какое-нибудь другое безобидное место в Европе, однако в Черногории получали разрешение на «техническую посадку». «Я покупал сигареты в Америке и отправлял их в Роттердам, используя абсолютно законные каналы, – пояснял Бокан. – Сигареты официально предназначались для Румынии, однако я перенаправлял их в Черногорию, а затем продавал в Италию, – откровенно добавлял он. – Самолеты задерживались на земле очень ненадолго. Они садились, разгружались и снова взлетали, а сигареты поступали на склад или перевозились прямо в порт».

В порту их грузили на моторные лодки, и каждую ночь целый рой крошечных суденышек, жужжа, пересекал Адриатику в направлении итальянской провинции Апулия. Там действовала одна из молодых, не вполне организованных, но явно агрессивных итальянских криминальных группировок – «Санта Корона Унита», или «Единая святая корона» (SCU). «Итальянская полиция и таможня оказались в безнадежном положении, – утверждает Братислав Грубачич, сербский журналист, тщательно расследовавший это дело. – От порта Анкона до Бари, на севере, то есть на триста миль береговой линии, у них имеется всего два скоростных катера, способных перехватывать черногорские моторные лодки, которые каждую ночь пересекают море целыми десятками».

«С 1992 года Черногория представляет собой один сплошной рынок контрабандных сигарет», – писал немецкий федеральный прокурор, который анализировал эту ситуацию с 1994 года. Разумеется, причина, по которой бедствующее государство взялось за это, заключается в том, что мужчины и женщины в Евросоюзе не любят оплачивать высокие табачные акцизы и сами готовы нарушать закон, покупая сигареты на улице. В северном Лондоне сигареты, не обложенные акцизом, можно купить у курдов и косовских албанцев, которые ими торгуют прямо возле супермаркета «Сэйфуэй» на оживленной улице Холлоуэй-роуд. Одна пачка стоит полтора-два евро, что на три евро дешевле сигарет с оплаченным акцизом. Несмотря на то что эти сигареты проделывают трудный путь из США через Роттердам, на Восточное Средиземноморье и обратно через Балканы, десятки людей, участвующих в контрабанде, получают сказочные прибыли, поскольку с фабрики сигареты отпускают всего по 40 центов за пачку. Для многих жителей Балкан контрабанда оказалась идеальным «преступлением без жертвы» – курение там не считается чем-то предосудительным, а проигравшими оказываются только министерства финансов европейских стран. Так что какая разница?

Вести свой сигаретный бизнес Бокан мог только с одобрения правительства в Белграде, а это означало, что Слободан Милошевич должен был дать свое личное разрешение. «Он утверждал все», – признавался позже тесть Вани, генерал из КОС. Естественно, свое одобрение должны были дать и могущественные югославские спецслужбы – УДБА («Управа државне безбедности», или Управление госбезопасности, гражданская тайная полиция) и КОС (военная контрразведка). Поскольку в бывшей Югославии, в отличие от других восточноевропейских стран, установились националистические диктатуры и разразилась война, там не проводились мероприятия по лишению тайной полиции ее власти, как это было в Болгарии. По всей Югославии организованная преступность и тайная полиция работали в замечательном согласии, да так, что часто было невозможно понять, где заканчивается первая и начинается вторая. Таким образом, Югославия превзошла по своей криминализации все другие восточноевропейские страны. Итогом всего этого явилось насилие и разрушения.

Хорваты, албанцы, македонцы, черногорцы и сербы прекрасно сотрудничали друг с другом в переправке контрабанды, наркотиков и женщин из одной республики в другую. Получив «лицензии» от своих правительств и спецслужб, они образовали эффективные картели с системой «горизонтальных» связей, которые распространялись на несколько стран. Один из крупнейших таких картелей объединял турецкие героиновые группировки и болгарские, сербские, македонские и албанские синдикаты и переправлял в Западную Европу внушительное количество героина, производившегося в Афганистане. Во время войн в Косово и Македонии на рубеже тысячелетий этот картель работал как часы, несмотря на то что маршруты контрабанды пересекала линия фронта.

Но если сотрудничество с враждебными народами оказалось простым делом, то у себя дома преступники стали сталкиваться с угрожающе серьезной конкуренцией. Большая часть из сотен мафиозных убийств, совершенных на Балканах между 1990 и 2007 годами, была совершена соотечественниками жертв: убийство сербами сербов и хорватами – хорватов стало повседневным явлением.

Один из особенно кровавых эпизодов убийств в Сербии был спровоцирован «сигаретными войнами», которые разразились, когда на сцене появились два новых игрока, решивших, что они сумеют заставить Ваню Бокана потесниться. Оба были очень опасны. Станко Суботич по прозвищу Хлыст, который начинал как скромный портной и служащий Бокана, в итоге превратился в самого могущественного контрабандиста в Европе, – он проживал в Швейцарии и имел офисы в Дубае. Хлыст сыграл на известной скаредности Бокана и втиснулся в черногорскую сигаретную торговлю, предложив соучастникам более высокий процент от прибылей.

Вторым был гонщик-любитель, который построил в своем родном сербском городке Панчево псевдо-Диснейленд под названием «Бэмбиленд». Люди обращались к этому молодому бандиту с исключительной почтительностью: ведь его звали Марко Милошевич, и он был сыном Слободана Милошевича, главного сербского «капо». Сербское Управление по борьбе с организованной преступностью установило, что Милошевич-младший приказал сровнять с землей приграничные магазины своих конкурентов, торговавших безакцизными сигаретами (это были важнейшие точки их розничной продажи). Оно установило также, что жена Милошевича Мирьяна Маркович, эта балканская леди Макбет, убедила начальника таможни разрешить ее сыну безнаказанно ввозить и вывозить из Сербии контрабандные сигареты.

В 1997 году, вслед за появлением этих двух конкурирующих синдикатов, между Милошевичем и Джукановичем, президентами Сербии и Черногории, немедленно разгорелась политическая битва. Оба они правили республиками, в которых ключевые позиции в политической и экономической жизни узурпировала организованная преступность, и оба пользовались для запугивания оппонентов услугами спецслужб и мафиози. Однако Джуканович понимал: стратегия Милошевича, постоянно раздражающего и провоцирующего Запад, едва ли принесет ему долгосрочные дивиденды. Джуканович, вполне в духе своего яркого, современного подхода, объявил, что собирается последовать примеру других республик бывшей Югославии – отделиться от Сербии и добиться независимости.

Всего за несколько недель ряд близких соратников обоих президентов и почти все ведущие фигуры сигаретной торговли были перебиты средь бела дня. Заместитель министра внутренних дел Сербии держал свою «резиденцию» в новеньком белградском ресторане «Мамма Миа», в нескольких метрах от британского посольства – там его и нашпиговал пулями неизвестный автоматчик. Этот чиновник, головорез старой закалки, к которому Милошевич питал особую приязнь, был убит, когда охранял 700 тыс. немецких марок наличными (утверждают, что это были сигаретные прибыли). «Просто он стал слишком жадным, – сетовал один из его коллег, из сербских Сил безопасности. – Хотел забрать себе слишком много, а свою задницу не прикрыл». Затем наступил черед начальника службы безопасности Джукановича, который погряз в сигаретном бизнесе с головой, – тот был убит у себя дома. Поскольку его пистолет остался в кобуре (оружие убитый всегда держал на боевом взводе, готовым к стрельбе), большинство людей заключило, что жертва доверяла своему убийце. «Убийства тогда заказывали, как заказывают чашку кофе», – вспоминал после свержения Милошевича один министр сербского правительства. Но хотя списки убитых пополнялись, сигареты по-прежнему шли, а деньги – поступали на счета, и даже невзирая на то, что Милошевич и Джуканович превратились в злейших врагов, их представителям по-прежнему удавалось находить способы мирного сосуществования в сфере дележа сигаретных прибылей – хотя неожиданные похороны порой и осложняли достижение договоренностей.

Криминализованные страны, такие как Сербия, нестабильны по своей природе. Громадная пропасть между богатыми и бедными становится вопиюще заметной, экономика рушится от собственной неэффективности, коррупция становится поголовной, а лидеров вроде Милошевича легко убедить впутаться в военные авантюры, обреченные на провал. Поражение в Косовской войне 1999 года вселило беспокойство в преступность, поддерживавшую Милошевича. Появились признаки того, что некоторые крупные олигархи и теневые воротилы устали от нестабильности, которую породила их же собственная мафиозная власть. А когда жена и сын Милошевича поднялись до положения боссов крупных картелей, волна разочарования охватила и их конкурентов, и обычных людей. С окончания войны в Косово прошло шесть месяцев, когда в Белграде было совершено заказное убийство, имевшее исключительно важные последствия.

Морозы в январе 2000 года били все рекорды, и в субботу, пятнадцатого числа, над городом большую часть дня висел морозный туман. Вечерело, и столбик термометра пополз вниз. Тьму пронзал сильный луч темно-зеленого света, который испускал отель «Интерконтиненталь» – стоящее особняком прямоугольное здание, которое одиноко высится над Дунаем в Новом Белграде. В вестибюле отеля, на кожаных диванах, ужасном наследии 70-х, сидели, развалившись, несколько крутого вида парней, которые обсуждали футбол и заполняли квитанции тотализатора. В 17.04 бывший белградский полицейский Доброслав Гаврич вышел из лифта и направился к ним. Поравнявшись со стойкой администратора, он достал пистолет и открыл огонь. На следующие пару минут в отеле воцарился ужасающий хаос: сидевшие парни открыли ответный огонь. Гаврич был ранен в спину, однако от верной смерти его спас помощник, который, возникнув из ниоткуда, протащил его через вращающуюся дверь и посадил в машину, которая, быстро скрывшись в густом тумане, понеслась на встречу с другой машиной.

А в отеле «Интерконтиненталь», посреди крови и стонов, умирал человек, который заполнял купон тотализатора, – своим многочисленным поклонникам он был известен как Командир. Он получил три пули в голову, одна из которых, прошив его левый глаз, вошла прямо в мозг. Так встретил свой предсказуемо бесславный конец Аркан, самый известный криминальный босс Белграда, которого по всей Европе разыскивали по обвинениям в убийствах и вооруженных ограблениях – «агрессивный, вооруженный и крайне опасный», как его описывал ордер Интерпола на арест. Гаагский трибунал по военным преступлениям также готовил против него обвинение в геноциде, а за год до этого даже Слободан Милошевич, в корне безнравственный сербский диктатор, назвал его «мой главный враг», несмотря на то что в годы югославских войн 90-х Аркан пролил по велению Милошевича немало крови.

Однако у Командира было и много друзей, и более того – огромное количество сербов почитало его в качестве самой блестящей знаменитости в стране. Когда Аркана убили, Зоран Джинджич, лидер оппозиции, так любимый Западом, поскольку он мешал Милошевичу, а затем первый демократический премьер-министр Сербии, назвал убитого своим близким другом. «Именно Аркан предупредил меня, чтобы во время войны в Косово я бежал в Черногорию, поскольку Милошевич собирался меня убить», – пояснял впоследствии Джинджич. (Более того, Аркан, предвосхищая демократическое будущее Сербии, даже организовал и оплатил бегство Джинджича.) Аркана оплакивали сотни тысяч человек: бандиты, оппозиционеры, эстрадные артисты, сторонники и противники Милошевича, футбольные хулиганы и деловое сообщество. Его известность достигла даже Италии. При его посредничестве клуб «Лацио» купил ряд лучших сербских футболистов, так что итальянские фанаты однажды даже развернули огромный плакат: «Да здравствует Аркан и его Тигры!»

В 1995 году Аркан женился на Цеце, пышнотелой певице, которая сделала популярным местный жанр турбофолк, весьма любимый распущенной сербской националистической молодежью. На свадебной церемонии Аркан появился из собора Святого Саввы в полной форме генерала времен Первой мировой войны. Этот его образ оказался у фоторедакторов всего света таким же популярным, как и другой: Аркан, одетый как партизан, позирует на фоне танка с маленьким тигренком (тигрица Милица, одолженная в белградском зоопарке) в окружении своих товарищей-головорезов из сербского добровольческого отряда «Тигры». Эта фотография была тщательно продумана и имела своей целью вызывать у сербских масс почитание и боевой пыл, а у боснийских и хорватских крестьян, которых Аркан собирался убить или «зачистить», – страх. Я припоминаю, как в начале войны в Боснии вынужден был укрываться в отеле недалеко от аэропорта Сараево во время продолжительной, хотя и относительно безвредной, атаки сербских сил. Оказавшись в осаде, мы заметили, что все крестьяне-мусульмане собирают пожитки и готовятся бежать. «Нам сказали, что сюда идет Аркан со своими «тиграми», – объясняли он в суматохе. Не было более эффективного средства этнических чисток, чем возможное появление Аркана.

Настоящее его имя было Желько Разнатович, родился он в 1952 году в семье югославского военного летчика. Воспитывался в относительно привилегированной среде, однако уже подростком был известен как сорвиголова и всего в семнадцатилетнем возрасте получил в Белграде свой первый срок – за кражу. В отличие от других восточноевропейских стран, которые были союзниками СССР, Югославия придерживалась в «холодной войне» нейтралитета и была социалистической системой, где разрешалась незначительная частная инициатива. Более того, в то время как большинство граждан советского блока сидели взаперти в своих странах, югославы пользовались правом свободного выезда в Западную Европу. Сотни тысяч человек выезжали в Германию, Швейцарию и Скандинавию, где брались за черную работу, и это создавало среду, в которой не самые законопослушные граждане Югославии могли при необходимости скрыться, выйдя из поля зрения полиции. Выйдя из белградской тюрьмы в начале 80-х, Разнатович решил попытать удачи за пределами страны. В 70-е годы он стал печально известной фигурой, так как отметился по всей Европе грабежами, вымогательствами и убийствами. За эти преступления он сидел в тюрьмах Швеции, Голландии, Бельгии и Германии, из которых бежал как минимум три раза – обычно с помощью фальшивых паспортов.

«Когда в начале 90-х годов в Болгарии стали появляться организованные преступные группы, они начали сталкиваться со своими югославскими «коллегами» – впервые это было в начале войны. И когда они познакомились, то оказались в глубоком шоке, – объясняет генерал Бойко Борисов, министр внутренних дел Болгарии. – Наши ребята просто играли в гангстеров, югославы же по-настоящему грабили и убивали по всей Европе не одно десятилетие. Это были настоящие преступники, да и по сей день, если в Болгарии надо кого-то убить и вы хотите, чтобы работу выполнили надежно и дешево, вы наймете серба. Это лучшие наемные убийцы».

В 1983 году Аркан предстал перед судом за попытку убийства двух белградских полицейских. В обычных условиях это означало бы пожизненное заключение. Но на суде вдруг всплыл тот факт, что он был агентом УДБА – одной из самых страшных спецслужб Восточной Европы. Казалось, Аркан продал свою грешную душу Мефистофелю. Обвинение в попытке убийства было отклонено, и «договаривающиеся стороны» развили тесные и плодотворные отношения, благодаря которым следующие восемнадцать лет Аркан получал огромные богатства, красивых женщин, власть и славу. Правда, все это длилось до тех пор, пока той холодной ночью Мефистофель не явился в отель «Интерконтиненталь», чтобы забрать свое.

Убийцы Аркана были найдены, осуждены и посажены в тюрьму, однако то были лишь наемные стволы. Даже сегодня никто не знает, кто и почему распорядился его убрать. Однако последствия убийства оказались далеко идущими, поскольку события того январского вечера вызвали беспрецедентную междоусобную войну сербских банд, известную как «кровавая весна двухтысячного года». Не прошло и месяца со дня смерти Аркана, как министр обороны Югославии был убит, когда обедал в белградском ресторане. С тех пор убийства и казни случались еженедельно, и последние месяцы власти Милошевича стали напоминать ужасную постановку драм елизаветинских времен с их кровавой местью.

Когда утром 7 октября 2000 года Ваня Бокан покинул «Мерседес-500» перед воротами собственной виллы в Афинах, то получил 29 пуль из нескольких стволов сразу. Он пал жертвой неспокойных времен. Двумя днями раньше завершилось тринадцатилетнее правление Слободана Милошевича, увенчанное пожаром в югославском парламенте, когда полмиллиона сербов вышло на улицы Белграда, чтобы поддержать оппозицию. Бокан, раздосадованный тем, как его вытеснили из бизнеса в Сербии и Черногории, стал раздавать интервью греческой прессе. Он с беспрецедентными подробностями стал раскрывать секреты сигаретной торговли и намекнул, что собирается рассказать все и огласить имена. Бандиты вообще не любят, когда народ копается в их грязном белье, а Бокан к тому же выбрал особенно неудачное время, чтобы нарушить омерту – мафиозный закон молчания.

Многие из убийств, которые были совершены между смертью Аркана в январе 2000 года и свержением Милошевича, подготавливали именно это политическое событие. Криминальные лидеры, олигархи и сотрудники тайной полиции сделали ставку на смену режима. Зоран Джинджич, который затем стал демократическим премьер-министром, предположил, что несколько главных заправил принялись потихоньку завязывать контакты с ним и его товарищами, возглавлявшими оппозицию, так как предвосхищали падение Милошевича. Как и все влиятельные политики – демократические или нет, – Джинджич, ища спонсоров для своей политической деятельности, постоянно дрейфовал между «серой» и «черной» экономикой, хотя его окончательным намерением было вывести Сербию на свет. Он понимал, что чистых рук и честного выражения лица недостаточно для того, чтобы победить Милошевича и его преступное окружение. Поэтому, добиваясь политического краха Милошевича, Джинджич заключил сделки с несколькими криминальными боссами, которые не просто участвовали в нелегальном бизнесе, но и запятнали себя соучастием в военных преступлениях в Боснии, Косово и других местах. Новый премьер-министр говорил обо всем этом с исключительной откровенностью. «Мафия проиграла государство Милошевича и поэтому искала новое», – утверждал он.

В то время на первые роли в белградской преступности выходил исключительно злобный головорез по имени Душан Спасоевич, лидер Земунской группировки, названной так в честь фешенебельной окраины Белграда – именно там он выстроил вычурный особняк в духе новых богатеев. Спасоевич был родом с юга Сербии, из городка Велики-Турновач, где преобладали албанцы и который не одно десятилетие был одним из форпостов контрабанды героина. В 90-е годы Спасоевич добился монополии на торговлю героином в Белграде, так что, по данным местной полиции, «он ежемесячно перерабатывал до ста килограммов тяжелых наркотиков – это приносило ему десятки миллионов долларов».

Хаосу в Сербии на рубеже тысячелетий вторила нестабильность во всей бывшей Югославии. Десятилетие жестоких войн подходило к концу, и регион теперь переполняли безработные молодые мужчины с избытком тестостерона и часто – с приличным вооружением. Конфликты, кроме того, привели к появлению сотен тысяч беженцев, большинство из которых направилось в Западную Европу, создавая эффективные «дистрибьюторские сети».

Естественно, что сигареты были не единственным товаром, который везли через Балканы в Евросоюз. Причем монополией на такую торговлю не обладали ни сербы, ни черногорцы. Балканский полуостров, расположенный непосредственно ниже и по диагонали от «мягкого подбрюшья Европы», превратился в идеальную зону для транзита нелегальных товаров и услуг по всему миру, стремившуюся получить доступ к Европейскому союзу – самому богатому потребителю в истории. Европейцы, желая сделать свою жизнь легче, а досуг – интереснее, могут выбирать из великолепного многообразия потребительских товаров. Но, несмотря на бесконечное изобилие легальных потребительских товаров, значительная часть населения – как бедные, так и богатые – стала стремиться к удовлетворению своих потребностей за пределами легального рынка. Организованная преступность стала на Балканах таким благодарным занятием потому, что рядовые западноевропейцы тратят все больше и больше времени и денег на то, чтобы спать с проститутками, курить сигареты, не обложенные акцизом, нюхать кокаин, брать на работу нелегальных иммигрантов, которые трудятся за гроши и с которых не платят налогов, набивать животы икрой, восторгаться слоновой костью и пользоваться мебелью из тикового дерева или покупать у отчаянно нуждающейся бедноты из стран «третьего мира» печень и почки.

Когда закончились войны, на которых можно было воевать, бывшие партизаны избрали другую профессию: транзит героина, сигарет, нелегальных рабочих и женщин в Западную Европу. Послевоенный режим, введенный для Косово ООН и НАТО, с его замечательной деятельной бестолковщиной, не опирался на достаточные ресурсы для борьбы с албанскими боевиками из Армии Освобождения Косово, которые утвердили в Косово новый центр распространения в Евросоюзе героина из Турции. Что касается других мест, то Босния и Герцеговина, будучи всебалканским центром отмывания денег, увязли в давнем скандале с миротворцами ООН и насильно ввезенными женщинами. Македония могла вот-вот исчезнуть в водовороте гражданской войны, разразившейся почти исключительно из-за размолвок мафиозных группировок – по поводу того, кто должен контролировать маршруты переправки через страну нелегальных сигарет.

Окрыленный своими успехами в распространении героина, Спасоевич хотел расширить сферу деятельности, включив в нее другой наркотик – кокаин. «Кокаин – это наркотик богатых; богатые – это большие прибыли, и Спасоевич хотел получить здесь долю», – говорил Милош Васич, главный в Сербии эксперт по организованной преступности. Спасоевич быстро понял, что наткнулся на золотую жилу. Употребление кокаина росло в Европе повсеместно, и в бывших коммунистических странах на Востоке возникали внушительные новые рынки. Спасоевич сразу же заметил, что он не единственный, кто желает эксплуатировать коллапс всей балканской инфраструктуры. Была и еще одна группа людей, которая пристально присматривалась к происходящему. Жили эти люди в далекой Колумбии.

Железная дорога, которая тянется по Восточной Боливии на 300 миль, по густым амазонским джунглям на запад от бразильской границы, именуется «поездом смерти» – El tren del muerte, – поскольку сюда часто устраивают набеги бандиты, которые не слишком ценят человеческую жизнь. Воры на этой дороге маскируются как угодно – скандальную известность получил трюк, когда они выдавали себя за сотрудников Интерпола, чтобы нападать на ничего не подозревающих иностранцев. Облегчение, которое испытываешь, прибывая в Санта-Крус, сопровождается шоком, поскольку застройка восточной столицы Боливии во многом напоминает средней зажиточности пригороды Техаса или Калифорнии. Изобилие Санта-Круса подпитывается внушительными газовыми месторождениями, которые, начиная с 90-х годов, привлекли сюда многочисленную интернациональную публику, и кажется, что это место находится в миллионе миль от той стойкой отчаянной нищеты, которая изъязвила эту беднейшую страну Латинской Америки.

Санта-Крус – не только энергетический центр, но и центр коммерческого сельского хозяйства Боливии, который производит овощи и масла для продажи во всем мире. В конце июня 2003 года менеджеры по импорту и экспорту из Санта-Круса завершали отправку двух партий груза. Одна из них отправлялась в Мадрид и включала в себя 78 контейнеров с медицинской глиной. Вторая партия – примерно 770 коробок порошкового картофельного пюре – была погружена на грузовики, которые отбыли в Чили.

В 9.30 десятки полицейских из боливийского Специального подразделения по борьбе с наркотрафиком окружили самолет авиакомпании «Вариг», который должен был лететь в Испанию через Бразилию. Через несколько часов они задержали и грузовики. Найти среди медицинской глины две тонны кокаина оказалось сравнительно нетрудным делом. Однако работавшим на правительство химикам потребовалось два или три дня, чтобы понять, что картофельное пюре было перемешано с тремя тоннами кокаина. Еще сильнее боливийцы удивились, когда узнали место назначения груза: из Чили его должны были отправить морем в болгарский черноморский порт Варна.

Захват в Санта-Крусе стал кульминацией операции «Лунный свет», проведенной при сотрудничестве британской разведки, болгарской полиции, вашингтонского Управления по борьбе с наркотиками, испанской полиции и боливийского Специального подразделения по борьбе с наркотрафиком. Интересно, что министры внутренних дел Болгарии и Боливии даже не знали об участии друг друга в операции до тех пор, пока не были произведены аресты. «Это крупнейшая транснациональная группировка, перевозившая кокаин, которую мы когда-либо наблюдали в Боливии, и самая большая когда-либо задержанная партия кокаина», – заявил министр Йерко Кукоч в ходе операции.

События начали разворачиваться всего за год до тех событий, когда сотрудник британской разведки передал болгарской полиции некий номер мобильного телефона. «Честно говоря, зацепок было немного», – сказал софийский полицейский, который занимался этим делом. Однако постепенно болгары соединили все звенья цепи и получили невероятную историю. Один колумбийский картель (почти наверняка Медельинский) устроил нелегальную переправку в Болгарию первоклассного химика, который жил там несколько месяцев. «Колумбиец прибыл в Грецию по своему настоящему паспорту, затем с ним связался кто-то из болгар и нелегально переправил его через границу. Этот химик должен был обучить болгарских химиков, и он хорошо поработал», – добавил полицейский. Позже оказалось, что за год до случая с картофельным пюре эти химики сумели извлечь 200 килограммов кокаина из партии соевого масла, которое привезли в Пловдив по тому же маршруту, через Санта-Крус и Варну.

С того момента, как рухнул режим Франко, в Европе существовало два центра экспорта кокаина. Испания была «входными воротами» для латиноамериканских кокаиновых контрабандистов, которые в пору кокаинового бума 80-х обращали в наличность привычки европейских яппи. Причины были очевидны: языковая и культурная близость Латинской Америки и Испании обусловила возникновение группировки, которая получала и распространяла наркотики. Кроме того, Испания имеет протяженную береговую линию, которую трудно охранять. Однако наладившееся сотрудничество европейской полиции и американского УБН, в сочетании со стремительным ростом употребления кокаина в Европе в 90-е годы, привело к тому, что испанский трафик больше не удовлетворял спрос.

В Северной Европе основным центром распространения наркотиков оставался Амстердам с его большой колумбийской диаспорой; товар прибывал сюда в основном из Испании, Италии и Западной Африки.

К концу 90-х американский кокаиновый рынок оказался перенасыщенным, несмотря на то что американские администрации одна за другой вкладывали в искоренение кокаиновой индустрии миллиарды долларов. Цены для американского потребителя падали год за годом, и колумбийские производители вынуждены были ответить на этот рыночный спад поиском новых стратегий маркетинга и распространения. И они не только выяснили, что европейские рынки по-прежнему остаются относительно неразвитыми, но и поняли, что с падением Берлинской стены в Восточной Европе и России множится новый средний класс, молодой и динамичный. Им хотелось увеличить свой доступ к этим рынкам, усовершенствовав распространение наркотиков. И будучи предпринимателями глобального масштаба, они сделали необходимые выводы и принялись «перераспределять производство».

В середине 90-х колумбийскую кокаиновую индустрию тщательно перетряхнули: в это время Управление по борьбе с наркотиками США и колумбийская полиция покончили с двумя главными синдикатами – картелями Медельинским и Кали. Эти события заставили реорганизоваться тех производителей, которые действовали еще успешнее двух этих картелей. У группировок, заполнивших брешь, оставленную Медельинским картелем и картелем Кали, технология в производстве, распространении наркотиков и обеспечении безопасности играла значительную роль. Молодые и более образованные боссы, такие как Арканхель Энао, оттачивали свои маркетинговые стратегии, которые они либо их подчиненные изучали в американских школах бизнеса. Плохо охраняемые берега, а также высокий уровень коррупции в Хорватии, Албании и Болгарии сулили им превосходные возможности резко повысить продажи в Европе. Кроме того, колумбийцы могли воспользоваться высоким уровнем образования – коммунистическим наследием Балкан. В Югославии и Болгарии не было недостатка в высококвалифицированных инженерах-химиках, так что производство кокаина можно было наладить гораздо ближе к месту его потребления.

С 1999 года, когда закончилась война в Косово, Балканы стали играть в распространении наркотиков иную роль. «Через Испанию по-прежнему проходит почти половина кокаина, попадающего в Европу, однако львиную долю всего остального трафика в последние четыре года Балканы перевели на себя», – поясняет сотрудник болгарской полиции. Три тонны кокаина, отправленные в Болгарию вместе с картофельным пюре, были внушительной партией, а общий улов операции «Лунный свет» превысил 300 млн долларов.

Это была по-настоящему международная операция. Полицейские из Великобритании и Италии обнаружили на корабле, причалившем в Триесте по пути в албанский порт Дуррес, три тонны ацетона. «Использовать ацетон в таких количествах можно только в одном случае: для обработки кокаиновой пасты», – заявил глава балканского отделения лондонской Национальной службы криминальной разведки.

Затем, в 2003 году, в переполненном фойе пятизвездочного отеля «Сонеста» на острове Аруба в Карибском море, одному из боссов болгарской преступности буквально снесли голову. Убийца был снят внутренними видеокамерами отеля и, по сообщениям полиции Оранжестада, был латиноамериканского происхождения. Болгарская полиция заподозрила, что гангстер был убит за то, что в 1999 году похитил 600 килограммов кокаина, который принадлежал одному из сербских кокаиновых воротил. Очевидно, некоторых колумбийцев на Арубе это тоже расстроило.

На самих Балканах в наркоторговлю включились бандиты всех бывших соцстран и либо наживали там громадные состояния, либо были убиты. Летом 2002 года французская полиция и УБН, задумавшие сложную операцию с внедрением агента, полагали, что уже близко подобрались к основному каналу поставок из Колумбии на Балканы. Но вскоре французы и американцы с досадой наблюдали за тем, как самолет Спасоевича летел из Парижа в Боготу, поскольку сербское правительство распорядилось о его экстрадиции по подозрению в убийстве. На этом этапе в бурно растущий новый промысел включились уже и лидеры хорватских вооруженных групп, и словенские бизнесмены, и половина всего преступного мира Болгарии: прибыли здесь были выше, чем от контрабанды традиционных для Балкан наркотиков – героина и амфетаминов. Очень многие получали от наркоторговли внушительные прибыли – хотя большинство торговцев сейчас мертвы. Но бизнес, разумеется, идет по-прежнему.

Всего пятнадцать лет назад проходившая через Балканы контрабанда ограничивалась деятельностью вездесущих коммунистических спецслужб. Но хотя благодаря войне и санкциям этот регион и подвергся криминализации, которая по своим темпам и масштабу вышла на одно из первых мест в мире, произошло это из-за величайшей аферы, которую когда-либо знала история. А совершена она была в другом месте – в России.

Глава третья

Мафия: повивальная бабка капитализма

На обоих берегах большой реки Урал раскинулся город Атырау, стоящий на «подложке» из характерной непористой почвы, которая препятствует любым естественным стокам. Зимой уровень воды в Урале поднимается, покрывая грязью дороги и тротуары. Первые пятнадцать минут своего пребывания в этом городе с населением 60 тыс. человек я иду на цыпочках, закатав брюки, чтобы они не испачкались. Затем, как и все здесь, я уступаю грязи, и так уже облепившей мои ботинки, носки, джинсы и пальто. Желтовато-бурые стены домов советской постройки, похоже, строились кем-то, кто держал в уме цвет этой грязи. В самих домах, над грязными, ветшающими холлами и в лифтах, чувствуется жуткое зловоние мочи.

Такие же обветшалые архитектурные сооружения встречаются в сотнях городов бывшего Советского Союза, однако на подступах к центру Атырау они внезапно заканчиваются. На месте типовых домов эпохи социализма выросли непорочно-белые коттеджи. Этот американский пригород, перенесенный в другую страну и за высокие заборы, патрулируют охранники в чистенькой синей форме. Напротив огражденного поселка стоит офисное здание в духе постмодернизма, в фасаде которого преобладают сверкающие, врезанные наискось стекла. Этот район буквально светится от эффективности, прогресса, чистоты и богатства. Однако новый Атырау почему-то кажется столь же бездушным, как ветшающие советские трущобы, на смену которым он явился.

Несмотря на столь бледное первое впечатление, Атырау, город на северо-западном краю Казахстана, вовсе не является заурядной постсоветской пустошью. В экономическом отношении он, возможно, является одним из десяти важнейших районов бывшего Советского Союза. Основным поводом для этого (а также для появления здесь западных офисов и жилой застройки) стали огромные запасы нефти и газа, около 50 % от всей совокупности ресурсов Казахстана, которые располагаются по преимуществу более чем в полутора сотнях километров отсюда, на дне Каспийского моря. Побережье Каспия находится всего в тридцати километрах от дельты реки Урал. И, однако, большинство горожан напомнит вам: 90 % жителей Атырау моря никогда не видели – все окрестности Атырау в советское время были закрытой военной (и экономической) зоной, каковой остаются и сегодня.

Казахстан получил независимость в 1991 году, и она не стала итогом его усилий, желаний или ошибок. Советский Союз распался, и Россия отказалась от прямого политического контроля над громадными территориями в Европе и Азии. Одной из таких территорий и была малоизвестная среднеазиатская страна, которая превосходит по площади Западную Европу, но населена всего-навсего 15 млн человек. Большинство людей знает Казахстан по единственной причине – там жил Борат, вымышленный казахский телерепортер-непоседа, которого придумал британский комик Саша Барон Коэн[3]. Казахстан Бората – это край ишаков и проституток. В действительности эта страна имеет огромное геополитическое значение, и ее обхаживают одновременно Россия, Америка и Китай. Независимость совпала с зарождающимся осознанием того, что нефтедолларовый потенциал Казахстана, возможно, громаден, а вскоре великие державы и огромные корпорации уже вились над Атырау, учуяв богатства и предлагая последние ноу-хау, позволяющие добыть максимум ресурсов за минимум времени.

Сейчас перед Казахстаном встал следующий вопрос: хватит ли мудрости у старой-новой элиты (казахские патриоты происходят из бывших коммунистов), чтобы обойти «нефтяное проклятие», – иначе говоря, будут ли нарождающиеся демократические институты смыты той волной человеческой жадности, которая сопровождает открытие залежей природных богатств? Альтернативой этим институтам является система, которая регулируется главным образом коррупцией. Такой была судьба всех стран, пораженных в последнее время этим недугом, – например, Анголы, Нигерии и Индонезии, – хотя изначальным и, наверное, непревзойденным образцом является здесь Саудовская Аравия.

На сегодня почти ничего не указывает на то, что «выборная диктатура» президента Нурсултана Назарбаева способна равномерно распределять денежные средства, даже при учете того, что благодаря столь небольшому населению у него и его друзей-олигархов имеется реальная возможность так поступать.

Коррумпированная система правления, которую взрастили нефтяные прибыли, создала, помимо всего прочего, атмосферу попустительства, в которой процветает один из самых губительных криминальных промыслов мира. В Атырау я приехал для того, чтобы расследовать участь не нефтяных миллиардов, а другого «черного золота», которым славится этот город. Река Урал является единственным сохранившимся нерестилищем осетровой рыбы белуги. Если двигаться в направлении дельты реки, Атырау быстро заканчивается и остаются только дороги, убегающие в пустынный ландшафт. По нескольким опустевшим деревням уныло бродят убогого вида рыбаки в болотных сапогах. Говорить об осетровом промысле они не хотят, но один все же проговаривается: «Мы получаем от государства по 3 доллара за рыбу, когда икру продаем. Но с каждым годом становится труднее. Рыбы меньше». Когда икра убитой самки заканчивает свой долгий путь от реки Урал до самых изысканных столов Нью-Йорка или Парижа, она может стоить 6–7 тыс. долларов за килограмм. Эта прибыль в 100 000 % – доход, способный ввести в искушение самых законопослушных граждан. И никакого дорогостоящего бурового оборудования для этого не потребуется. Единственные стартовые инвестиции, которые нужны для икорного промысла, – это сети и нож.

Доступ к икре на Каспии стал стимулом для роста одного из самых прибыльных мафиозных промыслов в бывшем Советском Союзе. Популяция каспийского осетра резко сократилась за последние 15 лет. В 2004 году прикаспийские государства добыли всего 760 тонн осетра, – в 1985 году его было добыто 26 тыс. тонн. Таковы последствия развернутой «человеком разумным» программы по истреблению этого древнего вида, который со времен динозавров, вплоть до 1989 года, удачно отражал большинство выпадов эволюции. До того как рухнул коммунизм, каспийское побережье принадлежало всего двум государствам – Советскому Союзу и Ирану. Однако распад СССР привел к тому, что прибрежная зона оказалась поделена между четырьмя новыми государствами – Азербайджаном, Туркменистаном, Казахстаном и Российской Федерацией (с ее исключительно нестабильным прикаспийским регионом – Дагестаном). И если пятеро стражей Каспия не введут радикальные меры по восстановлению популяции осетра, пять его основных видов, обитавших в Советском Союзе, к 2010 году могут вымереть окончательно.

Все, кто приезжает в Атырау, имеют право официально приобретать по 100 граммов черной икры – эту скромную личную квоту правительство Казахстана оговорило в рамках Конвенции по международной торговле редкими видами животных. Сотрудники местной рыбоохраны утверждают, что икру можно найти в продаже исключительно в специальных магазинах, деятельность которых регулирует государство. Войдя в такой магазин, я словно сажусь в машину времени, которая разом возвращает меня на 20 лет назад, к неповторимым переживаниям от советской розничной торговли. Скудный выбор продуктов нагоняет особенную тоску – все выглядит так, словно товар играет в прятки с отчаянно ищущими его потребителями. В витринах можно увидеть крошечные баночки с черной икрой, стоящие на подложке из нескольких листков пергаментной бумаги, которые на деле оказываются сушеными карпами. В государственных магазинах система определенно действует: здесь вы не купите много высококачественной икры почти за бесценок.

Но отойдя от магазина на сто метров, я бреду по узким проходам главного городского базара. На десятках его прилавков красуются разноцветные овощи, сосиски и сыры. Возбужденно кричат торговцы, нахваливающие достоинства своих товаров, а меня между тем проводят в пустую комнату, где сидят и сплетничают пятеро пожилых казашек. Самую морщинистую из них я спрашиваю, не продаст ли она мне икры? «Конечно, – скупо отвечает она, приподнимая ткань, накрывающую стол, уставленный ведерками со свежей, но нелегальной икрой. – Чего хотите? Свежая белужья, выдержанная севрюжья – все за секунду сделаем!» Разинув рот, я глазею на ее запасы, которые на Западе стоили бы десятки, если не сотни тысяч фунтов стерлингов. «Пожалуйста, килограмм свежей белужьей икры!» Пока она нагребает мне кучку «черного жемчуга» в квадратную пластмассовую баночку для салатов, я спрашиваю: «А вы дадите мне справку, чтобы это можно было пронести через таможню?» Женщина раздраженно поясняет, что об этом и речи быть не может, но тем не менее записывает мне номер телефона. «Вот, позвоните этому человеку – его зовут Нурлан, он директор таможни аэропорта».

В тот же день я перегружаю свою контрабанду из пластикового контейнера в прочную стеклянную банку с плотной крышкой. Как и большинство внутренних казахских рейсов, мой вылет в Алматы, деловую столицу страны, лежащую в 160 километрах от китайской границы, необъяснимым образом запланирован на два часа ночи. Хотя я очень утомлен, мне все же хочется узнать, что случится, если я проигнорирую протекцию Нурлана, так что, прежде чем звонить ему, я помещаю свой багаж с банкой икры в просвечивающий аппарат таможни.

Недоброго вида полицейский останавливает конвейер аппарата, когда через него проходит мой багаж.

– Это что? – с подозрением спрашивает он, показывая на икру.

– Это я купил немного икры.

– Ждите здесь, – отвечает полицейский, кладя в свой карман мой паспорт и билет. Он приглашает меня в дальнюю комнату и уже готов арестовать меня, когда я решаю, что самое время звать подмогу, и набираю мобильный номер Нурлана. Полицейский сам отвечает на мой звонок и улыбается, а затем отдает мне паспорт и билет. «Приятного полета, мистер Гленни», – прощается он на отличном английском.

Вот и все. Килограмм самой желанной икры в мире на рынке в десятке километров отсюда стоит 23 тыс. казахских тенге, или примерно 175 долларов, – что уже неплохая прибыль по сравнению с тремя долларами, – причем в цену включается свободный, хотя и незаконный, проход через таможню Атырау, который ее директор обеспечивает лично. Вот так работает этот механизм: от рыбака до посетителя парижского ресторана. Свою выгоду получают все, кроме несчастного осетра.

Мой скромный килограмм икры – камешек на фоне того огромного икорного Эвереста, который мир потребил с начала 90-х. (Я говорю «мир», хотя третью от этого количества лакомятся Соединенные Штаты, еще где-то 38 % съедает Западная Европа, а львиную долю того, что осталось, потребляет Ближний Восток, в особенности государства Персидского залива.) Вплоть до 1970-х годов два каспийских государства, Иран и Советский Союз, добывали икру таким образом, что поголовье рыбы могло пополняться. Затем «советское правительство в 1977 году разрешило существенное увеличение добычи и экспорта, поскольку отчаянно нуждалось в твердой валюте, а это было легким способом получить ее», – объясняет Артур Шахназарян. Этот сухощавый серьезный человек с пронзительным взглядом голубых глаз мало походит на борца с мафией, хотя его смелость не следует недооценивать: он прошел через две войны, разразившиеся на окраинах разваливающегося Советского Союза. Уже больше десяти лет он вместе со своей женой, Оксаной Мартынюк, борется против уничтожения осетра. «Они вели такой хищнический лов, что для перевозки добычи не хватало вагонов. Горбачев, надо отдать ему должное, положил этому конец и выделил несколько подразделений спецназа, чтобы они охраняли осетров», – рассказывает Оксана.

За короткое время вооруженная охрана и новая программа восполнения поголовья рыбы заметным и положительным образом сказались на количестве осетров. Однако после 1989 года полицейское государство, которое семь десятилетий держало в страхе огромное количество людей, стало слабеть и вскоре погибло. «Сначала браконьеры приходили по ночам и могли пробиваться к реке с помощью оружия. Потом у берегов стали появляться лодки, и лов пошел уже в промышленных масштабах», – вспоминает Артур. Бандиты начали экспортировать икру в Турцию, на Ближний Восток и в Москву – грузовиками, катерами, поездами и даже самолетами – в Дубай. Азербайджан вел ожесточенную войну с Арменией, и ему надо было оплачивать боевые действия. Залежи азербайджанской нефти были либо еще не разработаны, либо уже исчерпаны, так что икра стала для страны самым важным источником иностранной валюты. Входящая в состав России Республика Дагестан погрязла в беззаконии, из-за чего российские таможенники и пограничники вели заведомо проигрышную войну против одного из самых безжалостных ответвлений икорной мафии. Ежегодно добывалось 20, 30, а затем и 40 тысяч тонн икры, чтобы «новые русские» в Москве могли угощаться «черным жемчугом», а излишки продавать на Запад и получать от этого сверхприбыли.

К 1998 году российские олигархи до такой степени разграбили страну и изуродовали финансовую систему, что страну постиг банковский кризис. В одночасье десятки миллионов россиян оказались за чертой бедности, поскольку их сбережения съела гиперинфляция. Рубль ничего не стоил, зато повсюду царил доллар, который, впрочем, был доступен лишь тем, кто и так лопался от богатств, нажитых на криминальной стезе или на разграблении государственной собственности (если эти источники наживы вообще можно было различить). Черная икра же оставалась непотопляемой твердой валютой и стала цениться еще выше.

Из прикаспийских регионов икра просачивается через границы всеми способами и во всех направлениях. Из российского черноморского порта Новороссийск мафия ежедневно отправляет сотни человек на пароме в турецкий Самсун. Все они вывозят туда по 250 граммов икры, разрешенных к вывозу одному человеку. Попав в Турцию, икра получает всемирную известность как легальный турецкий продукт, и оттуда ее можно экспортировать без всяких весовых ограничений. Поскольку билет на паром туда и обратно стоит около 10 долларов, все получают немалую выгоду, и никто не нарушает закон. Незначительное количество этой икры попадает в рыбные рестораны на стамбульской площади Таксим, однако львиная доля вывозится в Объединенные Арабские Эмираты, в роскошные отели, где ею лакомятся богатые европейцы и арабы, которые задают новые стандарты ненужной роскоши. Впрочем, южный икорный маршрут бледнеет по сравнению с истинным центром экспорта икры – Москвой. Восемьдесят процентов нелегальной икры транспортируется через российскую столицу для внутреннего употребления или экспорта.

Коллапс коммунистической сверхдержавы, Советского Союза, стал самым важным отдельно взятым событием, которое за последние два десятилетия позволило организованной преступности всего мира расти в геометрической прогрессии. Едва ли не в одночасье он стал поводом для хаотической борьбы за богатства и выживание, и этот водоворот насилия увлек за собой едва ли не каждого жителя страны.

В этой атмосфере смерти, где были и жестокие бои на Кавказе, и перестрелки в городах и городках, новый класс капиталистов пользовался вакуумом власти, захватывая целые отрасли и шаря по сундукам государства. Это сопровождалось такой оргией потребления, которую страна последний раз видела в прошлом столетии, при царе Николае, и в этот драматический кошмар оказались быстро вовлечены даже такие могущественные структуры, как КГБ и Советская армия. Перемены охватили не только Советский Союз, но и другие страны: из России потекли деньги, которым требовались безопасные убежища – иногда законные, но по преимуществу нелегальные. И сердцем этих беспрецедентных событий стала Москва.

Москва начала 90-х являла собой исключительное, захватывающее зрелище – и одновременно зрелище ужасающее, страшное до дрожи, если вы были тем человеком, которого там ждала пуля. В 1993 году, когда я ненадолго приехал в Москву, там уже вовсю стреляли; роскошные проститутки спокойно подыскивали себе клиентов средь бела дня; рестораны, в угоду новым русским, ломились от самых экзотических блюд и дорогих вин, а ночи были залиты огнями казино. К тому времени я уже свыкся с хаосом югославской войны, чья отвратительная логика была хотя бы понятной. Но Москва? Когда в начале 70-х я впервые попал в советскую столицу, то поразился тому, какой она была безрадостной. Ее грандиозные здания в 1993 году были теми же, что и 20 лет назад, однако постичь умом эту появившуюся вдруг энергию и вспухшее гнойником богатство было трудно. Я провел целый вечер в недавно открывшемся ресторане, за блюдами, которые, должно быть, тянули на несколько звезд по классификации «Мишлен». Я наслаждался каждым кусочком еды и просто не мог представить себе, что это была та же самая Москва жесткого черного хлеба, яиц вкрутую и водянистого супа. Это была Россия из мира фантазий. От прежних времен осталось лишь самоуверенное жизнелюбие и веселое безразличие ко всему нерусскому. Русские, как и американцы, живут в такой большой стране, одаренной такой многообразной экономикой, что у обычных людей не много причин интересоваться чем-то еще, помимо собственной страны. А москвичи почти вовсе не интересуются тем, что творится за пределами их необычного города, – так было даже в советское время. За два года, прошедшие с 1991 года, когда я был в Москве последний раз, она успела преобразиться в захватывающее дух вавилонское столпотворение, с перестрелками, частной инициативой, деньгами, насилием и развлечениями.

Владимир Рушайло покачал головой и сочувственно улыбнулся бизнесмену, который сидел напротив.

– Я не могу его взять, Артем Михайлович.

– Почему нет?

– Во-первых, не было на это заказа и никто за это не заплатил, а во‐вторых, если не взять с поличным, тогда нужно вести гнусное и долгое следствие, которое может закончиться ничем. – Начальник отдела МУРа, занимающегося организованной преступностью, Рушайло говорил, будто извиняясь, однако не мог понять, чего ради кому-то из его людей надо было вмешиваться в это дело.

– Вот когда он вас обстреляет или похитит, – поддержал один из подчиненных Рушайло, – тогда мы его и возьмем.

Артем Тарасов довольно ясно понимал смысл сказанного: лужа крови на асфальте – это для милиции веская причина вмешаться. Но угрозы? Если бы чудовищно перегруженная делами милиция бралась за расследование обычных угроз, то тот дикий цирк, каким была Россия начала 90-х, быстро исчез бы в лавине настоящей анархии.

Тарасов вздохнул. По всей видимости, он был обречен продолжать неприятный спор с бывшим деловым партнером, требовавшим возместить ему несколько миллионов долларов. Он просто оказался одним из десятков тысяч россиян, которые стали жертвами вымогателей-рэкетиров.

Оглядываясь назад, Тарасов считает, что был тогда наивен. «Говорят, что акулы только тогда устремляются убивать жертву, когда почувствуют ее испуг. И я явно не понимал, какие серьезные люди стояли в то время за бандитами, поэтому не боялся так сильно, как, наверное, надо было бы бояться», – размышлял он.

За приятными манерами Тарасова кроется его исключительное деловое чутье, превратившее его из коммунистического бюрократа в первого в России миллионера, после того как в 1988 году реформы Горбачева дали зеленый свет частной инициативе. «Мы начинали с того, что чинили иностранные телевизоры… Ребята умудрялись на советских транзисторах собирать схемы, которые заменяли японские детали. Советские транзисторы и микросхемы превышали все допустимые размеры и не влезали в японские телевизоры и магнитофоны. Но мои умельцы умудрялись протискивать их в пластмассовые корпуса аппаратуры вместе с кучей проводов… Самое интересное, что после этого техника работала!.. Потом я открыл брачное бюро знакомств… Я за одну неделю выручил тысячи долларов, но милиция почти немедленно закрыла это дело – якобы за «аморалку». Мне пришло в голову, что рынок для этих услуг был огромным».

В 1988 году советский лидер Горбачев своим законом о кооперативах сделал возможным частное предпринимательство, тем самым впервые за шестьдесят лет разрешив таким фигурам, как Тарасов, открывать в России свое дело. Но предприниматели убедились: едва дело вставало на ноги, развивалось и начинало приносить прибыль, оно привлекало конкурентов. «А соперники могли воспользоваться чем угодно, чтобы пробиться на твой рынок, в том числе и насилием», – объяснял Тарасов.

Обращаться за защитой в милицию было бессмысленно. Как демонстрирует откровенный разговор генерала Рушайло с Тарасовым, милиция (которая традиционно являлась передним краем российской государственной власти) дышала на ладан. У нее не хватало ни интеллектуальных, ни финансовых ресурсов, чтобы приспособиться к зарождающемуся капитализму. Поэтому государство медленно, но верно стало уступать свою монополию на насилие так называемым группировкам[4], организованным преступным группам (ОПГ), иначе говоря, городским бандам. Однако эти объединения ветеранов Афганистана, уличных хулиганов, мастеров восточных единоборств и бывших офицеров КГБ – все они внушали людям ужас – были не предвестниками анархии, а неизбежными повивальными бабками капитализма.

Такие бизнесмены, как Тарасов, понимали, что группировки были в действительности частными правоохранительными структурами. В отличие от своих государственных «коллег», МВД и КГБ, эти гибкие, самоорганизующиеся банды инстинктивно понимали: в новом классе предпринимателей возник мощный спрос на их «защиту» или поддержку. Бизнесмены, вместо того чтобы платить налоги государству (понятия не имевшему, как нужно облагать налогом малый бизнес), добровольно отдавали 10–30 % прибыли местным костоломам, а те, в свою очередь, давали им возможность продолжать торговлю, не опасаясь насилия со стороны группировок, работавших на их конкурентов. «Мы готовы сотрудничать с рэкетом, поскольку эти берут 10 %, а государство требует 90 %, а со штрафами и того больше», – заметил в то время некий предприниматель из Омска.

Появление рэкетиров стало первой фазой того трехэтапного развития, которое позволило российской организованной преступности пройти свой путь от мелкой уголовщины до могущественной транснациональной силы, которая стремилась заполучить свой гарантированный кусок мировой экономики.

«Когда государство постиг коллапс, а его перегруженные правоохранительные органы оказались неспособны следить за соблюдением договорных обязательств, сотрудничество с криминальной средой оказалось единственным выходом», – пояснил Тарасов. Кроме того, по его словам, большинству бизнесменов приходилось искать себе надежную крышу, которой заправлял эффективно действующий вор.

Эти два слова так же важны для понимания России 90-х годов, как гласность и перестройка – для понимания эпохи Горбачева. Крышей в России именуют банду рэкетиров, навязывающих свое покровительство, – в точности то же самое означает и сицилийское словечко «мафия». Вор в законе – это заключенный-уголовник (не политический) советского времени, которого другие уголовники «короновали», чтобы тот ими управлял. Воры следовали особому кодексу поведения (например, вору не дозволяется жениться), а решение споров между заключенными, которое выносит вор, нижестоящие уголовники выполняют беспрекословно. «Большинством воров, сознавали они это или нет, управлял КГБ, – говорит Петр Гриненко, нью-йоркский полицейский, который специализировался на русской организованной преступности, а затем открыл консультативную фирму в Латвии. – Они были тем орудием, с помощью которого государство следило за преступным миром и управляло им».

Некоторые воры действительно были грозной силой, тогда как другие – лишь вывеской. Когда в 1991 году крупнейшая банда московских рэкетиров – солнцевская группировка – заявила о себе как о мощной силе, она пригласила в свои ряды вора в законе Джемала Константиновича Хачидзе. Джемал был формальным боссом «солнцевских», однако пользы от него было мало, если не считать его воровского статуса. «Этот тип – пьяница и наркоман, однако они не дают ему разгуляться и учат, как пользоваться ножом и вилкой, хотя отвадить его от кокаина и не пытаются, – говорит Бобби Левинсон, который в 90-е годы был шефом Отдела русской организованной преступности в ФБР. – Они держат его для пущей известности. И он начинает контролировать торговцев наркотиками в качестве крыши». Итак, воры оказались полезны для становления рэкета, но они не обязательно были эффективными боевиками. «Все, что они делали, так это сидели в тюрьмах, – говорит Гриненко. – На самом деле никто из них не совершил каких-либо серьезных убийств или чего-то подобного».

И действительно, вплоть до зимы 1991 года это были очень тихие ребята. Банда была по большей части скоплением встающих на ноги уличных шаек, которым еще приходилось оглядываться на милицию и КГБ. Что же касается последнего, то его престиж и пространство для маневра серьезно уменьшились после провала августовского путча «старой гвардии» в 1991 году, заставившего Горбачева уступить место еще более амбициозному реформатору – Борису Ельцину. Ельцину понадобилось не много времени, чтобы пойти еще дальше самых радикальных соратников из своей молодой команды и объявить, что к 1 января 1992 года российское правительство «отпустит» все цены (с несколькими важными исключениями). Один этот шаг на целые десять лет вверг в спячку семь десятилетий централизующей дисциплины, при которой воля государства проникала в самые укромные уголки жизни граждан. Всего через несколько месяцев Россия уже скатывалась в фантастический, анархический капитализм, «Дикий Восток».

В 1992 году ельцинская команда восторженных реформаторов настояла на том, чтобы ввести капитализм буквально назавтра, и Ельцин согласился. Во главе «правительства самоубийц», которое Ельцин подобрал лично, были два молодых экономиста, Егор Гайдар и Анатолий Чубайс. Написав на своем знамени слово «либерализация», они разрушили основы советской системы социальных обязательств, которая последние семь десятилетий была хоть и жестоким, но стабильно работающим механизмом. «Мы все сломали, мы начали либерализацию в отсутствие какого-либо контроля», – пояснял Олег Давыдов, высокопоставленный чиновник Министерства торговли.

Либерализация цен – сухой экономический термин, – словно выстрел из стартового пистолета, привела в действие американские горки, которые вели неизвестно куда. Для американских экономистов и консультантов, которых при правительстве в Москве было не счесть, то была уникальная возможность. Российская экономика была для них гигантским полигоном чикагской экономической школы, чашкой Петри, но среди опытных образцов, которые они выращивали в этой своей лаборатории, оказался Франкенштейн, который выскользнул за дверь практически незамеченным.

Отчасти так получилось потому, что реформы не обошлись без некоторых катастрофических аномалий. Так, «отпущенными» оказались цены на хлеб и коммунальные услуги, которые были важны для миллионов рядовых россиян, а цены на то, что было важным для крошечного предпринимательского меньшинства, либерализации не подверглись. Команда реформаторов необъяснимым образом занижала цены на огромные минеральные ресурсы России – нефть, газ, алмазы и металлы, – позже Гайдар назовет это «ошибкой» (что является, мягко говоря, преуменьшением). Народившийся класс дельцов-трейдеров мог по-прежнему покупать эти товары по старым советским субсидированным ценам, которые были в 40 раз меньше их мировой рыночной стоимости. Это было все равно что разрешить печатать деньги.

В то же время правительство пошло на приватизацию прежней государственной монополии, которую Советский Союз утвердил на импорт и экспорт всех товаров и ресурсов. Эта монополия вынуждала все иностранные компании вести дела с московским Министерством внешней торговли, которое играло роль посредника. Когда дело касалось заключения контрактов, иностранные компании договаривались не с самими предприятиями, которые что-то покупали или продавали. Алмазы из алмазных шахт или нефть с месторождений Сибири это министерство покупало по субсидированным ценам – например, по доллару за баррель нефти. Затем оно продавало товар иностранному покупателю, уже по ценам на алмазы или нефть на мировом рынке, присваивало разницу и направляло прибыли в государственные закрома.

Подобный режим, предполагавший игру на разнице между высокими ценами на сырье на мировом рынке и субсидированными внутренними ценами, позволял получать громадные прибыли в иностранной валюте, которые отчасти компенсировали глупейшую неэффективность советской плановой экономики. Монополия «Минвнешторга» была одним из тех советских механизмов, которые действительно работали. Это была стена, поддерживавшая всю экономику: стоило разобрать ее, не построив ничего взамен, и весь дом рушился. «Правительство самоубийц» просто ее разобрало.

Когда передача внешней торговли в частные руки была совмещена с сохранением предельно низких субсидированных цен на сырье, потребовалось лишь несколько месяцев, чтобы заявил о себе новый класс баронов-разбойников – русские олигархи. Этой формой жизни двигала простая логика: покупай сибирскую нефть по доллару за баррель, продавай ее в Прибалтике по тридцать, и довольно скоро ты станешь очень, очень богатым человеком. Государство больше не получало свой процент от таких сделок. Гигантские прибыли уходили не ему, а всего нескольким личностям.

Прошло четыре года, и в стране появилось несколько сотен сказочно богатых личностей обоего пола, но был еще и «ближний круг» из мультимиллиардеров, ставший тем мозгом, который имел все более сильное, решающее политическое влияние на Бориса Ельцина. Между олигархами и теми десятками миллионов, которые ежедневно боролись с нуждой, располагался средний класс – немногочисленный, хрупкий и озлобленный.

Проще говоря, эта схема обогащения представляла собой крупнейшее хищение в истории. Пока новая Россия, ради своих иностранных инвесторов, рядилась в одежды ответственной капиталистической экономики, самые могущественные российские капиталисты грабили ее главные богатства, обращали их в доллары, а затем вывозили деньги из страны – то было крупнейшее отдельно взятое бегство капитала, которое когда-либо видел мир. А поскольку все эти минеральные ресурсы стоили на мировом рынке баснословно дорого, этот процесс не имел себе равных в истории. По мере того как Международный валютный фонд направлял в Россию миллиарды долларов, чтобы стабилизировать ее экономику, еще большие суммы олигархи переправляли в темные банки всевозможных стран – от Швейцарии до тихоокеанского острова Науру, – где они почти сразу же исчезали благодаря умопомрачительно сложным схемам отмывания денег. Весь этот процесс – яркое свидетельство того, что при отсутствии регулирующих механизмов коррупция и вопиющее тупоумие, скорее всего, и будут править бал. Советские бюрократы, которые по-прежнему находились у руля государства, не могли взять в толк, как нужно отслеживать, регулировать или законодательно устанавливать принципы торгового обмена. В результате «правоохранительные органы, исходя из практических соображений, сами отказались от такой своей задачи, как охрана частных коммерческих структур», – утверждает Ольга Крыштановская, ведущий социолог новой России. Милиция и даже КГБ понятия не имели, как нужно регулировать область контрактного права. А «крыши» и мафия это знали: основная их роль в новой российской экономике заключалась в том, чтобы следить за соблюдением заключенных договоров. То были новые «правоохранительные органы», в услугах которых олигархи нуждались так же, как те сами нуждались в вознаграждениях от олигархов. А поскольку правовая сфера государства находилась на грани краха, это означало также, что природу юридической системы новой России определяли олигархи и мафия. Между 1991 и 1996 годами российское государство благополучно самоустранилось от регулирования отношений в обществе. В любом случае, оно не дало жестких и своевременных определений организованной преступности, отмывания денег или вымогательства, и в результате все коммерческие трансакции были в одно и то же время законными и противозаконными. Это относилось не только к трафику наркотиков и женщин, но и к перевозке машин, сигарет и нефти.

Олигархи и организованная преступность были связаны самым тесным образом. Здесь важно повторить, что с 1992 по 1999 год в России (и на большей части бывшего СССР) воцарилась самая противоестественная обстановка, в которой едва ли можно было провести грань между законным и незаконным, моральным и аморальным. А если бы в те времена преобладала власть закона, то не оставалось бы никаких сомнений в том, что деятельность олигархов заслуживает сурового наказания.

Некоторые их методы были откровенно преступными по любым стандартам. Например, в первой половине 90-х годов такой важнейший процесс, как перемещение финансовых активов государства в карманы олигархов, осуществлялся посредством банков, сразу же включившихся в коррупционные отношения. Этот период был известен как «время легких денег».

В этой финансовой почве и давали свои побеги сорные травы. Пусть государственные учреждения и рассыпались на части, но отдельные государственные чиновники учились сосуществованию и сотрудничеству в новых деловых условиях. Старое советское уголовное право уже не в состоянии было регулировать ту бурную коммерческую деятельность, которая расцветала в 1992 году. Но вот отдельные бюрократы лезли из кожи вон, чтобы облегчить ее, вовремя одобрив заем из Центрального банка или пожаловав драгоценную лицензию на экспорт. В то время паролем было слово «ресурсы» – и «ресурсом» бандита была его способность осуществлять убеждение посредством насилия. Олигарх мог, не брезгуя аферами, покупать за бесценок целые фабрики и использовать этот «ресурс» в качестве ключа, открывавшего дверь к новым фондам. «Ресурсом» бюрократа была его печать, всегда пребывавшая наготове в ящике стола. И каждая группа продавала свои «ресурсы» другой. «В советское время сделку начинал как раз бюрократ. Он хорошо понимал, что действовал на рынке, – в Советском Союзе вечно чего-нибудь не хватало, и бюрократ мог продать свое влияние, чтобы помочь человеку получить то, чего ему не хватало. Все кардинально изменилось в 90-е, когда люди – точнее, бизнесмены – стали сами приходить к бюрократам и предлагать им сделки», – поясняет Лев Тимофеев, математик, экономист и известный диссидент брежневской эпохи.

Этот простой трехсторонний сговор олигархов, бюрократов и организованной преступности был благополучно скрыт от большинства населения напряженными, полными драматизма событиями, которые выплеснулись на улицы Москвы: заказными убийствами, половой разнузданностью, вызывающей демонстрацией богатства и темными политическими интригами. Но самое главное, что маскировало его, – это криминальные войны.

«В то время заявили о себе несколько воров – в большинстве своем грузинских. У них была четкая задача: вытрясти из меня миллионы или, по крайней мере, взять меня в рабство», – Артем Тарасов, улыбаясь, рассказывает о бандитских стрелках, или «деловых встречах». «Стрелки» организовывались, когда «крыше» одного бизнесмена надо было что-то обсудить с «крышей» другого или уладить какой-то спор. В 90 % случаев «стрелка» завершалась соглашением, причем оба бизнесмена обязаны были делать то, что каждому из них сказала его «крыша». Правда, в тот раз Артем Тарасов едва унес ноги.

«С обеих сторон собралась целая армия – человек по 30–40. Клуб Володи Семаго на Таганке был оккупирован совершенно отъявленными головорезами, в открытую обвешанными оружием, один вид которых нормальному человеку внушал ужас…

Воры в законе со своей приближенной свитой уселись за столом в банкетном зале напротив Малика и Шамада, а меня с моим телохранителем посадили в соседней комнате и велели ждать. И вдруг буквально через секунду я услышал дикий крик за стенкой, взорвавший тишину переговоров.

– Зачем вы пришли? Что вы связываетесь с этим барахлом! – орали наши на воров. – … Он просто сволочь! И вообще, кто вы такие?

– Мы – воры в законе! – кричали те. – А вы кто такие?

Поскольку все были вооружены, до начала стрельбы, очевидно, оставались какие-то минуты. Меня вызвали в зал. Все выглядело, как в гангстерском фильме, и казалось нереальным».

Оценив ситуацию, Тарасов принял правильное решение и сбежал. Он был, по всей видимости, первым олигархом, или протоолигархом, и ему повезло, что с этой «стрелки» он ушел живым. Присутствие бизнесмена на такой встрече, в разгар нерешенного спора, было делом необычным. Встречи между рэкетирскими группировками, или «крышами», с целью «перетереть» проблемы с соблюдением договоров были повседневным явлением. Однако сама природа «стрелки» предполагала ту опасность, что она перейдет в разборку – то есть в перестрелку. Вот как говорит об этом Вадим Волков, ведущий российский исследователь тех, кого он называет «дикими предпринимателями»:

«Проигнорировать или пропустить «стрелку» нельзя. Дело не в том, что неявка на «стрелку» автоматически означает поражение: это вредит репутации… Примечательная особенность «стрелки» – это ее семиотика. Улаживая что-то на «стрелке», ее участники упоминают не много подробностей, зато подают друг другу незаметные знаки… Все дикие предприниматели очень восприимчивы к этим знакам и умеют их читать, потому что те, кто не умеет, долго не живут. Важнее всего здесь – умение предсказать, не закончится ли все стрельбой, и подготовиться. Сколько народу следует взять на «стрелку»? Должны ли все они быть вооружены и готовы стрелять?.. Стоит ли рисковать?»

Отношения Тарасова с его «крышей» являются отражением отношений олигархов с организованной преступностью в целом. Миллионеры и миллиардеры не могут просто так, без покровительства рэкета, получить прибыль и положить ее в свой карман, а бандиты процветают, поскольку олигархи нуждаются в безопасности. Чем состоятельнее олигарх, тем обширнее и богаче его «крыша»: каждый обеспечивает обогащение другого.

От классических мафиозных семей итальянского юга, Нью-Йорка или Чикаго российские рэкетиры 1990-х годов отличаются тремя особенностями.

1. Российские гангстеры неизбежно оказывались инструментом, обеспечивавшим переход от социализма к капитализму.

Несмотря на все убийства и перестрелки, российский криминалитет в действительности обеспечил определенную стабильность в период переходной экономики. Разумеется, по нормальным стандартам, вымогательство, похищение людей и убийства покажутся весьма суровым «полицейским режимом», а автоугоны и трафик наркотиков и женщин большинство из нас не сочтет законным деловым начинанием. Однако Россия находилась не в нормальных условиях. От организованной преступности не свободно ни одно общество, разве что такое, которое держится на жестоких репрессиях (хотя в Северной Корее уровень организованной преступности, безусловно, очень низок, бюджет этого государства в значительной степени зависит от продажи наркотиков преступным синдикатам соседних стран). Но если в такой огромной стране, как Россия, с такими природными богатствами и в период эпохальных изменений в мировой экономике одни правила игры (пятилетний план) заменить другими (свободный рынок), столь масштабные изменения обязательно предоставят исключительные возможности сообразительным, сильным или удачливым (олигархам, организованной преступности или бюрократам, власть которых внезапно перестало контролировать государство). Вне всякого сомнения, Ельцин и его правительство допустили ряд вопиющих ошибок. Однако в то время они подвергались сильному экономическому давлению, поскольку рушащаяся советская система больше не могла обеспечить снабжение населения продуктами питания, а инфляция достигала не менее 150 % (еще до либерализации цен) и останавливаться не собиралась. Необходимо было что-то предпринимать.

Как показали подсчеты российского правительства, сделанные в середине 1990-х годов, от 40 до 50 % экономики страны находилось в «сером» или «черном» секторах, и именно в этом контексте Россия и остальной мир должны рассматривать феномен организованной преступности: она возникла в обстановке хаоса и была исключительно жестокой, однако ее происхождение изначально объясняется рациональной реакцией на весьма необычные социально-экономические условия.

2. В отличие от традиционных американских и итальянских мафий, участники российских банд не были связаны узами «верности семье». Нормы воровского мира (благодаря которым воры пользовались уважением и признанием) в условиях примитивного российского капитализма продержались лишь несколько месяцев.

Очень скоро и сам титул вора в законе был выставлен на продажу. Теперь его можно было просто купить, а не зарабатывать единственно возможным способом – многолетними тюремными сроками. Этот обесценившийся авторитет вора рухнул под ударами уличных банд и разветвленных мафиозных бизнесов, а с ним пала и строгая иерархия воров, существовавшая в советских тюрьмах.

Чеченская мафия была одной из самых агрессивных и ужасных группировок из всех, возникших в Москве или где-либо еще.

Одной репутации этих бесстрашных и жестоких бандитов часто было достаточно, чтобы запугать противника или убедить бизнесмена перейти под чеченскую «крышу». Впрочем, ее члены набирались не с одного только Кавказа и тем более не из одной Чечни: «Чеченскую мафию не следует путать с повстанцами, которые воюют в Чечне; она стала торговой маркой, франшизой – «Мак-Мафией», если хотите, – объясняет Марк Галеотти, который последние пятнадцать лет занимается изучением российской преступности. – Они продавали наименование «чечены» рэкетирам из разных городов – конечно, при условии, если те им платили и всегда держали свое слово. Если какая-то группировка относила себя к «чеченам», но не осуществляла своих угроз, она обесценивала бренд. Тогда к ним приходили настоящие чеченцы». Таким образом, российская мафия в процессе своего развития руководствовалась не верностью «семье», а исключительно деловыми контактами. Сколько мне заплатят? За кого? Какая мне от этого польза? Это означало, что они были непредсказуемы, изменчивы и опасны.

3. Подобные организации исчислялись в России тысячами, в отличие от американской коза ностра с ее пятью семьями.

В 1999 году в России было зарегистрировано свыше 11,5 тыс. «частных охранных предприятий», в которых работало 800 тыс. человек. Из них почти 200 тыс. человек имело лицензию на ношение оружия. По оценкам МВД России, это распространение огнестрельного оружия вызывало увеличение числа обычных и заказных убийств. К 1995 году в России ежегодно совершалось по несколько тысяч убийств, главным образом в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге и других крупных деловых центрах. В 1997 году действовали такие расценки на устранение соперника: 7 тыс. долларов за «клиента» без телохранителей и до 15 тыс. долларов, если у него были телохранители. Как это ни парадоксально, если вы не были бизнесменом или бандитом из «крыши», в Москве можно было чувствовать себя в большей безопасности, чем в большинстве других крупных городов. «Солнцево было одним из самых безопасных мест в России, – рассказывает Алексей Мухин, один из самых проницательных московских обозревателей, занимающихся криминальными группировками. – Там на вас не нападут на улице, поскольку там – вотчина солнцевской группировки, которая испытывала неподдельную гордость за свою родину».

В то время в Москве было около двадцати крупных группировок и десятки мелких банд, в том числе славянские и кавказские. Хотя между славянскими и так называемыми этническими группировками и бывали трения, стороны обычно побаивались влияния и огневой мощи друг друга. За первые пять лет «солнцевская братва» выбилась в крупнейшие славянские группировки. Эта «братва», равно как и ее конкуренты, измайловская и люберецкая группировки, раньше других перешла от Первого Этапа Организованной Преступности – «крышевания» – ко Второму Этапу, которым был монопольный контроль над товарами и услугами. Таким образом и осуществлялся переход от частной «правоохранительной структуры» к полноценному организованному криминальному синдикату.

Недалеко от невыразительного центра московского района Солнцево проходит дорога, ведущая к деревне Федосино, которая хоть и стоит недалеко от гудящего столичного мегаполиса, но по духу своему ближе к крестьянскому миру Толстого. Центр этого мирка – скромная, но ухоженная и ярко раскрашенная церковь, колокола которой дают необычайно чистый звон. В центре этой звонницы из девяти колоколов (целое богатство для столь небольшого прихода) подвешен звучный басовый колокол, на котором выгравировано: «От настоятелей церкви, благотворительного фонда «Участие», фирмы СВ-Холдинг и от солнцевской братвы».

Три последние организации – это детища Сергея Михайлова, который родился в феврале 1958 года в скромной рабочей семье на окраине Москвы. В молодости Михайлов выучился на метрдотеля и работал в гостинице «Советская» в центре Москвы, недалеко от футбольного стадиона «Динамо». Это место давало определенное влияние, поскольку в отеле размещали иностранцев, и он был одним из немногих мест в городе, где после девяти часов вечера можно было приобрести алкоголь. «Не забывайте, в этой стране шикарным считалось коллекционировать пустые банки из-под западного пива. А иметь доступ к настоящему спиртному, когда магазины уже закрыты, – это давало не только престиж, но и возможность делать деньги».

В 1986 году[5] Михайлов провел несколько месяцев под стражей за то, что пытался обманным путем получить страховку за мотоцикл. Получив условный срок, он вернулся в Солнцево и посвятил себя другой своей страсти – борьбе. Он познакомился с другим бывшим уголовником, Виктором Авериным, и вместе они принялись покорять улицы Солнцева. На карте московских районов можно увидеть, что большинство самых влиятельных преступных группировок возникло в появившихся после войны рабочих районах, расположенных непосредственно за пределами Московской кольцевой автодороги, или МКАД, – московского эквивалента Белтуэй или шоссе М25[6]. Пестрое население центральных районов города никогда не считало эти унылые районы Москвой. Однако в конце 80-х годов банды отсюда стали проникать в город, продавая свои услуги – насилие – предпринимателям или расправляясь с компаниями, которые отказывались платить. Рабочий класс, от имени которого правили коммунисты, никогда не был особенно заметен в центре Москвы. Но едва КПСС почила в бозе, как эта ее формальная опора, движимая любопытством, решила выяснить, что же она упустила. И конечно, в Солнцеве и тому подобных местах имелся главный ресурс для развития «крыш» – немалое количестве грубых, безработных, агрессивных молодых мужчин, которых так легко узнать по их униформе: мешковато сидящим спортивным костюмам (иногда с бейсбольной битой в придачу), короткой стрижке и замысловатым татуировкам. Однако в Солнцеве имелись не только уличные громилы. В трех километрах западнее располагается аэропорт Внуково, один из крупнейших в Москве. Проехав чуть дальше по МКАД, можно попасть в другой аэропорт – Домодедово.

И неподалеку от Солнцева располагался еще один лакомый кусок – Южный порт, громадный речной портовый комплекс, через который в Москву попадают товары из всех областей России. Шоссе, которые проходят через Солнцево, связывают российскую столицу с украинской, а также с портами Черного моря. Здесь концентрация коммерческой деятельности была выше, чем в любой другой части города, и солнцевская «братва» очень быстро установила монопольную власть над важным «союзным» аэропортом Внуково, другим аэропортом, Шереметьево-2, а также над Южным портом. Все это обеспечило ей особое преимущество, когда «солнцевские» взялись за экспорт автомобилей – первое свое начинание, не связанное с «крышеванием». Когда олигархи принялись наполнять свои карманы и свои компании громадными деньгами, резко возрос спрос не просто на западные, а на роскошные машины. В мгновение ока «Мерседес-600» стал символом статуса новых русских, а ввоз в столицу машин по большей части контролировали «солнцевские». К середине 90-х в Москве было зарегистрировано больше «шестисотых», чем в любом другом месте мира.

В декабре 1989 года Михайлов, Аверин и еще двое лидеров группировки были арестованы и заключены под стражу по подозрению в вымогательстве. Свидетели, как это бывало на большинстве подобных процессов, внезапно отказывались от своих заявлений либо исчезали задолго до того, как дело попадало в суд. Однако верхушка солнцевской группировки попала в следственный изолятор в очень важное время: вот-вот должен был открыться рынок. Когда они освободились, то обнаружили, что на их территорию вторглись другие группировки. Особую угрозу для «солнцевских» представляла чеченская мафия. «Чечены», связанные с сетью этнических вооруженных формирований, имели оружие, новобранцев, деньги и еще угрожающую боевую репутацию.

Славяно-кавказскую бандитскую «войну», которая бушевала в Москве примерно два года, начиная с 1992-го, часто изображают как следствие взаимной неприязни на национальной почве. Согласно этой распространенной точке зрения, кровопролитные перестрелки между «чеченами» и, например, «солнцевскими» будто бы отражали стремление славянских ОПГ продемонстрировать свой патриотизм в пору столкновений Российской армии с мятежниками в самой Чечне (хотя бывали и «войны» с участием других московских славянских банд, и других кавказских группировок – армянских, азербайджанских, грузинских).

Возможно, в конфликтах славянских и кавказских ОПГ и были элементы подлинной националистической неприязни, однако если оставить в покое трескучую риторику, то в их основе можно увидеть предсказуемую причину – экономические интересы. В 1988–1990 годах чеченцам удалось частично выдавить «солнцевских» из важнейшего Южного порта и из нескольких основных компаний – экспортеров автомобилей. Наиболее известная стычка между этими двумя группировками произошла летом 1993 года, когда представители «солнцевских» вышли на олигарха Бориса Березовского и предложили «защитить» его автосалон, расположенный недалеко от центра Москвы. Вышло так, что милиция следила за одним из солнцевских бандитов, прославленным головорезом по кличке Циклоп, и записала на пленку ответ Березовского, который ответил славянским гангстерам, что у него «уже есть «крыша» – пойдите поговорите с чеченцами».

Циклоп вскоре погиб в завязавшейся у кинотеатра «Казахстан» перестрелке, однако «солнцевские» постепенно вернули себе позиции сильнейшей московской банды. «Солнцевская группировка действовала иначе, чем другие, и в этом был ее ключ к успеху, – говорит Левинсон из ФБР. – Каждая бригада, с собственным лидером во главе, действовала автономно и сама зарабатывала деньги. Каждая бригада сама «крышевала» бизнес и осуществляла собственные махинации. Они не переводили деньги руководству – это была свободная конфедерация, которая давала определенную свободу действий. Главные боссы, среди них и Михайлов, назывались «большая четверка». У них также были собственные компании, однако прибыли они делили на четверых. Впрочем, в силу своих «членских обязательств» бандиты поменьше иногда оказывали услуги бесплатно. Если между бригадами появлялись трения, требовавшие вмешательства кого-то из «большой четверки», тогда Михась и те, с кем возник спор, урегулировали конфликт, соответствующим образом перераспределяя прибыли в качестве оплаты этого посредничества».

Империя «солнцевских» росла. После автосалонов и баров она стала подминать под себя отели и супермаркеты. Группировка, кроме того, контролировала три крупных рынка в центре Москвы и как минимум три железнодорожных вокзала. Михайлов же, по всей видимости, понимал, что ему следует дистанцироваться от откровенного криминала, чинимого «солнцевскими». Он отказался короноваться в воры, настаивая, что его следует считать просто бизнесменом.

Уже в 1992 году группировка решила, что ей пора взять под свое крыло Росинтербанк и еще один-два банка. «В то время большинство российских банков были вовсе не банками в известном или подлинном значении этого слова, – поясняет Марк Медиш, который при администрации Клинтона работал в Казначействе США и является экспертом по российской экономике. – Они не принимали депозиты и не давали кредитов, а только получали «легкие» прибыли – осуществляли государственные трансакции, заимствовали государственные средства под низкий процент, а затем покупали высокодоходные краткосрочные государственные долговые обязательства, извлекая из них сверхдоходы».

Проникновение в банковскую сферу еще больше приблизило «солнцевских» и другие сильнейшие преступные сообщества к олигархам. Все вместе, празднуя обретение ими нового статуса в кругу сверхбогачей, они стали задавать новые, явно показные стандарты дурного вкуса.

Одним из многочисленных способов, посредством которых эти люди любили проматывать свои богатства, было проведение экстравагантных вечеринок. Например, некий топ-менеджер нефтяной компании летом 2004 года закатил в одном шато под Парижем «Вечеринку ностальгии по СССР». Это было демонстративно ироническое восхваление той системы, падение которой и наделило этого нефтяного туза его сказочным богатством. Французские крестьяне, выряженные в советских колхозников 30-х годов, разъезжали на своих тракторах перед фонтаном, бившим возле особняка. Из громкоговорителей гремели героические советские песни, призывавшие рабочий класс повышать производственные показатели. Гости, одетые в самые изысканные наряды от известных дизайнеров, набросили поверх них причудливые серые пальто и форму советских пионеров – такова была «тема вечеринки». А на входе в зал их приветствовали серп и молот, размещенные точно между двумя огромными красными знаменами, покрывавшими большую часть фасада шато.

В самом шато между фонтанами из шампанского и дорожками кокаина (уже тщательно измельченного и готового к употреблению) сновали женщины в мини, с разрезом, приоткрывавшим их ягодицы; время от времени они извивались в танце под строевые ритмы «Марша защитников Ленинграда» или какого-то другого марша. Портреты и бюсты Ленина, Сталина и Брежнева с явным неодобрением взирали сверху на эту буржуазную вакханалию, которая была насмешкой над их памятью.

Только аренда шато и вечеринка обошлись в несколько сотен тысяч долларов – для большинства из нас это большие деньги, тогда как для русских – всех, кроме крохотной клики, – это вообще невообразимое состояние. Добавим сюда, кроме того, аренду двух больших пассажирских авиалайнеров, зафрахтованных, чтобы доставить гостей из Москвы в день вечеринки и отвезти их обратно двумя днями позже. На этой вечеринке была установлена своя иерархия: большинство гостей могли позволить себе разнообразные развлечения в нескольких комнатах, но лишь горстка привилегированных могла попасть в особые покои. Дальше входа в это «святилище» стрекот фотоаппаратов и жужжание видеокамер не доносились, чтобы внутри олигархи могли поразмыслить о своих миллиардах и о том, как их приумножить.

«Вечеринка ностальгии по СССР» – лишь приправа к той кочующей праздничной оргии, которая всегда готова ублажать олигархов и их окружения – семьи, друзей, адвокатов, пиарщиков, помощников, политиков и эстрадных артистов. И сегодня они переносятся из Марселя в Майами, из Афин в Ашкелон, из Токио на Таити в поисках еще более сумасбродных развлечений.

Разграбление олигархами богатств России занимает особое место в буме глобальной теневой экономики 90-х годов. Они не просто сумели перевернуть всю страну вверх дном – их деятельность оказала громадное влияние на экономическое и социальное положение различных стран Западной Европы, Соединенных Штатов, Средиземноморского региона (главным образом Кипра и Израиля), Ближнего Востока и Африки, а также Дальнего Востока. Они даже не смогли бы заявить, что помогали регулировать переход к капитализму (что, несомненно, делали криминальные «крыши»), а их совокупное влияние оказалось еще более губительным, чем влияние большей части российской организованной преступности.

Те криминальные авторитеты, которым удалось пережить 90-е годы, неплохо устроились в путинской России. Некоторые из них объявлены в международный розыск за преступления, совершенные в Западной Европе и Соединенных Штатах, однако Москва не выказывает никакого желания выдавать их. Сергей Михайлов уже давно настаивает на том, что он – легальный предприниматель, который ведет свой бизнес по большей части в Китае. А преследование тех, кто подозревается в причастности к международной мафии, в списке приоритетов Пекина располагается не слишком высоко. Другие бандиты сегодня зарабатывают свой хлеб, заключая крупные сделки по нефти и газу между Россией, ее соседями и Западной Европой, обеспечивая сказочные прибыли своим клиентам и самим себе. Многие так и застряли в темном мирке частного «охранного бизнеса». Президент Путин восстановил власть и престиж КГБ (у которого теперь новая вывеска – «ФСБ»), где он служил большую часть своей карьеры, пока в конце 90-х не был неожиданно возвышен до премьер-министра России.

При Путине Кремль подрезал крылья нескольким особенно могущественным олигархам. Олигархи Борис Березовский и Михаил Ходорковский – из западной ссылки или из тюремной камеры – предупреждают: новый президент – это реинкарнация Сталина. Впрочем, Путин ею не является. Он создал новую систему, которая совмещает элементы капитализма и советского социализма – рыночный авторитаризм. А отчаянные попытки олигархов изобразить Путина в виде нового Сталина преследуют вот какую цель: замаскировать их собственную – главную ответственность за бедствия, постигшие и их самих, и Россию благодаря беспрецедентным злодеяниям этих олигархов конца 90-х.

Когда завершилось время легких денег, у олигархов появились такие возможности для «вознаграждения», что они могли купить любого, кого хотели. Коррупция и организованная преступность связаны самым тесным образом: первая является логически необходимым следствием последней. Говоря конкретнее, олигархам для защиты своих интересов требовалось приобретать услуги, которые предлагали «частные правоохранительные структуры», или мафия. Когда же высокие чины из КГБ – ФСБ и МВД стали замечать, что их влияние уменьшается, а власть и богатства олигархов растут, многие из них решили поставить на другую лошадь. Начиная с правления Горбачева, в жизни российских спецслужб чередовались темные и светлые полосы. Кое-кто из их офицеров создавал за рубежом собственные компании, служившие прикрытием для промышленного шпионажа и отмывания денег. Другим повезло меньше: в 1992 году финансирование КГБ ухудшилось так, что некоторые офицеры вынуждены были торговать лампочками и туалетной бумагой, которые они крали на Лубянке, в штаб-квартире своей организации. (Это, разумеется, такое же святотатство, как таскать подсвечники из собора Святого Петра в Риме.)

Едва ли не все крупные олигархи и корпоративные империи стали брать на работу сотрудников КГБ, которые ведали у них вопросами безопасности. Медиамагнат Владимир Гусинский, один из наиболее влиятельных первых олигархов (каким он был, пока не попал в опалу у Путина), назначил главой своей службы безопасности Филиппа Бобкова. Печальной известности Бобков удостоился в 80-х годах – он был главой Пятого отдела КГБ, который занимался борьбой с диссидентами в Советском Союзе. «Так сейчас все делают, – сообщил мне Артем Тарасов в своем московском офисе. – Я недавно говорил со своим бывшим работником, Виктором Вексельбергом – знаете, с тем, который купил для России яйца Фаберже, – он один из тех, кто стоит за консорциумом TNK-BP. Он сказал мне, что сейчас у него работают двадцать бывших генералов КГБ!»

Смерть Александра Литвиненко, одного из старших офицеров КГБ, который оказался в изгнании в Лондоне, где и был отравлен, явилась примером того, насколько запутанными оказались взаимоотношения между КГБ и частными службами безопасности. В конце 90-х Литвиненко предложил свои охранные услуги олигарху Борису Березовскому, хотя в то время еще работал в КГБ; одним из главных подозреваемых оказался другой бывший сотрудник Комитета, который имел собственную частную охранную компанию и тоже когда-то обеспечивал безопасность Березовского.

Благодаря подобным фигурам олигархи получили возможность распространить свое влияние на все оставшиеся силы закона и порядка, создав «государство в государстве» – могущественную силу, имевшую политическое влияние, которая закулисно действовала на фоне внешнего хаоса. Дело зашло еще дальше: когда высокопоставленные сотрудники КГБ и МВД стали состоять на жалованье у олигархов, начался процесс приватизации российских правоохранительных структур. В 90-х годах два эти учреждения, хорошо узнаваемые символы советской власти, стали просто еще одними конкурирующими частными правоохранительными структурами, причем в одном, важнейшем отношении они ничем не отличались от солнцевской «братвы»: кто платил больше, на того они и работали.

В результате несколько ветвей российских правоохранительных структур рисковали оказаться в состоянии междоусобной войны за интересы воюющих олигархов. Второго декабря 1994 года Владимир Гусинский, который ехал в свой офис на Новом Арбате, обнаружил, что его преследует группа крепких, устрашающего вида людей в масках. Его офис соседствовал со структурами Юрия Лужкова, главного политического спонсора Гусинского, мэра Москвы и политического противника Бориса Ельцина. Гусинский был владельцем популярнейшего независимого телеканала НТВ и относился к числу особенно влиятельных олигархов, что вызывало у других тузов бизнеса изрядную зависть.

Борис Березовский, первый среди равных в российской олигархии, убедил президента Ельцина, что Гусинского следует проучить. В конце ноября в газете, державшей сторону Ельцина, появилась статья «Падает снег», в которой утверждалось, что компания Гусинского «Мост» «собирается прорваться к власти». Но это было только предупредительным выстрелом – мощный бортовой залп раздался второго декабря. На парковке олигарха люди в масках стали задирать телохранителей Гусинского. Сам олигарх, наблюдая за всем этим из офиса и серьезно встревожившись, позвонил своим людям из контрразведки КГБ. Те подъехали, и началась «разборка». Однако прежде, чем успела пролиться кровь, один из офицеров КГБ понял, что их противники были из Службы безопасности президента. Поэтому госбезопасность решила пойти на попятный. Чем могущественнее становились олигархи, тем более губительным оказывалось их соперничество. Их столкновения вторили соперничеству российских правоохранительных структур и одновременно обостряли его.

Офицеры и агенты КГБ, которые продавали свои услуги «на сторону», образовывали средний пояс той пирамиды, вершиной которой являлись олигархи. Правоохранительные структуры обеспечивали им важнейшие связи – с государством. Основанием же этой пирамиды была разнородная группа людей, известных под названием «защита». Здесь были многочисленные профессионалы: юристы, пиар-компании, журналисты (у некоторых олигархов имелись и свои газеты, и телеканалы) и вообще все, кто мог пригодиться олигархам для поддержки их интересов. Однако основой «защиты» являлись бандиты или «крыши». «Для российской организованной преступности характерны, таким образом, три уровня нерушимых связей: между вымогателями и службами безопасности… между законным и незаконным бизнесом… и между преступниками, с одной стороны, и политической и бюрократической элитой – с другой.

Из этих систем связей и возник треугольник из преступности, бизнеса и политики – исключительно сильный и прочный», – поясняет Джон Уинер, заместитель помощника госсекретаря по борьбе с международной преступностью.

Однако главное связующее звено между олигархами и самыми могущественными мафиозными группировками возникло благодаря такой их общей потребности, как отмывание денег. Такие огромные синдикаты, как солнцевская и чеченская группировки в Москве, а также тамбовская группировка в Санкт-Петербурге и «Уралмаш» в Екатеринбурге, уже вышли на Второй Этап пути, ведущего к статусу международной мафии: все они заполучили частичную или полную монополию над определенными товарами или услугами. Одним из самых прибыльных криминальных занятий во всем мире является торговля наркотиками. Все крупнейшие криминальные группировки бывшего Советского Союза застолбили себе обширные деловые интересы в производстве амфетаминов и «экстази», в импорте кокаина в Европе и, самое главное, в распространении и продаже среднеазиатского героина в Восточной и Западной Европе и США.

Олигархи инстинктивно поняли: Россия – нестабильная и опасная деловая среда, где их миллиарды долларов не находятся в безопасности. Они переоценили свои возможности манипулировать президентом Путиным, человеком, которого они поставили вместо президента Ельцина – слабого, легко управляемого алкоголика. Впрочем, многих из них инстинкты не обманули: чтобы застраховать себя, им было недостаточно просто вывезти из страны капиталы. Деньги необходимо переправлять отмытыми. Так же поступали и организованные преступные группы. Всем им необходимо было отмывать свои деньги. Но до того как открывать «международную прачечную», все они – и олигархи, и бандиты – должны были утвердить свое положение за рубежом. Так криминальные группировки приступили к самому трудному, Третьему Этапу своего развития: переносу своих операций за рубеж.

Глава четвертая

Русские идут!

В августе 1999 года, едва оказавшись в пражской тюрьме Рузине, Томаш Махачек подал прошение начальнику тюрьмы о помещении его в одиночную камеру. «У меня нет выбора, – объяснил он. – Они убьют меня. Как пить дать. Там ведь полно русских».

Падение оказалось для Махачека тяжким. Еще пять лет назад его признавали одним из самых перспективных молодых полицейских Чехии: всего в 26 лет он стал главой новой службы ALFA, Подразделения по борьбе с российской организованной преступностью. А сейчас он был заперт в том самом изоляторе, где некогда коммунистические вожди Чехословакии держали Вацлава Гавела. Махачек, честный полицейский из коррумпированной системы, – это живое воплощение Аркадия Ренко, спокойного и умного детектива из романов Мартина Круза Смита «Парк Горького» и «Призрак Сталина», который вступил в безнадежную борьбу с куда более могущественными темными силами.

Падение Махачека началось с его величайшего успеха. В мае 1995 года, расследуя «наводку» о готовящемся убийстве, майор Махачек координировал рейд с участием 50 полицейских на ресторан «У Голубу» («У Голубя»), находившийся в Анделе – некогда унылом рабочем районе. Двести пятьдесят гостей поглощали суши, когда Махачек отдал своим людям приказ прервать празднование сорокалетия Виктора Аверина – второго человека в солнцевской группировке.

Рейд был в самом разгаре, когда Махачек с недовольством отметил, что русские не выглядели ни удивленными, ни встревоженными. «Никто из них не сопротивлялся: они все понимали, что происходит, и послушно лежали на полу, – рассказывал он. – Никто из них не имел при себе оружия, а наша разведка сообщала нам, что те, кто отвечал у них за безопасность, всегда были вооружены». Махачек тогда похолодел. «Мы всего несколько часов назад приняли решение начать операцию. И все-таки их кто-то предупредил». Смысл этого был ясен: кто-то из высших чинов чешской полиции работал на русскую мафию.

Никому из гостей не было предъявлено обвинений, и все же Подразделение по борьбе с организованной преступностью собрало достаточно сведений, чтобы на десять лет запретить въезд в Чехию таким тузам русской мафии, как «солнцевский» Сергей Михайлов (который незамедлительно перебрался в Венгрию). «По крайней мере, мы дали им понять, что Прага им не трамплин, с которого они могут отправляться в путешествие по всему миру, улаживая всяческие свои сделки с наркотиками и оружием, – пояснил Махачек. – Заведение закрывается, господа!»

Это было для русских и ударом, и оскорблением: Прага и в особенности курортный городок Карловы Вары (Карлсбад) стали излюбленным местом отдыха «новых русских» в Центральной Европе (в данный момент четыре пятых всей великолепной, помпезной недвижимости эпохи Габсбургов в Карловых Варах принадлежит русским).

Полицейские всей Европы приветствовали достижение Махачека, которого во время его рабочей поездки в Вашингтон чествовал у себя Луис Фрих, глава ФБР. Фрих отметил, что рейд по ресторану «У Голубу» снабдил правоохранительные структуры всего мира первыми подробными сведениями и фотографиями солнцевской «братвы» и ее подельников. Казалось, Махачека, которому нет еще и тридцати, ждут великие достижения.

Но хотя «У Голубу» и был известен как место встречи российских и украинских мафиози и бизнесменов, услугами заведения пользовались не только они. Ресторан украшали фотографии его владельца, Антоля Катриха, «с чешскими политиками, бизнесменами, актерами и прочими знаменитостями, – вспоминает Махачек. – Там были, например, фотографии Катриха с тогдашним министром юстиции Иржи Новаком и с другими министрами… По нашей просьбе министр внутренних дел Ян Румл сообщил министрам, что им следует воздержаться от походов в ресторан «У Голубу» и от общения с этими людьми. Но они его проигнорировали».

Рейд на ресторан Томаш Махачек устроил, получив анонимное письмо. Его автор утверждал, будто лидеры «солнцевских» готовили в тот вечер убийство некоего Семена Могилевича на праздновании дня рождения. Махачеку было известно, что Могилевич – человек влиятельный и тесно сотрудничающий с солнцевской группировкой. Но кроме того, ходили слухи, что Михайлов и Могилевич рассорились из-за выплаты 5 млн долларов.

Однако в тот вечер господин Могилевич не появился. Или, по крайней мере, он появился уже после того, как начался рейд. «Когда я пришел в ресторан «У Голубу», там все уже было в полном разгаре, поэтому я пошел в соседний отель и сидел там в баре до пяти или шести часов утра», – скажет потом Могилевич. Если этот человек действительно является «главным капо» российской организованной преступности, как настаивает большинство полиций Европы и Америки, то он всегда будет на два шага опережать всех остальных участников игры. И без всякого труда.

Вскоре после вечеринки по случаю дня рождения Аверина некоторые пражские политики и газеты начали ставить под сомнение мотивы рейда. Из этого выросла целая кампания. Журналисты и оппозиционные политики заявляли, что операция в ресторане «У Голубу» была «возмутительным нападением на законопослушных бизнесменов, устроивших праздник». Был создан миф (он до сих пор распространяется по Интернету) о том, что полиция устроила налет в духе Рембо, вломившись в зал ресторана через пробитый ей потолок. Распространялись слухи о том, что Махачек и его ближайшие коллеги ненадежны и кем-то куплены.

«Я приучил себя не обращать внимания на анонимные угрозы и телефонные звонки. Мне приходилось иметь дело и с непристойными письмами, которые получала моя жена», – рассказывал он. Но однажды утром, в августе, когда, казалось бы, все уже улеглось, сотрудник внутренней службы безопасности полиции неожиданно арестовал Махачека, когда тот приехал на работу. Он был разоружен и взят под стражу по обвинению в злоупотреблении должностным положением, выдвинутому неким продажным таможенником. (Махачек никогда не встречался с ним и не был в том месте, где все якобы произошло.)

Для двух великих и ужасающих произведений Франца Кафки «Замок» и «Процесс» основным источником вдохновения послужила империя Габсбургов: в этих романах всемогущая аморальная бюрократия без всякой жалости и видимых причин преследует перепуганного человека, который назван просто «К.». Фантазия Кафки превратилась в реальность в его родном городе, после того как в 1948 году Сталин сделал коммунистическую партию «главной силой» в Чехословакии. На протяжении едва ли не всех сорока лет, которые Прага находилась под властью коммунистов, пражане жили в страхе перед тем, что этот административный левиафан однажды постучится к ним в дверь с ордером на арест. Положить всему этому конец и имела своей целью «бархатная революция» ноября 1989 года.

Но хотя после революции эта кафкианская бюрократия и ушла в тень, притаившись, она не исчезла. Советские структуры проникли во все поры Восточной Европы – через компартии, армии, промышленность, тайную полицию и культурные связи. Для подавляющего большинства тех, кто не участвовал в политических протестах, жизнь в этой системе была изнуряющей, но стабильной, и эта стабильность способствовала укреплению многочисленных личных и организационных связей в странах Варшавского договора.

Когда Махачек оказался под арестом, то ощутил всю силу этих теневых структур, пока его имя публично порочили. Ощутило ее на себе и чешское государство. Компьютеры и досье Махачека, едва он оказался в тюрьме, были выпотрошены, а вся его сеть информаторов и агентов-нелегалов – раскрыта. Ближайшие сотрудники Махачека, разочарованные таким обращением с ним, стали уходить из Подразделения по борьбе с организованной преступностью и других правоохранительных структур, ища себе работу в частном секторе.

В конечном итоге суды признали, что Махачека подставили, и ему предложили любую должность на выбор. «Я отказался. Я не мог вернуться на должность, заставлявшую меня сталкиваться с людьми, которые явно предали меня, которые были вовлечены в коррупцию и с которыми я ничего не мог поделать».

Организованная преступность и коррупция процветают в тех регионах и странах, где народ не доверяет государственным институтам. Превращение органов, олицетворяющих кафкианское самовластие, в институты, укрепляющие демократию, посредством прозрачности и подотчетности – процесс трудный и длительный. Эта задача становится вдвойне трудной, если переходный период сопровождается экономической нестабильностью. Люди, которым с колыбели до могилы была гарантирована стабильность, оказались вынуждены иметь дело с незнакомыми им джунглями инфляции, безработицы, отмены права на пенсию и тому подобных вещей. А в такие поворотные моменты важные личные связи, оставшиеся от коммунистического периода, обретают исключительное значение. Красная армия уже вывела свои войска из Восточной Европы, однако была не менее эффективная, но более соблазнительная сила, которая никуда не делась: сила оказанных услуг и данных обещаний, которая оказывала мощное влияние на переходный период.

Самыми востребованными странами у российских олигархов и преступных группировок наподобие солнцевской оказались Польша, Чехия и Венгрия. Там они хорошо «ориентировались на местности», и к тому же в первых двух странах языковой барьер был не таким трудным, как в Западной Европе. Была и еще одна особенность, которая отличала три эти государства от прочей Восточной Европы: они были уже на полпути в Европейский союз, а это был кратчайший путь к той золотой рыбке, которую, потрудившись, можно было выловить из этого пруда. «Эти страны являлись воротами на Запад, – отмечал «Бизнес уик». – Их растущие экономики и общие границы с Евросоюзом обеспечивали фирмы, действовавшие в этом регионе, самым ценным товаром – легитимностью». Более того, в этих странах можно было делать деньги, и особенно прибыльным оказывался здесь такой товар, как нефть.

Полиция, обученная при коммунистах и привыкшая к законопослушным гражданам, сетовала на неуважение, которое к ней проявляли. «Нам мало платят, и у нас нет ресурсов: у преступников машины быстрее, и денег больше, а если с ними что-то случается, у них находятся связи повыше наших», – сказал один полицейский.

Около полудня 2 июля 1998 года Тамаш Борош, известный также как Гигант и Большой Том, шел по Будапешту со своим адвокатом, и, когда они проходили мимо «Польского Фиата-500», кто-то взорвал три с лишним кило тротила, закрепленного на днище машины. Взрыв разорвал Бороша надвое. Это покушение с несколькими жертвами потрясло Венгрию. Раньше, еще с начала 90-х, мафия совершала десятки убийств на улицах венгерской столицы без всяких сопутствующих жертв: киллеры работали исключительно аккуратно. На мафиозные убийства люди реагировали даже со сдержанным одобрением, думая что-то вроде «одним бандитом в мире стало меньше, ну и что?». Но в этот раз все было иначе. Убийство было совершено средь бела дня, в нескольких шагах от улицы Вачи, где расположены самые модные магазины Будапешта и где всегда многолюдно. Вместе с Большим Томом погибли трое ни в чем не повинных прохожих, и еще двадцать человек, включая иностранных туристов, были ранены, поскольку было уничтожено еще несколько машин, и в результате получилась бойня. Общественность была в гневе и хотела знать, что происходит.

Детективы из венгерского Отдела по борьбе с организованной преступностью работали в нескольких направлениях. Если у них и было чего-то в избытке, так это подозреваемых. Вот уже год как Большой Том «стучал» им на своих коллег из преступного мира. Существовало как минимум шесть венгерских организованных преступных групп, которые после гибели Большого Тома предъявили права на его владения, и некоторые из них попали под особое подозрение в ходе расследования, которое затянулось на годы.

Сначала венгерская полиция обратила взор на восток, на Россию. Большой Том сам признался полицейским: «Все началось, когда появился этот русский, Дядя Сева». К тому времени, когда Борош был убит, Дядя Сева, он же Семен Могилевич, был объявлен в Венгрии персоной нон грата, а чешское МВД (разозлившееся на него после провала в ресторане «У Голубу») на десять лет запретило ему въезд в Чехию. Британское правительство, назвавшее Могилевича «одним из наиболее опасных людей в мире», после расследования его деловых операций запретило ему въезд в Великобританию, а ФБР должно было поместить его в список наиболее разыскиваемых преступников, в котором его имя можно увидеть и сегодня.

Тамаш Борош участвовал в крупнейшей афере, потрясшей Европу в 90-е годы, – «мазутном скандале». В то время поставщики мазута из Украины и Румынии в Чехию, Словакию и Венгрию были освобождены от уплаты налогов со своего товара, который таким образом оказывался значительно дешевле моторного топлива. Но когда мазут пересекал границу, преступники подвергали его несложной химической обработке, в результате которой его можно было использовать как горючее для двигателей. Это топливо затем продавалось на бензоколонки, а прибыль от неуплаты налога преступники клали себе в карман. «Мазутного скандала можно было избежать, добавив всего два предложения в закон об окрашивании нефтепродуктов, – поясняет тогдашний заместитель министра внутренних дел Чехии Мартин Фендрик. – Мы указали на это Министерству финансов, и они возились с этим два года. Почему? Пойдите и спросите у них».

За три года эта афера выудила из казначейств трех стран миллиарды долларов. Это был такой доходный промысел, что в процессе борьбы за прибыли в трех странах были убиты десятки бизнесменов, таможенников, полицейских и политиков. По данным венгерской полиции, когда Тамаш Борош сообщил, что в Венгрии в эту индустрию пришел Дядя Сева, он, по всей видимости, подписал себе смертный приговор.

К сожалению, после того как полиция сталкивалась с Дядей Севой (или Папой, как называют его российские бандиты), ничего, кроме умозаключений, ей обычно не оставалось. К данному моменту правоохранительные структуры уже больше десяти лет стремятся выдвинуть обвинение против Могилевича, однако этот человек так ловок, что умеет избегать опасных для него мест и обстоятельств. Зеев Гордон, один из основных адвокатов Могилевича, сказал мне в тель-авивском кафе: «Может, Могилевич и виновен, а может, невиновен, я не знаю. Но чтобы установить истину, необходимо собрать доказательства, которые примет суд. А этого до сих пор никто не сделал – и даже не приблизился к этому».

В Интернете можно в изобилии найти материалы о предполагаемых злодеяниях Могилевича, однако к судебному процессу против него пока не подступиться. Его больше не разыскивают по обвинениям в торговле оружием и сутенерском рэкете, как это было раньше. Сейчас у ФБР имеется ордер на его арест только в связи с широкомасштабным мошенничеством, в ходе которого он, как утверждают, выудил у канадских инвесторов десятки миллионов долларов, доступ к которым получил через несколько компаний: это так называемый «скандал YBM – Магнекс». «Федералы», впрочем, предупреждают, что Могилевич вооружен и опасен, однако разыскивают его не за торговлю оружием и наркотиками, хотя в частных разговорах признают, что он виновен в этом.

Более того, большинство сотрудников западных правоохранительных структур, занятых борьбой с организованной преступностью, утверждают – и в частных разговорах, и публично, – что Могилевич, очевидно, является самым влиятельным из ныне живущих российских мафиози. «Уверяю вас, Семен Могилевич – самый опасный из участников организованной преступности, каких я когда-либо встречал, и я уверен, что он несет ответственность за заказные убийства», – настаивал Джон Уинер, босс объединенного антимафиозного ведомства при президенте Клинтоне. «Кого именно он убил?» – поинтересовался я. «Я не могу сказать, кого именно».

Из этого следует, что западные правительства полагаются на разведывательные данные, которые суд не примет. Несмотря на все периодические предупреждения относительно Михайлова, Могилевича и прочих боссов российской мафии, возможности для судебного преследования этих людей, которыми располагает западная полиция, по всей видимости, ограниченны. В 1996 году швейцарский прокурор Карла дель Понте (впоследствии ставшая знаменитой – или скандально известной, в зависимости от того, каких взглядов на Гаагский трибунал по бывшей Югославии вы придерживаетесь) вела крупное дело, по которому Сергей Михайлов обвинялся в отмывании денег. Но несмотря на то, что у обвинения имелись отличные свидетели (например, офицер российских правоохранительных структур, позже вынужденный пройти в Швейцарии через программу защиты свидетелей), оно умудрилось с треском провалить это дело. Михайлов не только был освобожден от всех обвинений, но Швейцария еще и выплатила ему полмиллиона долларов в качестве компенсации за ошибочное заключение.

Ни Михайлов, ни Могилевич больше не выезжают в страны Запада (хотя у Могилевича сохранился израильский паспорт). Впрочем, они благополучно разъезжают себе по Москве, очевидно, не зная никаких забот, а Российское государство их не тревожит.[7]

Кто знает, сколько тысяч игроков решились попытать счастья в казино под названием «Капитализм», которое вдруг открылось в Восточной Европе? Большинство покинули его с пустыми руками. Ведь на каждую историю о превосходном предпринимателе, который за пять лет сколотил собственную империю, приходятся десятки других – истории тех, кто старался изо всех сил, но в итоге вновь оказался на бирже труда без гроша в кармане после очередного начинания.

Компанию «Евралтрансгаз» (ETG), открывшуюся в декабре 2002 года, большинство бизнес-аналитиков сочли бы безнадежной. У компании было мало ресурсов и всего один крошечный объект в неизвестной деревне Сабди, в 30 километрах к западу от Будапешта. Ее номинальные владельцы были не из тех, что заканчивают школы бизнеса. Луиза Лукас была безработной актрисой из города Клуж в Трансильвании. Венцом ее карьеры стала двадцатилетней давности главная роль в румынском фильме «Девичьи слезы», который был показан на Каннском кинофестивале и выдвигался там на приз. Как объясняла Луиза, стать акционером ETG она согласилась, поскольку компания ей за это платила. «По крайней мере, было чем оплачивать телефон, – сказала она. – Мне приходится платить за мобильный больше 35 долларов в месяц».

Луиза завербовала еще двух таких же неподходящих кандидатов в пионеры бизнеса на этом нарождающемся рынке: одного компьютерщика и его подругу, медсестру, которая жила со своей матерью в тесной квартирке. Как и Луизе, компания им тоже платила.

Четвертым акционером был Зеев Гордон, адвокат Могилевича из Тель-Авива, который явно выделялся на этом фоне. Что же он там делал? Что вообще все они делали в компании, у которой было зарегистрированных активов на 12 тыс. долларов и пустой офис в Сабди? «Меня просто попросили стать акционером для украинского бизнесмена, Дмитрия Фирташа. Я оказал ему услугу, вот и все», – сообщил он мне.

Он и вправду оказал Фирташу хорошую услугу. За первый год работы компания поднялась от двенадцатитысячных активов до оборота в 2 млрд долларов, объявив о прибыли в 180 млн долларов, без вычета налогов. Правда ведь недурно?

А еще в этой компании был генеральный директор, некто Андраш Кнопп, бывший в социалистической Венгрии министром образования, – непосредственно перед ETG он возглавлял московское представительство огромного немецкого табачного концерна Reemtsma. В интервью, которое Кнопп дал, когда успех компании «Евралтрансгаз» стал очевиден, он признался, что, «строго говоря, акционерами компании остаются трое граждан Румынии и один израильтянин, однако ее настоящие «родители» – это «Газпром» и «Нафтогаз Украины» (NAZ)». Он пояснил, что российский и украинский газовые гиганты не получили необходимые документы, позволявшие зарегистрировать компанию в Венгрии до 31 декабря, – компании, открытые до этого срока, получали статус офшоров (и существенно сниженные налоги). Поэтому, чтобы сохранить за собой налоговые льготы, они основали компанию до этого срока, пустив в дело посредников, в роли которых выступило ничего не подозревающее трансильванское трио и Зеев Гордон.

Такое объяснение выглядело небезупречно: вместо того, чтобы платить корпоративный налог в 18 %, «Евралтрансгаз» платил 3 % – вплоть до 2005 года, когда, по какому-то совпадению, истекали сроки его единственных двух контрактов. Один из них был заключен с «Газпромом», а другой – с «Нафтогазом», на транспортировку газа из Туркменистана (самой ужасной диктатуры Каспийского региона) в Западную Европу через Россию и Украину. Легальная и более или менее честная налоговая лазейка.

Но почему тогда «Газпром» и «Нафтогаз» открещиваются от своего порождения, «Евралтрансгаза»? «Нафтогаз» публично объявил, что «Евралтрансгаз» является «подрядчиком «Газпрома». «Газпром» ответил на это, заявив, что с «Евралтрансгазом» работает «Нафтогаз». И зачем они подписали контракт на работу, которую могли бы легко выполнить сами? Почему они отказывают себе и своим акционерам в прибылях, которые получили, и вместо этого переводят их карликовому бизнесу в венгерской деревушке?

«Газпром» – это настоящий монстр. Его годовой оборот лишь немного недотягивает до 30 млрд долларов, а его производства обеспечивают треть всего газа на планете, 8 % российского ВВП и четверть всех собираемых в России налогов. «Газпром» стремится стать самой влиятельной энергетической компанией в мире и вполне способен на это (а возможно, уже и стал ею). В 1989 году Виктор Черномырдин, министр газовой промышленности последних лет СССР, а затем премьер-министр России, направил в одну эту государственную компанию все огромные запасы советского природного газа. Четыре года спустя компания была приватизирована. Она эффективно осуществляла монопольный контроль над всей системой российских газопроводов. Весь газ, поступающий на западноевропейские рынки из Туркменистана, Узбекистана или Казахстана, должен проходить через газопроводы «Газпрома», и это те рычаги, с помощью которых российский гигант может влиять на своих прямых конкурентов. В последнее время он стал варварским инструментом российской внешней политики, дубинкой для давления на бывшие советские республики, например Грузию, и даже на Западную Европу – крупнейшего клиента «Газпрома».

Зачем же тогда «Газпрому» платить другой фирме, с которой он якобы никак не связан, чтобы та транспортировала принадлежащий ему газ по его собственным газопроводам? «Евралтрансгаз» получил от «Газпромбанка» кредит в 70 млн долларов и гарантию коммерческих займов на сумму 227 млн. Все это лишено смысла, – конечно, если незнакомцы не были на самом деле друзьями.

В 2000 году, когда на место президента России Бориса Ельцина пришел Владимир Путин, у маленькой, но влиятельной группы частных акционеров «Газпрома» уже лопалось терпение. Их раздражала загадочная офшорная компания под названием Itera International Energy Corporation, со штаб-квартирой в Джексонвилле, штат Флорида.

Самым стойким из частных инвесторов оказался Уильям Ф. Браудер, внук Эрла Браудера, лидера американских коммунистов в годы Второй мировой войны. Его компания Hermitage Investment вкладывала деньги в «Газпром», и он хотел знать, почему этот энергетический гигант поручает «Итере» многомиллиардные дела, с которыми сам «Газпром» способен отлично справиться. Воспользовавшись общедоступными источниками, он изучил историю злоупотреблений «Газпрома», обнаружив, что топ-менеджеры компании устраивали громадные «откаты», причем не только тем, кто имел отношение к газовой трубе. Кроме того, они открыто переводили активы компании на членов своих семей. «Они действовали с такой самоуверенностью, что вообще никак не маскировались, – заметил Браудер. – Но нам это помогло, поскольку позволило нарисовать весьма подробную картину того, что было украдено».

Один из особенно соблазнительных контрактов «Итеры» был заключен на транспортировку газа с туркменских месторождений на Украину, что обеспечивало компании 120 млн долларов ежегодной прибыли. Однако мелкие акционеры «Газпрома», в частности Билл Браудер, хотели знать, почему они должны лишаться этих дивидендов. Более того, никто наверняка не знал, кто положил в карман эти прибыли. Однако немецкая разведка BND собрала доказательства того, что в отмывание прибылей «Итеры» вовлечена солнцевская группировка, а один российский журналист сообщал, что посредником между «Итерой» и «Газпромом» выступал Сергей Михайлов.

Едва придя к власти, Владимир Путин объявил, что не потерпит такого гигантского воровства, и уделил «Газпрому» особенное, пристальное внимание. К удивлению многих, Путин быстро выполнил свое обещание: дискредитировавшего себя главу компании он заменил своим человеком из Петербурга.

Дни «Итеры» в качестве протеже «Газпрома» были сочтены. В начале 2003 года «Газпром» объявил, что не будет продлевать контракт на транзит туркменского газа на Украину. «Почему «Итера» должна получать сверхприбыли, используя мощности «Газпрома»?» – гремел заместитель главы газового гиганта. Теперь, объявил он, «Итера» пусть осуществляет собственный транзит!

Правда, никакого транзита уже не было.

За два месяца до того, как «Газпром» публично объявил о своем стремлении действовать прозрачно и пристойно, его руководство подписало секретное соглашение с крошечной компанией «Евралтрансгаз» – через день после того, как она была зарегистрирована в Венгрии. Одновременно контракт с новой компанией подписал и украинский эквивалент «Газпрома» – «Нафтогаз»: по нему ETG получала эксклюзивное право на транспортировку туркменского газа в Западную Европу через территорию Украины.

За следующие полтора года вскрылись любопытные взаимоотношения «Евралтрансгаза» с темными компаниями на Кипре, в Туркменистане, в Молдове, на Сейшельских островах, во Франции, Великобритании и других странах. А некоторые из этих компаний, как следует из внутреннего меморандума Организации по экономическому сотрудничеству и развитию, расположенной в Париже, были связаны с партнерами «Дяди Севы» Могилевича.

C тех пор как деятельность компании «Евралтрансгаз» получила известность, западные журналисты что есть сил разыскивают неопровержимые доказательства, которые свяжут эту аферу с Могилевичем. Роман Купчинский, цепкий журналист, который специализируется на организованной преступности на радио «Свободная Европа», приблизился к этой цели, опубликовав письмо заместителя начальника российского Управления по борьбе с организованной преступностью, где говорилось о прямой связи Андраша Кноппа с Могилевичем в деле о «крышевании» контрабанды сигарет[8]. Однако уже через несколько недель ETG представила письменное свидетельство этого российского представителя закона, оказавшего помощь делу, в котором письмо было объявлено фальшивым. Дело рухнуло.

Удастся ли доказать участие в этом деле Дяди Севы или нет, не так уж важно – по двум причинам. Во-первых, огромные суммы денег уходили в компанию, схема собственности которой совершенно непроницаема и которая никак не могла стать главным претендентом на получение контракта. Во-вторых, компания «Евралтрансгаз» имеет годовой оборот в 2 млрд долларов, – если должного контроля над ее отчетностью не осуществляется, то все фонды можно направлять через компанию, которая необязательно должна быть создана украинской газовой отраслью. Иными словами, «Евралтрансгаз» является, очевидно, громадным механизмом по отмыванию денег. Хотя эта компания уже потеряла туркмено-украинский контракт, ее место занял другой посредник, без которого могли бы обойтись, – «Росукрэнерго», совладельцем которого также является Дмитрий Фирташ, стоящий, по словам Зеева Гордона, за «Евралтрансгазом».

Чтобы подобная пародия на бизнес могла работать, «Евралтрансгаз», кто бы ни стоял за ним, нуждался в абсолютной поддержке руководств «Газпрома» и «Нафтогаза». Но кроме того, поскольку два этих газовых гиганта определяют энергетическую политику своих стран, компания ETG нуждалась и в поддержке российских и украинских властей (и в косвенной поддержке пресловутого туркменского диктатора Сапармурата Ниязова, ныне покойного – его неутолимая страсть к деньгам явилась одной из главных движущих сил этой аферы).

Махинации с «Евралтрансгазом» остаются загадочным и запутанным делом. Кто бы их ни измыслил, он всячески стремится оставаться в тени. Трудно утверждать, пример ли это вопиющей коррупции или криминальной аферы, трудно даже понять, где грань между этими явлениями. Но одно этот случай демонстрирует вполне наглядно: если преступный синдикат убеждает всевластное государство потакать его махинациям или поучаствовать в них, он может считать, что нашел волшебное слово, отворяющее пещеру Аладдина. Ведь организованная преступность никогда не добивается такого успеха, как в том случае, если она пользуется поддержкой государства.

В 2000 году зима пришла в Центральную Украину поздно, припоминает Сергей Шушко. Обычно в начале ноября снег уже укутывает плодородные поля и леса возле городка Тараща, расположенного в ста с небольшим километрах к югу от Киева.

Выпади снег в том году в свое обычное время, Сергей с отцом, возвращавшиеся в тот четверг в свою деревню, не заметили бы, что из кучи свежей земли, на краю березняка, торчит рука.

Местный судебно-медицинский эксперт Игорь Воротынцев установил, что жертву сначала жестоко избили. Впрочем, ему трудно было установить, являются ли повреждения на ногах трупа следами пыток или это животные обглодали уже прикопанный труп. Тем не менее судмедэксперт указал, что «на ногах трупа содрана кожа, так что анатомия мышц видна, как на картинке, и предположил, что это работа каких-то садистов».

Труп имел признаки, характерные для жертв бандитского мира. Установление личности убитого было затруднено и тем, что труп был обезглавлен, однако судмедэксперт столкнулся с дополнительными трудностями после того, как из Киева ему приказали не отправлять труп в столицу. Воротынцев возразил: в Тараще не было морга с холодильником, однако министр внутренних дел Украины настоял на том, чтобы труп оставался в этой глубинке. Затем в Таращу приехал главный судебно-медицинский эксперт Украины, который изъял у трупа некоторые органы, а затем приказал Воротынцеву избавиться от трупа.

К тому моменту судмедэксперт уже понимал, что он втянут в весьма щекотливое дело. Это не было обычным бандитским убийством: в роли мафиозной организации на сей раз выступало само украинское государство. Как утверждает Григорий Омельченко, член Верховной рады и глава ее Следственного комитета по организованной преступности и коррупции, главным капо Украины был не кто иной, как сам президент, Леонид Данилович Кучма. Этот бывший директор ракетостроительного завода «Южмаш» в промышленном центре Днепропетровске был известен как первый из «красных директоров», то есть он был коммунистом, который зарабатывал своим трудом, в отличие от аппаратчиков, которые просто поднимались проторенной дорогой наверх. В посольствах западных стран в Киеве надеялись, что относительная молодость и энергия Кучмы вытащат Украину из того болота, в котором она оказалась при своем первом посткоммунистическом президенте, Леониде Кравчуке – он был не более чем коммунистическим бонзой из верхушки КПСС. Западные посольства ошиблись – и не только они.

«Это был период, когда государство превратилось в криминально-политическую мафию, – говорил Омельченко, воинственный парламентарий с внушительными усами. – Политическую систему и государственные структуры контролировал Кучма, чтобы обеспечить себе абсолютную власть, авторитарный режим, который позволил бы ему воспользоваться властью для бесконечного обогащения своей семьи и приближенных к нему олигархов. Чтобы этого добиться, он и его ближайшее окружение не брезговали никакими методами, в том числе самыми грязными – даже крайним физическим насилием».

Таращанский судмедэксперт, как и многие другие украинцы, прекрасно знал о том, что государство, в котором он живет, зиждется на беззаконии. Так что он проявил немалую отвагу, ослушавшись приказов из Киева: он сохранил тело, хотя без холодильника оно стало стремительно разлагаться. Помогла ему группа журналистов, которая через несколько дней приехала из Киева, чтобы опознать тело: это был Георгий Гонгадзе, который пропал двумя месяцами раньше.

Расследования этого тридцатиоднолетнего журналиста, наполовину украинца, наполовину грузина, приподнимали завесу тайны, скрывавшую прогнившую администрацию Кучмы. Ее чиновники полновластно распоряжались судебной системой, милицией, армией, спецслужбами и промышленностью, – короче говоря, важнейшими государственными механизмами, – и тем самым были важными помощниками группы региональных клик, которые с их помощью накапливали деньги и власть. Конечно, в этой клике «семей» нередки были раздоры, более того, постепенно рухнула и вся система этой власти. В декабре 2004 года бывшие соратники Кучмы, Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко, возглавили «оранжевую революцию», призванную заменить коррупцию легитимной властью народа, которая должна была стать главным принципом действия государства.

Но до той поры украинский опыт не имел прецедентов. Даже в России эпохи Ельцина, когда влияние олигархов на Кремль достигло своего пика, политические и экономические процессы были до известной степени разделены – не говоря уже о личных амбициях. Но на Украине на рубеже веков олигархи и правительство были единым целым, а крепили это единство нерушимые цепи СБУ – Службы безопасности Украины, КГБ независимой Украины. Но время от времени утечки случались и в СБУ, и один ее сотрудник проговорился, решив не упускать возможность пролить свет на убийство Гонгадзе.

Николаю Мельниченко невероятно повезло: 30 октября 2002 года, когда он подал документы на получение загранпаспорта, СБУ взяла редкий для нее тайм-аут. Возможно, ее офицеры были слишком заняты – ломали головы над тем, как бы избавиться от трупа Гонгадзе. Но какова бы ни была причина, в тот день, когда Сергей Шушко заметил руку, торчащую из земли на краю березняка, МВД Украины выдало Мельниченко загранпаспорт, в котором вскоре уже красовалась чешская виза, – в Чехию он с семьей и отбыл три недели спустя.

СБУ следовало бы заинтересоваться намерениями Мельниченко, потому что всего за неделю до получения паспорта он уволился из ее рядов, – он служил в президентской охране и большую часть дня находился при Кучме или недалеко от него.

А в течение предшествующих двенадцати месяцев майор Мельниченко незаконно записывал на пленку разговоры, которые Кучма вел в своем кабинете с самыми высокопоставленными своими сотрудниками. Там собеседники обсуждали самые разные вопросы (в том числе и смутьяна Георгия Гонгадзе). Когда же Мельниченко уехал через Варшаву в Чехию, в его багаже находилось свыше 1 тыс. часов цифровых записей. И они оказались очень неудобными для Кучмы и его друзей.

Когда Мельниченко, дразня Кучму, предал огласке всего несколько часов записей, Кучма, как ни удивительно, признал, что на пленке звучит его голос. Однако президент утверждал, что какой-то человек или организация сфабриковали эти записи или привели их вне контекста. Кучма запретил парламентское расследование случая с записями, однако дал разрешение нескольким своим богатым сторонникам выплатить несколько сотен тысяч долларов нью-йоркской фирме Kroll Inc., занимавшейся оценкой рисков, чтобы та провела независимое расследование смерти Гонгадзе. (Через три года фирма «Кролл» будет сотрудничать с влиятельной вашингтонской юридической фирмой Akin Gump, представлявшей «Евралтрансгаз», когда эта венгерская компания будет стремиться опровергнуть заявления о своей связи с Семеном Могилевичем.)

Убийство Гонгадзе почти вообще не упоминалось в отчете компании «Кролл» (которая теоретически его расследовала), однако там было сказано, что компания может доказать, что записи сфабрикованы. Когда журналисты и Мельниченко подробно изучили отчет компании «Кролл», то смогли опровергнуть его основные научные положения относительно записей. С Мельниченко согласилось и ФБР: записи были настоящими.

Содержание этих записей настолько взрывоопасно, что они просто не могли не вызвать яростные дебаты относительно их подлинности, в которых обе стороны заручились поддержкой сильных союзников. Но в известном смысле признание Кучмы, что на пленке звучит его голос, – это все, что требовалось узнать. Содержание этих записей (которые, как большинство обычных разговоров, кажутся «рваными», поскольку собеседники опускали то, что и так знали) не так поучительно, как тот язык, которым пользовались Кучма и его коллеги. Небольшая адаптация культурных реалий – и вам покажется, что вы слушаете отрывок из сериала «Клан Сопрано» или эпизод из «Славных парней». Кучма, конечно, не первый президент, который пользовался ненормативной лексикой, однако по сравнению с ним Ричард Никсон может показаться директором швейцарского пансиона[9]:

Кучма (по телефону): «Слушай, мне щас показали газеты, блядь, эти все, блядь, которые выпускаются. Ну, Гриша Омельченко в Кременчуге продолжает выпускать газету… (пауза). Ну, что ты пиздишь… Да нет, вот сейчас за 15 сентября выпустил газету (пауза). А я тебе говорю, 15 сентября выпустил свежую газету. «Свобода» [газета] бля, выпускается, а ты мне еще про это… Ну там, ну там, там такие карикатуры, там же оскорбление, бля, полностью президента (пауза). Ну так ты пригласи Юлю [Тимошенко – впоследствии лидер «оранжевой революции»]. Еб твою мать, ты пригласи Юлю и спроси: «Дорогая, что же ты, сучка, бля, делаешь? Ты хочешь, чтоб мы тебя, бля, совсем бля, что ли?» И скажи: «Чего ты финансируешь Омельченко, чего ты делаешь то-то…» Ты не знаешь методы вашей работы, что ли, как это делается во всем мире? Так если они тебя ни хуя не боятся… Еб твою мать, ну чего же ты? Чего тебя боятся? Службу же то нашу они боятся… Я ж тебя назначил. Поэтому давай».

Что касается Гонгадзе, то Кучма, возможно, и не отдавал неизвестному собеседнику приказа убить Гонгадзе, однако нельзя не заметить, что ему хочется избавиться от неудобного журналиста.

Кучма: «Украинская Правда», ну это совсем уже, блядь, оборзели… Подонок, бля. Грузин, грузин, блин.

Неизвестный: Гонгадзе, или как?

Кучма: Гонгадзе. Ну кто-то его же финансирует…

Неизвестный: Ну, он активно сотрудничает с этим, с Морозом [член парламента], с «Гранями»…

Кучма: В суд, может, здесь нардеп, пусть бы юристы подали в суд. Это же к прокуратуре, да?… Просто, бля… есть какая-то мера, сука, бля… Депортировать его, блядь, в Грузию и выбросить там на хуй.

Неизвестный: Отвезти его в Грузию и бросить там.

Кучма: Чеченцы надо чтоб украли его…»

Уже сам язык президента отражает крайнее презрение к государственным институтам и к необходимости конституционного контроля для амбиций отдельных личностей. Кучма и его присные подмяли государство под себя и теперь присваивали власть и деньги втайне от большинства из 50 млн граждан Украины. Для Кучмы и его дружков государство было не чем иным, как механизмом, который облегчал им усиление собственных позиций. Чтобы быть конкурентоспособной на мировом рынке, Украина должна (в первую очередь) поддерживать хорошие отношения с Россией, а также с Европейским союзом, Соединенными Штатами и Китаем (куда она продает в огромных количествах сталь и прочее сырье). А когда имеется столько областей с разнонаправленными экономическими требованиями, примитивная мафиозная система управления окажется нестабильной по самой своей природе. Она будет активно противодействовать возникновению сильного класса малых и средних предпринимателей, которые играют важнейшую роль для создания в стране разнообразной и гибкой экономики на переходном этапе. А алчность, некомпетентность и распри олигархов в конечном счете привели если не к слому системы, то к смене ее верхушки.

Убийство Гонгадзе и записи Мельниченко ускорили падение режима Кучмы. Однако пока слишком рано утверждать, что новые правители Украины добьются успеха в деле внедрения демократических методов и институтов. Не прошло и года с момента «оранжевой революции», которая призвана была покончить с мафиозным государством, как новое правительство было смыто потоком взаимных обвинений революционных лидеров. Между тем олигархи восстановили силы и приготовились дать отпор покушениям на их богатство и влияние. Некоторые сотрудники западных разведок утверждали даже, что появляется все больше доказательств того, что падение правительства Юлии Тимошенко вызвано попыткой расследовать скандал с «Евралтрансгазом».

Организованная преступность пустила на Украине глубокие корни, так что криминальные интересы продолжают доминировать за пределами Киева, который привлекает к себе пристальное внимание и в стране, и за рубежом. В сериале «Славные парни» (Goodfellas) Генри Хилл, главный герой, помнил о том, что богатства его группировки стали прирастать с того момента, как был открыт аэропорт в Айдлвайлде, как назывался сначала Аэропорт имени Кеннеди. У Одессы 90-х был свой, морской эквивалент Айдлвайлда: Одесса.

Я иду по Приморскому бульвару, от прославленной Сергеем Эйзенштейном лестницы, ведущей к оперному театру, и раскинувшаяся вдоль моря Одесса выглядит отсюда великолепно. Недавняя реконструкция центра c такой убедительной силой вернула городу его блестящее прошлое, что я могу представить себе, как Антон Чехов или Айседора Дункан с модными друзьями заходят в гостиницу «Лондонская», где они обычно останавливались. Столетие назад поездка в Одессу была нормой этикета для состоятельных русских да и европейцев.

Эту иллюзию изящества подкрепляет и моя прогулка по Дерибасовской, где уличные торговцы настойчиво зазывают туристов с помощью живых змей и крокодилов (которые не так опасны, как другие рептилии, которые снуют в этих краях). На этой главной улице города по-прежнему стоит дом (к сожалению, закрытый теперь лесами), в котором рос художник Василий Кандинский. Под обрушивающейся штукатуркой хорошо виден нарисованный над дверью дома золотой ключ.

У большинства украинцев и русских он вызовет в памяти сказку о Карабасе-Барабасе, Буратино и золотом ключике. Алексей Толстой, дальний родственник великого писателя, в 1930-х годах переработал сказку про Пиноккио, создав ее русский вариант. В ней Буратино, маленькая кукла-мальчик, завладевшая золотым ключиком, спасается от Карабаса, злого владельца кукольного театра, – тот готов пойти на все, лишь бы завладеть ключиком и отворить дверь в Страну Счастья.

В Одессе популярны мифы и сказочные истории, и по странному совпадению через несколько десятилетий после того, как из «дома с золотым ключиком» уехал Кандинский, туда въехал человек по имени Карабас. Однако след этого Карабаса, некогда существовавшего во плоти, привел меня в место в нескольких сотнях метров от Дерибасовской, где сказкам уже не место, а счастливый конец тонет в дыме выстрелов – тогда их раздалось девятнадцать.

Дерибасовскую улицу по-прежнему украшают многочисленные фасады XVIII века, однако былой элегантности в них уже нет: эти здания во французском стиле явно не вынесли тягот советского времени, тем более что после него их поглотило болото бандитского капитализма. На улице Асташкина, маленькой и тихой, я захожу в Бани № 4. Внешне здание выглядит скромным, зато внутренний дворик украшен подвесными кашпо. К парным баням ведет находящаяся поодаль лестница, выкрашенная в насыщенный зеленый цвет. Но прежде чем я захожу в баню, мне на глаза попадаются несколько букетов свежих цветов, лежащих на полу. Выше, на стене, висят две доски. На одной выгравирован портрет коротко стриженного, лощеного мужчины на середине пятого десятка, в костюме поверх футболки. На второй доске написаны стихи, сочиненные в честь изображенного, Виктора Куливара по прозвищу Карабас, застреленного на этом самом месте неизвестным убийцей, выпустившим в него девятнадцать пуль из автомата.

Рядом с цветами лежат деньги. Нетронутые купюры, лежащие в общественном месте, говорят о глубоком уважении к покойному, которому их положили: нищета и попрошайничество видны в Одессе на каждом шагу.

Одесситы традиционно романтизируют свой город и самих себя. Этот город известен своим почти швейковским талантом к самоиронии – в Великобритании эквивалентом Одессы стал бы Ливерпуль. «Жемчужина у моря», город, основанный всего два столетия назад, имеет бурную историю, в которой преступность, политика и веселый разгул неизменно подпитывались огромным количеством мигрирующего населения. Более того, вплоть до недавнего времени Одесса могла похвастать наибольшим национальным разнообразием среди русскоговорящих городов. Одесские евреи составляли до 30 % населения города до тех пор, пока не бежали оттуда перед наступлением румынских войск Оси в 1941 году. Большинство тех, кто остался, были истреблены, однако эти люди, как и евреи из родственного Одессе порта Фессалоники на севере Греции, никак не укладываются в стереотип о восточноевропейских евреях – либо бедных крестьянах, либо удачливых дельцах. Напротив, они составляли основу крепкого рабочего класса Одессы, породившего ее легендарный преступный мир, летописцем которого стал в начале XX века великий Исаак Бабель.

Здесь 21.IV.1997

Предательски был убит

КУЛИВАР ВИКТОР ПАВЛОВИЧ

Вечная и Светлая память о тебе, Карабас!

Навещают кладбище старушки

И друзья, родные в скорбный час,

Предан здесь земле возле церквушки

Виктор Павлович, наш добрый Карабас.

Хотя Карабас и не был евреем, он прекрасно подходил на роль местного криминального кумира – и чем больше я беседовал с одесситами всех национальностей, тем больше убеждался в том, что он действительно был гангстером-героем, предотвратившим крах общества и беззаконие.

Никто из преступников, контролировавших постсоветскую Одессу, не делал это так эффективно и не пользовался такой народной поддержкой, как Карабас. Однако главным его оружием было не насилие, а доверие. «Он вырос здесь, и он безумно гордился Одессой, – утверждает Лев Зверев, социальный работник. – И он поддерживал порядок. Например, проблемы с наркотиками по большей части идут из той части города, которую мы называем Палермо, потому что там активная преступность. Карабас разрешал торговцам наркотиками работать в Палермо, но не позволял вести торговлю где-либо еще в городе. Он хотел сократить употребление наркотиков в городе».

Когда Украина, в 1991 году ставшая независимой от Советского Союза, была охвачена экономическим крахом и хаосом, по Одессе ударил тяжелый социальный кризис, поскольку денежные потоки из Киева стали иссякать. По городу – в особенности по его порту и нефтехранилищу у подножья Потемкинской лестницы – стали рыскать хищники. Карабас, избравший систему бригад, аналогичную той, которая применяла в Москве солнцевская группировка, отреагировал на это, утвердив свой авторитет и установив ряд незыблемых правил. Я потратил немало времени на то, чтобы разговорить представителей одесского преступного мира, – иногда от них было еще труднее чего-нибудь добиться, чем от советских бюрократов. Но в конце концов они начали рассказывать – на условиях строгой анонимности. Их мнение о Карабасе мало чем отличалось от мнения простых граждан. «Он был принципиальный, – сказал мне один из преступных лидеров. – Оружие носил редко, часто выходил без телохранителей. Считал, что для рэкетира насилие – последнее средство. Мы все его признавали авторитетом, «доном», даже такие, как я, которые никогда с ним не работали. Поэтому уровень насилия в Одессе ниже был, чем в других украинских и российских городах».

«Любая фирма, а в городе их было много, считала за честь быть под защитой Карабаса, – рассказывал один местный бизнесмен. – Это была гарантия полной защиты не только от бандитов-отморозков, но обычно и от придирок властей. Кроме того, он был чем-то вроде посредника всего города, он был судьей в коммерческих спорах между различными «структурами». Стоимость его услуг составляла для фирм «десятину» от всех доходов. Платили они ежемесячно, даже если в тот месяц нужды в Карабасе не было. И никому в голову бы не пришло его обмануть или попытаться скрыть что-то. Просто немыслимо было. Если у кого-то были проблемы, ну, например, с налоговым аудитом, он мог не только уменьшить или отложить выплаты, но и вообще простить долг. «Какая нам выгода убивать курицу, которая несет золотые яйца?» – так он обычно говорил».

Однако Одесса даже в самые спокойные времена непреодолимо, словно магнит, притягивала преступность и коррупцию. Несмотря на милостивое правление Карабаса, через город проходила контрабанда всех возможных видов. Поскольку город был портом, он стал центром переправки людей. «Мы вскрывали контейнеры, и там находили сотни людей, – рассказывал бывший одесский таможенник. – Вонь стояла невыносимая: туалетов там не было, а люди иногда сидели там неделями, да и гниющие трупы встречались». Когда азиатские рабочие-мигранты, которые выживали в этой поездке, ехали дальше, в сторону Польши, надеясь попасть в Евросоюз, их место в контейнерах занимали женщины из Украины, Беларуси и Молдовы, которых через Одессу везли в бордели Ближнего Востока и Европы.

Но важнее другое: Одесса и находящийся в пятнадцати километрах от нее Ильичевск являются важнейшими терминалами для экспортной российской нефти. Не менее важным было то, что значительная часть нефтеперерабатывающих заводов бывшего СССР была сосредоточена здесь же. Совокупный экономический и политический контроль над городом стоил миллиарды долларов, особенно с тех пор, как президент Путин стал строить внешнюю политику России, используя ее огромное влияние на мировую энергетику. И Москва вовсе не собиралась разрешать Украине развивать этот ее порт и систему нефтезаводов без учета российских политических целей.

В лице Леонида Кучмы русские нашли покладистого партнера. А вот мэр Одессы Эдуард Гурвиц оказался не таким удобным. Этот энергичный предприниматель, строивший масштабные планы обновления порта, поддерживал план по превращению Одесской области из простого экспортера российской нефти в импортера каспийской и ближневосточной нефти, которую Одесса могла затем отправлять в Польшу и Европейский союз. За этим стояла следующая логика: освободить Украину от зависимости от российской нефти, а для этого требовалось построить на юге Одессы гигантский новый терминал под названием Южный, который, в отличие от одесского порта, мог бы и импортировать нефть, и экспортировать ее.

Несмотря на то что между мэром Гурвицем и Карабасом иногда возникали трения, цели, намеченные ими для Одессы, в общих чертах совпадали. «Когда чеченцы первый раз попытались пролезть в нефтепереработку, одесские бизнесмены пошли к Карабасу, – рассказывал один одесский гангстер. – А у Карабаса стратегия была четкая: «Оставьте москвичам Москву, а чеченцам – Чечню. А Одесса принадлежит одесситам». И он не дал им пробраться на рынок».

Возможно, стратегия Карабаса и производит впечатление героической, но вел он себя наивно, утверждает Леонид Капелюшный, который хорошо знал и Гурвица, и Карабаса. «Карабас был обречен уйти со сцены, потому что у него была одна дурацкая идея, – говорит он. – Он верил в национальную организованную преступность и отвергал идею транснациональной оргпреступности. И случилось вот что: все мыслимые силы в этой стране и за ее пределами стремились контролировать нефть, так что Карабасу с его одесским патриотизмом пришлось уйти».

После того как в апреле 1997 года Карабас, он же Виктор Куливар, был застрелен, весь следующий год одно за другим происходили кровавые политические убийства, а заодно шли длительные бандитские войны, так как несколько мафиозных группировок принялись делить власть над той громадной территорией, которую контролировал Карабас. Когда мэр Гурвиц узнал о гибели Карабаса, он позвонил Капелюшному и сказал: «Одесса еще не поняла, какого человека она потеряла. И не поняла, какие это будет иметь последствия». Смерть Карабаса лишила Одессу одного из людей, способных поддерживать в городе порядок, – это и было самым главным. «После гибели Карабаса в игру вступила третья сила», – поясняет один отставной следователь, категорически отказавшийся называть свое имя. Говоря о третьей силе, он имел в виду жуткий альянс бандитов, бывших коммунистов, олигархов, военной разведки и КГБ, с которым поостерегся связываться бы сам Дарт Вейдер. В тот период Гурвиц сам перенес два покушения на свою жизнь, но, несмотря на многочисленные запугивания, в феврале 1998 года он был переизбран – и затем лишен должности по странному решению Кировоградского суда (Кировоград находится в сотнях километров от Одессы, которая к его юрисдикции никак не относится). Впрочем, решение этого суда приветствовал Леонид Кучма.

В течение следующих нескольких лет Кучма реализовывал стратегию, по которой терминалы и порты Одесской области не проявляли никакой самостоятельности, к удовольствию и украинских олигархов, и российской промышленной и политической элиты.

Убийство Карабаса, как и все важнейшие убийства, совершенные на территории бывшего СССР, остается полностью нераскрытым. Возможно, подсказка содержится в совершенной попытке убийства в феврале 1998 года Леонида Капелюшного, в то время главы городской избирательной комиссии. Из машины вышли трое мужчин и, расстреляв Капелюшного, скрылись, приняв его за мертвого. «Прежде чем потерять сознание, – мрачно говорит Капелюшный, – я успел заметить, что номера на машине были приднестровские».

Одесса расположена всего в сотне километров от границы Приднестровской Молдавской Республики, название и вид которой делают ее идеальным местом для приключений в духе Тинтина[10]. Эта небольшая провинция Республики Молдовы, отделившаяся от нее, не что иное, как откровенно бандитское государство, куда уносят ноги многочисленные преступники после того, как обделают свои дела в Одессе. Эта небольшая полоска земли превратилась в проблему с тех пор, как приднестровские власти объявили о своей независимости от Молдовы, спровоцировав в 1990 году кровавую и грязную локальную войну, которая длилась два года. Президент республики, Игорь Смирнов, бывший «красный директор» фабрик в приднестровской столице Тирасполе, получил поддержку клики офицеров КГБ, олигархов, а заодно и «Газпрома», который оказался нехарактерно снисходительным к огромным долгам Приднестровья за газ, – республика сумела уладить их с энергетическим гигантом.

В ходе конфликта с Молдовой Приднестровье смогло добиться своего, поскольку ему посчастливилось приютить российскую 14-ю армию с ее огромным арсеналом в 42 тыс. единиц вооружения, которые лежали на складах, – от пистолетов до танков. После распада Советского Союза 14-я армия оказалась отрезанной от родины в Приднестровье, поскольку Украина провозгласила независимость. Армия могла бы организовать себе возвращение домой, но предпочла остаться в Приднестровье в качестве «миротворческих сил». Однако, несмотря на то что де-факто 14-я армия поддерживала Смирнова и его отделившуюся республику, Россия, как и весь остальной мир, отказалась признавать Приднестровье, которое является государством-изгоем.

Нефтяная промышленность Одессы, возможно, и является самой прибыльной ее отраслью, но не слишком уступает ей и торговля нелегальным оружием из Украины и Приднестровья. Эта торговля началась в конце 1991 года, когда Леонид Кравчук, в то время президент Украины, постановил сформировать в Министерстве обороны коммерческий отдел, главной задачей которого было обратить в наличность огромные запасы советского оружия, унаследованного Украиной. Вскоре в Одессе возникла компания Global Technology Inc. (GTI), которая, в обход эмбарго ООН, направила в бывшую Югославию судно «Ядран Экспресс», доверху груженное оружием (несмотря на хорватское название, зарегистрировано оно было в Нигерии). Удивительно, сколько российских и украинских граждан и компаний участвовали в снабжении оружием хорватов, боснийцев и албанцев, если принять в расчет часто провозглашаемую солидарность русских и украинцев с сербами, их православными братьями-славянами.

Но как мы увидим дальше, больше всего оружия отправляли на Украину африканские государства и группировки, чтобы затем оно попадало к одесским посредникам по продаже оружия.

Процесс криминализации украинского правительства и государственных институтов шел под «руководством» Леонида Кучмы. Большинство людей отождествляет преступность с наркотиками, проституцией, торговлей людьми и подобными занятиями. Однако главные мафиозные боссы России и Украины понимали: если ты хочешь грести деньги лопатой, то инвестировать надо в два таких «законных» бизнеса, как торговля оружием и энергетический сектор. Для афер с «Евралтрансгазом» и «Итерой» было характерно слияние преступности и государства в газовой отрасли; в Одессе война за нефтяной экспорт сделала их противниками. У Карабаса была совесть, хотя он и оставался преступным авторитетом. Но даже мафия уходит с дороги там, где государство со всей его мощью включается в дела коррупции и преступности международного масштаба, как сделала это Украина Кучмы. Впрочем, даже Кучма и его друзья старались создавать видимость порядка и приличий – в отличие от соседа Украины, Приднестровской Республики.

Когда Павел Чобану приглашает меня в свою «Ауди», я замечаю, что он одевается в том же стиле, что и Карабас, щеголяя в черном пиджаке поверх черной футболки. Стоит поздняя осень, и уже в сумерках мы выезжаем из Кишинева, молдавской столицы, в Тирасполь, столицу Приднестровья. Я инстинктивно хватаюсь за бумажник. Когда я в последний раз три дня ездил по Приднестровью, мой бумажник облегчили на 50 долларов пограничники: если бы я не раскошелился, они бы с радостью (и незаконно) взяли меня под стражу. «Это там в порядке вещей», – бодро уведомили меня дипломаты в Кишиневе.

Однако господин Чобану является главой Молдавской футбольной ассоциации, и в Тирасполе он желанный гость, так что те самые пограничники, которые недавно вымогали у меня деньги, махали нам рукой, предлагая проехать, подобострастно отдавали честь, а на наши паспорта едва взглянули. Чобану везет нас на футбольный матч, где едва ли стоит ждать игры высокого европейского класса: тираспольский «Шериф» встречается с кишиневским «Зимбру».

Приднестровская граница – это не просто инструмент для преступных поборов, это еще и машина времени. Въезжая в Тирасполь, вы видите статую Ленина на постаменте перед зданием парламента, а плакаты тем временем напоминают людям, что «наша сила – в единстве». Мы и вправду вернулись в СССР, и на лицах здешних жителей, бредущих вдоль пустынных улиц, проступает сочетание скуки и утомления, незабываемое с советских времен. Картина этого общественного анахронизма становится еще ярче, стоит только зайти на потрясающий домашний стадион тираспольского клуба «Шериф».

В комплекс, принадлежащий «Шерифу», входят два полноразмерных футбольных стадиона, спортивная арена, пригодная для проведения соревнований по всем видам спорта для закрытых помещений, первоклассная тренировочная база, спортивная школа, а также гостиница, ресторан и бар. В УЕФА, который управляет всем европейским футболом, я слышал, что этот комплекс, который часто арендуют сильнейшие команды Киева и Москвы, «соответствует всем и всяческим требованиям защищенности и безопасности, которые мы установили». Я сам всю жизнь был футбольным болельщиком и могу подтвердить: я никогда не видел в Восточной Европе таких совершенных тренировочных и спортивных комплексов. А для тех приднестровцев, у которых полно времени и есть лишние деньги (таких, впрочем, немного), на первом этаже стадиона открыт выставочный зал компании «Мерседес».

В 1997 году Виктор Гусан решил вложить свое состояние в создание футбольного клуба, который смог бы пробиться к финальному этапу Лиги чемпионов – на самый верх европейских спортивных состязаний. Гусан имел богатый и разнообразный жизненный опыт и был заместителем командира тираспольского ополчения, а в начале 90-х годов он успешно занялся бизнесом. Хотя Гусана, безусловно, отличает острое, как бритва, деловое чутье, его взлету, по всей видимости, способствовала дружба с Владимиром Смирновым. Этот человек известен как самый ярый поклонник «Шерифа», и, по всей видимости, он затратил немало усилий, чтобы убедить правительство самопровозглашенной Приднестровской Республики без промедления и соорудить стадион, и создать команду. В конце концов, годовой бюджет Приднестровья недотягивает даже до 250 млн долларов. Сооружение же стадиона стоило 180 млн. Впрочем, господин Смирнов одновременно и глава приднестровской таможни, и сын президента республики, Игоря Смирнова.

Но даже президент со всей его властью, и его Коммунистическая партия не смогли преодолеть второе препятствие, которое встало перед футбольным клубом «Шериф». Чтобы участвовать в каком-либо футбольном первенстве, «Шериф» должен представлять страну, признанную членом УЕФА. Однако в этом-то и была трудность: с тех пор как приднестровские власти объявили о независимости от Молдавии, приднестровская столица Тирасполь к стране – члену УЕФА отношения не имела.

Так каким же образом Приднестровье могло бы показать миру свой «Шериф»? Они ведь потратили столько денег на стадионный комплекс и купили нескольких первоклассных игроков в Африке, на Балканах и в России, чтобы сколотить приличную, по провинциальным меркам, команду.

Футбольную федерацию Молдовы УЕФА, естественно, признавал. Поэтому была заключена сделка. Хотя на официальном уровне Приднестровье отказывается иметь с Молдовой хоть что-то общее, в футбольных вопросах оно признает суверенитет Кишинева. Тем самым Кишинев получает пусть и слабый, но все же некий рычаг для воздействия на Тирасполь. «Шериф» каждый сезон выигрывает молдавский чемпионат без особого труда. Будучи своего рода молдавско-приднестровским «Челси», он может покупать лучших игроков, чем все остальные клубы, вместе взятые. Все это позволяет ему играть в квалификационных раундах европейской Лиги чемпионов.

Разумеется, здесь нельзя не задать важный вопрос: а откуда футбольный клуб «Шериф» берет деньги? Если не считать стадиона, другой поразительной особенностью Тирасполя является количество наклеек системы денежных переводов «Вестерн Юнион» на дверях магазинов. В странах переходного периода и в третьем мире столь частая встречаемость этого символа означает одно – высокий уровень эмиграции в страны с лучшим экономическим климатом. Впрочем, не знаю, видел ли мир что-то похожее на Приднестровье. Григорий Воловой говорит со мной унылым, монотонным голосом. Он редактор «Новой газеты», один из горстки людей, осмеливающихся открыто протестовать против нынешнего приднестровского ГУЛАГа: «В начале 90-х наше население составляло 750 тыс. человек. Сейчас оно – порядка 450 тыс. человек. У нас осталось около 150 тыс. здоровых людей в трудоспособном возрасте».

Так что при всех соблазнах стадиона за последнее десятилетие почти половина приднестровцев покинула страну, чтобы попытать счастья за границей. Стоит пройтись по улицам Тирасполя, и становится совершенно очевидно, что после «Шерифа» здесь остается не так много денег.

Однако есть и другой источник дохода: «Шериф» подрабатывает сам. Он владеет не только футбольным клубом, но и крупнейшей в Приднестровье сетью супермаркетов, а также всеми линиями стационарной и мобильной телефонной связи в стране (в 2002 году они дали выручку в 2 млн долларов). И хотя признавать Приднестровье Россия не отваживается, «Газпром» уже больше десяти лет субсидирует поставки газа в эту республику на сумму около 50 млн долларов в год. А «Итера», компания из Флориды со связями в Солнцеве, является главным совладельцем металлургического комбината в Рыбнице, главного источника экспортных доходов Приднестровья.

И даже теперь нельзя не задаваться вопросом: как всего этого хватает на финансирование футбольного клуба «Шериф» и стадиона? Вы не забыли о складах российского оружия? А еще в Приднестровье имеются, по некоторым данным, две-три фабрики, которые производят его тайно. Оружие вывозится из Приднестровья через Одессу и поступает туда, где идет война: на Кавказ, в Среднюю Азию, на Ближний Восток и в Центральную Африку.

Время от времени президент Путин испытывает в связи с Приднестровьем нравственные колебания. «Наверно, эту черную дыру уже пора закрыть», – сказал он Георгию Пурванову, когда болгарский президент просил его поставить заслон той лавине преступности, которая расползается из Приднестровья по соседним странам. Различные группировки используют Болгарию как важный перевалочный пункт контрабанды оружия из Украины и Приднестровья, и Пурванов, по понятным причинам, считает, что это сильно вредит имиджу его страны.

Путин обдумал эту проблему, но решил не закрывать «дыру». Несколько лет назад русские согласились разрешить международной организации проконтролировать отправку в Россию вооружений 14-й армии. Когда я писал эту книгу, примерно половина оружия уже была возвращена. «Разумеется, мы не знаем, сколько из этого количества было отправлено в Россию, а сколько попало в другие места», – сказал сотрудник одной из западных разведок. Западные правительства особенно беспокоит пропажа российских зенитно-ракетных комплексов «Игла». В декабре 2003 года их было вывезено 320 единиц, однако исходная отчетность говорит о том, что их было 394. Где-то в мире, неизвестно, в чьих руках, находятся 74 ракеты с точным наведением, способные сбить «Боинг-747». Каждая из них стоит около 50 тыс. долларов. «В Приднестровье достаточно оружия, чтобы снарядить целую армию, оно стоит миллионы и обладает страшной силой», – сказал сотрудник разведки.

Приднестровье – крошечная страна размером со штат Род-Айленд. Однако оно оказывает свое губительное влияние на обширные регионы планеты. Его криминальный пограничный режим приносит исключительный вред как Украине, так и Молдове. Поэтому вскоре после украинской «оранжевой революции» новая администрация обратила внимание на эту проблему. «Если надежно закрыть границы, незаконная власть в Приднестровье скоро лишится экономических основ своего существования», – заявил в июне 2005 года министр иностранных дел Украины Борис Тарасюк. Обвинив бывшего президента Кучму в пособничестве ПМР, он продолжал: «Прежнее правительство использовало Приднестровье как трамплин для контрабанды, потому что деньги от нее текли в основном в Киев. Теперь ситуация изменилась. Украина не заинтересована в существовании на ее рубежах «черной дыры», и в том, чтобы наживаться на конфликте в этом соседнем государстве, она также не заинтересована».

Борис Тарасюк был министром иностранных дел всего несколько месяцев, до того, как первое «оранжевое» правительство распалось под действием взаимных обвинений и ухудшающейся экономической ситуации (чему не в последнюю очередь способствовали энергетические «санкции», введенные Москвой). Один проницательный аналитик по Приднестровью отметил, что способность Москвы диктовать свою политику «ближнему зарубежью» (и тем самым поддерживать режимы-изгои наподобие Тирасполя) значительно выросла с тех пор, как президент Путин взял в свои руки контроль над российским энергетическим сектором, который стал средством навязывания российской внешнеполитической воли. «Поскольку 60 % энергетики Евросоюза зависит от Российской Федерации, а в его планах есть более насущные задачи, чем урегулирование конфликтов, у него нет реальных возможностей для того, чтобы оказать давление на Россию», – пишет этот аналитик.

В качестве главы Футбольной федерации Молдовы Павел Чобану, в общем и целом, демонстрирует нейтральное отношение к важному матчу между «Шерифом» и «Зимбру». Но все же он улыбается, когда мы возвращаемся в Кишинев после убедительной победы «Шерифа» со счетом 3:0 (у клуба это десятая победа из десяти игр в сезоне). «Цель Гусана – вывести «Шериф» в финальный этап Еврокубка, – говорит мне Чобану. – Думаю, мы достигнем этого за пару лет». Это и впрямь смелые амбиции, особенно если учесть, что на грандиозном стадионе присутствовало всего-навсего 4 тыс. человек, хотя на эту игру, которая считается главной в сезоне, сюда вполне могло бы прийти впятеро больше. «Господин Гусан сегодня очень счастлив. У него сегодня день рождения, он поехал на охоту и подстрелил кабана. А сейчас он выиграл со счетом три-ноль. Он очень много делает для молдавского футбола».

Часть 2

Золото, деньги, алмазы и банки

Глава пятая

Алия

Граница между Израилем и Египтом едва различима. Я разглядываю громоздкий забор из колючей проволоки, отделяющий пустыню Негев от северной части Синая, и удивляюсь: как такая страна, как Израиль, столь пекущаяся о собственной безопасности, допускает столь свободное проникновение на свою территорию из арабской страны? Полиция заверяет меня, что регулярно патрулирует границу, однако, проезжая по ее северной части, в сторону южных районов Газы, я не вижу ни души.

Но вскоре замечаю: метрах в двухстах передо мной торжественно вздымаются две верблюжьи головы. Верблюды направляются из Египта в Израиль, ведомые группой подростков, двумя наездниками и двумя проводниками. Животные по самые горбы нагружены контрабандными товарами, вероятнее всего, сигаретами или наркотиками, которые для этих пограничных контрабандистов являются хлебом насущным. При виде моей машины мальчиков охватывает страх, и они принимаются яростно хлестать прутьями своих крупных животных, гоня их к пикапу без номеров, и вскоре в покрытой дюнами пустыне Негев растворяются все – мальчики, верблюды и машина.

Хотя эти контрабандисты в глазах израильского государства являются преступниками, они тем не менее продолжают традиции кочевничества, которые уже практически умерли среди бедуинов Негева. Строго говоря, они искажают древнее наследие. Когда в 1948 году был основан Израиль, 90 % бедуинов занимались кочевой или полукочевой экономической деятельностью, почти исключительно примитивной. Но с тех пор Израиль постарался в несколько приемов загнать примерно 100 тыс. бедуинов Негева в семь городских поселений на северо-западе пустыни. В результате статистика изменилась в обратном соотношении: 90 % бедуинов работает теперь в таких низкооплачиваемых отраслях промышленности, как строительство, или в растущем, хотя и бедном частном секторе. Значительное же количество из тех 10 %, которые там не заняты, занимается контрабандой (эта прибыльная деятельность мирно уживается с огородничеством).

По региональным меркам, Израиль располагает в сфере безопасности огромными ресурсами, однако и они не безграничны. Поэтому бедуинские крестьяне используют свое непревзойденное знание пустынного ландшафта, чтобы стать незаменимым звеном в такой отрасли, как контрабанда незаконных товаров и услуг для израильских потребителей.

В большинстве сообществ с племенной организацией, вынужденных в последние полвека иметь дело с современным государством, традиционный образ жизни вступил в полосу полного упадка. Прекрасным примером тому являются бедуины. Эти кочевники Негева, как и бушмены Южной Африки, коренные народы Ириан-Джайи[11], или инуиты[12] Арктики, сохранили мощную культурную память, которая, впрочем, уже утратила реальную связь с социально-экономическим укладом их жизни. Как можно быть кочевником в пустыне, где раскинулись огромные частные фермы, вроде той, что принадлежала Ариэлю Шарону? Результаты во всем мире одни и те же: коренные народы демонстрируют относительно высокий коэффициент рождаемости, детской смертности и уровень неграмотности.

Поэтому едва мерцающий светоч коллективной памяти своего народа несут эти молодые наездники-бедуины, занимающиеся контрабандой. Работа у них куда более интересная и разнообразная, чем любая из тех немногих, которые ожидают их в поселениях, а это означает, что они сохраняют связь со своими сородичами по ту сторону границы, в Синае. Кроме того, эта специальность становится все более востребованной, о чем свидетельствует рост наркомании среди бедуинов. Сообщества, из которых выходят контрабандисты, переправляющие наркотики по суше – например, албанцы, бедуины или таджики, – обычно отличаются хронически высоким уровнем наркомании. Однако причины для развития в Негеве этого незаконного промысла коренятся главным образом не в самих бедуинах, – его породила та группа иммигрантов, которые стали прибывать в Израиль 15 лет назад – русские.

Когда Советский Союз распался, а экономики порожденных им государств пошли вразнос, для огромного большинства бывших советских людей будущее выглядело нестабильным и пугающим. Если бандитский капитализм казался ужасным и в Москве, то что говорить о простых людях, живших на периферии, особенно на Кавказе, где война, общественная нестабильность и откровенный бандитизм превращали в опасные вылазки даже заурядные походы в магазин.

Как-то холодным зимним вечером 1991 года режиссер-документалист Александр Гентелев спешил домой с работы. Махачкала, столица Дагестана, в которой он жил, была исключительно диким местом. Режиссер все еще не отошел от потрясения после вчерашнего заказного убийства своего доброго друга, который оставил медицину, чтобы поучаствовать в местной политике. «Когда он садился в машину, по нему открыли огонь с двух сторон. Он получил шестьдесят пуль, – вспоминал Гентелев. – У меня-то не было причин ожидать, что они придут и за мной. Но я ошибался».

За ним пришли через два дня. Правда, Гентелеву повезло. «В тот вечер мне невероятно повезло по двум причинам, – рассказывал он мне в тель-авивском кафе. – Во-первых, у меня был сильный грипп, и я очень тепло укутался. И во‐вторых, я только что получил деньги за работу. В то время была безумная инфляция, поэтому у меня была огромной толщины пачка денег». Из темноты появились несколько стрелков и открыли огонь. «Меня повалило на землю, и я потерял сознание, но пуля, летевшая мне в сердце, застряла в пачке денег и не вошла в тело!»

Правда, ранен Гентелев был серьезно. «Когда я лежал в махачкалинской больнице, меня предупредили, что они вернутся! – рассказывал он. – Я не знал, что это были за «они», и попросил своего брата переправить в Москву сначала мою семью, а затем и меня самого. И вот тогда моя жена сказала: «Правильно! С нас уже хватит! Назад мы не вернемся!» К счастью, Александр был евреем.

Если не считать того яростного антисемитского порыва, который охватил Сталина незадолго до смерти, то участь еврея в Советском Союзе была не сильно хуже, чем у представителей других национальностей. Власти часто ограничивали профессиональные амбиции евреев, что не касалось некоторых других меньшинств, а также славянских народов, хотя во многих отношениях все народы СССР получали неприятностей поровну. Но начиная с 1989 года евреи бывшего Советского Союза получили одну ценную, исключительную привилегию: они могли обратиться за израильским гражданством и без всяких вопросов уехать из Беларуси, Кавказа, Сибири и откуда угодно еще.

Многие из них, подобно Гентелеву, не горели желанием становиться жертвами заказных убийств. Они получали паспорт и бежали. Вскоре сотни стали тысячами, а тысячи – десятками и сотнями тысяч, и вот уже за целое десятилетие в Израиль приехал 1 млн российских евреев – это 15 % израильского населения.

«Большинство людей ехали сюда потому, что открылись ворота, и они боялись, что в любой момент их могут снова закрыть, – говорит Марина Солодкина, которая, приехав в Израиль в 1991 году, прошла путь до заместителя министра иммиграции в правительстве Шарона. – Для таких евреев, как я, активно участвовавших в еврейском подполье 70-х, это было возвращение на родину, или «алия», как это здесь называется. Впрочем, оно имело большое значение и для смешанных, и для нерелигиозных семей. Никто не знал, как будут развиваться события в бывшем СССР – начнутся ли там погромы или не начнутся? Как оказалось, никто из нас играть в русскую рулетку не захотел».

Дело было не просто в том, что «исход» запустил русский антисемитизм с его скрытой агрессией. Для переезда в Израиль существовали и положительные причины. Большим преимуществом была перспектива получения израильского паспорта с безвизовым выездом в большинство западных стран, равно как и спасение от ужасной российской погоды, и соблазны Средиземноморья и Красного моря.

Израиль, понятным образом, с самого своего основания в 1947 году создавался благодаря эмиграции[13]. Эта страна может похвастаться впечатляющим опытом поглощения больших масс иммигрантов еще до того, как туда попали евреи из бывшего СССР: марокканских и иракских евреев в 50-е годы, а в последнее время – евреев из Эфиопии. Однако Израиль никогда не имел дела с таким массовым наплывом людей, представлявших развитую, сильную культуру. У марокканских, иракских и эфиопских евреев, чтобы выжить, не было другого выбора, кроме как выучить иврит и принять израильскую культуру. Однако евреи из России и Украины были другими: они прибывали в огромных количествах в весьма сжатые сроки и обладали сильным русским культурным самосознанием, которое часто укоренялось в них прочнее, чем их еврейство. Иудаизм и сионизм среди русских евреев в исключительно светском Советском Союзе представляли собой интересы в лучшем случае меньшинства. «В Израиле иммигранты из бывшего СССР воспринимают себя как носителей европейской культуры, и 87 % из них желали бы, чтобы культурная жизнь в Израиле напоминала европейскую, – отмечало одно социологическое исследование иммиграции, основанное на массовых опросах. – Однако лишь 9 % из них считают, что реальная ситуация в Израиле именно такая».

По всей видимости, для этих «русских» Израиль был чужой страной. «Иммигранты считают, что русская культура и язык выше еврейской культуры и языка. Среди иммигрантов 88 % считают влияние иммиграции на Израиль положительным или весьма положительным, причем только 28 % из них воспринимают воздействие культурной жизни Израиля на иммигрантов как положительное или весьма положительное», – утверждает доклад социологов. Израильская культура часто демонстрировала свой фанатизм (что едва ли привлекало тех, кто недавно вынужден был терпеть фанатизм советский) и зиждилась на борьбе с врагом – палестинцами, которые у российских евреев никаких особых чувств не вызывали. Кроме того, эта культура – средиземноморская, и потому в глазах обрусевших евреев она выглядит ленивой и бездеятельной и, следовательно, низшей. А кроме того, существовали экономические проблемы. «Еще одной уникальной особенностью русской иммиграции, помимо масштабов, было то, что многие из русских иммигрантов были высокообразованными людьми, – писали экономисты Сарит Коэн и Чан Тай Кси. – Около 60 % российских иммигрантов учились в институтах, – среди коренных израильтян таких было 30–40 %».

Это вызывало социальную напряженность и взаимное недовольство между исконным населением и новоприбывшими: профессионалы из России массово стремились протиснуться на рынок труда. И не на грязную и низкооплачиваемую работу, которую по традиции приберегают для иммигрантов, а на хорошо оплачиваемые должности для квалифицированного персонала.

Российские иммигранты быстро образовали в Израиле сложное сообщество, которое развивалось параллельно с собственно израильским обществом. Государство обнаруживало мало желания разбираться с «русскими», да и реальных возможностей для этого у него не было. Поэтому, по мере того как русские евреи прибывали в страну на первом этапе иммиграции, два эти сообщества вообще едва контактировали: по языковым и культурным причинам у них настал период взаимного отторжения[14].

Первой, кто заметил, что происходит что-то странное, оказалась полиция. «В то время я возглавлял разведку полиции в Иерусалиме, – рассказывает Хези Ледер, отставной полицейский начальник, – и от моих коллег из Хайфы и с севера Израиля мы стали получать отчеты о росте количества правонарушений среди молодежи. Это были дети 13–14, может быть, 15 лет, которых, по-видимому, наша образовательная система не затрагивала. И почти все они были русскими».

К середине 90-х годов в Израиле насчитывалось свыше 700 тыс. «русских». Большинство из них были честнейшими людьми, как Александр Гентелев из Махачкалы. Он руководствовался типичным для всего мира эмигрантским порывом: бежать из опасной обстановки и обеспечить лучшую жизнь своим детям. «Но если сюда приезжает миллион русских и преступный элемент составляет от них всего один процент, то это уже целая уйма злодеев», – объяснял бывший полицейский Гил Клейман. Вскоре после того, как Ледер известил своих коллег о таком явлении, как молодежные банды, полиция стала отмечать увеличение количества убийств и нападений, совершавшихся с беспрецедентной жестокостью. Средоточием преступности стал Тель-Авив, или «город грехов», как называют его таблоиды – причем преступления почти всегда совершались в пределах русскоязычного сообщества. В сентябре 1996 года, получив анонимную «наводку», Клейман и его группа нашли свежий труп сутенера по имени Олег «Карпиц» Карпачов и были шокированы находкой. Труп был найден в высотном жилом здании, в луже крови. Отчет о вскрытии свидетельствовал, что убитый получил ножевые ранения в лоб и шею. «Нож прошел через кожу, вены и трахею вплоть до позвоночника, который был рассечен», – значилось в отчете. Кроме того, убитый получил удар тупым предметом и ножевые ранения в плечо и спину. «Лампочки были специально выкручены на одном только этом этаже, чтобы там было темно, поэтому мы поняли, что эту работу кто-то серьезно планировал. А потом мы установили, что когда преступники готовили убийство, то никогда не пользовались мобильными телефонами дольше одной минуты, на случай, если за ними вдруг следят», – продолжал Клейман.

То, что Клейман и специальная следовательская группа узнали о мире, в котором вращался покойный, шокировало их куда сильнее, чем обстоятельства смерти Карпица. Они начали вскрывать целую сеть сутенеров, борделей, рэкетов, похищений людей и выпуска поддельных документов. Больше всего в этом сообществе поражала его незаметность – если не считать того разврата, в котором оно обитало. Это было сугубо русским начинанием, которое никогда не затрагивало остальное израильское общество. Впрочем, одна точка пересечения была: самым крупным из «предприятий» этих русских уличных синдикатов была проституция, а клиентами были ни в коем случае не одни только русские.

Под влиянием глобализации Израиль стал снисходительнее. Или, во всяком случае, некоторые части Израиля. Возможно, в Иерусалиме и наблюдался рост числа правоверных евреев, которые съезжались туда, вытесняя светски настроенных жителей, но вот в Тель-Авиве, центре иностранных инвестиций и всей израильской жизни 90-х годов, происходило обратное. Процветание высокотехнологичных отраслей в стране стало одним из факторов, породивших класс яппи, ориентированный на бесконечное потребление, в том числе на активный прием модных наркотиков, в частности кокаина и экстази. Контраст между нескончаемыми огнями и пульсирующими ритмами ночных клубов Тель-Авива и скромными одеяниями и мрачным бормотанием хасидов в Иерусалиме, всего в шестидесяти километрах отсюда, выглядит почти таким же резким, как контраст между жизнью в Израиле и в убогом секторе Газа. Более того, временная разрядка в отношениях с палестинцами в 90-х годах вызвала возобновление в Израиле массового туризма, и сочетание этих условий превратило Тель-Авив в один из двух крупнейших центров проституции на Ближнем Востоке (вторым является Дубай). В таких туристических центрах, как Нетания и Эйлат, начали процветать бордели на любой кошелек. Как и большинство других развитых и развивающихся экономик, Израиль, под давлением Америки, в конце 80-х и в 90-х годах провел либерализацию рынка и инвестиционной политики. А вместе с усилившимися притоками и оттоками капитала в людях развивалась и жажда наживы, которая «подпирает» глобализацию и предполагает, что деньги способны удовлетворить любую прихоть или желание. В сочетании с вездесущей мужской и женской сексуальностью разгул потребительства усиливает ощущение того, что секс является уже не столько проявлением близости отношений, сколько товаром на рынке (так определенно думают мужчины, но, похоже, все чаще и женщины), и управляется теми же законами, что и продажа гамбургеров или кроссовок, как отмечало одно научное исследование.

Представление о проституции как о деятельности, ориентированной на потребителя, вполне наглядно демонстрирует Интернет. Сайт одного борделя хвастается тем, что предлагает израильским потребителям новейшую технологию «онлайн-заказа девочек по вызову прямо вам на дом, и все на иврите!». Сайт даже предлагает потенциальным клиентам договор об обслуживании, согласно которому они, как и всякие клиенты, имеют право пожаловаться на оказанные услуги, поскольку, в конце концов, «клиент всегда прав». «Блейзер», израильский мужской журнал, естественным образом проникся этим: «Что я могу вам сказать? Приходится отдавать должное организованной преступности: она действительно хорошо организована. У «Доминос Пицца» они научились принимать заказы. Они спрашивают меня:… вам с грибами? Без грибов? Я же прошу их:… если нетрудно, мне натуральную блондинку, высокую, знающую основные команды на иврите».

Итак, спрос стремительно возрастал, и русская преступность в Израиле знала, как его удовлетворять.

В начале лета 2002 года, когда тираспольский «Шериф» праздновал свою четвертую кряду победу в молдавском чемпионате, где-то в Тирасполе Людмила Балбанова паковала вещи. Она была приятно взволнована своей первой заграничной поездкой. Людмила знала, что в Израиле солнечно и что там есть море, – больше она не знала почти ничего. Она собиралась встретиться со старой подругой, которая работала в Израиле официанткой. «Тебе там понравится, – сказала Людмиле Виктория. – Я тебе работу нашла – работать нетрудно, платят хорошо, да и весело». Правда, одного Людмила не знала: на том конце провода Виктория разговаривала под дулом пистолета.

Людмила не была несчастна в Тирасполе, – просто ей, как и многим молодым людям, хотелось приключений и развлечений. Она думала: как ей повезло, что связи ее близкой подруги оказались так полезны, чтобы выправить документы и устроить поездку! Для жителей Тирасполя и то и другое нелегко, поскольку их страна, самопровозглашенная Приднестровская Молдавская Республика, никем в мире не признана, и за паспортами люди должны ехать за 60 километров, в столицу Республики Молдова, которая якобы является их злейшим врагом.

На самом же деле эта помощница оказалась «вербовщицей». Большинство женщин, которых вывозят из Молдовы и Приднестровья, обхаживают и вербуют другие женщины. Вербовщицами движет главным образом жажда денег, однако здесь часто действуют и другие причины. Некоторые из них – бывшие проститутки, которые «выкупаются» из этого ремесла тем, что становятся вербовщицами у себя на родине. «Иногда вербовщицами работают матери увезенных женщин, – поясняет Алина Бузечи из неправительственной организации «Ла Страда», помогающей проданным женщинам. – У нас был случай, когда на такую мать вышли торговцы, сказавшие, что если она хочет увидеть свою дочь, то пусть завербует трех других женщин, которые ее заменят».

Привлечение женщин играет важнейшую роль в увещевании жертв. Доверие необходимо для того, чтобы любой бизнес, которым занимается организованная преступность, шел гладко. Конечно, это не касается тех случаев, когда продаваемый товар – человек. В этих случаях под доверие приходится маскировать обман. Чтобы этот обман выглядел убедительнее, на первом этапе путешествия жертву (которой обычно от 15 до 30 лет) часто сопровождает вербовщица. После того как Людмила получила от завербовавшей ее женщины паспорт, она села на поезд до Одессы, а затем, в компании других женщин, и до Москвы. Оказавшись в российской столице, она попала в квартиру неподалеку от Москвы-реки. «Тогда я впервые стала что-то подозревать, потому что у нас отобрали паспорта и заперли в квартире, – рассказывала Людмила. – Мы оказались в заключении».

С этого момента, куда бы Людмилу ни возили, ее неизменно сопровождали как минимум два амбала. Неделю спустя ее и еще троих женщин отвезли в аэропорт Домодедово. На паспортном контроле Людмиле представился последний шанс. Офицер, проверявший паспорта, проявил редкое для российских чиновников сострадание: он упрашивал Людмилу передумать. «Вы хоть знаете, куда вы едете? – спросил он ее. – Вы понимаете, что делаете? Вы что, правда хотите это сделать?» Один из громил буквально дышал Людмиле в затылок, и ей ничего не оставалось, как только отклонить предложение доброго офицера. Все выглядело так, словно захлопнулась дверь тюремной камеры и в замке повернули ключ.

Когда она прибыла в Каир, их встретили несколько египтян; те отвезли ее в отель, где она и еще десять девушек прождали три дня. Как-то утром, очень рано, ее запихнули в джип и несколько часов куда-то везли: «Нас отдали бедуинам, которые немедленно закрыли нас в пещере». Хотя нередки сообщения о том, что контрабандисты-бедуины насилуют женщин, которых переправляют (и даже удерживают их у себя, если не получают плату за услуги по их переправке), в случае с Людмилой девушкам предоставили выбор. Если они соглашались сексуально обслуживать своих временных содержателей, «то им разрешали выходить наружу, хорошо кормили и давали отдыхать. Три девушки согласились, но я – нет», – сказала Людмила.

Незадолго до того, как пленниц должны были отправить дальше, одна из перепуганных женщин решилась на побег: «Бедуины ее поймали и потом перед всеми нами прострелили ей колени». В Северной Ирландии жертвам раздробления коленных чашечек хорошо известно, что это одно из самых мучительных наказаний, которым можно подвергнуть человека. Однако эта молодая молдаванка подверглась еще худшей участи: «Они просто бросили ее умирать в пустыне».

К тому моменту, когда глухой ночью бедуины снова швырнули Людмилу и ее спутниц в пикап, женщины были перепуганы до смерти. «Мы немного проехали, а затем нас заставили по одной проползать под забором. На другой стороне нас встречало еще несколько бедуинов, но потом нас заметил израильский пограничный патруль, который побежал к нам. Мне хотелось только, чтобы пограничники добежали до нас, но бедуины стали стрелять нам по ногам, так что мы вынуждены были броситься обратно, к пикапу. Мы скучились в кузове, а сверху нас накрыли брезентом. Было жутко страшно». Эти бедуины, более опытные, чем их младшие собратья на верблюдах, которых я видел, набили руку на провозе контрабанды через египетско-израильскую границу и теперь совершенствовали свои умения по перевозке женщин. Они часто насилуют и избивают женщин – досадное вырождение бедуинских традиций.

В отеле в Беер-Шеве, столице Негева, Людмилу заставили пройтись перед потенциальными покупателями: «Эти люди говорили в основном на иврите, и мы ничего не понимали, но команды они нам отдавали по-русски и бегло». Раздеваться Людмила сначала отказалась. Один из русских мрачно посмотрел на нее: «Слова «отказ» здесь нет. Усекла?»

К тому времени, когда Людмилу привезли в Тель-Авив, она прошла через руки молдаван, украинцев, русских, египтян, бедуинов, русских евреев и коренных израильтян, и половина из этих людей угрожала ей насилием. Кошмар для нее только начинался.

В октябре, в пятницу вечером, накануне Шаббата, я договорился с двумя своими друзьями посмотреть бордели Тель-Авива. Слабый желтый свет выхватывал толстошеего русского, сидевшего на темной улице под потрепанным тентом с надписью «Banana VIP Club». В отличие от охранников почти во всех общественных заведениях, в которые я заходил в Израиле, этот не проверяет нас на наличие бомб или оружия, зато настаивает, чтобы мы показали паспорта (трогательный советский обычай!). В итоге ему оказывается достаточно наших водительских прав, и мы поднимаемся по узкой лестнице мимо нескольких помещений. Мы проходим мимо приемной стойки, возле которой на дешевых красных диванчиках сидит несколько напряженного вида молодых людей, которые курят и барабанят пальцами по подлокотникам. (Красный, излюбленный цвет тель-авивских борделей, соседствует в них с темным табачно-желтым цветом.) Напротив диванчиков, на небольшом возвышении, сидят две женщины, время от времени тихо обменивающиеся парой слов на русском. Одна из них одета в маленький розовый топик и обтягивающие трусики от бикини, из-под которых выскальзывают ее ягодицы, когда она неуверенно вышагивает на десятисантиметровых каблуках (они здесь, похоже, обязательный атрибут).

За стойкой расположилась исключительно привлекательная женщина, которой немногим больше двадцати лет, и в ее взгляде сквозит та же бесконечная скука, без которой, по моему наблюдению, в «веселых домах» не обходится – так же, как и без высоких каблуков. По обе стороны фойе идут коридоры, ведущие в комнатки с красными интерьерами и с тусклым освещением, в которых, как я могу судить, может поместиться только кровать. Согласно общепринятой точке зрения, красный – цвет романтики, но это был четвертый бордель, в который я зашел за этот вечер, и я уже понял, что он эффективно маскирует грязь на коврах и кроватях. Еще я установил, что здесь, похоже, считается нормальным, когда мужчины заходят в фойе и молча сидят там до тех пор, пока у них не появится (если появится) настроение. Тогда они тихо подходят к одной из женщин, вместе с которой уходят (по пути женщина непринужденно утаскивает с собой полотенце). Мертвые лица. Никаких эмоций.

Нарушив тишину, входят трое американских подростков. Один из них, говорящий на иврите, спрашивает девушку за стойкой о цене. «За полчаса – 230 шекелей, за сорок минут – 250». «Эй, сбавь обороты, – говорит ему друг, – давай посмотрим, есть ли здесь девочки погорячее этих», – и он жестом указывает на тех двух женщин.

Этот парень не впервые в этом заведении, хотя ему едва ли исполнилось восемнадцать (или того меньше). Вскормленный Макдоналдсом, с явно замедленным обменом веществ, он рыхл и безобразен, как мопс, и я не могу отделаться от мысли, что более привычными средствами ему было бы трудно подыскать себе партнершу. И тем не менее я никак не мог объяснить, откуда в столь юном возрасте возникает столь бесчеловечное отношение к этим женщинам. Мой друг Гидеон наклонился ко мне и негромко сказал: «Таких тут всегда можно встретить. Родители отправляют их из Верхнего Вест-Сайда[15] в Израиль с целыми телефонными книжками номеров синагог, раввинов и еврейских школ и с пачкой денег. Едва они попадают в Израиль, как бегут прямиком в бордели».

Ранее в тот вечер мы наблюдали нечто еще худшее. Свой обход мы начали с окрестностей Старого автовокзала, где обретается часть из десятков тысяч иностранных рабочих в Израиле. Когда началась последняя интифада, палестинцы перестали выполнять грязную и опасную работу, которую обычно предоставляют иммигрантам в промышленно развитых странах. Их места заняли румыны, узбеки, тайцы, филиппинцы, турки и кто угодно еще. Ввоз рабочей силы в Израиль – коррумпированный бизнес, в котором также участвует организованная преступность: Международная организация по миграции установила, что во всем мире переправка рабской или бездоговорной рабочей силы является наиболее стремительно растущей отраслью.

Люди, которые обретаются возле Старого автовокзала, привезены сюда не насильно: но они крайне бедны, по всей видимости, это элита класса люмпенов. Впрочем, эти места – дыра дырой по любым стандартам. Дома и улицы разваливаются, освещаемые лишь какой-нибудь мерцающей неоновой вывеской в виде сердца или обнаженной женщины, указывающей на лачугу между витринами магазинов. Сами же бордели – дно этой ужасной свалки. У меня нет слов, чтобы описать стареющих женщин жалкого вида, которые апатично курят одну сигарету за другой в комнатушках площадью метр на два и готовы обслуживать любого встречного за десять баксов (да, за десятку).

Трудно наверняка сказать, каких из этих женщин привезли насильно, а каких толкнула сюда нужда: все, кто участвует в этом промысле, в том числе и проститутки, не привыкли разбрасываться словами. Возможно, что первоклассные «девочки по вызову» и пользуются той экономической свободой, которую дает им их работа. Однако мой короткий обход борделей Тель-Авива ясно показал, что для большинства женщин, занимающихся этим ремеслом, счастливая проститутка – лишь глупая сказка. Понял я и то, насколько ненасытно половое желание у мужчин. Когда я посещал публичные дома, в них заходили и выходили из них целые потоки мужчин всех возрастов, рас и классов. Там были евреи, светские и ортодоксальные, палестинцы из самого Израиля и с Западного берега, а также множество американцев, западноевропейцев и японцев. На их лицах написано, что они преодолели любые переживания, которые испытывали (если испытывали), решив приобрести подобную услугу. Интересно, многие из них задумались бы об этом снова, если бы им рассказали подлинные истории этих женщин – таких, как Людмила?

Вместо праздника длиной в жизнь Людмила получила ежедневное заточение в квартире с 6.30 утра. В 17.30 ее отвозили в бордель, располагавшийся над пиццерией на улице Бугашова, и там заставляли работать по двенадцать часов, начиная с шести часов вечера, в напряженную ночную смену. «Я работала семь дней в неделю и обслуживала за день до двадцати клиентов», – рассказывала Людмила. Но это лишь эвфемизм. Людмилу насиловали двадцать раз за ночь.

В Израиле, как и во множестве западных стран, правоохранительные структуры занимаются насильно перевезенными женщинами, а не их клиентами. Когда Людмиле удалось бежать в первый раз, дежурный сержант, который оказался клиентом борделя, вернул ее сутенеру. Когда она убежала во второй раз, то «сдалась» в полицейском участке в другом конце города. Согласно стандартной процедуре, она была обвинена в нелегальной иммиграции и помещена на несколько месяцев в центр временного содержания, пока готовилось распоряжение о ее высылке.

Когда Людмила наконец снова оказалась в Кишиневе, лишившаяся всего и с психологической травмой на всю жизнь, она не смогла вернуться домой – отчасти из-за стыда, а отчасти из-за страха, что ее разыщут похитители. И история ее жизни вполне привычна для Молдовы, Украины, России, Египта и Израиля.

На следующий день после моей беседы с Людмилой мне позвонила ее патронажная сестра. «Я забыла сказать, что Людмила – носительница ВИЧ», – сказала она. В такой стране, как Молдова, комбинированная терапия не относится к числу доступных – что неудивительно.

Через несколько месяцев после того, как бригадный генерал Хези Ледер заметил, что уличные банды в Хайфе стали разрастаться, он получил информацию о том, что в Эйлате свой день рождения собирается отпраздновать Григорий Лучанский. Но при чем здесь русские олигархи и их дни рождения? Лучанский, некогда уважаемый заместитель ректора одного латвийского университета, ставший одним из первых российских сверхбогачей, основал в Вене преуспевающую компанию «Нордекс», которую полиции Европы и Америки относительно быстро заподозрили в крупномасштабном отмывании денег. Еще более опасными были обвинения в том, что «Нордекс» торгует по всему миру компонентами ядерного оружия. «В то время мы не знали, что это за человек, однако американцы охотились за ним как безумные, из-за «Нордекса» и из-за того, что на каком-то благотворительном мероприятии он встречался с Клинтоном и их сфотографировали вместе, – пояснял Ледер. – Я использую слово «мафия» очень осторожно, но если бы вы видели, с каким уважением гости подходили к Лучанскому и целовали ему руку, то поняли бы, какая там сильная иерархия. Это разновидность мафии, и для нас это было только начало».

«Мы не знали, что это были за люди, – объяснял один из высших чинов офицеров израильской разведки, занимавшийся отслеживанием русской организованной преступности, – и нам пришлось начинать с нуля. Были мелкие преступники – мы узнали про них все; мы все узнали про воров в законе, об их татуировках; мы привлекли людей, которые научили нас их жаргону. И еще были большие шишки. Мы стали разыскивать их всех, хоть они и сопротивлялись».

Гости на празднике Лучанского и на последующих встречах «на высшем уровне» в Тель-Авиве словно сошли со страниц справочника «Кто есть кто в российском бизнесе». Проблема заключалась как раз в том, что не было точно известно, кто кем был. И кто кем не был. Воцарилась неопределенность.

Когда бывший глава ЦРУ Джеймс Вулси свидетельствовал перед Банковским комитетом палаты представителей США, он проиллюстрировал эту головоломку, попросив конгрессменов рассмотреть следующую гипотетическую ситуацию.

Если вам предстоит побеседовать с приметного вида русским, владеющим английским языком, в костюме за 3 тыс. долларов и в туфлях от Гуччи, – например, в ресторане одного из роскошных отелей на Женевском озере, – и он говорит вам, что является главой российской торговой компании и хочет обсудить перспективы основания совместного предприятия, существует четыре возможности. Возможно, он тот, за кого себя выдает. Возможно, он офицер российских спецслужб, работающий под коммерческим прикрытием. Возможно, он входит в российскую преступную группировку. Но самая интересная возможность такая: он может быть и тем, и другим, и третьим, причем ни одна из организаций не будет испытывать из-за этого неудобств.

В первой половине 90-х годов израильское гражданство приняло неимоверное количество олигархов / криминальных авторитетов – в том числе видные участники близкого к Ельцину кружка, «семибанкирщины» – Борис Березовский и Владимир Гусинский. Кроме того, так поступили и нарождающиеся промышленные магнаты, например Владимир Рабинович из Украины и россиянин Михаил Черный, которого западные спецслужбы подозревают в преступных махинациях.

Третьими стали те, кому запрещен въезд в Великобританию и США, например Семен Могилевич и сам Лучанский.

Кроме того, гражданство получили несколько неевреев, например, солнцевский авторитет Сергей Михайлов, который просто наведывается в Израиль. «Михайлов имеет такое же отношение к иудаизму, как я – к балету, – фыркает Александр Гентелев, похожий на медведя, – однако гражданство он получил – без проблем!» Правда, гражданства его потом лишили, а пожаловавшие ему это гражданство коррумпированные израильские чиновники были наказаны.

Что касается олигархов и преступных воротил, то они принялись «осваивать» Израиль по нескольким причинам. Израильская банковская система спланирована таким образом, чтобы стимулировать алию, иммиграцию евреев со всего мира, – и следовательно, чтобы поощрять приток их денег. Более того, Израиль поступил в соответствии с духом времени – международной либерализацией финансовой сферы – и существенно ослабил контроль над импортом и экспортом капитала. Как и большинство мировых экономик 90-х, Израиль не выработал законодательства против отмывания денег. Легализация доходов от преступной деятельности, полученных в любой стране мира, была там абсолютно законным делом.

По подсчетам израильской полиции, за пятнадцать лет, прошедших после падения коммунизма, эти русские отмыли через израильские банки от 5 до 10 млрд долларов. Для такой маленькой страны, как Израиль, это большие деньги. Однако эти миллиарды – менее 5 % от громадного бегства капиталов из России 90-х годов, и Израиль здесь не идет ни в какое сравнение с сопоставимыми по размеру странами – например, со Швейцарией (40 млрд), или с извечным лидером «средиземноморской лиги», Республикой Кипр, где уже в конце 1994 года отмывалось по 1 млрд долларов российских капиталов в месяц.

Основная причина такой популярности Израиля лежит на поверхности: многие из этих скользких бизнесменов были евреями, и в Израиле их не смешивали с грязью, а, напротив, встречали радушно и с уважением, как новых членов большой семьи.

Непропорционально много евреев было среди самых могущественных российских олигархов и преступных авторитетов. До того как началась невероятная по массовости иммиграция евреев в Израиль, в России и Украине они составляли всего 2,5 % населения. Но они шли в авангарде бандитского капитализма 90-х, где были исключительно влиятельны. Беглый поиск в Интернете выдаст вам целое море расистских сайтов, льющих воду на мельницу теории «мирового еврейского заговора», затеявшего разграбление российских богатств, – некогда ее очень любили нацисты, а также Сталин (когда ему было выгодно). Многие либеральные журналисты, напротив, вообще не рассматривали роль евреев в хаотическом переходном периоде России и Украины, очевидно, не желая навлекать на себя обвинения в антисемитизме. В действительности же, отказываясь замечать в гостиной слона, они помогают антисемитам выставлять его в виде шакала.

Хотя Советский Союз был известен своей антипатией к большинству проявлений национальной самобытности, которые угрожали идеализированному образу советского человека, для евреев там придумали особую преграду – «стеклянный потолок»[16]. Практически во всех центральных структурах, партийных и государственных, почти во всех отраслях промышленности и учебных заведениях евреям систематически чинили препятствия для продвижения наверх. Из этого правила бывали и исключения – Каганович (один из сподвижников Сталина), а в 80-х – Евгений Примаков, ставший исключительно влиятельным политиком (для профилактики Иона Финкельштейн отказался от имени, данного ему при рождении). Но как правило, если вы были евреем, карьерные высоты были для вас недоступны.

В результате множество умных евреев разочаровывались, не имея возможности реализовать свой интеллектуальный или предпринимательский потенциал. А где было лучшее место для того, чтобы применить эти навыки, если не в советской плановой экономике, на самом жестком в мире рынке (который официально вообще не существовал!). За семьдесят лет они отточили свое предпринимательское мастерство в этом мрачном тоталитарном мире, где громадные промышленные динозавры производили свою продукцию, не обращая внимания на законы спроса и предложения. Вместо этого предприятия выполняли задания (или, как это называлось, планы), которые на каждую пятилетку устанавливал для них Госплан – Государственный плановый комитет. Планы редко принимали в расчет реальную ситуацию с доступными материалами – сырьем и готовой продукцией, – поэтому каждый завод неустанно вел утомительную борьбу с дефицитом. Заводы часто зависели от поставщиков, находившихся в нескольких тысячах километров и нескольких часовых поясах от них и не имевших с ними надежной связи. Единственным способом выполнить план было прибегнуть к услугам ловкачей и махинаторов, способных раздобыть нужные материалы из любых источников. Эти люди, так называемые толкачи, поддерживали своей изобретательностью шаткую конструкцию под названием СССР, которая без них могла бы рухнуть еще раньше.

Количество евреев среди толкачей было столь же непропорционально высоким, как и среди олигархов.

«Поскольку я был евреем, то, само собой разумеется, не мог изучать медицину», – говорил один из самых известных украинских олигархов. Затем Рабинович стал жертвой очередного спонтанного проявления антисемитизма и был исключен из технического института. Затем он вынужден был три года отслужить в армии. «В своем подразделении я пробыл только двадцать дней. Командир обратился к нам с таким вопросом: кто может достать пять тонн стальных труб трехчетвертного диаметра? Я совершенно не представлял, о чем он говорит, но все-таки вызвался. «За сколько времени ты их достанешь?» – спросил он. «За неделю минимум», – ответил я. Вот так я и начал работать!» Крутясь и изворачиваясь, улещивая и таская по мелочи, Рабинович добыл трубы и начал свою карьеру толкача. Похожие истории могли бы рассказать многие из его сотоварищей, евреев-предпринимателей или криминальных воротил. Они не только оттачивали свои коммерческие навыки в самых тяжелых условиях, но и, в отличие от своих славянских коллег, не были скованы мертвящими традициями царской и советской бюрократий, которые подавляли любой намек на личную инициативу.

Подобными умениями обладали не только евреи. Не случайно среди российских преступных авторитетов были столь непропорционально широко представлены две другие национальности – чеченцы и грузины, чьи таланты в деле преодоления повседневной потребительской нищеты советской системы также стали легендарными: хотя им тоже перекрывали доступ к органам центральной власти, изгоями они не были. Взамен они вынуждены были выискивать возможности для социальной и экономической деятельности во всех уголках и закутках государства. Для многих из них, попавших в карусель посткоммунистической России, этот опыт оказался неоценимым.

Для еврейских олигархов и преступных авторитетов Израиль был и убежищем, и дверью во внешний мир, доступный благодаря израильскому паспорту. Они не хотели привлекать к себе внимание, как не хотели беспокоить государство. И это были не просто личные чувства и желания: это была политика, которую утвердили самые влиятельные «крестные отцы» на встрече в тель-авивском отеле «Дан Панорама» в 1995 году.

Там собрались известнейшие мафиози, включая неевреев – в частности, Сергея Михайлова, – которые договорились не ссориться с израильским правительством. «Они постановили, что Израиль – не место для заказных убийств и для расстрелов друг друга из-за нерешенных проблем, – объяснял Гентелев. – Эти люди не хотели вести здесь большие дела. Это было для них место, где можно отмыть большие деньги, где можно отдохнуть, где можно найти убежище. А также получить паспорт, с которым можно ездить по всему миру».

К октябрю 1995 года, когда новые русские уже неплохо обосновались в Израиле, советники Билла Клинтона посоветовали ему озвучить предостережение о «темной стороне глобализации». Президент, обратившись к юбилейной, пятидесятой Генеральной Ассамблее ООН, призвал к глобальному «удару по терроризму, организованной преступности, наркоторговле и контрабанде ядерными материалами». По словам Клинтона, от этого «никто не был застрахован»: он перечислил такие преступления, как произведенная «Аум Синрикё» газовая атака в японском метрополитене, взрывы «чемоданных бомб» в Израиле и Франции, деятельность российских мафиозных группировок и взрыв в «Оклахома-Сити», потрясший Америку в апреле того года.

В силу самого массового присутствия русских, Вашингтон обратил свой взор на Израиль, и к середине 90-х длинная, хотя и артритическая длань американского закона постучалась в дверь Иерусалима: американцы запрашивали информацию о нескольких олигархах, которых подозревали в преступлениях, в частности, о Могилевиче и Михайлове. Израильская полиция, подстегиваемая Госдепартаментом США в бытность Джона Уинера главой антимафиозного ведомства, в 1996 году начала наблюдать за самыми видными русскими. «Вдруг появился огромный интерес к олигархам, – рассказывал Ирит Бутон, сейчас возглавляющий разведывательную службу отдела спецопераций израильской полиции. – Это было чем-то вроде бэби-бума в преступном мире».

Однако вслед за большими проблемами появлялся и большой интерес: полиция при новом мировом порядке пыталась сдерживать стремительно растущую преступность и проникать в ее среду. Встал хорошо известный вопрос определений: какая деятельность олигархов должна считаться преступной, а какая – нет? Более того, для защиты самих себя и своего имиджа олигархи и бандиты могли успешно задействовать безграничные финансовые возможности. И они неизменно делали это. «Не волнуйтесь из-за того, что эти парни начнут в вас стрелять, – успокоил меня офицер израильской полицейской разведки, которому я рассказал, о чем пишу книгу. – Они не такие дикие. Они вгонят вас в гроб судебными исками».

Нельзя было сбрасывать со счетов и политическое давление извне. Иосиф Кобзон прославился как Фрэнк Синатра новой России. Этот крайне популярный исполнитель душещипательных песен вел также насыщенную политическую жизнь, будучи членом российской Государственной думы и сторонником или другом многих политиков пропутинского толка, – дружил он, например, с солнцевской и другими организованными преступными группировками. В начале 90-х он получил израильский паспорт, однако въезд в США был ему запрещен. Моше Шахал, преуспевающий тель-авивский юрист, был в то время министром национальной безопасности и создал специальное полицейское разведывательное подразделение для борьбы с русской мафией. Вспоминая те времена, он вздыхает: «Вводя новую политику безопасности, мы сталкивались с трудностями и в кнессете, и в правительстве». Это по его распоряжению, в частности, Иосиф Кобзон был в январе 1996 года задержан в аэропорту Бен-Гурион и получил отказ на въезд в страну. Однако, по словам бывшего министра, его распоряжение отменил Шимон Перес, в то время министр иностранных дел. По словам Шахала, Пересу позвонил тогдашний российский посол и предупредил: если Кобзону будет отказано во въезде в Израиль, это будет иметь самые серьезные последствия для российско-израильских отношений. И власти, редко уступавшие влиянию других стран, за исключением Соединенных Штатов, разрешили Кобзону въезд.

Внутренняя политика страны также оказывала свое влияние. Прибытие в Израиль миллиона «русских» серьезно повлияло на израильский электорат, причем любой политик, упрочивший свое положение, желал заручиться их голосами для победы. Главной политической фигурой в русском сообществе был Натан Щаранский, бывший советский диссидент, который в середине 80-х годов отправился из тюрьмы в изгнание. В начале 90-х Щаранский стал связующим звеном между олигархами и израильской политической элитой, принимая пожертвования от некоторых особенно сомнительных иммигрантов; затем, в 1995 году, он основал недвусмысленно сионистскую партию «Исраэль ба-Алия».

Щаранский был влиятельным лоббистом, поскольку он имел возможность контролировать несколько сотен тысяч голосов в демократии, в которой формирование правительства происходит в первую очередь на основе множества небольших партий. Не следует недооценивать и то, как бурно реагировало русскоязычное сообщество Израиля, когда виднейших его представителей клеймили как преступников, на что указал израильской газете «Маарив» бывший российский медиамагнат Владимир Гусинский: «Когда нас, российских бизнесменов еврейского или другого происхождения, американские газеты называют мафиози, это оскорбительно, – заявил он. – Но когда еврейских предпринимателей из России называют так в Израиле, это не просто оскорбительно, это заставляет меня выть от боли! Это не так!»

Полиция оказалась вынуждена разбираться со всеми этими головоломками и дилеммами, пытаясь разработать связную стратегию борьбы с организованной преступностью, а заодно пытаясь понять, как она связана с русской иммиграцией. Однако все это развивалось в тени совершенно другой проблемы, которая поглощала не только львиную долю израильских ассигнований на безопасность, но и значительную часть политической энергии страны. «Проблема палестинского террора во всей его совокупности поглощает наши ресурсы, задействованные в борьбе с организованной преступностью», – говорит Ирит Бутон. Какая чудесная перспектива для преступников!

Палестинская проблема попросту довлеет над Израилем. Временами складывается ощущение, что израильтяне добровольно бросили весь свой интеллектуальный потенциал на борьбу с ней одной. Все кажется погруженным в отсвет пламени арабо-израильского конфликта, а между тем удивительную и динамичную природу самого израильского общества окутывает темнота, особенно с момента распада СССР и прихода глобализации.

Существование внешних врагов-арабов, а после Шестидневной войны 1967 года еще и врагов-палестинцев на Оккупированных территориях обеспечило Израилю мощную внутреннюю легитимность. Однако те жертвы, которые израильтяне приносят из-за необходимости обеспечивать безопасность, были лишь одной стороной медали: еще пятнадцать лет назад сионизм подпитывался неимоверно мощным коллективизмом, наиболее явным воплощением которого стало движение кибуцев, но который повлиял также на профсоюзное движение, Гистадрут. Натан Щаранский, ярый противник Советского Союза, выразил чувства многих евреев с правыми убеждениями, когда набросился на свою новую родину: «Подавляющее влияние правительства в экономике Израиля делает его главной социалистической страной за пределами восточного блока… Судьба Израиля – терпеть худшие особенности централизованно управляемого Востока и демократического Запада».

Однако для большинства израильтян могущественный государственный сектор стал важным воплощением солидарности евреев, наполняя весь национальный механизм социальным и филантропическим смыслом. Глобализация неустанно наступает на эту область, и кое-где она вбивает клин между различными слоями весьма неоднородного общества. «Такие премьер-министры, как Менахем Бегин и Бен-Гурион, были слугами народа и жили в маленьких двухкомнатных квартирах, – говорит Ури Коэн-Ахаронов, ведущий политический обозреватель Израиля. – Они вставали в шесть часов утра, чтобы работать ради Израиля, и продолжали эту работу, когда в полночь ложились спать. А сегодня вы говорите «кибуц», и люди начинают смеяться. Ариэль Шарон владеет огромной фермой в нескольких километрах от Сдерота, где живут самые бедные люди в стране. Различия между бедными и богатыми все больше напоминают мне пропасть между бедными и богатыми в Южной Америке».

После многих лет инвестиционного аскетизма страну стали захлестывать прямые денежные инвестиции, объем которых вырос с 0,2 млрд долларов в 1992 году до более чем 8 млрд в 2000 году. Их подстегивала политическая стабильность, которую несли с собой Соглашения в Осло. Были введены послабления в валютные ограничения, и вдруг каждый год миллиарды стали притекать в Израиль и покидать его. В этом смысле израильский истеблишмент смотрел на приток русских денег как на показатель роста экономики, а не преступности. Еще более впечатляющим выглядел прирост ВВП в пересчете на душу населения – с 11 тыс. долларов в 1990 году до 18 620 долларов в 2006 году. Это приметное богатство возрастало, являя собой разительный контраст с застоем в арабских странах, окружающих Израиль. А вот уверенный рост безработицы не столь заметен, так как инвесторы направляют капиталы в отрасли с низкими потребностями в рабочей силе.

Резкое прекращение бума электронных компаний стало причиной для трагических историй с самоубийствами на Уолл-стрит, однако на периферии охваченного глобализацией мира последствия этого явления оказались значительно суровее. Это особенно справедливо для Израиля, и не только потому, что его высокотехнологичные отрасли отличает столь высокая концентрация капиталов, но и потому, что этот процесс совпал с началом второй палестинской интифады в 2000 году. На смену все разраставшимся бюджетам середины 90-х пришла строгая экономия. Возросли расходы на Армию Обороны Израиля, чтобы та могла принять удар интифады, однако расходы на полицию первое время так и застыли, а затем, в реальном соотношении, были урезаны. Самым важным оказалось следующее: одновременно урезали и социальные программы, и по прошествии короткого времени разница между богатыми и бедными, которая начала расти в 90-х годах, стала уже бросаться в глаза. Изменения в израильском обществе на рубеже веков были стремительными и весьма примечательными. Когда наступило это «похмелье», Израиль оказался один на один с высокой безработицей, растущим бюджетным дефицитом, круто возрастающими расходами на безопасность и резким сокращением прямых иностранных инвестиций. Кроме того, в стране появилась прослойка иностранных рабочих (многие из которых были ввезены нелегально), заменившая палестинцев, теперь оттесненных на Западный берег и в Газу, а заодно возникла культура активного потребительства, прочно поставившая отдельную личность выше коллективизма кибуцев. Враждебное отношение к русским снова стало усиливаться, особенно в таких областях, как отношение к преступности. Когда по всей стране проходил опрос об отношении к иммигрантам из бывшего Советского Союза, 24 % израильтян заявили о «крайне негативном отношении» к русскоговорящему сообществу. Когда тот же самый вопрос был задан в январе 2003 года, эта цифра возросла уже до 38 %. Однако месяц спустя произошло нечто, заставившее израильтян резко пересмотреть свои взгляды на организованную преступность. Еще в 1995 году, встретившись в тель-авивском отеле «Эль Дан», русские договорились воздерживаться в Израиле от открыто криминальной деятельности. Теперь израильтяне стали понимать, что 90-е, годы шампанского и прочих излишеств, породили новое явление: израильскую организованную преступность. И ее члены, в отличие от русских, очень мало беспокоились о том, как они будут выглядеть в глазах общественности.

«Мерседес» Зеева Розенштейна притормозил у небольшого пункта обмена валюты на улице Йехуды Галеви. Был декабрьский полдень, и короткая средиземноморская зима пока только маячила на горизонте. «Несколько полицейских спорили с типом, сидевшим в красной машине, затем раздался грохот… и они все исчезли», – рассказывал газете «Джерусалем пост» Эли, мужчина на пятом десятке.

«Взрыв был сильным, очень сильным, – рассказывал Алон, который работает напротив, в пекарне «Табул», – а потом я увидел, как в воздух взлетает тело. Приехало множество людей – полиция прибыла, как при терактах». Первые двадцать минут все думали, что это и был теракт. Мы не думали, что это как-то связано с Розенштейном, а считали, что это были палестинцы».

На самом деле произошло седьмое покушение на жизнь Зеева Розенштейна, который уже несколько лет был на ножах с семьей Абериль. Однако, в отличие от предыдущих покушений, это, неудавшееся, было совершено на оживленной, неухоженной улице на юге Тель-Авива. Розенштейн, «волк с семью жизнями», как его называли, отделался несколькими синяками и ссадинами, зато погибли три ни в чем не повинных человека.

Протест общественности выплеснулся в средствах массовой информации. «Как будто в нашей стране и без того недостаточно взрывов! – говорит Билха; она работает в супермаркете на углу, в нескольких метрах от места, где взорвалась бомба. – Они что, совсем ополоумели? До чего мы докатились? Евреи взрывают евреев?»

Полиция обвиняла министра внутренних дел, который обделял ее ресурсами. «У нас не хватает ресурсов, чтобы воевать на два фронта», – сказал после взрыва Гил Клейман. Он является опытным профессионалом, борющимся с русским криминальным подпольем, а сейчас он говорит от лица всей израильской полиции, и явно раздосадован. «У нас очень большая кровать, а одеяло ее безопасности очень маленькое, и мы перетаскиваем это одеяло туда-сюда. Так что если его хватает на антитеррористическую работу, сотрудники полиции не могут бороться с преступностью, проверять и останавливать машины и выполнять свои полицейские обязанности. Нельзя делать и то и другое одновременно».

Ариэль Шарон созвал на экстренное заседание кабинет министров, и правительство пообещало выделить на борьбу с преступностью дополнительные 500 млн шекелей (100 млн долларов). Газетные обозреватели принялись выяснять, кто представляет для израильского государства бо́льшую угрозу – Розенштейн, Аберили и еще четыре «семьи» или палестинцы. Любопытно, что одной из этих семей был бедуинский клан.

«Исконно израильские преступные синдикаты отличаются от русских, – поясняет Менахем Амир, ведущий израильский криминалист. – Русские очень осторожны. И они смогли ввести у себя дисциплину, потому что они организованны. Израильские же криминальные группировки – это семьи». Это означает, что по своей структуре они гораздо больше напоминают сицилийскую мафию, чем русские. «Когда преступность организуется по семейному принципу, начинают заявлять о себе такие проблемы, как честь и вендетта», – продолжал профессор Амир. То, что между семьями существуют распри, может объясняться случайной невинной жертвой, как это было в случае с Розенштейном, но в других вопросах семьи помогают полиции. Их кровопускания помогают полицейским понять, что творится в криминальном мире, «а это означает, что русские и подобные им группировки более эффективны и более опасны».

Израильские преступные синдикаты традиционно привлекала и обогащала игорная индустрия. После мирных соглашений в Осло израильтяне позволили палестинцам открыть в Иерихоне казино, в дополнение к тем плавучим игорным домам, которые дрейфовали в Красном море, поблизости от израильских территориальных вод. Контролировать большую часть доходов от этих казино должны были Розенштейны и Аберили, равно как и доходы от организованных игорных туров израильтян в Турцию.

Однако в 90-х годах израильские синдикаты стали обрастать «филиалами» и пробираться к еще более доходным промыслам. Семьи, согласно отчету Управления по борьбе с наркотиками США, «возможно, благодаря давним связям в Антверпене, продолжают играть важную роль в переправке из Бельгии [в Соединенные Штаты] крупных партий экстази». Связи мафии распространялись и на алмазы – еще один из четырех товаров, которые приносят организованным преступным группировкам всего мира наибольшие прибыли. Три другие – это оружие, наркотики и энергоносители.

Экстази оказался одним из тех редких наркотиков, которыми американский рынок пока что не был перенасыщен. Европа является крупнейшей производственной базой для этого синтетического наркотика, который вызывает ощущение благополучия и, в частности, самое теплое расположение к другим людям (так что в смысле социального эффекта бывают наркотики и похуже). Основным западноевропейским центром производства экстази является Амстердам, хотя в начале тысячелетия был отмечен рост его производства в промышленных масштабах в Болгарии и Сербии.

В 2003 году Госдепартамент США выпустил отчет, в котором говорилось, что Израиль превратился в мировой перевалочный пункт торговли экстази, «расширив бизнес» с Европы на США. «Израильские группировки, занимающиеся наркоторговлей, являются основным источником распространения этого наркотика между американскими группировками, пользуясь для этого почтовой экспресс-доставкой, гражданскими авиалиниями, а в последнее время и грузовыми авиарейсами», – гласит отчет. Все это изрядно обескуражило Израиль, страну, зависящую от американской финансовой, политической и военной помощи.

Управление по борьбе с наркотиками США в одном из отчетов подчеркивало, что войны за сферы влияния между торговцами экстази в Нью-Йорке, Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе могут быть напрямую связаны с настоящей войной, которую развязали между собой семьи израильской мафии. Возможно, израильские гангстеры и в самом деле пользуются таким влиянием в Лас-Вегасе, поскольку именно там любил промышлять самый известный из еврейских преступников, Мейер Лански, а также его протеже Багси Сигел. Лански, выданный Израилем в США в начале 70-х, стал одним из немногих обвиняемых, экстрадированных этой страной. В то время он обратился за получением израильского гражданства, а по его следам шла американская полиция. Голду Меир лишь тогда удалось убедить выдать Лански, когда советники разъяснили ей, что Лански был мафиози. «Нет! Никакой мафии! Только не здесь!» – воскликнула она.

Зеев Розенштейн, в свою очередь, представлял собой несопоставимо большую угрозу для Израиля по сравнению с Лански. И он сам, и его жена были членами политической партии Ликуд, которую возглавлял тогда Ариэль Шарон. Аберили также были членами Ликуда, и широкую известность получил случай, когда член кнессета от Партии труда обвинил одного министра правительства (позже убитого палестинцами) в связях с израильской организованной преступностью. Джон Уинер, возглавлявший антимафиозное ведомство при Клинтоне, представил президенту веские доказательства того, что в Ликуд проникает криминал, – вот еще один показатель того, как преступность, начиная с 1989 года, стала разъедать основу общества.

Однако в 2004 году Израиль, под давлением США, арестовал Розенштейна и выдал его Америке, где тот разыскивался за продажу более чем 700 тыс. таблеток экстази (хотя Вашингтон согласился на то, что в случае осуждения Розенштейн сможет вернуться в Израиль и отбывать срок там).

Из-за специфических политических проблем Израиль, под влиянием двух эпохальных событий, стал одной из нескольких стран мира, уязвимых для стремительного проникновения организованной преступности. Первым событием явился крах коммунизма в Восточной Европе и бывшем СССР, что, как мы увидели, имело для Израиля весьма своеобразные последствия. Однако глобализация организованной преступности и та роль, которую сыграли в ней израильтяне, не была бы возможна без глобализации экономической – и, в частности, без такого ее аспекта, как отмена регулирования международных финансовых рынков. Вновь обретенная свобода переводить капиталы через границы распространялась не только на деньги крупных корпораций, которые брали на абордаж целые страны и их системы экономического регулирования, чтобы обеспечить себе глобальное присутствие. Для отмывания прибылей от незаконной деятельности также наступал Золотой Век. А если мы вдруг впадем в заблуждение и начнем думать, будто израильтяне или евреи наделены особыми склонностями и талантами к участию в организованной преступности, стоит напомнить, что мировой центр отмывания денег находится в сотнях километров от Израиля, совсем в другой стране – в Объединенных Арабских Эмиратах.

Глава шестая

Ксанаду[17], часть первая

И из пещер, где человек не мерил Ни призрачный объем, ни глубину, Рождались крики: вняв им, Кубла верил, Что возвещают праотцы войну.

С.-Т. Колридж. «Кубла-хан» (перевод К. Бальмонта)

Утром в пятницу, 12 марта 1993 года, едва рассвело, они стали появляться миллионами. Из покрытых трещинами, ветхих викторианских особняков, роскошных бунгало в стиле ар-деко, из новеньких высоток, из жестяных хижин, из-под рваных брезентовых навесов, из сточных канав и с городских тротуаров рабочий люд Бомбея[18] пошел в хаотическую атаку на самую загруженную, изношенную, но все же выносливую транспортную систему в мире.

По улицам, словно потревоженные осы, жалящие всякого, кто имел глупость попасть под колеса, метались авторикши. Однако такси, угловатых черных или желтых, было куда больше. Сделанные по образу и подобию «Фиата-1100», о котором забыли уже даже итальянцы, эти создания суетились и скрипели, словно механические грызуны, протискиваясь в непроходимые, казалось бы, щели дорожных пробок. К 1993 году постепенная либерализация, охватившая Индию, сделала возможным мощный и уверенный приход на индийский рынок европейских, американских и японских машин, конкурентов местных «Амбассадоров» (урожденный «Оксфорд» третьей серии) и «Марутти» (они же «Судзуки Альто»). И уж, конечно, на обветшалых станциях Западной и Центральной железнодорожных линий в воздух взлетали кулаки, рвались рубашки и стаскивались сари: это постоянные пассажиры из северных пригородов производили ежедневный «естественный отбор», стремясь пролезть в страшно ненадежные городские поезда, которые везли их на юг Бомбея.

«Я никогда до конца не понимал, как устроено движение в Бомбее, а я понимаю в этом больше, чем большинство людей. Но каким-то таинственным образом оно улучшается», – рассуждает Ракеш Мария, обаятельный бывший заместитель начальника дорожной полиции города.

Когда исступленные людские потоки приходят утром в движение, оно не затихает еще много часов после того, как сядет солнце. Эта суета сопровождается липкой жарой и нескончаемыми гудками машин, криками, просьбами, воплями и руганью – и конца им не будет, если только вы не решите искать спасения от этого удара по всем органам чувств.

Однако в то 12 марта, в 13.28, в это занятное столпотворение вплелся новый, и самый зловещий звук: рев от взрыва полутонны самой мощной армейской взрывчатки в мире – гексогена, ворвавшийся из подземного гаража Бомбейской фондовой биржи в рабочее помещение, где трейдеры уже готовились услышать звонок к перерыву на обед.

Это время дня на бирже всегда самое оживленное. Продавцы еды всех мастей, с их изобилием фруктов, самсы, блюд с карри, досы, сладостей и прочей снеди, приходят сюда, чтобы утолить голод бизнесменов, выходящих из биржи и окружающих ее здание на короткий получасовой обеденный перерыв. Однако в тот день они не выбегали. Их выбрасывало наружу, мертвых и расчлененных, а куски бетона, стекла и металла обезглавливали и потрошили торговцев вместе с их друзьями, покупателями и близкими.

«Четверо братьев из приезжей семьи с севера Индии держали около биржи лавку, где продавали тростниковый сок, – вспоминал Хуссейн Заиди, автор книги «Черная пятница», самого подробного рассказа о взрывах, на основе которой позже был снят захватывающий документальный фильм. – Вскоре после взрыва появился пятый брат и нашел своих братьев мертвыми, в луже крови. Еще погиб Гокулчанд Гупта, который уже тринадцать лет держал здесь лавку с панипури. Гупте оторвало голову. Его единственный сын, семнадцатилетний Премчанд, был обуглен до неузнаваемости».

Двадцатидвухлетний Мукеш Кхатри пришел в банк «Барода», у которого в бомбейской бирже было отделение. Когда взорвалась бомба, он стоял в очереди возле здания. «Повсюду летали куски стекла, и некоторые осколки засели в моем лице и теле», – вспоминал он. Промокнув от своей и чужой крови, он каким-то образом умудрился пешком дойти до ближайшей больницы, почти в миле оттуда.

Естественно, эта катастрофа произвела сильный эффект на движение в центре Бомбея. Паника переросла в истерию, благодаря чему движение в этой части города встало. Машины «Скорой помощи» и полиции застыли, как и все остальные, и еще живым жертвам оставалось лишь корчиться в агонии. В результате взрыва на Бомбейской бирже погибло 84 и было ранено 217 человек. И это было только начало.

За следующие два часа в многолюдных местах по всему городу взорвалось еще семь бомб, а еще в двух местах с мотоциклов были брошены гранаты. Самым кровавым оказался взрыв у стен Региональной паспортной службы в Уорли в 14.50, где бомба, помещенная в двухэтажный автобус, взорвалась с такой силой, что пятитонная машина оторвалась от земли. Ни одно из тел пассажиров автобуса опознать не удалось, а в органы и конечности прохожих и жителей впивался безжалостный шквал раскаленного стекла и металла. Погибло 113 человек, ранено 217.

Примерно в то же время заместитель начальника полиции Ракеш Мария расследовал следующий взрыв, потрясший штаб-квартиру молодой индийской националистической партии «Шив Сена» («Армия Шивы»), – оплотом партии был Бомбей, столица штата Махараштра.

Вокруг здания «Шив Сены» собрались индусы, выкрикивавшие антимусульманские лозунги и требуя возмездия. «Я обратился к вожаку толпы и сказал ему, что бомбы с религией никак не связаны, – сказал Мария, – что это часть более масштабного сговора». По всей видимости, добавил он, это несколько разрядило напряжение. В тот же момент, однако, Мария получил по рации сообщение о том, что толпа принялась без разбора нападать на мусульман в районе Махим.

Город, который никогда не останавливался, замер, облившись кровью.

Прошло тринадцать лет. Напротив штаб-квартиры бомбейской полиции, элегантного викторианского особняка, выкрашенного в защитный и кремовый цвета, садится солнце, а Мария откидывается назад, сидя за массивным деревянным столом. Этот пенджабец с выразительной внешностью и уверенной военной выправкой вспоминал: «Я был далек от всего этого и проходил в Токио курс по усовершенствованному управлению дорожным движением, но когда вернулся сюда, настали бурные времена. Едва 5 января 1993 года я вернулся, главный комиссар дорожной полиции поставил меня заведовать движением в «цыплячьей шее» в Махиме, чтобы высокопоставленные особы могли добираться из аэропорта в центр города». «Цыплячья шея» находится к востоку от форта Махим – это «шикана», изгиб трассы, девятый круг автомобильного ада, образованный слиянием двух основных транспортных артерий, идущих с севера на юг. Ракеш Мария должен был обеспечивать высоким персонам проезд в центр города, так как в Бомбее возник кризис: в декабре 1992 года, а затем и в январе 1993 года в городе разразились антимусульманские мятежи. Часто они происходили в Махиме и его окрестностях.

Бурные времена, в которые окунулся Мария, приехавший обратно в деловую столицу Индии, начались еще до мятежей. Последние пять лет новая политическая партия «Бхаратия Джаната» (BJP), представлявшая радикальный индийский национализм, развязала темные религиозные споры в другой части Индии – в городе Айодхья северного штата Уттар-Прадеш. События вокруг разрушения мечети Бабри в Айодхье, далеко от Бомбея, развивались по зловещему сценарию и накалили отношения между индийским большинством и мусульманским меньшинством в нескольких частях страны. В самом Бомбее толпы индусов, подстрекаемые националистами, без разбора нападали на мусульман. «В тот день, когда я взял под свою ответственность «цыплячью шею», снова начались мятежи, – рассказывал Мария. – Я находился на дорожной развязке в Махиме, – там напротив церкви Святого Михаила мусульманские рабочие складировали древесину, когда индусы напали на них», – продолжал он. Хотя комиссар Мария не христианин, фамилия у него христианская, и он никогда не разубеждает в этом людей, поскольку так он может соблюдать определенный нейтралитет, улаживая распри между индуистами и мусульманами. Когда индусы окружили рабочих-мусульман, Мария бросился к месту событий и стал стрелять в воздух. «Я потребовал от них разойтись, и с того дня никаких столкновений в Махиме не было».

К сожалению, больше нигде в Бомбее полиция не проявила такой храбрости, как Мария. В процессе мятежей было перебито в общей сложности 900 человек, из них более двух третей – мусульмане и треть – индусы, в то время как полиция смотрела на это и бездействовала. «Мы тогда бросили мусульман и бросили все население Бомбея», – сказал мне высокопоставленный офицер полиции. Это пренебрежение должностными обязанностями имело самые тяжелые последствия, в том числе и мартовские взрывы. «Вплоть до 1993 года преступный мир Бомбея был самым светским сектором города, – утверждает Мария. – Мы и на секунду не задумывались о том, что проблемы сосуществования могут повлиять на организованную преступность, хотя видели, что они сказываются на других сферах жизни».

Во время мятежей толпа индуистов отыскала и разгромила офис некоего Мемона по прозвищу Тигр, бандита средней руки и известного контрабандиста, который принадлежал к самой могущественной преступной организации Бомбея. По словам друзей Тигра Мемона, он был в бешенстве, когда узнал о том, что его «штаб» разгромлен, и немедленно принялся готовить отмщение. Впрочем, чтобы взяться за это, он должен был обратиться к своему боссу. А его босс, хотя и был родом из Бомбея, больше не жил здесь. Дауд Ибрагим Каскар, разыскиваемый как полицией, так и конкурентами-бандитами в связи с целой серией тяжких убийств, в 1984 году освободился под залог и покинул столь любимый им город. Он перебрался на запад от Бомбея, в край, уже давно имевший с этим городом теплые и тесные отношения, хотя и представлявший собой его полнейшую противоположность.

Такси, на котором я еду, в нескольких километрах восточнее аэропорта Хитроу миновало рекламный стенд, который своей формой, да и размерами, подобен небоскребу. Образы сверхсовременных зданий, тянущихся к самому небосводу, так и звали водителей с шоссе М4 оставить Лондон с его светло-серой прохладной дымкой и перенестись в Дубай, новый рай на земле.

Когда через восемь часов я сажусь в такси с кондиционером, меня встречает странный продолговатый видеоэкран, назойливо зовущий посетить торговый мегацентр «Меркато», купить золото в «Голд-Голд-Голд», а затем снять номер в небоскребе «Бурдж-Дубай».

«Бурдж-Дубай» – одна из нескольких новейших архитектурных доминант в стиле, который я называю эмиратским футуризмом, а некоторые эмигрировавшие сюда иностранцы – «генпланом шейха Мо» (дерзкое, хотя и одобрительное прозвание шейха Мохаммеда бин Рашида Аль-Мактума, просвещенного деспота Дубая). «Бурдж», или «башня», образована плотной группой металлических осей, взмывающих в небо. Нижние тридцать семь этажей вскоре станут отелем «Армани», дизайн которого этот законодатель моды разрабатывал лично. Назначение самых высоких этажей центральной «оси» держится в секрете. В 2003 году, когда разработчики «Башни Дубая» впервые представили проект, здание должно было уходить в небо на 500 метров. Каждый год они повышают головокружительную высоту этого проекта – до 600, 700, а теперь уже и свыше 900 метров. Отчасти это делается для того, чтобы заставить поломать голову конкурентов из Тайваня и Кувейта, не говоря уже о том, что создатели «Бурдж Дубай» преследуют цель сделать его самым высоким зданием в мире. Отчасти же, как мне кажется, дело в том, что авторы генерального плана Дубая стремятся сообщать все новости о городе с оттенком восхищенного преувеличения. Иногда кажется, что эти их устремления сошли со страниц книг Оруэлла, в особенности текст, возвещающий рождение «Башни» с громадного щита на главной магистрали Дубая: «Здесь возвышается история!»

Новый Дубай принимает блестящих гостей со всего света: его регулярно посещают Дэвид Бэкхем, Михаэль Шумахер и Тайгер Вудс[19]. Знаменитости и самые влиятельные бизнесмены мира выстраиваются в очередь, чтобы раскупать самые впечатляющие архитектурные сооружения, которые растут, как грибы, наступая с побережья на пустыню. Род Стюарт[20] поспешил купить «Великобританию», часть комплекса из искусственных островов с роскошной недвижимостью под названием «Мир», которые сверху напоминают очертаниями карту мира. А еще есть роскошнейшие комплексы «Палм-Джумейра», «Палм-Дейра» и «Палм-Джебель-Али», громадные участки отвоеванной у моря земли в форме гигантских пальмовых листьев. Этот комплекс виден из космоса, и ему предстоит стать одним из самых востребованных объектов недвижимости на планете.

Приезжайте же, приезжайте все… если у вас водятся деньги. В этом случае вам едва ли будут задавать вопросы, где вы их взяли и как намереваетесь ими распорядиться. Безразличное отношение Дубая к чужим деньгам позволило городу привлечь к себе за последние десятилетия ведущие фигуры из сфер, далеких от спорта и шоу-бизнеса. Российский торговец оружием Виктор Бут, известный как «торговец смертью», держит свои самолеты в Шардже, эмирате по соседству с Дубаем (в пятнадцати километрах), а чеки за услуги, оказанные воюющим группировкам, он получает здесь, в банке Standard Charter Bank.

Крупнейший сигаретный контрабандист Балкан держит офисы в «Бурдж аль-Араб», «Арабской башне», имеющей форму паруса и вмещающей первый в мире семизвездочный отель (номера с семью звездами обходятся в 1500 долларов в день).

Целых десять лет, начиная с 1984 года, Дауд Ибрагим наблюдал, как из пустыни вырастал новый Ксанаду. Из своей роскошной резиденции, Белого дома (иронически названного так единственного полностью черного здания в Дубае), Дауд управлял своей империей с офисами в Лондоне, Непале, Пакистане и Судане. И хотя ездить в Бомбей Дауд не мог, из своей штаб-квартиры в Персидском заливе он сумел сколотить и развить крупнейшую преступную сеть, которую когда-либо видел Бомбей.

Дауд родился в Донгри, грязном бедном районе Центрального Бомбея, где проживает множество людей, причем не только мусульман. Его отец был заурядным полицейским инспектором, что, впрочем, не помешало юному Дауду ввязаться в мелкую уличную преступность. Вместе со своими друзьями и братьями он обретался на суетливом рынке Кроуфорд, где принялся обманывать своими аферами легковерных торговцев и искателей выгодных сделок. «Первый его трюк заключался в следующем: он предлагал покупателю дорогие импортные часы, – вспоминал один из членов банды молодого Дауда. – Получив деньги, он исчезал, а покупатель обнаруживал, что, заворачивая часы, Дауд подменил их камнем или еще каким-то барахлом».

Будучи прирожденным лидером, Дауд вместе со своим старшим братом Сабиром вступил в мусульманское политическое объединение под названием «Молодая Партия», которое вскоре подмяли под себя. При прежнем руководстве эта партия имела репутацию воинствующей исламистской группировки, но когда братья Каскар пробили себе путь наверх, они превратили ее в эффективно работающую банду. Дабы пополнить партийную казну, Дауд с дружками совершает ограбление банка и получает свой первый срок – правда, позже приговор отменил апелляционный суд. Когда у преступника есть отец-полицейский, это имеет свои преимущества! Вскоре появился и синдикат D-Company.

C 1947 года, когда Индия обрела независимость, организованная преступность не была для нее особой проблемой, а четыре дона, которые правили преступным миром Бомбея, нечасто напоминали о себе и в склонности к лишнему насилию замечены не были. Экономическая система, введения которой Джавахарлал Неру добился после обретения независимости, воздвигала мощные протекционистские преграды для импорта предметов роскоши и потребительских товаров, тем самым укрепляя промышленный потенциал Индии и обогащая государственную казну благодаря тарифам. Первым возникшим тогда незаконным промыслом стала контрабанда и производство спиртного, однако очень скоро с прибылями от продажи хмельного зелья сравнялись прибыли от другого товара – золота. Этот металл всегда имел в индийской культуре большое значение, и на свадебных церемониях индийцы тратили на него целые небольшие состояния – золото было и приданым, и украшением. В 1950–1960 годах из Дубая в Бомбей тек многотонный золотой поток – стремление обойти внушительные тарифы породило широко поставленную контрабанду. Это был стабильный промысел, и в течение трех десятилетий на полномочия четырех мафиозных боссов, контролировавших его, никто не покушался.

В конце 70-х банда мусульман-конкани[21] во главе с Даудом и Сабиром уже славилась как главный «инкубатор» уличных бандитов в Донгри. Имея за плечами такую репутацию, братья и их подчиненные предлагали свои услуги наемников для контрабандных операций больших боссов. Сабир имел собственные амбиции и принялся сколачивать в банде собственную контрабандистскую сеть. Теперь ребята из Донгри встали кое-кому поперек дороги – в частности, банде Патана, которая подчинялась легендарному дону Кариму Лале. Но вскоре, в начале 80-х, произошли два события – первое из них изменило жизнь Дауда, а второе – жизнь и Дауда, и Бомбея, и Индии.

Последние две-три недели февраля 1984 года мягкое тепло бомбейской зимы отступало перед удушающе-влажным летним зноем. Хотя в то время жена Сабира Ибрагима вынашивала второго ребенка, он был не в силах противиться сладкому аромату бомбейского жасмина, который каждый вечер влек его в Дом Конгресса с его пьянящей атмосферой. Но не стоит думать, будто это политический идеализм звал Сабира в то место, где основатели Партии Конгресса обдумывали и планировали будущее Индии, в котором не было бы места колониализму. За минувшие с тех пор годы статус исторического здания опустился так низко, что в нем открыли бордель, а в этом борделе жила Читра, красавица проститутка, которой не было еще двадцати и к которой воспылал страстью Сабир. Около часа ночи Сабир заехал за своей любовницей, и они отправились в романтическую поездку на его белом «Фиате Падмини».

«В какой-то момент Сабир заметил, что за ними едет «Амбассадор», – рассказывал Ишак Багван, старший полицейский инспектор отделения Малабар-Хилл. – Но машина была украшена цветами, и он, должно быть, решил, что это молодожены». Инспектор Багван производит приятное впечатление в своей форме цвета хаки, ладно сидящей на нем, однако заметно, что он уже устал от мира бандитов, с которым познакомился той ночью. «Все случилось, когда они остановились на заправке в Прабдхеви, – продолжал инспектор. – Из «Амбассадора» выпрыгнули пятеро мужчин, вооруженных до зубов. Во главе их был Амирзада Патан, главный головорез и фаворит Карима Лалы. Рыцарским жестом стрелки вытащили Читру из машины, чтобы ее пощадил безжалостный град пуль, который они затем обрушили на сиденье водителя. Когда Сабир повис на руле «Падмини», один из убийц приблизился и с торжествующим видом перерезал ему запястье».

Перед убийством Сабира в Бомбее уже случилось несколько кровавых происшествий, однако город еще не знал убийств, сравнимых с этим по своей жестокости и по бурному общественному резонансу. С конца 80-х насилия в городе стало значительно больше. Инспектора Багвана нисколько не удивила бы попытка Дауда отомстить за брата. «Когда через год Амирзаду судили, я, тогда младший офицер, присутствовал в суде, как вдруг туда вошел человек, который без колебаний пристрелил Амирзаду на месте, – вспоминал он. – Пока убийца пытался убежать через окно, я выстрелил в него из пистолета и ранил его в ногу, поэтому мы и смогли его арестовать. Нанял его Дауд». Шуму и суматохе не было предела: в стране не привыкли к перестрелкам в зале суда. Ордер на арест Дауда по обвинению в убийстве из мести был выдан очень быстро.

Пока судили и убивали Амирзаду, повсюду в городе назревали неприятности другого рода. Доктор Дутта Самант, харизматичный и жесткий профсоюзный лидер и бывший врач, убедил 250 тыс. рабочих текстильной промышленности Бомбея бросить работу и объявить бессрочную забастовку. Премьер-министр Индира Ганди была непреклонна: владельцы фабрик не должны уступать рабочим, требовавшим повышения зарплаты и улучшения условий труда. Воинствующий доктор Самант представлял собой серьезную угрозу для установившегося в послевоенной Индии государственного квазисоциализма, при котором правительство указывало и работодателям, и профсоюзам, что им можно и что нельзя. Рабочие бастовали целый год, и за это время одежда стала таким же контрабандным товаром, как спиртное и золото.

Конец забастовке положило не соглашение, а без пяти минут крах текстильной промышленности Бомбея. «Забастовка оставила без работы около 1,5 млн человек и обрекла на неимоверные трудности их семьи, – гласил секретный доклад Центрального Бюро Расследований (индийского аналога ФБР) о росте организованной преступности в городе. – Забастовка вынудила рабочих и их детей влиться в ряды гундов [гангстеров, мафиози], чтобы свести концы с концами… В настоящее время огромные территории, на которых расположены текстильные фабрики и трущобы рабочих поселков, стали идеальным прибежищем для бандитов».

Мало кто из полицейских ориентировался в мире бомбейских банд так же хорошо, как инспектор Прадип Шарма. Это он в 1995 году основал Группу спецопераций по сдерживанию криминального насилия, а начинал он свою карьеру в 1984 году помощником инспектора в полицейском участке в Махиме. «Уже тогда ситуация с бандами Махима была сложным уравнением со множеством переменных, – там действовало несколько группировок. Но в то время очень важную роль стал играть рэкет на рынке труда». Банды пользовались высоким уровнем безработицы, поясняет инспектор, и захватывали рынок труда. «В то время это был важный фактор их подъема».

Коллапс текстильной промышленности стал экономической травмой, от которой индийская промышленность так и не оправилась до конца: забастовки ознаменовали собой окончание социального капитализма Неру и подготовили почву для либерализации начала 90-х. А при внезапном и огромном увеличении количества безработных в Центральном Бомбее, особенно в районах поблизости от Донгри, возникли идеальные социальные условия для появления нового, более кровавого поколения организованной преступности: наступало время Дауда.

Когда Дауд в 1984 году ускользнул из Индии в Дубай, на Западе мало кто смог бы найти этот город на карте, не говоря уж о том, чтобы авторитетно судить о нем и его населении. А вот арабы, иранцы, белуджи, пакистанцы, жители Восточной Африки и западного побережья Индии, напротив, на протяжении своей истории хорошо познакомились с Дубаем. В конце Второй мировой войны это был всего лишь поселок на берегу моря, который измышлял для выживания любые средства, так как добыча жемчуга – его единственный исконный промысел был уничтожен войной и придуманным японцами искусственным жемчугом.

В период бедности, протянувшийся от жемчуга до нефтедолларов, Дубай постепенно восстанавливал свои торговые связи по ту сторону Ормузского пролива с Ираном и на другом берегу Арабского моря – с Бомбеем. Дубайские торговцы обнаружили, что могут воспользоваться низкими налогами эмирата, чтобы импортировать в Дубай все, что угодно, а затем экспортировать ввезенные товары в Иран и дальше на субконтинент. «В те годы огромное множество людей кормилось благодаря спросу на золото в Индии – настоящей бездонной бочке, – говорил Френсис Мэттью, который уже не один десяток лет как перебрался в Дубай и теперь возглавляет крупнейшее из здешних издательств. – В Индии почти каждая женщина должна иметь золото в качестве приданого и собственного имущества – в разных частях Индии есть спрос на разные сорта золота и виды утвари». Эта торговля восходит к Рашиду, легендарному отцу современного Дубая, который возродил его увядающие традиции «независимой торговли» – так называется в Дубае то, что весь остальной мир зовет контрабандой. Шейх Рашид, положивший начало новому Дубаю, много лет находился у Индиры Ганди в личном списке наиболее разыскиваемых контрабандистов. Однако, хотя в Индии он и шагу ступить не смог бы, он получал свою долю с каждого бруска золота и каждой безделушки, которая там продавалась. Именно тогда крупные торговые семьи Дубая стали заводить дружбу с крупными торговыми семьями Бомбея и Карачи. И эта дружба оказалась прочной.

По степени своего влияния семейство аль-Мактум, правящее в Дубае, уступает только семье аль-Нахьян из Абу-Даби. Открытие в Абу-Даби огромных запасов нефти оказалось для Дубая и еще пяти эмиратов даром небес: в 1973 году, после решения британцев вывести все войска, размещенные восточнее Суэца, они образовали новое государство – Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ). При нынешних темпах добычи нефти в Абу-Даби хватит еще на 200 лет. Состояние Романа Абрамовича и прочих российских олигархов бледнеет по сравнению с богатствами семьи аль-Нахьян. Не прошло и полувека, а состояние аль-Нахьянов (это то же самое, что государственная казна Абу-Даби) оценивается примерно в 500 млрд долларов – в полтриллиона.

Абу-Даби щедро субсидирует остальные шесть эмиратов ОАЭ, чьи запасы нефти несравнимо меньше. Однако правящий клан аль-Мактум еще в 70-х годах проявил известную предусмотрительность и принялся готовиться к тому, что в будущем Абу-Даби перестанет тащить на себе весь федеральный бюджет. Сам Дубай располагает скромными запасами нефти, дающими лишь 15 % доходов этого города-государства. Однако уже в следующем десятилетии эта нефть иссякнет. В 80-х годах аль-Мактумы принялись диверсифицировать экономику – возможно, их подстегнуло к этому традиционное соперничество с аль-Нахьянами. Так они пришли к мысли соорудить порт Джебель-Али, который имеет 66 причалов и является крупнейшим морским сооружением на Ближнем Востоке.

Хотя скептики и фыркали по поводу этого грандиозного проекта, решение создать новый порт и торговую зону быстро оправдало себя.

В 1979 году Дубай сделал полезные для себя выводы из иранской революции и советского вторжения в Афганистан: нет худа без добра. Иранские и афганские торговцы, испуганные нестабильностью в своих странах, перебрались в Дубай, переведя с собой свои бизнесы и тем самым укрепляя местную экономику. В Дубае не было ни налога на прибыль, ни налога с продаж, и потому он быстро прославился на Ближнем Востоке как место, где можно без риска припрятать деньги. С тех пор, когда в регионе случались кризисы, в Дубае неизменно наступал бум.

Для Ибрагима Дауда Дубай был идеальным убежищем. В городе были рады богатым и рады мусульманам, и там совершенно не интересовались, откуда у человека деньги или что он намеревается с ними делать. Кроме того, у Дубая были давние связи с Бомбеем, и значительная часть дубайской элиты занималась контрабандой золота – именно этот вид торговли Дауд собирался сделать своим основным бизнесом. Более того, аль-Мактумы, руководствуясь своей стратегией, превращали город в очень комфортное для жизни место. Вскоре дом Дауда превратился в место паломничества кинозвезд из Болливуда[22] и звезд индийского и пакистанского крикета: это были две давние страсти Дауда. Тем не менее ему приходилось быть осторожным. За последние два десятка лет Дубай дал приют не одному бандиту, при условии, что те вели себя благоразумно. «ОАЭ – это, в сущности, такая страна, что, если вы им не понравитесь, они просто вышвыривают вас вон, – заметил Фироз, бомбейский юрист, который иногда работал посредником между семьей Ибрагим и индийским правительством. – А то, что Дауд и его люди живут и процветают в Дубае, – ну что же, этого не могло бы случиться, если бы правящая семья об этом не знала и, в какой-то степени, не поддерживала их».

Из своего отдаленного дубайского форпоста Дауд принялся объединять под своим началом различные группировки. Для гангстера это было внушительным достижением. Главным из заместителей Дауда, ответственным за привлечение в D-Company молодых банд, был молодой индийский бандит из Чембура в Восточном Бомбее по имени Чхота Радж (Маленький Раджан).

Еще подростком Маленький Раджан открыл незаконный промысел – продажу билетов в кино, и его быстро завербовал главарь местной банды – Бада Радж (Большой Раджан). Вместе они утвердили влияние своей группировки севернее, успев за это время прославиться как люди, не стеснявшиеся применять силу. Когда Большого Раджана убил бандит-соперник, Маленький Раджан дерзко и быстро отомстил ему. Дауд был впечатлен и пригласил его к себе в D-Company. Очень скоро Малыш Раджан стал одним из главных гангстеров Бомбея, – он собрал вместе десять или больше разрозненных банд и сколотил одну из самых больших в мире мафиозных групп. Щупальца этого спрута тянулись на север, в Гуджарат, и еще дальше, в Уттар-Прадеш, достигая даже до Катманду, где люди Дауда успешно обхаживали членов местной деспотической королевской семьи. Как и все новые преступные синдикаты, возникавшие тогда в мире, D-Company состояла из ячеек, которые выплачивали Дауду дань, однако на своей территории пользовались значительной автономией. В начале 90-х индийское Центральное Бюро Расследований (ЦБР) провело подробный анализ деятельности этой группировки.

Его брат, Анис Ибрагим, управляет всеми боевиками банды, которые задействуются в оказании рэкета и вымогательстве, чтобы обеспечивать господство группировки на рынке террора, гласил его отчет. Дауд Ибрагим оказывает покровительство множеству мелких банд, используя которые совершает преступления с применением насилия. Хотя этим бандам дозволяется действовать с известной свободой, он следит за тем, чтобы они полностью зависели от него. Если какой-либо гангстер выказывает стремление к независимости, его безжалостно уничтожают…

Мелкие банды получают заказы на расправу с противниками или непокорными бизнесменами.

В обмен на верность этим бандам разрешено щеголять «брендом» Дауда, что не только обеспечивает им известную безопасность от других бандитов, но может использоваться и как козырь в отношениях с полицией. Дауд и его братья были крупными фигурами в преступном мире, и их знали во всей Индии. Охоту на них открыли крупнейшие разведывательные и полицейские ведомства Индии, такие как ЦБР, а впоследствии и Разведывательное бюро (IB). Однако в самом Бомбее полиция не располагала достаточными ресурсами, чтобы поддерживать порядок в своих районах без вмешательства местных банд.

Маленькому Раджану вменялось в обязанности надзирать за филиалами D-Company, благодаря чему в полицейских кругах он получил прозвище «министр внутренних дел Дауда». Он же стоял за теми многочисленными убийствами, которые осуществляла D-Company. Тигр Мемон координировал доставку в Бомбей и его окрестности золота, серебра и других потребительских товаров. Когда к концу 80-х индийская экономика забуксовала, в полосу стремительного роста вступила бомбейская мафия, а с ней активизировалась и борьба банд с ее насилием. Ближе к концу 80-х D-Company стала разветвляться, и в результате начали заявлять о себе серьезные соперники, оспаривавшие гегемонию Дауда в преступном мире. Волна убийств нарастала, и в конце концов Маленький Раджан оказался вынужден бежать в Дубай. В бомбейском отделении D-Company, к огорчению Чхота Раджа, верховенство стал забирать другой Малыш – Чхота Шакил: «малыши» не любили друг друга.

Забастовка в бомбейской текстильной промышленности ознаменовала собой всеобъемлющий спад в индийской экономике, который достиг своей низшей точки в 1991 году. Началась глобализация, и инвестиционные капиталы стремились отыскать новые, либерализованные или «зарождающиеся» рынки, избегая таких рынков, как индийский, отвергавший новые законы, которые отменяли регулирование рынка. При растущем импорте и сокращающемся экспорте Индия получила кризис платежей с громадным дисбалансом: уплата внешнего долга пожирала теперь 40 % ВВП страны, которая, нетвердо ступая, приближалась к экономическому инфаркту. В Партии конгресса возникла влиятельная группа реформаторов, которую возглавил министр финансов, а впоследствии премьер-министр Монмахан Сингх, утверждавший, что настало время порвать со священной доктриной Неру.

В сущности, Сингх и его коллеги провозгласили последовательное, хотя и постепенное, разрушение протекционистских традиций Индии. Через год, в 1992 году, министр Сингх уже с гордостью оглядывался на те кардинальные перемены, которые он начал: «Когда в июне 1991 года к власти пришло новое правительство, мы унаследовали экономику, стоявшую на краю пропасти. Инфляция стремительно увеличивалась. Платежный баланс был в серьезном беспорядке. Резервов иностранной валюты едва хватало на две недели импортных операций. Иностранные коммерческие банки перестали давать Индии займы. Индийцы, живущие за пределами страны, стали выводить из нее свои капиталы. Нехватка иностранной валюты вынудила нас к массированному сокращению импорта, что затормозило стремительный промышленный рост прошлых лет и с мая 1991 года давало уже негативные показатели роста». Сингх действительно стабилизировал индийскую экономику и пошел по кардинально новому пути либерализации, приняв, в том числе, глобализацию (совсем недавно взявшую верх над коммунизмом). Для Нью-Дели не мог пройти незамеченным и конец Советского Союза, одного из важнейших стратегических и экономических союзников Индии. Среди многочисленных мер, которые принял Сингх, была либерализация правил обмена иностранной валюты и план по постепенной отмене контроля над импортом золота.

К началу 1990-х годов, по подсчетам полиции, ежегодный оборот Дауда Ибрагима доходил до четверти миллиарда долларов – и это только от его операций в Индии. В Дубае у него к тому времени процветал легальный строительный и риелторский бизнес, не говоря уже о деловых интересах Дауда в Карачи, Катманду и Лондоне. Львиная доля его индийских прибылей поступала от громадной по объему контрабанды золота, в которой доминировала D-Company. Эта деятельность вносила свой весомый вклад как в бедственное положение Индии, так и в становление теневой экономики, с которым усиливалось ее политическое влияние.

Экономические реформы оказали сильнейшее воздействие на Дауда и прочих тузов теневого бизнеса. Очень скоро постепенная либерализация режима торговли золотом нанесла по Дауду и его D-Company болезненный удар. Индийское правительство, разрешив регулировать цены на золото рынку, а не своим бюрократам, медленно, но верно лишало Дауда его главного источника доходов. Люди неизбежно спрашивали себя: зачем им покупать у Дауда, когда почти за те же деньги можно приобрести его на легальном рынке? Дауд по-прежнему контролировал отлично отлаженную инфраструктуру: он мог выгрузить в портах и заливах Бомбея и окрестностей любое количество товаров и мог подкупить сколько угодно таможенных и портовых чиновников, чтобы его товары без проблем достигли своих рынков в Бомбее и других местах. Однако перестал существовать сам рынок контрабандного золота.

Над новым источником прибыли Дауд раздумывал недолго. По всему миру, словно грибы, росли новые рынки для других незаконных товаров, и многие торговцы такими товарами открывали свою лавочку в Дубае: как и Дауда, их влекли сюда солнце, золото и не отличавшееся строгостью законодательство. Впервые в этот рай в Персидском заливе стали в огромных количествах прибывать русские; южноафриканцы и латиноамериканцы тоже стали здесь появляться; Дубай обожали мафиози с Балкан, а представители таких стран-потребителей, как Великобритания, по историческим причинам уже давно обретались здесь. Дауд принял очевидное решение и стал переправлять наркотики, главным образом героин, предназначавшийся для Европы, и мандракс – для Южной Африки. А в той части света, где обитал Дауд, существовала только одна организация, которую вам надо было умаслить, если вы хотели успешно продавать наркотики, – пакистанская Межведомственная разведка ISI.

В конце декабря 1992 года Дауд праздновал свой день рождения, и в числе гостей по обыкновению были индийские звезды кино и спорта. Но в стране к тому времени заявили о себе обстоятельства, которые стали для группировки Дауда яблоком раздора. Деятельность двух индийских националистических партий, «Шив Сена» («Армия Шивы») в Бомбее и всеиндийской «Бхаратия Джаната» («Народная партия»), вызвала к жизни страшные воспоминания о насилии, сопровождавшем территориальный раздел 1947 года, когда было вырезано несколько сотен тысяч индусов и мусульман, а миллионы бежали к своим единоверцам в Пакистане или Индии, ища среди них безопасности. Акции двух этих партий, требовавших превратить Индию в государство для индусов, стали серьезной угрозой для светских традиций Партии конгресса, которая доминировала в стране в послевоенный период. В то время я работал корреспондентом на Балканах, и было очевидно, что именно журналисты индийских СМИ – все высокообразованные, светские люди – с особым пылом поддерживали целостность федеративной Югославии перед лицом соперничества национальных движений. И нетрудно понять, почему это было так: в каком-то смысле они писали про Индию, которая напоминала ту же Югославию.

А в Дубае Маленький Раджан, до сих пор бывший главным доверенным лицом Дауда среди его присных, укрепляясь в своих подозрениях, наблюдал, как верхушка D-Company превращается в мусульманский междусобойчик.

С этого момента история с мафиозными лидерами стала в чем-то напоминать драмы времен королевы Елизаветы или короля Якова с их кровавой местью. А когда месть начинает забирать жизни боссов мафии, это свидетельство ее глубокого кризиса и неэффективности. В сентябре 1992 года соперники Маленького Раджана, верхушка D-Company, которую можно назвать ее «советом директоров», заказывает громкое убийство, которое совершается в палате центральной бомбейской больницы JJ Hospital: жертвой его стал близкий подельник Раджана. Малыш понимал, что убийство, по всей видимости, одобрил сам Дауд. В ходе этой акции, помимо намеченной жертвы, погибло двое полицейских, и она получила во всей Индии широчайший общественный резонанс. О дальнейших событиях рассказывает один из высокопоставленных сотрудников полиции Бомбея. Маленький Раджан крайне разгневался на верхушку «компании», и Дауд решил, что его следует убить и похоронить здесь же, в Дубае. Но некто Бхай Такур взял на себя роль посланца мира: от Маленького Раджана потребовали или пасть перед верхушкой на колени и просить ее о прощении, или готовиться к смерти. На размышление ему дали двенадцать часов.

На другой день малыш буквально рухнул Дауду в ноги, как того потребовал босс, и молил о прощении. Дауд неохотно даровал помилование. Враги Маленького Раджана уже давно нашептывали Дауду, что у Малыша имеются собственные планы на его организацию. Теперь же его загнали в угол, и Маленький Шакил, чтобы посыпать раны Раджана солью, приказывал убить троих его приспешников, обосновавшихся в Непале. Дауд же впоследствии сильно пожалеет о том, что так унизил Маленького Раджана, поскольку его бывший заместитель уже превращался в его злейшего врага.

На D-Company стали сказываться раздоры между бомбейскими группировками. Друзья Малыша Раджана утверждали, что тот подозревал: это Маленький Шакил, его злой рок, будучи мусульманином, разжигает эти распри, чтобы оттереть его в сторону.

Дауд был истым мусульманином, который регулярно совершал хаджи в Мекку, поэтому он заметно беспокоился из-за нападений на мусульман в Уттар-Прадеше, Гуджарате и Бомбее. Нет никаких сомнений в том, что новый расцвет индийского национализма глубоко его тревожил, как и то насилие, от которого страдало мусульманское меньшинство. Хусейн Заиди, который знал бомбейский преступный мир как никто другой, получил от своих информаторов сведения, дававшие цельную картину того, что происходило в офисе Дауда дальше.

Зазвонил второй телефон, номер которого был известен едва ли полудюжине человек. Трубку снял Шакил, который вручил ее Дауду и тактично отошел в другой конец комнаты.

Разговор был долгим и велся вполголоса.

Когда Дауд повесил трубку, настроение у него заметно изменилось: его подавленность уступила место решимости.

Шакил по-прежнему сидел, храня молчание.

Дауд подошел к нему. «Они звонили», – сообщил Дауд. Шакил никогда не спрашивал, кто были эти «они», а Дауд никогда не пояснял. Полагали, что так они говорили о высокопоставленных пакистанских чиновниках.

«Они говорят, что хотят доставить в Бомбей по нашим транспортным каналам какой-то важный груз, через наши «точки» около Шехади и Диги. Всю операцию проведут Тигр и Тофик, – доставка груза, плата врачам и все прочее. В обмен они обеспечат нашему бизнесу полную безопасность. – Он сделал паузу и затем задумчиво добавил: – Мне думается, что в этом грузе – не обычный товар… Может, это что-то, что позволит отомстить за разрушение мечети Бабри и резню мусульман. Я сказал им: если надо только воспользоваться моей инфраструктурой и больше ничего, то проблем нет. Я смогу утешить себя тем, что кровь моих братьев будет отомщена».

Дауд выудил из кармана сигару и зажал ее губами – знак, говоривший о том, что он испытывает облегчение. Шакил поднес ему огня. Было очевидно, что этот товар – смерть, хотя босс и был столь немногословен на эту тему.

Двадцатисемилетний Бадшах Кан изрядно нервничал, когда в феврале 1993 года его самолет «Пакистанских международных авиалиний» приземлился в Исламабаде, пакистанской столице. Во время полета из Дубая у одного из пассажиров, по всей видимости, случился сердечный приступ, поэтому пилоты вынуждены были произвести экстренную посадку в Лахоре. Это был дурной знак. Однако еще больше Бадшаха Кана беспокоило, что в его паспорте не было визы – в конце концов, паспорт был индийским, что гарантировало ему повышенное внимание пакистанских властей. А впрочем, с ним здесь было еще несколько парней, и перелет организовывал сам Тигр Мемон. Правда, он все равно очень удивился, когда его вместе с друзьями у самолета встретили сопровождающие, которые отвезли их в отведенное им место жительства, вообще не поинтересовавшись тем, кто они такие. В Пакистане их определенно ждали.

На следующий день прибывших несколько часов везли из Исламабада в пустынную лесистую местность. Там их приветствовали члены Оперативного отдела пакистанской разведки ISI. «Я видел таких персонажей в индийских фильмах, – рассказывал Бадшах. – Люди, которым велят вздуть маленьких щуплых героев, а те сами их бьют. Но эти парни казались очень опасными. Они бы в два счета расправились со всеми киногероями!» Новобранцы хорошо знали жизнь улиц – они с детства проворачивали темные дела и воровали на улицах Бомбея, однако если они чем-то и угрожали людям, то максимум ножом или просто кулаками, и особой подготовки они не получали. А вот их новые наставники были подготовлены отлично.

«Для наших целей лагерь был отлично расположен. Там всем заправляли шестеро: два человека по имени Бабаджи, двое слуг, которые готовили еду и прибирали, и двое вооруженных охранников. Еду нам привозили на джипах, каждый день в одно и то же время, – вспоминал Бадшах. – Бабаджи объявил, что с этого момента они начнут учить нас обращаться с орудиями убийства. При себе у него был китайский «калашников». Потом, когда нас выводили стрелять, нам показывали автоматические пистолеты, разное ручное оружие, легкие пулеметы и «калашниковы»… Следующие два дня мы ничего не делали, только стреляли… Я понял, зачем нас везли в этот лагерь через весь Пакистан. Это было единственное место, где мы могли получить такую подготовку: в каком-нибудь другом месте грохот стрельбы и громкие команды привлекали бы внимание».

Я смотрел на дружелюбное, симпатичное лицо своего собеседника; мы сидели в кафе на севере района Бандра, оживленного в любое время. Бандра считается модным районом, но обычно его привлекательность ощущаешь лишь тогда, когда находишься в шикарных современных зданиях. Когда я шел от станции в ресторан, чтобы встретиться с Бадшахом Каном, то видел, как на тротуаре в полубессознательном состоянии валяются двое любителей героина, по которым пробежала крыса размером с кролика. Нищета и грязь встречаются в Бомбее на каждом шагу и, словно густая тень, гасят тот яркий образ блестящего успеха новой Индии, которая наслаждается сейчас неравномерно распределившимися богатствами, дарованными глобализацией. Банды Бомбея зарождались в его трущобах и теперь кажутся органичным, хотя и страшным ответом на модные бары и беспрестанное потребление растущего и самоуверенного среднего класса. Когда Бадшаху было всего четырнадцать, мошенник, спекулировавший землей, выгнал из дома его семью, и некогда подававший надежды ученик влился в ряды криминала, обретавшегося вокруг гигантских трущоб Дхарави.

Мы сидим вдали от людских толп, в скромном семейном ресторанчике, где подают исключительные острые креветки; Бадшах Кан одет в длинную белую индийскую рубашку, мешковатые белые хлопчатобумажные брюки и маленькую белую шапочку. Он воспитан и задумчив. Когда он рассказывает о своей прежней жизни, трудно поверить, что он был одним из главных участников бомбейских взрывов 1993 года. Правда, впоследствии он добровольно выступил свидетелем обвинения, рассказав о том, как планировались и реализовывались те или иные фазы этой операции. «В тот день в лагере, после обеда, нам показали какие-то черные бруски, напоминавшие мыло, – продолжал рассказывать о своей пакистанской подготовке Бадшах. – Бабадж сказал: «Это RDX, гексоген»… Пока он готовил заряд, мы стали болтать друг с другом. И вдруг горы и джунгли содрогнулись от взрыва. Мне показалось, что от этого грохота у меня лопнули барабанные перепонки… По-моему, дымовая завеса не могла улечься больше десяти минут, и я только тогда смог нормально видеть и слышать. Мы пошли к тому месту, где была заложена бомба. Там образовалась многометровая воронка». Именно эту взрывчатку группе предстояло менее чем через месяц разместить по всему Бомбею – в одном из самых густонаселенных мест земли.

Вечером 14 марта, на следующий день после взрывов, главный комиссар бомбейской полиции позвонил Ракешу Марии, своему заместителю по дорожному движению. «Вы отдохнули?» – спросил он из вежливости, хотя знал, что в ту ночь едва ли кто из офицеров полиции вообще спал – и уж точно не заместитель комиссара Мария. Комиссар продолжал: в расследовании этого теракта на карту поставлен престиж бомбейской полиции, и именно Марию он выбрал, чтобы возглавить работу по этому делу. «Я остолбенел, – сказал Мария. – Меня вынуждали взять на себя всю ответственность на случай, если будет провал. А если бы я прокололся, то что тогда?»

Глава седьмая

Ксанаду, часть вторая

И тень чертогов наслажденья Плыла по глади влажных сфер, И стройный гул вставал от пенья, И странно-слитен был размер В напеве влаги и пещер. Какое странное виденье Дворец любви и наслажденья Меж вечных льдов и влажных сфер.

С. – Т. Колридж. «Кубла-хан» (перевод К. Бальмонта)

«Нам сообщили об одной машине – «Марутти», которую кто-то бросил в Уорли, – Ракеш Мария, вспоминая о тех событиях, откидывается в кресле. – Я приехал туда с группой из шестнадцати сотрудников, и нам стало ясно, что машину бросили в спешке. В том районе на дорогах было выставлено множество постов, чтобы помешать преступникам действовать. Террористы, бывшие членами D-Company Дауда, знали об этом и предпочли бросить машину, а не подвергаться риску быть пойманными». Машина была зарегистрирована на имя Рабинер Мемон, невестки Тигра Мемона. Заместитель комиссара Мария вместе со своими людьми бросился к зданию Аль-Хуссейн, в котором проживала большая часть семьи Мемона. Полиция взломала дверь пустой квартиры и принялась искать вероятные улики. «На холодильнике я заметил ключи от скутера, – продолжал Мария, – и решил, что нам неплохо было бы на него взглянуть». Тут Мария получил еще одно сообщение – о брошенном где-то в городе скутере: дорожная полиция уже приступила к его изучению. «Я взял с собой ключ и попытался завести им этот скутер – есть! Ключ подошел! Я повернулся к своей группе и сказал: «Мы сорвали банк!» Тут было и еще кое-что интересное: в скутере все еще хранился гексоген».

Итак, всего за несколько часов Мария установил личность главы заговорщиков в Бомбее – Тигра Мемона. Это был прекрасный пример работы детектива, даже несмотря на то, что Марии и его группе помогла небрежность преступников и изрядная доза везения. Но и при этом первом прорыве индийским властям предстояло расследовать это дело не один год: взрывы были делом рук не маленькой и захудалой террористической ячейки, из тех, что расплодились в Европе, Азии и на Ближнем Востоке после 11 сентября. Зверства в Бомбее отличал амбициозный масштаб, и для их осуществления была необходима разветвленная организация, наподобие сколоченной Даудом, поскольку в основе всего лежал ввоз из Пакистана восьми тонн гексогена, а это можно было обеспечить только благодаря операциям Дауда. Однако, поскольку этот план приводил в исполнение преступный синдикат из Бомбея, сознательно или неосознанно в нем оказались замешаны десятки людей. Большинство чиновников-разгрузчиков, продажных таможенников, купленных полицейских, водителей, рыбаков, владельцев складов, машин и прочих инструментов этого преступления и понятия не имели о том, что принимают участие в этом заговоре: они думали, что переправляют, как обычно, золото, наркотики, потребительские товары или оружие для дальнейшей продажи. И вместе с тем D-Company существовала не только в подполье. Напротив – ее влияние распространялось даже на самую знаменитую индустрию Мумбая – Болливуд.

Как-то в середине апреля 1993 года, около полуночи, Ракеш Мария допрашивал очередного подозреваемого по делу о взрывах. «Вы, полицейские, вечно хватаете мелкую рыбешку, вроде меня, а больших людей отпускаете, – желчно заметил мужчина. – Если вы и правда хотите что-то расследовать, почему бы вам не арестовать Санджая?» – «Санджая, какого еще Санджая?» – осведомился полицейский. «Санджая Датта, сына члена парламента Сунила Датта!»

Датт-старший и его жена Наргис были одной из самых великолепных пар Индии. Индус Датт пользовался большим влиянием в Партии конгресса и в бытность свою молодым актером женился на своей блистательной возлюбленной-мусульманке. В 1993 году тридцатичетырехлетний Санджай как раз ворвался в первые ряды суперзвезд Болливуда. Как и многих звездных актеров и дирижеров, направляли его на этом пути бомбейские гангстеры, которые даже сегодня продолжают финансировать кинопроизводство в Бомбее. Санджай был на короткой ноге с Анисом Ибрагимом, братом Дауда, и хотя его отец был индусом, все семейство Даттов разделяло страх, распространившийся среди бомбейских мусульман во время бунтов декабря 1992-го – января 1993 года, и стремилось им помогать. Националисты из «Шив Сены» уже выступали со скрытыми угрозами в адрес Даттов, так что семья уговорила Санджая обратиться к Анису Ибрагиму, чтобы тот раздобыл ему оружие – для защиты самого Санджая и его семьи.

Единственное, чего Датт не знал, так это то, что «АК47» и гранаты, которые он получил, были из той большой партии оружия, которая была доставлена из Дубая для подготовки мартовских взрывов. В течение следующих тринадцати лет Датт провел под арестом в полиции в общей сложности восемнадцать месяцев, ожидая суда и приговора. И вот в ужасно жаркий вторник ноября 2006 года я наблюдал, как озадаченную звезду Болливуда – «обвиняемого номер 117» – везут в старинную тюрьму времен британского колониализма, чтобы вынести вердикт по его делу. Датт был признан виновным в незаконном хранении оружия, но не в соучастии в подготовке взрывов. Всеобщее внимание в этой суете привлекал к себе и Дипак Начнани, журналист и глава общественной организации, обладатель всклокоченной копны седых волос. Он создал организацию, требующую экстрадиции Дауда Ибрагима за ту роль, которую тот сыграл в подготовке взрывов, и предлагал вознаграждение любому, кто убьет Дауда. «Отец Санджая Датта – министр и член парламента, его сестра – член парламента, но Санджай Датт все-таки должен получить максимальное наказание по индийским законам!» – возмущенно кричал он.

Любопытно, впрочем, что господин Начнани остался, очевидно, в меньшинстве. Большинство бомбейцев по-прежнему считают Санджая Датта героем и звездой. После своего ареста в 1993 году он сыграл несколько главных ролей в ряде фильмов, нередко играя мафиозных боссов. Несмотря на бурные события 90-х, народ по-прежнему питает теплые чувства к звездам Болливуда и мумбайской мафии. У Датта по-прежнему самые сердечные отношения с Маленьким Шакилом, правой рукой Дауда. Впрочем, подозрение в соучастии в подготовке бомбейских взрывов означает: в 90-х годах вскрылся ряд связей между Болливудом и мафией, хотя об этом предстоит узнать еще очень многое.

Соучастие Датта было лишь одним из многочисленных сюрпризов, которые ждали Ракеша Марию и его группу в ходе расследования. По прошествии многих месяцев разнообразные правоохранительные структуры Индии смогли наконец-то составить вполне исчерпывающую картину подготовки и проведения всей операции, а также той невероятной сети, которую Дауд раскинул по всему Бомбею. Все было исполнено на высоком уровне, особенно если учитывать ту безнадежную неэффективность и межведомственное соперничество, которые свойственны индийским служителям закона.

Сам Дауд хранил спокойствие у себя в Дубае, хотя после того, как мафия изучила новости о взрывах, из Дубая бежал не кто иной, как Маленький Раджан. Имея все основания думать, что теперь Маленький Шакил собирается его убить, он порвал с Даудом и исчез, время от времени показываясь на поверхности в Куала-Лумпуре, Бангкоке и других азиатских городах. Маленький Раджан по-прежнему командовал значительным количеством бомбейских банд. Он разослал письма другим крупным мафиозным боссам Бомбея, таким как Арун Гаули, предлагая им образовать негласный союз против D-Company. «Именно тогда на Малыша и вышло Разведывательное Бюро (IB)», – рассказал мне в Бомбее один аноним. Разведывательное Бюро и Отдел Исследований и Анализа (RAW), близкое ему ведомство, – это индийские разведка и контрразведка. В общем и целом, расследование деятельности организованной преступности не входит в их обязанности, однако если преступный синдикат создает серьезные проблемы для безопасности, тогда контроль над любым расследованием переходит в руки разведчиков и контрразведчиков. «В РБ считают, что если Даудом управляет ISI, пакистанская разведка, то им, вероятно, следует привлечь врагов Дауда и с их помощью подорвать его влияние», – сообщил источник.

Во время войн в Югославии преступные синдикаты по всем Балканам эффективно подмяли под себя значительное количество государственных институтов, подчинив их собственным интересам. В Пакистане и Индии в то время шел обратный процесс: бандитские войны, которые в 90-х годах возобновились в Бомбее с новой силой, использовались индийской и пакистанской разведками для выяснения отношений «через посредников», так что теперь эти войны были еще опаснее и непредсказуемее, чем когда-либо. Это разжигание криминальных междоусобиц, которые теперь, помимо межрелигиозного аспекта, имели и разведывательный аспект, имело самые неприятные последствия для бомбейских органов правопорядка.

В середине 90-х бомбейская полиция отмечала увеличение количества убийств, сопоставимое по уровню с Москвой или Йоханнесбургом, что подтверждало видимую связь между экономическими и политическими реформами с одной стороны и бандитизмом – с другой. В этот период полицейские отчеты давали в совокупности сотни и сотни убийств, ужасающих по своей жестокости. Большинство из них совершалось в ходе безжалостной войны по принципу «око за око», которую вели друг с другом Маленький Раджан и Дауд. Малыш имел возможности для этого, так как прекрасно знал все структуры и связи в империи своего бывшего босса. В конце концов, ведь это он сам почти десять лет сколачивал ее для Дауда. Стратегия Разведывательного бюро работала: Малыш подрывал деловой потенциал Дауда, а для РБ это означало, что оно подрывало потенциал ISI для проведения своих тайных мероприятий через D-Company. Проявился и побочный эффект: ослабевал и деловой потенциал самого Маленького Раджана, по которому агенты Дауда наносили ответные удары.

Но для бомбейских стражей порядка все это было досадной неразберихой и только усиливало их известную всей стране репутацию коррумпированных и некомпетентных полицейских. В 1995 году для противодействия насилию полиция основывает три особые группы по борьбе с организованной преступностью.

Как-то днем, в конце 1996 года, инспектор Прадип Шарма сидел в своем кабинете в Бандре, когда в его дверь постучали: «Пришел осведомитель и сообщил, что Баблу Сривастава направил из Уттар-Прадеша в город команду из четырех человек, чтобы похитить одного из самых богатых бизнесменов Бомбея». Сривастава был известным бандитом, который поддерживал связи и с Даудом, и с Маленьким Раджаном. Он был выдан Индии Сингапуром по подозрению в организации около 80 серьезных похищений и убийств. Но даже находясь в тюрьме города Дели, он организовал похищение бомбейского бизнесмена. «Было около двух часов дня, – продолжал инспектор Шарма, – и я приказал нескольким людям из своей группы отправиться со мной в Санта-Крус, недалеко от Бандры, где, по словам осведомителя, скрывались бандиты». Когда они подобрались к дому, один из полицейских постучал в дверь. «Добрый день! – сказал он. – Это молочник, я доставил ваш заказ». – Тут инспектор Шарма выдержал паузу для драматического эффекта. – Едва он представился молочником, как бандиты открыли из помещения бешеную стрельбу. Однако мы за пару минут уложили их обоих. И только потом мы увидели, что еще двоих бандитов не было – они сбежали».

Двое убитых стали жертвой того, что в Индии называют «стычкой», – по сути дела, это перестрелка бандитов с полицией. Инспектор Шарма – король стычек: в перестрелках он убил более ста бомбейских бандитов, и это самый большой результат во всей бомбейской полиции. За весь свой мировой тур по криминальному подполью я не могу припомнить ни одного человека, демонстрировавшего такую же сдержанную, но недвусмысленно агрессивную мужественность, как этот исключительно вежливый и глубоко серьезный человек. И бандиты, и некоторые правозащитные организации утверждают, что эти «стычки» в действительности превращают полицию в некую организацию для расправы без суда – в этакие «эскадроны смерти». Из-за этих антимафиозных отрядов Арун Гаули, некогда союзник Дауда, ставший затем одним из его главных индийских противников, был вынужден создать в своей штаб-квартире в Дели сложную систему охраны. Многочисленная вооруженная охрана прогуливается перед прочно запертыми воротами, которые оснащены камерами наблюдения и сверхсовременными системами связи. Недавно Гаули отказался от своего статуса мафиозного «дона», чтобы получить место в законодательном собрании штата Махараштра, однако он по-прежнему называет стычки «полицейскими заказными убийствами», – по его словам, в таких перестрелках он потерял 60 друзей. «Ладно, допустим, были времена, когда я нарушал закон, – признается Гаули. – Но такая кампания убийств недопустима!»

Инспектор Шарма застрелил более 120 бандитов – больше, чем любой из его коллег по Специальным группам. С тех пор как они были организованы, количество смертей в результате «стычек»-перестрелок ежегодно превышает сотню. «Иногда у меня их бывает шесть-восемь в неделю», – с гордостью признается инспектор.

Однако инспектор не смог поймать Махмуда – одного из самых удачливых наемных убийц в Бомбее, с которым я сумел встретиться после сложной игры в кошки-мышки в нескольких музыкальных кафе. Каждый раз когда мне казалось, что я наконец-то пришел в нужную чайную, приходило сообщение с требованием допивать чай и идти в следующее заведение. В третьем кафе меня ждал благосклонно улыбавшийся Махмуд, человек с привлекательными, резкими чертами лица, отмеченного, впрочем, следами жизненных бурь. «Когда я приезжаю в Бомбей, мне приходится соблюдать серьезные меры предосторожности, – пояснил он. – Я не хочу ввязываться в перестрелки с полицией и уж конечно не желаю видеться ни с кем из бывших коллег». Махмуд являет собой разительный контраст со всеми выходцами из этой среды, которых я встречал раньше: он говорит на правильном и красивом английском языке. «Я изучал электронику в одном колледже в Пуне», – с гордостью сообщает он.

В 1989 году, с дипломом в кармане, Махмуд легко преодолел 120 километров, отделяющие Пуну от Бомбея, города бедных. Он сразу же нашел работу по ремонту светокопировальных машин. «За эту работу мне платили около 50 долларов в месяц, и я жил в комнате с еще десятью людьми, – продолжал он. – Было очень трудно». Как-то раз Махмуд увидел, как стайка мальчишек обижает на улице ребенка, и вмешался. К нему подошел некий мужчина и, похвалив Махмуда за смелость, предложил ему выпить. «Следующие восемнадцать месяцев этот парень знакомил меня с красивой жизнью: мы ходили по барам, бывали у женщин, он давал мне деньги, а делать мне ничего не требовалось. Все шло прекрасно: я был молод, здоров, хорош собой, и ведь именно за такой жизнью я и приехал в Бомбей!» Благодетелем Махмуда оказался не кто иной, как подручный Маленького Шакила, восходящей звезды и «премьер-министра» в D-Company Дауда.

Когда мужчины подружились, покровитель Махмуда рассказал ему, кто он такой, чем занимается и на кого работает. Он дал Махмуду шанс «поступить в штат» его организации. «Мысль о том, что придется возвращаться к работе за 50 долларов и жить в этой хибарке, означала, что реального выбора у меня не было: я вошел в дело».

Махмуда научили пользоваться куттой – так назывались пистолеты-самоделки из Уттар-Прадеша, у которых нередко разрывало ствол: «Первый выстрел обычно был безопасным, а потом пистолет уже не годился. Это означало, что, когда ты выполняешь работу, у тебя есть только одна попытка».

«Большинство наемных убийц полиция ловила или убивала в стычках – но не меня. Этому были две причины. Первая – это планирование. Мы два или три месяца следили за передвижениями жертвы. Мы знали все ее привычки, так что сюрпризов для нас не было. Вторая причина – это секретность: если ты или твой товарищ проболтаются, вы – трупы».

«Первый раз я успешно выполнил заказ в Андхери, в начале 1991 года. Мы собирались провести операцию в середине дня, на оживленном перекрестке, в самый разгар часа пик – мы часто так делали. С помощью машины мы собирались преградить жертве путь у светофора – он ездил на «Марутти-Эстим», это была очень престижная машина в то время. Он не мог поехать вперед, потому что мы перекрыли светофор, и назад тоже не мог, из-за пробки. Работали две команды. Первая подбегала к машине и разбивала стекло. Затем подходил я, и бум! – точно в голову. Я всегда стрелял точно в голову, потому что у меня был только один выстрел. Я всегда мог сказать, что «товар доставлен» – такое сообщение мы отправляли после работы. Когда все было сделано, я исчезал. После работы я никогда не возвращался домой, и никто не знал, где я нахожусь».

В кафе этот дружелюбный, изысканный человек смеялся и рассказывал; потом он отпустил несколько проницательных комментариев о социальных и экономических проблемах Индии, затем вышел в мечеть помолиться, а потом завел полный лиризма рассказ о Мумбае и его традициях. Мне было невозможно примириться с мыслью о том, что он был хладнокровным, расчетливым наемным убийцей. Я был ошеломлен. Как я могу чувствовать приязнь к убийце? – думал я. Мой балканский опыт привел меня к следующему заключению: большинство убийц – не врожденные психопаты, а просто люди (обычно мужчины), которые под воздействием обстоятельств и авторитетов поддались убеждениям, внушениям, одобрениям, чтобы в какой-то момент «получить разрешение» нарушить главную из заповедей – не убий. Впрочем, этот человек сделал выбор сам. И этот выбор шокировал с особой силой как раз потому, что он казался нормальным, умным человеком.

В 2002 году Махмуд добился от Компании «почетной отставки» – что является весьма непростым делом.

– Я был женат и имел детей, а жена понятия не имела, чем я в действительности занимаюсь.

– Она и сейчас понятия не имеет?

– Я же вам говорю, секретность – это все. Меня никогда не могли поймать, потому что никто не знал, кто я такой или что я делал. Я никогда никому не доверял – это было бы ошибкой.

И я задал Махмуду последний вопрос: «Что вы чувствовали в тот момент, когда совершали убийство?» Как и многие индийцы, он ответил, избрав для метафоры крикет и вспомнив великолепного отбивающего и капитана из команды «Уэст Индиз»: «Как Брайан Лара, который делает шестиочковый удар!»

К концу 90-х годов Дубай пока что не был связан неразрывными узами с усиливающимся хаосом мумбайских криминальных войн и с международной политикой, хотя в этот эмират уже переехало очень много людей. Однако любой конфликт идет ему на пользу, при условии, что разыгрывается он не на его территории. «Буря в пустыне», палестинская интифада, 11 сентября, нападение американцев на Афганистан и вторая война в Ираке – все эти события вынуждали людей переводить в Дубай громадные суммы. Так, теракты 11 сентября стали поводом для заметного оттока арабских капиталов из Соединенных Штатов в Дубай. По разным подсчетам, сюда перетекло от нескольких сотен миллиардов до двух-трех триллионов долларов. К середине 1990-х годов ОАЭ получали 63 % своих доходов из источников, не связанных с нефтью. Дубай же превратился в крупнейшую зону свободной торговли в регионе, который тянется от Южной Европы до Сингапура. Дубай традиционно притягивал огромные капиталы с субконтинента, из Средней Азии, Восточной Африки и Ближнего Востока, а теперь этот эмират стремится привлекать и западные инвестиции. Понадобилось не так много времени, чтобы из всех частей Европы деньги потекли в Дубай рекой: здесь не облагают налогом капиталы, имеется красивое побережье, круглый год светит солнце, не взрываются бомбы и не совершаются заказные убийства (в Дубае заинтересованы все, и никто, включая «Аль-Каиду», не хочет нарушать его покой), а крупных торговых центров здесь достаточно, чтобы насытить целую планету.

Дубай не просто является местом, где перемешиваются товарные потоки из огромного региона, который тянется от России до Южной Африки и Индии, – здесь естественным образом появился и крупнейший финансовый рынок. Причем здесь не существует вообще никакого контроля: можно привезти сюда или вывезти отсюда любые суммы, будь то в виде набитых купюрами чемоданов, золотых слитков или бриллиантов; можно воспользоваться для этого одним из многочисленных банков, основанных, чтобы поживиться на этом денежном дожде, или услугами хавальдаров и хунди, теневых менял, являющихся опорой нелегальной финансовой экономики, от которой зависят рабочие-иммигранты.

Охота на «грязные деньги» – трудное дело. Капитал зарождается от человеческого труда, чтобы давать жизнь экономике всего мира. Он возникает из своего источника, а затем становится рекой, несущейся с вершины и разделяющейся на потоки в плодородных низинах, по естественным углублениям или рукотворным каналам. Пока он пробивает для себя пути, некоторые потоки иссякают, – возможно, просачиваясь в ядовитые болота, откуда затем возвращаются в общую систему. То здесь, то там можно встретить на первый взгляд нетронутые озерца, которые в действительности заражены химикалиями, не имеющими цвета и запаха. Только самый опытный биохимик может отличить здоровые капиталы от грязной наживы, пока то и другое перемешиваются и переплетаются. Сами по себе капиталы не являются ни чистыми, ни грязными – цвет денег определяет деятельность и ценности человека.

Падение коммунизма и отмена в конце 80-х годов регулирования международных финансовых рынков обеспечили громадные денежные вливания в мировую экономику. Трейдеры прочесывали земной шар в поисках особенно прибыльных перспектив. Клиенты, которых они представляли, обращались к ним по целому ряду причин: одни искали максимальную окупаемость, другие не желали платить налоги; некоторые компании всерьез увлекались новыми рынками, а некоторые инвесторы стремились отмыть свои деньги, выведя с них пятна, намекавшие на криминальное происхождение капитала. В этой сфере вращались огромные суммы. К середине 90-х годов одни только рынки обмена валют имели ежедневный торговый оборот свыше триллиона долларов. Это было в 40 раз больше ежедневного оборота остальной мировой торговли. В мире лицензированного денежного обмена нарушения становились заметными только в тех случаях, когда потери губили целое учреждение, как случилось, когда Ник Лисон, незаконно торговавший акциями на токийской бирже, разорил банк Barings или когда внешние управляющие частным образом предупреждались о злоупотреблениях, как это было в невероятном деле банка BCCI. Целый ряд скандалов, от BCCI до компании «Энрон», продемонстрировали правительствам, что они не могут полагаться на прославленные фирмы по аудиту для предупреждения крупных злоупотреблений в банковском или корпоративном секторе. Более того, и в BCCI, и в «Энроне» роль аудиторов сводилась, по-видимому, к помощи в сокрытии нарушений.

Единственной страной, которая еще до 90-х годов успела принять законодательство по запрету отмывания денег, стали Соединенные Штаты. Конгресс, отталкиваясь от эпохального Закона об инвестировании полученных от рэкета капиталов, принятого в 1970 году для борьбы с организованной преступностью, в 80-х годах принял еще два закона, которые были специально направлены против отмывания прибылей от наркоторговли. Это позволило Управлению по борьбе с наркотиками разработать несколько операций с внедрением агентов, рассчитанных на удар по кошелькам колумбийских наркокартелей и их помощников, вроде панамского президента Мануэля Норьеги.

Отмывание денег – занятие довольно странное: оно лишь указывает на преступление, тогда как само всего на одну ступень недотягивает до самого преступления: перевод большой суммы денег сам по себе противозаконным не является; его незаконность заключается в его связи с преступлением, которое и служит источником прибылей. Поэтому органам закона и порядка приходится доказывать не сам факт перевода денег, а то, что они добыты преступным путем.

А это весьма затруднительно. Но едва в конце 80-х годов во имя свободного движения капиталов был ослаблен международный контроль над валютными операциями, эта борьба стала еще более тяжелой. Если такое преступление совершалось в Соединенных Штатах и у американских правоохранительных структур имелись доказательства, они могли довести дело до суда. Если же все происходило в другой стране, то у Вашингтона оставался единственный способ преследования предполагаемых преступников: вторгнуться в эту страну. В некоторых случаях – например, в Панаме – он именно так и поступал. Но несмотря на то, что Вашингтон, желая вступить на чужую территорию, обыкновенно не испытывает таких неудобств, как другие страны, он не имеет возможности вести себя так всякий раз, когда ему становится известно, что где-то в банковском секторе дело нечисто. От банков самой Америки требуется нести особенно тяжкое бремя контроля, воплощенное в трех принципах работы: подтверждение личности клиента (customer due diligence, CCD), знание своего клиента (know your customer, KYC) и отчеты о подозрительных операциях (suspicious activity report, SAR). Отмывание денег, занятие и без того темное, перегружено подобными сокращениями.

Из-за всего этого борьба против организованной преступности превратилась в Соединенных Штатах в запутанную головоломку, будучи связана с еще более серьезной проблемой – взаимосвязью между либерализацией международных рынков капитала и глобальным регулированием финансов. Европейский союз уже бьется с одной весьма конкретной проблемой в этой сфере, но впечатляющих результатов он пока не добился. В Евросоюзе установилась абсолютная свобода перемещения капиталов, товаров, услуг и людей. Однако страны – члены ЕС имеют собственные, различные традиции в банковской и налоговой сфере. В Люксембурге и Австрии (а также в Швейцарии и Лихтенштейне, которые в Евросоюз не входят) действуют законы о банковской тайне, позволяющие их гражданам открывать безымянные счета, и ни один государственный чиновник не вправе получать о них сведения. Существование подобных законов эффективнейшим образом пресекает все попытки контролировать отмывание денег в Евросоюзе. Люксембург, Австрия, Швейцария и Лихтенштейн ведут упорные бои за сохранение своих законов о банковской тайне, поскольку те обеспечивают приток громадных капиталов в эти страны.

С аналогичной проблемой, только на мировом уровне, столкнулась Америка. «Если от наших банков требуется придерживаться определенных стандартов, в том числе относительно офшоров, а от других банков этого не потребуется, и они начинают охоту на средства американских банков, мы опять сделаем тот шаг, который поставит структуру и учреждения нашей экономики в невыгодное положение по сравнению с теми, кто конкурирует с нами на рынке», – заявил в 1988 году сенатор Джон Керри.

Эта мысль подводит нас к другой: тому глобальному пространству, в котором оперирует банковский сектор, так или иначе потребуются международные регулирующие механизмы. «Если по прошествии разумного срока эти страны не заключат соглашения и не примут законы против отмывания денег, то Министерство финансов, Госдепартамент и генеральный прокурор США порекомендуют президенту ввести против них те или иные санкции, – предостерегал в 1995 году Роберт Гелбард, помощник государственного секретаря. – Среди этих санкций может оказаться запрет на электронные денежные переводы и на долларовый клиринг с финансовыми учреждениями этих стран. Иными словами, это будут весьма жесткие меры, которые лишат эти страны возможности вести дела с использованием финансовой системы США». А если учесть, что на долю Америки приходится четвертая часть всей мировой торговли, такие санкции окажутся самыми жесткими мерами, которые можно принять, не объявляя войну.

Администрация Клинтона подняла свою стратегию борьбы с отмыванием денег до положения одного из серьезнейших приоритетов (даже невзирая на то, что моральная сторона дела потерпела серьезный урон, когда в 2000 году президент помиловал беглого финансиста Марка Рича). Однако дела шли ни шатко ни валко. «Большая семерка» учредила новую организацию для борьбы с отмыванием денег – международную Группу по борьбе с финансовыми злоупотреблениями (FATF), которая, впрочем, имела крошечный штат, а потому была практически неэффективна. Лихтенштейн и Швейцария отвергли всю затею с порога, а особенно яростное сопротивление требованиям группы FATF оказали Объединенные Арабские Эмираты, в том числе и Дубай. «В девяностые годы в Дубае было разрешено все, – пояснял один европейский дипломат, который работал по вопросу об отмывании денег в Дубае. – Там не было механизмов контроля, а власти упорно сопротивлялись деятельности Группы». Фироз, юрист из Мумбая, имеющий связи с Даудом, утверждает, что Дубай поставил Америку перед серьезной дилеммой: «Американскую ближневосточную политику сковывает следующий страх США: если слишком сильно на кого-то нажать, в итоге можно иметь дело с чем-то еще худшим. Соединенные Штаты недовольны Эмиратами, поскольку те привлекают к себе множество темных компаний, но в то же самое время эта страна служит для Америки надежным пристанищем в этом регионе. Американские солдаты могут прилетать туда, отдыхать и развлекаться, так что преимущества перевешивают проигрыши. Это одно из немногих мест, где американцы чувствуют себя в безопасности, и они не горят желанием это менять».

Хотя 90-е годы привели в Дубае на вершину процветания таких мафиози, как Дауд Ибрагим и Виктор Бут, в городе отмечался также громадный прирост инвестиций западных компаний, стремившихся заполучить свою долю на этом рынке. Дубай не мог поддерживать введение жесткого контроля над импортом и экспортом капиталов, как требовали тогда Соединенные Штаты, поскольку это свело бы на нет главное конкурентное преимущество города («Переводите свои деньги в Дубай: здесь не задают вопросов!») и окончательно похоронило бы стратегию по превращению города в главную точку пересечения торговых и финансовых интересов Африки, Европы и Азии. Будущее сулило Дубаю довольно безрадостные перспективы, но вот вдалеке вдруг послышался стук копыт спешащей на выручку кавалерии: это Джордж Уокер Буш въезжал в Белый дом!

Команда Буша-второго руководствовалась совершенно иным подходом к отмыванию денег, чем ее предшественники. Глобальная стратегия Клинтона по борьбе с отмыванием денег была для неоконсерваторов объектом насмешек, – они считали ее трусливым европейским заговором, который обезоружит США. «До одиннадцатого сентября нашей главной заботой была борьба с тем, что казалось Белому дому стремлением Европы сделать коллективный режим [финансового контроля. – Примеч. перев.] максимально недружелюбным для бизнеса», – объяснял один высокопоставленный экономист, который работал в Казначействе США при Клинтоне и Буше, а затем перешел в одно из высших международных финансовых учреждений.

В авангарде кампании Буша находился Ларри Линдси, директор Национального Экономического Совета и заместитель госсекретаря по экономике и финансам.

Между 1987 и 1995 годами правительство получило 77 млн отчетов о валютных трансакциях – на них потребовалось приблизительно 62 тонны бумаги. На их основании ему удалось довести до суда 3 тыс. дел об отмывании денег. Это примерно одно дело на 25 тыс. полученных отчетов. Иными словами, для одного судебного процесса требовалось извести целый лес. Впрочем, все оказалось еще хуже: по 3 тыс. дел об отмывании денег, разбиравшимся судами, было вынесено лишь 580 обвинительных приговоров. То есть ни в чем не повинные граждане заполняли и посылали 100 тыс. отчетов, чтобы можно было осудить одного человека. В обычных условиях соотношение 99 999 к одному мы едва ли посчитаем разумным балансом между частной тайной и эффективностью приговоров суда.

Есть и другой аспект проблемы: поскольку в качестве правоприменительной структуры здесь действуют банки, для контроля над соблюдением закона в процессе «операций под прикрытием» привлекается Министерство финансов. То есть его сотрудники идут в банк и подстрекают его совершить преступление. В 1990–1995 годах в результате таких операций перед судом предстали 290 обвиняемых, из которых 29 были осуждены. Это один случай из десяти. И это после того, как таких операций провели тысячи. По любым стандартам соотношения затрат и результатов проводится слишком много операций, а преступников ловят очень мало.

Так что для Буша и его команды хорошая стратегия по борьбе с отмыванием денег заключалась в отсутствии стратегии вообще.

«А затем все повернулось на 180 градусов, – вспоминает высокопоставленный сотрудник Министерства финансов. – После 11 сентября никакой режим противодействия отмыванию денег уже не был для США слишком жестким. Всем вменялось в обязанность еще сильнее ужесточать этот режим, и чем более жестким и тягостным он становился, тем лучше – здесь ни с какими потерями не считались».

Принятый Закон о противодействии терроризму имел своей целью показать: президент Буш никогда не будет проявлять снисходительности к террористам и тем, кто отмывает деньги. Правда, тут возникла одна проблема: отмывание денег и финансирование терроризма – две совершенно разные вещи, что и пояснил сотрудник Министерства финансов: «Отмывание денег – это когда вы стремитесь сделать грязные деньги чистыми. А если речь идет о финансировании терроризма, то здесь вы берете чистые деньги и делаете их криминальными. Преступление теперь становится не предикатным, а впоследствии совершенным, и в результате меняется вся система оценок».

Как ни забавно, но кошмары, обуревавшие Ларри Линдси до 11 сентября, грозили вот-вот сбыться. В качестве элемента борьбы с террором использовался контроль над международными финансовыми трансакциями – а это грубый, скверно задуманный инструмент. «Сама идея того, что схемы для отмывания денег можно как-то использовать для финансирования терроризма, просто удивительна», – продолжал экономист.

«Но если в вашем ремонтном наборе нет ничего, кроме молотка, весь мир начинает казаться кучей гвоздей. Вы берете Офис по контролю за иностранными активами (OFAC) и еще сильнее растягиваете его первоначальное поле деятельности, которым является блокирование трансакций Кубы. Возьмем теперь Балканы: там американцам пришлось нелегко, когда они взялись за замораживание счетов Слободана Милошевича. Знаете, сколько Слободанов Милошевичей в телефонном справочнике одного только Парижа? Их там тринадцать. А если вам надо задавить такую организацию, как «Аль-Каида», то возможностей для ошибочных совпадений мусульманских или арабских имен окажется невероятное количество, и вы быстро поймете, что у вас в руках просто никудышный инструмент. Но если учесть, что все, что у вас есть, – это Офис по контролю за иностранными активами и Группа по борьбе с финансовыми злоупотреблениями, именно они после 11 сентября и должны стать передним краем борьбы с финансированием терроризма, хотя они исключительно скверно скроены для этого».

Внезапно на вас обрушивается гора сложной, кропотливой работы, связанной по большей части с никак не контролируемыми зарубежными банковскими системами, причем вы слабо представляете себе, с чего начинать.

К счастью для «федералов», только безнадежный дилетант не заметил бы того факта, что 11 из 16 угонщиков самолетов 11 сентября получали деньги из Дубая. Тогда Вашингтон с помощью своего межведомственного отряда стремительно оседлал и взнуздал это королевство посреди пустыни. Если судить по Отчету комиссии по 11 сентября, американцы получали от ОАЭ любую мыслимую помощь, даже когда для этого требовалось перерывать сотни коробок с документами буквально посреди пустыни, в палатке, – когда температура в тени подступала к сорока градусам.

Теперь США и Великобритания, верный помощник Америки по недавно созданной группе по борьбе с отмыванием денег, стали постепенно усиливать давление, вынуждая другие страны уступать, и через четыре месяца после терактов 11 сентября ОАЭ приняли закон, который претворял в жизнь большую часть рекомендаций, на которых так настаивала Группа по борьбе с финансовыми злоупотреблениями. «В законодательной сфере они сделали все, о чем их просили, но, как известно, важнее всего то, как это будет исполняться на практике», – признал один европейский дипломат.

В 2002 году шейх Мохаммед перешел в наступление, объявив об основании Дубайского международного финансового центра (DIFC), – это был смелый шаг, призванный превратить город в крупнейший финансовый рынок между Франкфуртом и Сингапуром. Ряд крупнейших банков и финансовых учреждений мира объявили, что откроют в Центре свои офисы. Шейх Мохаммед приглашал присоединяться всех, объявив, что соответствующие регулирующие органы будут руководствоваться не законами ОАЭ, а специально разработанным кодексом, основанным на самых прогрессивных принципах Запада, включая принцип прозрачности.

Не приходилось сомневаться в том, что Дубай старался изо всех сил, чтобы выглядеть воплощением законности. Но хотя ничто не бросало тень на стремление города стать финансовым центром на морском побережье, открытым для самого придирчивого контроля, одна уловка тут все-таки была. Чтобы разместить Центр и все те новые компании, которые он привлечет, власти развернули многомиллиардное строительство, предвосхищавшее широкомасштабное западное вторжение в город вдоль всего побережья Дубая, – в план входили и такие грандиозные проекты, как «Пальмы» и «Бурдж-Дубай».

Тут было предусмотрено некоторое неудобство. С момента своего основания Объединенные Арабские Эмираты ввели для своего развития одно ограничение: владеть собственностью на территории страны могли только граждане Эмиратов. Те, кто оставил свои страны, чтобы перебраться сюда и наслаждаться погодой и отсутствием налогов, вынуждены были арендовать недвижимость, лишаясь таких надежных и выгодных возможностей для инвестиций, каких в мире было мало. Но сразу после того, как было объявлено о проекте Дубайского международного финансового центра, появились сведения о том, что во многих районах новой застройки иностранцам разрешат приобретать собственность и становиться ее полноправными владельцами. Началось настоящее безумие. Дубай в буквальном смысле превратился в самую большую в мире стройплощадку. В процессе расширения аэропорта эмирата Дубай, когда строительство жилья и офисов шло полным ходом, в Эмирате работала треть всех строительных кранов планеты.

Езда по проспекту Шейха Зайида – занятие не для слабонервных. Позади уже построенных крытых лыжных центров угрожающе высятся каркасы из арматуры и металлоконструкций. Краны подают огромные, капризно раскачивающиеся шлакобетонные блоки, на фоне которых человек просто не заметен, – они даже закрывают солнце, от которого за пределами стройки не спрятаться. Здесь можно наблюдать процесс, сравнимый с тем, как если бы целый Манхэттен вознамерились возвести за три года. Пока что все здесь напоминает проект декораций к фильму Фрица Ланга «Метрополис»: кажется, что эти сооружения предстоит обживать жертвам тоталитарного кошмара. Всеподавляющее ощущение научно-фантастического действа усиливают армии роботоподобных строителей, снующих на стройплощадках повсюду. Они носят стандартную спецодежду из грубой хлопчатобумажной ткани, но различаются по ее цвету – здесь есть зеленая, синяя, красная и желтая армии, каждая из которых возводит свое здание.

Через четыре года после новостей, объявленных «шейхом Мо», Дубаю и ОАЭ еще только предстояло принять законодательство, разрешающее иностранцам полноправно владеть собственностью в особо отведенных районах, не говоря уже о выяснении того, какое право собственности допускается в Дубае. Однако это не остановило исступленную лихорадку среди иностранцев, которые профинансировали и выкупили свыше 10 % недвижимости в жилых пригородах «Луга», «Южный хребет» и «Горные долины» и прочих, с названиями, которые отвели специально для американцев, южноафриканцев и австралийцев. Подряды на строительство Нового Дубая получили всего пять компаний – ими владели и управляли исключительно шейхи из окружения шейха Мохаммеда. Эти подряды приносят многие миллиарды долларов. Но прежде чем в фундамент проекта был заложен первый камень, инвесторы удвоили свои вложения, пустившись в спекуляции. Поскольку для того, чтобы закрепить за собой недвижимость, требовалось внести всего 10 % от ее стоимости, можно было получить контракт, подождать несколько месяцев, а затем продать здание по цене, вдвое превышающей первоначальную. Инвесторы платили уже и за то, чтобы попасть в очередь на приобретение самой фешенебельной недвижимости.

Так начал надуваться пузырь. «Давайте заглянем в 2007–2008 годы, – предлагает Матейн Халид, деловой обозреватель газеты «Халидж таймс» из Абу-Даби. – Согласно опубликованным сведениям, «большая пятерка» застройщиков возведет 150 тыс. помещений. Можно добавить сюда еще 30 тыс. помещений, поскольку застройщиком себя мнит каждый денежный мешок от Бомбея и Лахора до рынка «Мина Базар». Около 80 частных застройщиков лезут из кожи вон, чтобы продать свои проекты Дубаю. Это означает, что превышение предложения над спросом составляет как минимум 180 тыс. помещений, даже если допустить, что в следующие два года не появится никаких новых проектов. Теперь давайте взглянем на статистические данные муниципалитета Дубая по количеству населения и арендной плате. Население города составляет 1,3 млн человек… Благодаря эмиграции некоторое превышение спроса над предложением в следующие два года вызовет резкое повышение арендной платы на 70—100 %. Но в 2007–2008 годах на рынке окажется огромное количество новых предложений – 200 тыс. Это означает, что для заполнения этого количества жилья нам понадобится около 800 тыс. человек, приехавших на постоянное жительство – причем не разнорабочих, не горничных, не портных и не бедных холостяков, и не работников, ежедневно приезжающих из Шарджи или Аджмана. То есть, по сути, за следующие два года в Дубае потребуется удвоить количество высокооплачиваемых профессионалов. Правдоподобно? Нисколько… Стоит присмотреться, и можно увидеть, что жестокие законы избыточного предложения – а это смерть для любого «мыльного пузыря» в сфере недвижимости – уже начинают сказываться на рынке».

Каждый раз, когда надувается такой пузырь, сторонники проекта утверждают, что он никогда не лопнет, как бывало раньше. Дубай, заявляют они, – случай особый: ведь этот город обладает неповторимой притягательностью для международных капиталов (являя собой весьма бледную копию той культурной среды, к которой привыкли богатые). Они говорят, что никогда не допустят, чтобы эта пирамида рухнула, поскольку из всех сил стремятся поддержать рост Дубая в качестве одной из пружин мирового капитализма. Дубайский рынок недвижимости притянул громадные объемы грязных денег – подобно дутому буму недвижимости во Флориде, который предшествовал краху на Уолл-стрит 1929 года, и всем последующим строительным пирамидам. И хотя власти города отметают этот факт, заверяя, что город позаботился о юридической чистоте проекта, едва ли в Дубае вообще присматриваются к происхождению капиталов, вливаемых в строительство.

Чтобы выяснить, как же обстоят дела в реальности, я обращаюсь к своим старым друзьям с Балкан, как часто поступаю в таких случаях (это одни из тех немногих людей в Дубае, которые соглашаются говорить под запись). Сейчас я обратился к Ранко Лукичу, с которым мы беседуем в одном из сверхроскошных отелей нового Дубая. Этот моложавый бизнесмен, который учился в Сербии и в Соединенных Штатах, как и большинство преуспевающих восточноевропейских предпринимателей, действует в сером секторе экономики. Пройдя при коммунизме хорошую школу, эти люди развили у себя острое чутье, благодаря которому умеют заключать сделки без лишнего шума. Но когда Лукич впервые сюда прибыл и перевел 3 тыс. долларов своему дубайскому адвокату из местного отделения «Ситибанка», то вскоре был изрядно потрясен.

«Мне звонит какой-то агрессивный тип и спрашивает: «Какова цель этого денежного перевода?» Я говорю ему: это не ваше дело, это касается только меня и моего адвоката. Я был страшно изумлен: мне пришлось заполнить какую-то анкету, и только потом они перевели эти паршивые три штуки! Правда, «Ситибанк» – это американская компания.

Когда мне надо было отправить в банк в Эмиратах два перевода по 2 млн евро, чтобы купить на них недвижимость вдоль проспекта Шейха Зайида, мне позвонили из банка и сказали: «Сообщите, пожалуйста, каково происхождение этих денег?» Я им отвечаю: это прибыли от моих табачных плантаций в Зимбабве! Они говорят «о’кей» и больше никаких вопросов не задают. Дело сделано! С чего им тут интересоваться, откуда я беру деньги? Будут задавать слишком много вопросов – ничего здесь не продадут!»

Когда здание или помещение официально оформлялось на владельца, тот благополучно отмывал деньги, которые затем можно было возвращать в легальную финансовую систему в любой точке мира.

Пусть Дубай и бездушен, но эта греза с величавым садом удовольствий для сверхбогачей всего мира по-своему честна.

Здесь правят только двое – доллар и Шейх Мо. Пусть Дубай далек от демократии и является крупнейшим центром отмывания денег на Ближнем Востоке, эта страна приняла свободную торговлю и глобализацию; это оплот стабильности в регионе, известном своим насилием; и это страна, которая создает свое богатство не на нефти, а заново открыв себя как новую движущую силу в арабском мире. Более того, пока Соединенные Штаты позволяют существовать офшорным банковским центрам, их можно обвинять в лицемерии. Для организованной преступности офшоры являются весьма важным инструментом, с помощью которого можно получать самые разнообразные дополнительные услуги: здесь и «удобные флаги», и подставные компании – ширмы для преступных занятий, и свобода от пристального взгляда налоговых органов. Единственная правдоподобная причина их роста и преуспевания – тот факт, что многие корпорации, действующие в легальном секторе экономики, используют их из точно таких же соображений (в особенности для уклонения от налогов). Правительство Соединенных Штатов могло бы в одночасье заставить их приподнять завесу банковской тайны, если бы пригрозило применить к офшорам те же самые санкции, которые распространяются на оншорные банки. «Это можно устроить без труда, – утверждает высокопоставленный сотрудник Совета национальной безопасности США, который в администрациях Клинтона и Буша участвовал в преследовании организованной преступности. – Приезжаете в Лихтенштейн – это одно из таких мест, – приставляете Лихтенштейну к голове пистолет и говорите: «Если вы не положите конец этой деятельности, мы нажмем на спуск». При Клинтоне я предлагал это сделать, но от моей идеи отказались». Без офшорных банков жонглировать своими капиталами и компаниями стало бы затруднительно не одним только мафиози. «Энрону» это тоже было бы куда труднее.

Проблема отмывания денег будет по-прежнему висеть над Дубаем, пока он стремится представить себя образцом прозрачности. Однако за свой успех городу предстоит заплатить еще более высокую цену – в человеческих судьбах. Между Дубаем и Шарджей с их дорожными пробками зажат Аджман – самый маленький из семи эмиратов. Он знаменит среди выходцев из других стран тем, что там находится единственный во всей стране магазин алкогольных напитков, где можно без лицензии купить спиртное, а также известен тем, что там любят устраивать лагеря для проживания дешевой рабочей силы: там вынуждены жить мигранты, которые возводят новый Дубай.

Сам по себе Аджман – невыразительный город, но когда вы едете туда, выбираясь из Дубая на восток, неизменные пробки внезапно исчезают. Вскоре исчезают вообще все транспортные средства – остается только моя машина. Это кажется сверхъестественным. Вдалеке стелются огромные и пустые дюны – основа волнообразного, но монотонного пустынного пейзажа. Уже темно, и в десяти метрах от дороги высятся обветшалые серые стены, окруженные песком, пылью и кустарником. Я вхожу в дворик перед бараком, где вижу несколько пластиковых стульев, на которых сидит группа мужчин – четырнадцать человек. Большинство выглядят недоедающими пожилыми людьми, однако самому старшему из них – тридцать пять. Они встречают меня поклонами, улыбками и тихими пересудами. Саудовская компания «Аль-Белади», которая нанимает этих людей для проведения эксплуатационных работ в строящихся зданиях, не выплачивает им зарплату уже четыре месяца. Пока компания платила, они получали по 160 долларов в месяц. Чтобы заработать эти деньги, они должны ежедневно выезжать из Аджмана на автобусе в 5.30 утра и в 7.30 приступать к работе в Джебель-Али, за шестьдесят километров отсюда. Там их ждут двенадцать часов каторжного труда под солнцем, которое большинство людей на улице способны выносить полчаса. Затем их отвозят обратно в Аджман, в их бараки, где они должны сами покупать продукты и готовить еду.

Условия здесь нечеловеческие. Примерно 60 человек вынуждены пользоваться одним-единственным вонючим туалетом, который уже на расстоянии пяти шагов обеспечит вам позыв к рвоте. Живут рабочие по восемь-пятнадцать человек в комнате: непальцы – в одной, бенгальцы – в другой; свои комнаты у пакистанцев и индийцев. Спят они на тонких матрасах, расстеленных на шатких железных койках или прямо на бетонном полу. Единственное дополнительное «удобство» – одноконфорочная газовая плита, на которой все эти люди вынуждены готовить себе пищу.

Разноголосым многоязыким хором они рассказывают о том, как два месяца назад бросили работу и пожаловались на свои злоключения недавно созданной дубайской Полиции занятости. Существование этой новой структуры указывает на то, что сотни тысяч иностранных рабочих начинают выказывать признаки беспокойства и идут даже на забастовки и акции протеста – например, перекрывают шоссе. Дубай не может допустить, чтобы его отождествляли с бунтующими рабочими и сильными профсоюзами. Однако эта армия рабочих-мигрантов начинает вставать на дыбы, сравнивая не имеющую границ роскошь того Дубая, который они строят, с нищим и грязным мирком, в котором они обитают. Их соотечественницы, работающие здесь домашней прислугой, наблюдают те же контрасты вплотную. В Эмиратах у этих женщин нет прав: их здесь не относят к работникам, а считают «членами семьи» нанимателя, вследствие чего приезжая прислуга терпит жестокие обиды. Но теперь, по крайней мере, в ОАЭ покончили с ввозом маленьких мальчиков, которые работают жокеями верблюдов, гонки на которых являются в стране одним из любимых видов спорта. Пока с этой практикой не было покончено, то и дело подавались отчеты о том, что мальчики становились жертвами дурного обращения, а также получали тяжелые повреждения, развлекая шейхов и их гостей. На самом дне этого мира находятся женщины, которых ввезли в Эмираты насильно. Здесь запрещена деятельность неправительственных организаций, которые защищали бы права этих женщин. Молдавское отделение организации «Ла Страда», помогающей похищенным женщинам, негодует по поводу Эмиратов.

«Была одна девушка, которой удалось один раз позвонить матери, – говорит Алина Бузечи. – Она живет взаперти в дубайской квартире. За ней постоянно наблюдают и никогда не выпускают на улицу. Она занимается только тем, что обслуживает клиентов – день за днем. От полиции в ОАЭ мы никакого ответа не получили. Если женщина туда попадает, положение обычно безнадежное».

До дубайских мечтателей постепенно доходит: они должны прилагать побольше сил к тому, чтобы не допустить в своем раю никаких волнений. Поэтому всем этим бесправным людям сейчас делаются некоторые уступки.

Полиция самым похвальным образом приказала саудовской компании «Аль-Белади» выплатить зарплату (хотя по ходу дела компания выплатила только задолженность). Кроме того, полиция распорядилась, чтобы бараки рабочих обеспечивались водой. «Примерно через две недели они установили здесь эту емкость, – объясняет мне Ибрагим, наливая из бака воды. – Попробуйте!» – «Фу-у! Она же соленая!» – я сплевываю воду. «Да, – говорит он. – Это наше новое водоснабжение».

Хом Бахадур Тапа печально наблюдает за тем, как я давлюсь соленой водой. У него тонкие, приятные черты лица, характерные для непальцев, чья внешность является своего рода мостом между индийцами и китайцами. Это один из тех 175 млн человек, которые, начиная с конца 80-х годов, стали покидать свои дома – обычно чтобы спастись от нищеты, предлагая свой труд на продажу более динамичным экономикам. Кроме того, он был жертвой лживого «змееголового» – так называют тех, кто нелегально переправляет рабочих-мигрантов. «Я заплатил 100 тысяч рупий [2500 долларов], чтобы попасть сюда из Катманду, – это были все деньги нашей семьи, и мне еще пришлось немного одолжить. Мои жена и ребенок остались дома и надеются на меня. Жена сейчас болеет, а от меня они ничего не получают. Я хочу лишь получить деньги, которые они мне должны, чтобы вернуться в Катманду!»

Но сделать это будет нелегко, поскольку, когда иностранцы приезжают работать в ОАЭ, работодатели отбирают у них паспорта и хранят у себя. Эти люди связаны соглашением со своим работодателем, который может годами держать их на мизерной зарплате и отпустить, когда ему взбредет в голову. Но, кроме того, они привязаны к «змееголовым». Человек, которому Хом заплатил 100 тыс. рупий за место и доставку в Дубай, заверял его, что там он будет получать до 550 долларов в месяц. Потом выяснилось, что насчет зарплаты он обманывал, а Хом еще должен был выплатить оставшуюся часть от 100 тыс. рупий с процентами (налицо тайный сговор нанимателя и «змееголового»). Так что Хома, как и других обитателей бараков, привезли сюда обманом.

Основой глобализации по мере ее развития за последние 20 лет является свободное перемещение через границы капитала, товаров и услуг. Вплоть до недавнего времени этот процесс был по большей части односторонним: развивающиеся страны вынуждены открывать свои рынки, отказываясь от распространенной после войны политики протекционизма. Для большинства стран, в особенности тех, которые в отличие от Индии, Китая и Кореи не имеют активно растущих экономик, этот переходный период оказался нелегким. Запад же благодаря этому начал экспортировать в развивающиеся страны свои промышленные товары, и тот же Запад стал открывать там предприятия, а прибыли направлять себе, отказываясь в качестве ответного шага сделать доступным свой сельскохозяйственный рынок. Впрочем, не менее губительными оказались жесткие ограничения на миграцию рабочей силы, введенные Западом, – «отсутствующие глобальные потоки», как это сейчас называют. Глобализация окажется эффективной только в том случае, если свободное перемещение капиталов, товаров и услуг будет дополняться свободным движением труда или, самое малое, более активным его движением по сравнению с нынешним. Мы ввели для себя более выгодные правила игры, и последствием этого стала как минимум одна серьезная проблема, подрывающая процесс глобализации и даже ставящая его под сомнение.

Ежегодно бессчетное количество людей незаконно пересекает границы в поисках работы. И хотя многие из них пересекают ее нелегально, но добровольно, миллионы людей перевозят помимо их воли. Это означает, что к своему месту назначения они добираются благодаря угрозе насилия, шантажу или обману (если вообще добираются: такое путешествие часто сопряжено с большими опасностями). Парадоксально, но по мере того как в 90-х годах в западных экономиках спрос на рабочую силу мигрантов стал расти, контроль над пересечением границы был почти повсеместно ужесточен. Это привело к созданию громадного рынка человеческого трафика, которое стимулировал спрос западного бизнеса на дешевый и не облагаемый налогом труд.

В середине 70-х город Карбондейл был не тем местом, где можно было проводить шумные акции, несмотря на то что в Университете Южного Иллинойса учится много студентов. Однако вышло так, что я задержался в этом месте, поскольку мой отец имел глупость принять там должность приглашенного профессора, чтобы переводить фильмы великого русского кинорежиссера Сергея Эйзенштейна. Я тогда едва окончил школу и горел желанием зарабатывать деньги, но поскольку гражданином США я не был, то легальной экономике было нечего (скажем так, почти нечего) мне предложить. Вечерами я работал разносчиком пиццы в заведении «У мамы Джины», и меня хвалили (в то время британского акцента было еще достаточно, чтобы к чаевым накинули лишний двадцатипятицентовик). Днем же я трудился в упаковочном центре компании Nutrition Headquarters, где впервые узнал, что Америка буквально помешалась на витаминах и пищевых добавках. Я стоял у стола по десять часов в день и паковал заказы клиентов перед отправкой (припоминаю, что большинство их отправляли во Флориду).

Осмелюсь заметить, что сегодня Nutrition Headquarters вовсю нанимает легальную рабочую силу – в конце концов, как я заметил, сейчас ее головной офис располагается на Нутришэнл-Плаза-драйв, – без сомнения, в знак признания той массы рабочих мест, которые компания создала для американцев! Но, к сожалению, в ту давно минувшую эпоху «Нутришэнл Хедквотерз» строго следовала правилу: нанимать нелегалов. Я был там не просто единственным белым – я был единственным, кто говорил по-английски. Подавляющее большинство работников составляли вьетнамцы, которые, как и я сам, были слишком запуганы и задавлены, чтобы протестовать против наших условий труда и заработков. Супервайзерами там работали необразованные американки, которые рыскали по цеху, словно волки, чуть ли не исходя слюной при мысли о том, что застукают отлынивающего от работы сотрудника. Меня в итоге уволили, когда из-за расстройства желудка я вынужден был каждый час отлучаться в туалет. Я до сих пор помню лицо той низенькой кудрявой брюнетки, которая гнусаво возвестила мне, что «мое трудоустройство считается прекращенным вследствие недозволенных визитов в уборную». Я чуть не лопался от счастья, хотя другие бедолаги, которые при мне расставались с этой работой, дрожали и ныли, выходя навстречу неопределенному и, вероятнее всего, полному лишений будущему.

С тех пор как я приобрел столь поучительный жизненный опыт среди рабочих-мигрантов Карбондейла, наша потребительская культура еще сильнее раздулась от богатства выбора и гипермаркетов. Потребность в неквалифицированном труде (особенно в сельском хозяйстве) достигла беспрецедентного уровня, поскольку исконные жители западных стран сейчас брезгуют низкооплачиваемой работой в небезопасных условиях. Рынок труда громаден, а поскольку он по большей части нелегален, действовать там могут только криминальные предприниматели.

Чтобы насытить спрос, наниматели обращаются к местному «бригадиру» (gangmaster) и просят обеспечить их дешевой рабочей силой. Нелегалам предстоит заниматься самым разным трудом: будут собирать съедобных моллюсков в заливе Моркам, Англия, за доллар шестьдесят в час, забивать скот в Пенсильвании в промышленном масштабе – за два пятьдесят или собирать оливки в Италии, Греции и Испании. Даже в Японии, которая традиционно стремилась избегать ввоза иностранной рабочей силы, с 1975 по 2001 год количество постоянно проживающих иностранцев удвоилось, по мере того как стареющее население страны стало еще неохотнее браться за грязную, опасную и трудную работу.

«Бригадиры» держат связь со «змееголовыми», которые вербуют рабочих-мигрантов и организуют их переправку. «Змееголовые» и их пособники постараются воспользоваться любой лазейкой, которую отыщут в пограничном режиме. Они подкупают чиновников иммиграционных властей и консульств, чтобы получить визы (ряд крупных российских мафиози, таких как Сергей Михайлов, получили израильские паспорта, подкупив мелких чиновников). Переправляемых мигрантов набивают затем в тайники, устроенные в грузовиках, или заталкивают, словно сардины, в трюмы старых корыт, которые могут пересечь Индийский океан или Средиземное море, а могут и затонуть.

Разумеется, рабочая сила продолжает утекать из охваченных нищетой деревень, семьи работников продолжают скидываться, чтобы наскрести на их переправку за границу, а десятки стран живут на присылаемые мигрантами деньги. Вместе с тем это исключительно прибыльный рынок эксплуатации, которым правят преступные синдикаты. Отметим также: когда работники прибывают на место, в критической ситуации у них, естественно, нет возможности обратиться за медицинской или социальной помощью.

В последнее время мировой черный рынок труда и заработков странствующих рабочих во многих регионах мира эксплуатируется все активнее и стабильнее. И это только первые шаги того феномена, который в следующие десятилетия будет оказывать все большее влияние на все аспекты мировой экономики. Этот феномен – Китай. Целое море дешевой и избыточной рабочей силы, которое терпеливо ждет своего часа в китайской глубинке, начинает просачиваться во внешний мир. А экономики с такими темпами экстенсивного роста, как в Китае, не имеет ни одна страна.

Генерал-лейтенант Дахи Халфан Тамим, начальник полиции Дубая, был непреклонен. «Мы будем бороться со всем, что оказывает негативное влияние на наше общество», – объявил он, начав очередной рейд по борьбе с проституцией в городе. Генерал замахнулся на большое дело. Вечером того же дня я посетил клуб под названием «Циклон», шумное местечко в центре Дейры. Он представляет собой просторный квадратный двухэтажный комплекс, у дверей которого стоят охранники в униформе и штатском и проверяют всех, кто туда входит. Или, точнее, всех входящих мужчин – женщинам сюда вход запрещен. Ведь Дубай продолжает оплакивать смерть шейха Рашида Аль-Мактума, человека, который правил городом три десятилетия и, управляя Дубаем, создал его заново. Из-за его кончины был отменен Месяц Шопинга, ежегодная потребительская оргия, в ходе которой богачи со всего мира слетаются в Дубай, чтобы поживиться выгодными сделками с еще большим, чем обычно, снижением налогов. Отмена Месяца Шопинга обошлась Дубаю в 3 млрд долларов потерянных доходов, и сегодня Шейх Мо испытывает все большее давление со стороны тех, кто хочет освободить этот молодой праздник от неудобных старых традиций.

Администрация «Циклона» проявила уважение к покойному, запретив диджеям выступать вживую в течение сорока дней. А вот другой основной вид деятельности клуба процветает беспрепятственно. Когда я вхожу в главный зал клуба, то вижу по каждую сторону от входа по одному бару овальной формы. Два эти бара разделяет невидимая граница. В баре слева толпятся десятки девушек, которые никогда не переходят на правую сторону; такая же картина и в другом. Я иду в бар слева, чтобы купить себе выпить. Через несколько секунд после того, как я оказываюсь у стойки, чья-то рука берет меня за запястье, и китаянка лет девятнадцати заговаривает со мной: «Я тебе нравлюсь? Нет? Хочешь переспать со мной? Я очень хороша в постели. Всего четыреста дирхемов (сто долларов). Я очень хороша!» Я улыбаюсь и вежливо отказываюсь, чем вызываю у нее кислый взгляд, в котором сквозит разочарование – разумеется, не из-за того, что ей так приглянулась моя побитая временем физиономия, а потому что, чем позже женщина находит в «Циклоне» клиента, тем меньше она получит. Тед, новозеландец двадцати с небольшим лет, который, по его словам, путешествует по миру, чтобы расширить кругозор, объясняет мне: «К трем часам ночи ты можешь снимать их за пятьдесят дирхемов. Вот почему в три-четыре часа ночи тут полно африканцев – к этому времени девушки будут спать с кем угодно за любые деньги». Тут Тед ухмыляется.

В овальном баре справа обретаются русские и украинки. Ко мне подходит крупная блондинка на третьем десятке и спрашивает, не желаю ли я с ней переспать. «Я профессор секса, – мурлычет она. – Я тебя многому научу!» Я разговариваю с ней на ломаном русском, а она со мной – на исковерканном английском. Эта встреча позабавила нас обоих. Ее предложение я отклоняю, но взамен покупаю ей выпить, и это ее удивляет. – «Почему это китаянки – там, а вы – здесь?» – «У нас соглашение, – отвечает она. – Пока его никто не нарушал. Но китаянки слишком многого хотят. Они хотят переманить всех клиентов к себе; эти девочки моложе и просят меньше. Мы терпеть их не можем».

Российских и украинских проституток медленно выдавливают с рынка, куда хлынул бесконечный поток молодых китаянок, готовых спать с мужчинами за меньшие деньги, чем женщины из Восточной Европы.

Для тех, кто не слишком хорошо ориентируется на этом рынке, китайская зона «Циклона» – переживание пугающее. К тому времени, когда я второпях вернулся в свой отель, в моей голове уже крутился вопрос: кто здесь хищник? – настолько безжалостной была среди иностранных проституток Дубая конкуренция за доллары клиентов.

Естественно, что борьба Дубая с этим промыслом – чистой воды профанация. Основная категория людей, которую Дубай стремится привлечь для жизни и работы в стране, – это молодые свободные мужчины. Взаимоотношения между женщинами из Эмиратов и неарабами встречаются редко и не поощряются. Так что вновь прибывшие, переполняемые тестостероном, вынуждены искать утешения с другими женщинами.

Мелкой преступности в Дубае практически нет. Это одно из самых безопасных мест в мире. Поэтому, когда вспышка насилия все же случается, это вызывает повсеместный шок. Поздно вечером 19 января 2003 года Шарад Шетти, преуспевающий владелец отеля, вошел в дубайский «Индийский клуб» – роскошное заведение для выходцев из Индии, землю для строительства которого даровал в 1964 году лично шейх Рашид. Господин Шетти приехал туда поужинать с друзьями, но, пока он входил в зал, к нему подскочили двое мужчин лет двадцати с небольшим, всадили в него пять пуль и скрылись на поджидавшей их машине. Дубайская полиция сразу же сделала заключение о связи наемных убийц с Маленьким Раджаном, поскольку господин Шетти был одним из ближайших советников Дауда Ибрагима. А тремя годами ранее люди Дауда пытались убрать Маленького Раджана, когда тот лежал в таиландской больнице.

Теперь бандитские войны перенеслись в элитные кварталы Дубая, и власти решили принять самые жесткие меры. Они обрушились на окружение и Маленького Раджана, и Дауда Ибрагима. Два брата Дауда были быстро арестованы и в итоге депортированы в Индию. Сам Дауд еще в 1998 году стал сворачивать свои дубайские операции, продав свой знаменитый Белый дом и проводя в городе все меньше времени. В итоге он перебрался в Карачи, еще теснее связав себя с Пакистаном, где сейчас и живет – в роскошном районе Клифтон на вершине холма, под охраной пакистанского государства. Дауд по-прежнему является влиятельной фигурой в мумбайской мафии, однако теперь он вынужден полагаться на добрую волю ISI. Индия настаивает на его депортации и намеревается судить Дауда, однако правительство в Исламабаде отрицает, что он вообще находится на пакистанской территории – ложь, которая была документально опровергнута даже раньше, чем состоялась роскошная, наделавшая шума свадьба дочери Дауда и Джаведа Миандада, весьма почитаемого бывшего капитана пакистанской крикетной команды.

Расследование бомбейских взрывов, которое длилось четырнадцать лет и увенчалось судебными процессами для десятков подозреваемых, показало, насколько глубоко бомбейская организованная преступность проникла в экономическую и общественную жизнь города. Ведь криминальные синдикаты, поднявшиеся из трясины хронической безработицы и нищеты, смогли поглотить даже киноиндустрию Болливуда – одну из великих культурных легенд мира. Кто, за сколько и с участием каких звезд снимает фильмы – все это решали спонсоры-покровители вроде Маленького Шакила.

Пролитая в «Индийском клубе» кровь Шарада Шетти стала для Дубая достаточным поводом для того, чтобы задержать и нейтрализовать самых видных персонажей мумбайской мафии. Однако немаловажную роль в этом сыграло и постоянное давление Индии на этот город-государство. Экономические отношения с Индией важны для Дубая куда больше, чем отношения с Пакистаном, даже несмотря на то, что это мусульманская страна.

Насильственные преступления – большая редкость в Дубае, и когда такое случается, ответом обычно бывает быстрое возмездие. Однако из этого вовсе не следует, будто преступность и теневая экономика являются в стране чем-то незнакомым. Легальный рынок товаров, услуг и капитала здесь столь же свободен, как и в любом другом месте мира. Но точно такое же отсутствие ограничений распространяется здесь и на теневую экономику: именно в Дубае сливаются воедино денежные потоки двух этих экономических систем, и именно здесь начинаешь ощущать, насколько прочен этот симбиоз «черной» и «белой» экономик.

Глава восьмая

Криминальное шоу

Терпение Хайме Куэроса Лопеса лопнуло. Вот уже несколько дней Нельсон Сакагучи, его коллега по совету директоров крупнейшего частного банка Бразилии, медлил с ответом на срочный запрос. Совет директоров «Банко Нороэште» велел Сакагучи передать ему всю документацию, касающуюся зарубежных операций банка по бизнесу на Каймановых островах за последние три года. В очередное февральское утро 1998 года господин Сакагучи принялся было озвучивать очередное оправдание. Но больше Лопес не хотел этого слушать. Схватив своего перепуганного коллегу за лацканы пиджака, он закричал: «Слушайте, хватит небылиц! Я хочу видеть цифры, и сию же минуту!»

Должно быть, в этот момент Сакагучи и вовсе потерялся – этот исключительно успешный международный банкир, который раньше управлял одним из влиятельнейших бразильских банков в Нью-Йорке, чувствовавший себя как рыба в воде на встречах министров, во Всемирном банке и МВФ, человек, которого все считали примером запредельной эффективности, напрочь лишенный тщеславия (но и человеческого тепла тоже) и полностью контролировавший все зарубежные счета «Банко Нороэште». Сейчас он сник под напором ярости Лопеса и тихо пробормотал: «Вы знаете, у меня всегда был азарт в крови». Наконец-то сломленный Сакагучи был вынужден продемонстрировать цифры.

Впервые на всеобщей памяти господин Сакагучи больше ничем не распоряжался.

Реальность была такова: контроль над происходящим Сакагучи утратил тремя годами ранее, когда его отдел получил факс от некоего господина Тафиды Уильямса, директора по бюджету и планированию Министерства авиации Нигерии. В этом факсе господин Уильямс объяснял, что обратиться к «Банко Нороэште» ему порекомендовал один нигерийский клиент банка. Этого клиента господин Сакагучи и в самом деле хорошо знал, поэтому он решил ознакомиться с предложением Министерства авиации. В нем говорилось: господин Уильямс полагает, что бразильский банк мог бы заинтересоваться инвестициями в крупные государственные проекты за рубежом. Отсюда вытекали редчайшие и весьма доходные перспективы. В 1991 году нигерийское правительство перенесло столицу из Лагоса в Абуджу, и теперь настало самое время построить большой новый аэропорт, который обслуживал бы самый быстрорастущий город в самой густонаселенной стране Африки. Министерство авиации и Центральный банк Нигерии, пояснял господин Уильямс, искали для сооружения аэропорта иностранных инвесторов. В предложении звучал намек на то, что банк с лихвой окупит затраты. Нельсон Сакагучи был проницательным банкиром и потому ответил на факс, заявив, что компания хотела бы изучить перспективы сотрудничества.

Вскоре лимузин уже мчал Сакагучи из аэропорта Хитроу в шикарный отель в центре Лондона, где ему предстояло обсудить это предложение с группой высокопоставленных нигерийских чиновников. Едва он вошел в номер отеля, как элегантный, склонный к полноте мужчина вручил ему свою визитную карточку: «Пол Огвума, директор, Центральный банк Нигерии». Хотя ранее Сакагучи никогда не встречался с главным банкиром Нигерии, в мире международных финансов Огвума имел солидную репутацию. С ним был его заместитель со своей женой, а также один из высших чинов Министерства авиации Нигерии. Атмосфера встречи была одновременно сердечной и деловой.

Возможно, Сакагучи и считал себя человеком рисковым, но так много перед ним еще никогда не стояло на кону. Нигерийцы просили на аэропорт около 50 млн долларов, а совокупный капитал «Банко Нороэште» составлял только 500 млн долларов. Недолго думая, Сакагучи уполномочил первый перевод на сумму 4 млн долларов, за которыми должны были последовать и другие.

Господина Тафиды Уильямса из департамента бюджета и планирования Министерства авиации в составе делегации не было. Не было его и в реальной жизни, поскольку Уильямс – или Блесс Окереке, если называть его настоящим именем, – никогда не мог бы стать главой департамента. Ему было едва за двадцать, он нигде не учился, а в данный момент стремился всячески соответствовать своему недавно приобретенному статусу просвещенного чиновника. Более того, он страдал звездной болезнью. Когда Окереке получил первые комиссионные за ту роль, которую он сыграл в сделке с «Нороэште», он не устоял перед возможностью разыграть из себя большую шишку, начав похваляться свежеприобретенным богатством. А это было чревато опасностями, о которых Блесс и не догадывался.

К концу 1995 года Блесс выехал из крошечной комнатушки, которые в Нигерии называют «бойскаутским жильем», и снял просторную квартиру в своем родном городе Энугу, пыльной столице одноименной нигерийской провинции. Еще он приобрел новехонький джип и просто не мог не похвастаться своей новой игрушкой, неспешно раскатывая на ней по городу. По всей видимости, друзья и родные Окереке были удивлены его внезапным подъемом в сословие богатых, который в равной мере порождал пересуды, зависть и восхищение. «Он был всего лишь молодым парнем, который зашел слишком далеко», – говорит Умар Мамман Санда, рассудительный следователь Комиссии по экономическим и финансовым преступлениям из Абуджи, нигерийской столицы. Однако эта оргия расточительства была вызвана не одной только радостью жизни, которую сулит нежданное богатство. Как и многие молодые нигерийские мужчины, Блесс хотел показать, чего он стоит. В наши дни ритуал инициации в Нигерии являет собой следующую причудливую смесь.

Нигерийцам предыдущих поколений, чтобы стать мужчинами, требовалось противостоять всем опасностям леса и джунглей, ведя физическую и духовную битву против сильнейших представителей животного царства. Но XX век принес в Нигерию кардинальные перемены, и сейчас Блесс и запах его богатства привлекали внимание не столь благородных существ – в темных очках «Рэй-Бан» и золотых браслетах.

На бедного Блесса, как оказалось, свалилось проклятье. Деньги превратили его из охотника в жертву. Привлекая к себе излишнее внимание, он ставил под удар безопасность своих коллег, да и всю операцию – а ведь именно ей он и был в первую очередь обязан своим богатством. По крайней мере, на этом настаивает инспектор Санда из Комиссии по финансовым и экономическим преступлениям, а он разбирается в этом деле лучше, чем кто бы то ни было. Однажды вечером в Энугу Блесс заметил, что какая-то машина подозрительно близко примостилась к его джипу. Когда его прижали, Блесс выпрыгнул из машины и побежал во дворик отеля, а в спину ему дышали преследователи. Он перепрыгнул через забор и оказался в соседнем дворике, но понял, что его загнали в угол. Здесь он и получил несколько пуль. Многие нигерийцы скажут вам, что, хотя в их стране процветает преступность, уровень насилия здесь тем не менее низок. И они будут правы. Однако бывают и исключения из правила. А поскольку Блесс Окереке оказался замешан в крупнейшей известной авансовой афере (или афере 419, как называют такие преступления), он и стал одним из таких исключений – всего лишь очередным участником драмы, которая, как гласит ее яркое описание на сайте Комиссии, «имеет все необходимое для популярного фильма: переживания, драматизм, секс, власть, алчность, предчувствие чего-то страшного, трагизм и что угодно еще». Ах да, и еще там было двое убийц. Блесса отобрал для его роли Чиф Эммануэль Нвуде, главный нигерийский аферист.

Нельсон Сакагучи и по сей день клянется, будто не знал, что его основным деловым партнером по афере с аэропортом Абуджи был не директор Центрального банка Нигерии Пол Огвума, а Чиф Нвуде. Хотя Нвуде нигде не учился, а один адвокат охарактеризовал его как «бандита», он проявил себя уверенным и способным человеком, когда обретался вокруг рассадников заправляющей в стране коррупции. Чиф Нвуде был преуспевающим бизнесменом, однако на лондонской встрече прямо-таки перевоплотился в Огвуму. Сакагучи же, ожидая суда по обвинению в преступном сговоре в своем скромном и аккуратном доме в Коите, неподалеку от Сан-Паулу, утверждал, что не заподозрил ничего сомнительного ни в сделке, ни в самом Нвуде. Все сходятся на том, что Сакагучи пал жертвой самой крупномасштабной из афер, однако никто не понимает, как столь опытный банкир попался на мошенничество или почему он, поддавшись ему, залез в карман к своему работодателю.

В деле о зарубежных счетах «Нороэште» на Каймановых островах адвокаты банка обвиняли Сакагучи в том, что в 1995–1997 годах он выудил из банка сотни миллионов долларов. Каждая трансакция не превышала по сумме 6 млн долларов. Превысь Сакагучи эту цифру, ему бы пришлось получать разрешение у руководства. Деньги Сакагучи направлял умопомрачительно извилистыми путями в Великобританию, Швейцарию, Гонконг и Соединенные Штаты. В одной только Нигерии для того, чтобы перетасовывать и прятать счета, было задействовано 17 банков. Однако, несмотря на огромные суммы, которые совершали такие необычные путешествия по всей планете, никто в западной банковской системе не дал столь популярный там сигнал тревоги. Как оказалось, швейцарские отделения банков «Ллойдс» и «Ситибанк» было легко впутать в аферу, хотя и без их умысла: там проигнорировали стандартные нормы добросовестной работы, чтобы удовлетворить своих весьма богатых клиентов.

«Все всякого сомнения, «Ллойдс», а за ним и «Ситибанк» нарушили все возможные правила открытия счетов, получения и отправки денег, существовавшие в то время… Имея дело с Нигерией, ни в коем случае нельзя хотя бы не задуматься о возможности нелегального происхождения этих средств. В течение одного года через «Ллойдс» прошло 70 млн долларов, а через «Ситибанк» за несколько месяцев – 50 млн. Банки просто перевели эти деньги и закрыли на все глаза», – утверждает адвокат по возврату активов «Нороэште» из Сан-Паулу Домингуш Рефинетти.

Из банков десятки миллионов долларов попали в карманы Нвуде и его главных пособников – Кристиана Икечукву Анаджембы и Амаки Анаджембы, мужа и жены. Эти люди играли в «Монополию», полем для которой стал весь мир: они покупали дворцы в Нигерии, недвижимость – в Редондо-Бич и Хантингтон-Бич в Калифорнии, а также вложили деньги в изрядное количество недвижимости в северном Лондоне. Инвесторами они были хорошими. «Когда мы начали возвращать деньги, это облегчило нам работу. Дома успели подняться в цене, так что мы смогли получить значительно больше того, на что рассчитывали вначале», – сказал Кит Оливер, лондонский адвокат по возврату активов.

Хотя мотивы нигерийских аферистов никогда не ставились под сомнение, в легковерность Сакагучи вполне можно поверить. Нет никаких подтверждений того, что он играл с мошенниками в одной команде – он и вправду был жертвой. Однако свою необузданную азартную игру он финансировал чужими деньгами. Расследование этой третьей по величине банковской кражи в истории отняло у «Нороэште» тысячи, если не миллионы человеко-часов работы. (Первые два места занимают крах банка «Бэрингс», который устроил Ник Лисон, и разграбление Национального банка Ирака после американского вторжения в марте 2003 года.) И тем не менее ни один адвокат, судья, полицейский или мошенник, ни один из друзей или духовных наставников Нельсона Сакагучи не смог бы ответить на два главных вопроса: почему он это сделал? И как его удалось в это втянуть?

«Трудно понять, как это его удалось одурачить», – заметил Кит Оливер, держащий в руках письмо от мошенников, бланк на котором хвастливо возвещает: «Клиринговый дом Федеральной резервной системы, Чедуэлл-Хит, Эссекс». На северо-востоке Лондона не найти более бесцветных и невыразительных жилых пригородов, чем Чедуэлл-Хит. Тем не менее Оливер, чтобы наверняка убедиться в том, что этот район не стал вдруг за одну ночь крупным международным финансовым центром, несколько часов колесил по Хиту, – «чтобы я мог поклясться своему доверенному лицу в том, что никаких Клиринговых домов Федеральной резервной системы там нет!»

Однако вплоть до того времени Сакагучи вел регулярную переписку с Федеральным клиринговым банком в Чедуэлл-Хит и другими подобными учреждениями так, словно они существовали в действительности. По всей видимости, он полностью перестал различать иллюзию и реальность. Очевидно, он прочно застрял в ловушке страха, ведущего к зависимости, который так свойственен жертвам Авансовой аферы, или Аферы 419.

Аферы 419 могут принимать самые разные формы и размеры: иногда они имеют вид письма к богатым гражданам западных стран с просьбой помочь бедствующим детям Африки; часто это бывают факсы, бумажные или электронные письма, в которых у американцев (как правило) просят пожертвовать на строительство новой церкви или поддержку прихода (в этих случаях жертвами движут благие филантропические мотивы). Еще одна желанная добыча для таких аферистов – обделенные любовью люди, особенно вдовы или разведенные женщины средних лет, которые заводят виртуальные романы с молоденькими африканскими любовниками, постепенно выдаивающими из них все сбережения за обещания интимной близости, которой никогда не будет.

Однако чаще всего «четырестадевятнашники» играют на таком основном инстинкте, как жадность. Энни Макгуйар, жертва мошенников из Калифорнии, рассказывала, что получила хорошее образование, – по ее словам, она «имела достаточный коэффициент интеллекта и, прежде чем незадолго до пятидесяти лет отойти от дел, управляла тремя компаниями. У нас с мужем уже был весьма неплохой и постоянно растущий счет в пенсионном фонде». И тем не менее она признается: «Нам хотелось иметь больше: мы хотели отправить внуков в частные школы, хотели создать для них трастовые фонды и нанять для них экспертов, которые научили бы их управлять деньгами. Мы хотели путешествовать, хотели иметь зимний и летний дома, чтобы уберегать свои больные суставы от плохой погоды. Мой муж хотел держать лошадей, а я хотела умопомрачительную аудиосистему. И я решила, что достаточно давно занимаюсь бизнесом, чтобы суметь заработать легкие деньги, когда для этого представилась возможность».

Но, к несчастью для Энни, она случайно наткнулась на первоклассного нигерийского афериста, который якобы торговал различными товарами. Вскоре она обнаружила, что перевела чуть ли не миллион долларов своих денег и средств других инвесторов в вымышленный холдинг на Багамских островах. Хотя у Энни были серьезные неприятности, она поступила нестандартно и отправилась в ФБР. У большинства жертв аферистов развивается своеобразная психологическая зависимость от них: чем больше денег они теряют, тем отчаяннее верят в искушающие обещания и тем охотнее кидают новые деньги вслед потерянным.

Каждый год у бессчетного количества европейцев и американцев выуживают десятки, тысячи и десятки тысяч долларов. Все жертвы убеждены, что вот-вот заработают миллионы долларов, если спрячут и переведут свои деньги, которым в итоге предначертано осесть на «спящих счетах» скользких западных дельцов или вдов бывших африканских диктаторов, вроде покойного нигерийского президента Сани Абачи или Мобуту, президента Заира (ныне Демократическая Республика Конго).

Афера проста: чтобы жертва (или «мугу», как называют таких людей в Нигерии) в радостном волнении смогла протянуть руки к сказочным миллионам, аферист однажды предложит ей перевести банковскому «юристу» платеж, который посодействует переводу средств. Вот почему «афера 419» (названная так в честь соответствующей статьи уголовного кодекса Нигерии) называется авансовой аферой. Когда мугу оказывается на крючке, у него выпрашивают все более крупные суммы, заманивая лживыми обещаниями миллионов в самое ближайшее время. «Мошенники эксплуатируют один простой изъян человеческой психологии, – говорит Альхаджи Ибрагим Ламорде, глава оперативного отдела Комиссии по финансовым и экономическим преступлениям в Лагосе. – Если вы уже вложили в проект, скажем, миллион долларов, а ваш партнер говорит вам, что для получения прибыли надо вложить еще 200 тысяч долларов, люди начинают думать: «Ну, по сравнению с миллионом двести тысяч – это не так много». И все идет своим чередом, а через пару недель ваш партнер приходит снова и просит еще 150 тысяч долларов». Это тот же самый мотив, который движет жертвами игровой зависимости. «И они трепыхаются, словно рыба на крючке», – заключает господин Ламорде.

По сообщению голландской компании Ultrascan Advanced Global Investigations, которая специализируется на раскрытии «четыреста девятнадцатых» афер, только в 2005 году жители 38 развитых стран сообщили о потере свыше 3 млрд долларов. И это – заведомо заниженная цифра, поскольку компания не включила в подсчеты тех пострадавших, которые не стали признаваться правоохранительным органам в своем легковерии. Большинство жертв сообщает, что, когда такие аферисты высасывали из них деньги, они остро ощущали смесь вины и стыда, а в марте 2003 года жертва «четыреста девятнадцатой аферы» выразила свое разочарование посредством убийства.

Иржи Пасовски, семидесятидвухлетний чешский пенсионер, ворвался в посольство Нигерии в Праге и застрелил на месте секретаря, после того как генеральный консул разъяснил ему, что не может вернуть Пасовски 600 тыс. долларов, которые выудил у того нигерийский мошенник.

Каждый раз, когда Нельсон Сакагучи переводил очередные 3–4 млн долларов, он ожидал, что к нему вот-вот потекут прибыли. Но все было иначе: Чиф Нвуде и его подельники требовали перевести очередную сумму для оплаты вымышленного гонорара юристам или на взятки. И чем больше Сакагучи терял, тем сильнее принуждал себя переводить очередные миллионы, в надежде получить еще больше, чем он вложил. В любой авансовой афере жертву, в дополнение к беспокойству, в какой-то момент охватывает все усиливающееся отчаяние, которое превращает жизнь в сущий ад. Когда такое случилось с Сакагучи, он обратился за советом к макумбе – синкретической бразильской религии, в которой западноафриканский анимизм замешен на христианстве. Банкир обратился за консультацией к жрице макумбе по имени Мария Родригеш.

В процессе продолжительных расследований дела «Банко Нороэште» Мария Родригеш, к удовольствию участников, внесла в расследование живую струю. На определенном этапе бразильское правительство дало швейцарскому судье исключительное разрешение – проводить слушания в Бразилии, чтобы установить, действительно ли Сакагучи и некоторые из нигерийских злоумышленников должны быть осуждены за отмывание денег в Швейцарии. (Сакагучи был в итоге признан виновным и приговорен к 30 месяцам тюрьмы.) Судья заслушал и свидетельские показания Марии Родригеш. На слушаниях присутствовал и Домингуш Рефинетти, представлявший «Банко Нороэште», который так вспоминал эту сцену:

«Она заявила: я хотела получить от Сакагучи деньги, чтобы купить 120 тыс. белых голубей для одного ритуала. Будь у меня голуби, Сакагучи был бы избавлен от своих проблем. И Сакагучи доставил этих голубей».

«А где же можно держать этих голубей? – осведомился судья. – Им, конечно, пришлось бы летать по всему дому?»

Тут судья уже не мог сдерживаться и рассмеялся. Забавно, но затем Мария Родригеш заявила, что потом попросила денег на 120 тыс. черных голубей. Судья, с большим трудом сдерживавший веселье, сказал: «Я полагаю, если вы купили сто двадцать тысяч белых голубей, то изрядно взвинтили цену, и вам понадобилось купить и черных голубей, чтобы восстановить равновесие на рынке голубиных фьючерсов!»

Однако стоимость голубей и консультаций – сумма далеко не смешная. В общей сложности Сакагучи перевел с Каймановых островов в Бразилию, в закрома Марии Родригеш, 20 млн долларов.

А по другую сторону Атлантики, в Лагосе и Энугу, Чиф Нвуде и его главный подельник Кристиан Икечукву Анаджемба осваивали социальные и деловые связи, которые приходят вслед за большими деньгами. Нвуде был назначен директором банка Union Bank, одного из крупнейших в Нигерии. Он рассказывал всем сказки, будто является искушенным нефтяным трейдером, который вышел недавно в лигу нефтяных тузов: Нвуде занялся коллекционированием классических и современных автомобилей, в том числе «Мэйбери» и «Роллс-Ройсов». Анаджемба ввез в страну мрамора на несколько миллионов долларов для отделки своих особняков и покупал своей жене Амаке сказочные украшения – восторженная нигерийская пресса впоследствии окрестит ее «Королева четырехсот девятнадцати». И ни в Бразилии, ни на Кайманах, ни в Великобритании, Швейцарии или Нигерии никто ничего не замечал, пока банковским счетам устраивали кровопускания, огромные суммы темного происхождения прыгали из банка в банк, а аудиторские проверки заканчивались как нельзя приятнее. Клянусь вам.

В этот криминальный Бродвей Нигерия превратилась по ряду важных причин, породивших здесь самую успешную культуру финансовых мошенничеств в истории (с начала 90-х они стали пышно цвести во всем мире). Как и в любом хорошем театре, публика – в данном случае жертвы – должна приготовиться отложить свое разочарование на потом, чтобы иллюзия сработала. И в Нигерии существуют идеальные механизмы для появления таких «импресарио», так как она является лучшим в мире примером невероятного гибрида – «потемкинского государства», где за вычурным фасадом органов власти не скрывается абсолютно ничего.

Деде Мабиаку, жилистое тело которого облечено в цветастую африканскую рубашку и узкие брюки, с жаром высказывает распространенное мнение о том, что это «европейцы» виноваты в поголовной нигерийской коррупции и, в частности, в «четыреста девятнадцатых» аферах. «Это они придумали компьютер!» – заявляет он. Деде направляется на вечеринку, которую устраивает Хаким Бело Осагие, один из преуспевающих нигерийских банкиров. Сам Деде – популярный певец. Он племянник и протеже Фелы Кути, большого музыканта, которым восхищаются во всем мире. Деде непреклонно уверен в том, что корни нигерийской клептократии уходят в западную культуру. Он говорит о том, как западные компании по традиции эксплуатируют природные ресурсы Африки, ничего не давая взамен, и как они используют коррупцию в качестве важного инструмента ведения своих дел. «Аферы 419» и другие просто восстанавливают баланс в мире, – говорит он. – Если европейцев обирают, значит, они этого заслуживают. Они жадные и хотят наживаться на африканцах».

В том, что говорит Мабиаку, есть изрядная доля истины, и в складывании современного облика Нигерии колонизация сыграла решающую роль. Европа свыше двух столетий забирала себе лучшую долю богатств Африки (чуть позже к дележу присоединилась Америка, а в последнее время и Китай). Европейские колонисты добывали в Африке товары (будь то рабов, пальмовое масло или алмазы), а взамен оставляли границы и бюрократию, страны и центральные банки, тарифы и налоги. Короче говоря, они оставили взамен современное государство, ту замысловатую сеть учреждений, не одно столетие связывавших правителей Европы с теми, кем она управляла.

Европейцам и американцам трудно вообразить себе жизнь без государства. Но для многих африканцев государство, когда оно только появилось, стало тем искусственным наслоением, которое они никак не могли примирить со своими традициями. Африканцы не требовали его введения, и почти ничто не говорит о том, что они хотели иметь государство или нуждались в нем. Однако европейцы не могли обойтись без него, иначе их коммерческие начинания не имели бы успеха: в конце XIX – начале XX века они испытывали необходимость в железных дорогах, пальмовых плантациях и копях по всей Африке. Устраивая все это, они нуждались в защите своих договоров, которую больше не могло обеспечивать им слово вождя (таков был местный способ вести дела). Внушительные вложения, которые делали европейцы, требовали безопасности более длительной по сравнению с жизнью вождя и достаточно прочной, чтобы можно было избежать споров о праве на землю и те или иные товары. А для этого европейцам необходимы были границы, банки, налоги, юристы и суды. И европейцы воздвигли фасады своих государств, за которыми, однако, располагались совершенно иные по своей природе традиционные общества.

Однако, пусть негодование Деде Мабиаку вполне обоснованно, оно скрывает и изрядную дозу лицемерия. Пугающим подтверждением этому выглядит та вечеринка, которую господин Осагие устроил на своей вилле на острове Икойи. Этот остров относится к числу самых богатых районов Нигерии, и здесь нет тех вечных пробок, которые стали бичом материковой части страны (ужасающие поездки в аэропорт – не для жителей острова, которые пользуются для этого вертолетами). Осагие, обладатель гарвардского диплома по бизнес-администрированию и репутации банковского гения, живет в просторном особняке, в котором лично приветствует каждого из трехсот гостей. Он со вкусом одет в широкие черные брюки и рубашку и, улыбаясь, наблюдает за тем, как веселящееся сборище гостей вволю угощается обильно подаваемым шампанским. В саду устроена сцена для выступления лучших комиков и первых музыкантов Лагоса, вроде Деде.

Даже Блейку и Кристл Кэррингтонам[23] пришлось бы попотеть, чтобы устроить столь кричащую демонстрацию роскоши.

Выход Нигерии на мировой рынок на волне нефти, по запасам которой страна занимает шестое место в мире, создал в стране общество с таким непропорциональным распределением доходов, какое редко встречалось в истории. Колючая проволока и прожектора, оберегающие богатых в этой части Лагоса, к сожалению, приводят на память те стены, за которыми живет большинство белых в Южно-Африканской Республике. Эти нигерийские стены нанесли тяжелый удар по одному из важнейших африканских институтов – по ответственности, которую ога (или «большой человек») несет в обществе за тех, кто беднее его. Вместо того чтобы распределять среди деревенских жителей деньги, еду, одежду и жилье, разжиревшие на нефтяной коррупции богачи сейчас вкладывают свои миллионы в особняки, оберегаемые сложными системами безопасности.

Нигерийская элита обогащается так, что даже на Западе многим трудно себе представить. Начиная с 70-х годов они высасывают нефтяные прибыли страны едва ли не напрямую из скважин в карманы. Однако этот могучий поток доходов вовсе не помешал Нигерии получать в 70-е годы большие западные кредиты. Всемирный банк, у руля которого стоял Роберт Макнамара, трудился, не покладая рук, убеждая страны третьего мира брать в кредит громадные суммы – словно страховой агент, имеющий процент от прибыли. Объем выданных банком займов с 1968 до 1981 года, пока им руководил Макнамара, вырос с 1 млрд долларов почти до 12,5 млрд, и Нигерия была его важным клиентом. Так начинался крупный международный кредитный скандал, который не утих и до сих пор.

Разумеется, никакие нефтяные прибыли Нигерии для погашения кредитов не использовались. Это бремя было переложено на плечи нигерийской бедноты, для которой правительство страны не создавало никаких систем социальной защиты и не обеспечивало развития. Нигерии предстояло достичь в качестве потемкинского государства новых высот. В ходе косметического ремонта она с любовью создает себе все внешние атрибуты бюрократического государства: флаги, речи в ООН, анкеты и документы, величественные здания с большими золотыми табличками, гласящими «Центральный банк» или «Министерство труда», однако это не более чем театральная бутафория. У Центрального банка нет денег, а Министерство труда не создает рабочих мест. Зато там есть группка людей, которые пользуются этой иллюзией, чтобы перекладывать национальный доход в собственные карманы, обогащая заодно родных и друзей. Государство было эффективно приватизировано (в 80-е годы это, само собой, согласовывалось с духом времени отживших свое экономических программ Рейгана и Тэтчер), однако перед теми, кто на этом обогатился, не стояло никаких обязательств по оказанию услуг, которых можно было бы ожидать от государства.

Вслед за нефтедолларовой лихорадкой появились огромные контракты на общественные работы, которые были переданы западным компаниям, покупавшим их с помощью взяток. «Правительство подрядчиков, от подрядчиков и для подрядчиков» – так описывает Ишола Уильямс из «Транспэренси Интернэшнл» печально известное правление генерала Ибрагима Бабандиги, известного как «Ай-Би-Би» (середина 80-х – начало 90-х годов). В свое время Уильямс, генерал нигерийской армии, подал в отставку и знает, что говорит. Бабандига поддерживал самые теплые отношения с такими фирмами, как немецкая Julius Berger GmbH, чье архитектурное влияние прослеживается во всей Абудже с тех пор, как из Лагоса туда перенесли столицу. «Фирмы всяких сволочей объединяли усилия с нигерийскими политиками, чтобы совместно обворовывать Казначейство, – пояснял Стивен Эллис, ведущий специалист по Западной Африке, срываясь от негодования на просторечие, – а таким банкам, как BCCI, только того и надо было. Ведь они способствовали заключению сделок между западными компаниями и нигерийской элитой и не выдвигали никаких обвинений, потому что сами погрязли в коррупции. Поэтому BCCI наживался на всех, содействуя такому явлению, как бегство капиталов».

В 1983 году одаренный нигерийский писатель Чинуа Ачебе написал: «Нигерийцы охвачены коррупцией, потому что та система, в которой они сегодня живут, делает коррупцию легкой и прибыльной, и они откажутся от нее, когда коррупция станет затруднительной и неудобной… Беда Нигерии заключается не более и не менее чем в неспособности ее руководства. В самом нигерийском характере нет каких-либо существенных изъянов. Я утверждаю, что Нигерия сегодня может измениться, если найдет лидеров, обладающих волей, способностями и концепцией будущего».

По какой-то иронии Ачебе написал эти строки перед тем, как проявились худшие стороны ужасного руководства страной, а несколько военных переворотов упрочили коррупцию в качестве официальной идеологии. Именно в годы правления Ай-Би-Би Управление по борьбе с наркотиками США отметило, что Нигерия становится крупной перевалочной базой для кокаина, предназначенного для Европы, и героина, направляемого в Соединенные Штаты. Более того, оказалось, что организаторы этого бизнеса вхожи в самые высокие государственные кабинеты.

Нигерийские военные благополучно возвестили о вечном празднике крупномасштабного воровства. Любой, кто приезжает сегодня в страну, может наблюдать его во всей красе – с той самой минуты, когда в сумятице аэропорта Муртала-Мухаммед они пытаются пройти через таможню, не дав взятки (и гарантированно не проходят), и до того дня, когда они вынуждены одаривать разнообразный персонал аэропорта, чтобы занять свое место в рейсе, который доставит их домой. «Вы идете на рынок – кто-нибудь попытается вас надуть, – говорит Нуху Рибаду, глава нигерийской антикоррупционной полиции. – Вы берете такси – вас попытаются обокрасть: приходится постоянно смотреть в оба». Если вы собрались заправить машину бензином (в стране, купающейся в бензине, его постоянно не хватает) – давайте взятку; хотите попасть в приличный ресторан – давайте взятку; желаете пройти через полицейские пропускные пункты, устроенные на каждом шагу, – давайте взятку. Любое экономическое или общественное мероприятие здесь следует рассматривать через призму подкупа. И все это узаконено тем примером, который подают с самой вершины иерархии нефтяные воры.

«Ежедневно нигерийская экономика теряет от 150 тыс. до 320 тыс. баррелей нефти, – поясняет Гэри К. Буш, американский бизнесмен-авантюрист, работавший с дельцами мафиозного типа во многих странах третьего мира, в том числе и в Нигерии. – Их крадут «бункеровщики», владельцы маленьких судов с танками для нефти, которые закачивают нефть в дельте Нигера и перевозят эту ворованную нефть к танкерам, стоящим в море, а те потом доставляют ее в другие западноафриканские страны». На берегу же нефть и нефтепродукты заливают в грузовики-цистерны, которые доставляют груз в соседние страны для продажи на черном рынке. При нынешней цене примерно в 50 долларов за баррель это означает «утечку» в 7,5—16 миллионов долларов в день. Это где-то 365 миллионов в месяц или 4,4 миллиарда в год».

Подобная пожива за счет природных ресурсов Нигерии, разумеется, не вызывает у ее граждан каких-либо моральных проблем. Однако нежелание маленькой кучки сверхбогачей сколько-нибудь равномерно распределять свои миллиарды имеет самые серьезные и неприятные последствия. Нигерия не только поддерживает одну из самых ужасных военных машин в мире, но и ничего не предпринимает для помощи другой своей армии – десяткам миллионов безработных и обездоленных. За чертой бедности живет 60 % населения страны. Не менее тревожный признак – обвал продолжительности жизни, которая, по данным ООН, упала с 54 лет у нигерийских мужчин в 1995 году до 43 лет – в 2006 году. Коррупция в высших эшелонах власти Нигерии служит тем образцом, которому подражает все нигерийское общество. Так что если вы хотите преуспевать, то вынуждены обманывать.

В конце 80-х годов Запад взялся за либерализацию своих финансовых рынков. В течение нескольких лет крупные корпорации пытались внушить правительству: чтобы в полной мере воспользоваться денежной стоимостью своих товаров при расширении своих международных операций, они должны перемещать деньги по всему миру быстрее и в куда больших количествах. Правительства встречали их просьбы скептически до тех пор, пока корпорации не нашли верных союзников в администрациях Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. К концу 80-х особенно могущественные капиталистические экономики устранили бюрократические препоны, мешавшие свободным перемещениям капиталов между ними. Была отменена одна из главных прерогатив национального государства – суверенный контроль над входящими и исходящими финансовыми потоками. Возможно, корпорации еще сохраняли символические связи с той или иной страной, и у них были излюбленные места для головных офисов, но теперь они стремились присутствовать и укореняться всюду, где это только было выгодно. И глобализация пошла полным ходом.

В международном криминальном подполье захлопали открываемые бутылки с шампанским. Западные правительства имели лишь самые общие представления о последствиях глобализации, а для регулирования огромных перемещаемых капиталов они установили лишь самые примитивные механизмы. Стремительный рост организованной преступности, спровоцированный распадом Советского Союза и возникновением десятков нестабильных или несостоятельных государств, получил дополнительный стимул и, более того, оказался неразрывно связан с глобализацией, – ведь именно здесь, в огромных резервуарах международной банковской системы, смешивались ликвидные активы корпоративного мира и организованной преступности. В самом скором времени отделить первое от второго стало невозможно. Пока большие и мелкие преступные группировки вовсю наживались на глобализации финансовой сферы, им не требовалось ни отчитываться перед антимонопольными комиссиями, ни следовать правилам, введенным Всемирной торговой организацией и ее предшественницей.

В мире творилось нечто совершенно невиданное и незнакомое: деньги можно было переводить с невообразимой легкостью, и за ними никто не следил. В авангарде дивного нового мира глобализации шли аферисты и организованная преступность. Технологии и отсутствие регулирования до неузнаваемости изменили мировые финансовые рынки. Нигерийские преступники мастерски умели пользоваться и тем и другим.

В середине 1980-х годов гигантский инвестиционный дом «Меррил-Линч» нанял для уборки и охраны своего головного офиса в деловом районе Нью-Йорка две не связанные друг с другом фирмы. В течение нескольких месяцев уборщики и ночные охранники добирались до папок с подробными документами клиентов, которым «Меррил-Линч» предоставил «преимущественный статус». Эти клиенты были держателями кредитных карт, которые позволяли им снять 52 тыс. долларов в любом финансовом учреждении без единого вопроса. Нигерийские уборщики и сторожа несколько месяцев занимались ксерокопированием документов на корпоративном ксероксе, а затем перенесли полученную информацию на чистые кредитные карты, обеспечив себе один сплошной праздник расточительства.

Но однажды ночью нигерийцы проявили небрежность и оставили один скопированный документ возле ксерокса. В «Меррил-Линч» немедленно связались с Секретной службой США, которая, по какой-то иронии, помимо своей более привычной обязанности – охраны президента – занималась преступлениями в сфере финансов и авторских прав. «Это был первый случай, когда мы поймали нигерийцев на афере. И они хорошо поработали», – вспоминает бывший агент Секретной службы США Марк Сидбери.

В течение нескольких следующих лет эта спецслужба зарегистрировала крупные финансовые преступления, совершенные нигерийскими бандами в ряде крупных американских городов – от Атланты до Чикаго и Лос-Анджелеса. Они занимались всеми мыслимыми аферами – с использованием страховок, текущих счетов, кредитных карт, фальшивых денег и паспортов; они создавали преступные сети для получения американского гражданства с помощью браков по расчету. Но самое главное, Секретная служба отметила, что нигерийские мошенники с невероятной быстротой приспосабливаются к технологическим новациям в финансовом секторе, чтобы использовать их для своих целей. Неприязнь нигерийцев к насилию также работала на них, поскольку их преступления удостаивались меньшего общественного резонанса по сравнению с преступлениями тех, кто сотрудничал с наркокартелями или занимался традиционным рэкетом в духе коза ностра. Однако и нигерийцы оперировали невероятными суммами.

Случай с «Меррил-Линч» произошел на самой заре компьютеризации банковских систем. На этом поприще нигерийские аферисты продемонстрировали умение совмещать свое знание механики и электроники с убедительной театральной игрой. Изучая разнообразную среду преступлений нигерийцев, трудно не восхищаться той любовью, заботой и изобретательностью, с которой преступники ее создают.

Большинство нигерийцев, совершающих преступления, просто подражают поведению своей погрязшей в воровстве элиты. Эта горстка миллиардеров происходит преимущественно с запада и севера Нигерии. А вот те, кто совершает преступления за рубежом, – это преимущественно выходцы с востока страны (как было в нью-йоркской афере). В стране насчитывается свыше трехсот этнических групп, однако в общем и целом Нигерия делится на три главные языковые группы: йоруба – на западе (включая Лагос), хауса – на севере и игбо – на востоке. Было бы натяжкой считать каждую группу самостоятельным народом, поскольку внутри любой из них существуют такие языковые расхождения, что с тем же основанием можно было бы считать одним народом поляков и русских, что вызвало бы недоумение в Москве и гневный протест в Варшаве.

В 1960 году, после почти столетнего колониального правления, эти три группы получили независимость, причем в новом государстве каждая из них играла свою роль. К 1966 году мусульмане-хауса стали доминировать в армии, из рядов христиан-йоруба выходили в основном государственные служащие, а игбо с востока страны по-прежнему являлись одними из самых умелых торговцев в мире. Когда в Нигерии была обнаружена нефть, запасы ее сосредоточились по преимуществу к востоку от дельты Нигера. Лидеры игбо не горели желанием делиться богатствами ни с севером, где действовала непродуктивная, почти феодальная общественная система, ни с западными йоруба, которых игбо считали нестерпимо высокомерными. В 1967 году игбо объявили об отделении от Нигерии и провозгласили новое государство под названием Биафра. Неудивительно, что хауса и йоруба нисколько не хотели выпускать из рук эту драгоценную область. Восток Нигерии охватила гражданская война, шедшая до 1970 года, когда разбитая, разгромленная и опустошенная Биафра сдалась.

С тех пор игбо жалуются, что йоруба и хауса оттеснили их от богатств страны. Богачи севера и запада стали еще богаче, а игбо вернулись к своим прежним занятиям. За сотни лет игбо наладили торговые пути вдоль побережья Западной Африки – вплоть до Южно-Африканской Республики. В сотрудничестве с эмирами хауса и их торговыми партнерами из Ливана они также стали первопроходцами в освоении торговых путей, проходивших через всю Сахару до Мекки, Медины и Джидды – до современной Саудовской Аравии.

Из-за войн и апартеида торговать вдоль этих традиционных путей в 70-е годы стало куда труднее, чем раньше (хотя часть из многочисленных нигерийцев, учившихся в Советском Союзе и странах Варшавского договора, занимались обеспечением поставок для Африканского национального конгресса в Южной Африке). Затем они пошли еще дальше: популярными местами их проживания стали Лондон, а также Нью-Йорк и Вашингтон, округ Колумбия, где некоторая часть иммигрантов тут же занялась переправкой героина в Африку и далее на Запад. По данным Лиги Говарда, за реформу исправительной системы, в 1990 году выходцы из Нигерии (по преимуществу игбо) составляли 30 % от всех арестованных в британских портах за контрабанду героина. Это отчасти можно объяснить тем, что таможенники всего мира особенно пристально приглядываются к обладателям нигерийских паспортов.

Дельцы игбо уезжали из страны под воздействием предрассудков и жадности народов севера и востока Нигерии, но, кроме того, их подталкивало к этому вопиюще скверное управление экономикой страны. К концу правления Бабандиги национальный долг страны взметнулся до отметки в 30 млрд фунтов стерлингов. Повальное распространение криминальных афер и без того было постоянной проблемой страны с момента обретения независимости, но при растущей безработице, галопирующей инфляции и после обвала нигерийской валюты наживаться на нигерийцах обманщикам стало еще менее выгодно.

Существует два основных типа криминальных синдикатов: одни торгуют товарами, другие занимаются рэкетом. Синдикаты первого типа бывают трех видов: производители, оптовые торговцы и розничные торговцы. Каждая из этих областей часто (но не всегда) закреплена за определенной этнической группой, и все три сектора налаживают международное сотрудничество, поскольку производство или добыча товара неизменно осуществляется очень далеко от самых прибыльных рынков розничной продажи.

Группировки, занимающиеся рэкетом, например американская коза ностра, в транснациональные синдикаты превращаются крайне редко и обычно действуют в пределах одного государства; вместе с тем преуспевающие рэкетиры (как, например, Тони Сопрано и его дружки) тоже включаются в торговлю товарами, устанавливая контроль над местными розничными сетями, продающими товар, пользующийся спросом на рынке – будь то наркотики, женщины или что-то еще.

В сфере торговли запрещенными товарами производитель крайне редко играет важную роль в оптовой торговле и даже в розничной продаже. Самый наглядный тому пример – колумбийские картели. Они пользуются своей монополией на очистку и оптовую продажу кокаина, чтобы поручить выращивание коки беднякам Перу и Боливии. А в Амстердаме, который является главным перевалочным пунктом для доставки кокаина в Европу, они прибегают к услугам местного колумбийского сообщества – оно является главным импортером наркотика в Голландию.

Турецкие синдикаты контролируют значительную часть оптовой торговли героином, а в таких странах, как Германия и Великобритания, заодно и львиную долю розничной торговли. Однако в производстве наркотика они никак не участвуют – оно самым широким образом рассредоточено по обширным регионам Средней Азии (в частности, в Афганистане и Бирме).

Во всем мире общественное сознание теснее всего связывает с преступностью тех оптовых торговцев из легальной сферы, которые особенно склонны к авантюризму и риску. Торговля является сердцем мировой экономики и главным занятием в мире организованной преступности. В общем и целом, жители Западной и Северной Европы никак не ассоциируются с крупномасштабными преступными махинациями – правда, они считаются главными потребителями незаконных товаров.

Эта ситуация восходит к периоду меркантилизма XVI–XVIII веков, когда европейцы стремились заполучить конкурентное преимущество, подталкивая государство к поддержке ширящейся внешней торговли. Существуй в те времена законы, которые можно было бы нарушать, эти авантюристы стали бы первыми международными организованными преступными синдикатами.

Но тогда они просто попирали нравственные ценности, прибирая к рукам все, что им попадалось, в обмен на спиртное и безделушки. Однако за первыми днями весьма рискованной полуторговли-полуграбежа замаячили атрибуты колониализма: в целом они были нужны не для того, чтобы утихомирить коренное население, а для того, чтобы закрепить за собой преимущества колониальной экспансии перед европейскими конкурентами. Поэтому европейская торговля тесно переплеталась с задачами государственного масштаба: государство в лице колониальной армии защищало торговцев, а когда оно устанавливало, какие товары являются законными, а какие – нет, торговцы стремились принимать эти определения в обмен на вооруженную защиту, которая обеспечивала им конкурентное преимущество. Когда в XIX веке Великобритания решила, что продавать китайцам опиум в больших количествах допустимо, британские торговцы вовсе не разразились возмущенным ревом. Напротив, среди них развернулась погоня за наживой: государство заявило, что все в порядке, а приглашать торговцев дважды не требовалось.

Другие государства, занимавшиеся торговлей, не обеспечивали поддержку на столь высоком уровне, да и не собирались принимать изданные европейскими государствами определения законных и незаконных товаров. Успехи их торговли зиждились на другом основании: использовали близость к морю и доступ к ценным товарам, держались в стороне от структур власти и слаборазвитых экономик, экономического развития, а также эксплуатировали близость важных географических и политических границ. Важным аспектом их торговли был риск и поиски новых рынков – местностей, которые примыкали к упорядоченным торговым системам и были связаны с разными государствами и системами моральных ценностей. Такие торговцы, в общем и целом, не судили о товаре по его социальной роли или по источнику происхождения. Они судили о нем по той прибыли, которую он приносил.

Когда в конце 80-х – начале 90-х годов мировая торговля стала превозносить либерализацию как краеугольный камень сложной новой всемирной системы отношений, известной как глобализация, торговцы в поисках новых возможностей для закупок и продаж стали ездить дальше и активнее, чем ранее. В авангарде у них шли народы – нередко национальные меньшинства, – которые имели столетние торговые традиции и благодаря остроумию и сообразительности преуспевали на самых дальних окраинах мировой торговли: ливанцы, китайцы из провинций Кантон и Фуцзянь, балканские народы, евреи, индийские мусульмане, сицилийцы и вьетнамцы. И из незначительной части этих торговцев вербовала своих первопроходцев новая всемирная теневая экономика.

Конечно, преступность зависела также и от производителей, например русских и колумбийцев. Однако самой заметной частью этой всемирной драмы является именно переправка нелегальных товаров и услуг. А к числу самых флегматичных и изобретательных из всех нелегальных торговцев относятся игбо.

Торговцы игбо, заразившиеся коррупцией от нигерийского государства (которое само по себе является уродливым наследием британского колониализма), в 80—90-х годах имели дело как раз с такими товарами, не сдерживая себя никакими нравственными соображениями, если не считать недвусмысленное и похвальное отвращение к насилию. Вскоре к их услугам оказалось изобретение, которое позволило им осуществлять свои аферы, даже не переступая порога своего дома, – факс. А затем почин игбо поддержали йоруба, хауса и еще десятки нигерийских народов, взявшиеся за преступный промысел, который по откровенной дерзости имеет мало аналогов в истории. Распространение во всем мире персональных компьютеров сулило еще большие возможности, и киберпреступность, имеющая несколько разновидностей, стала новым типом криминальной опасности. Однако именно игбо могут с полным правом объявить себя первопроходцами в таком новом и прибыльном жанре, как «афера 419», или авансовая афера.

Для многих нигерийцев тот факт, что их страна так прочно ассоциируется с культурой авансовых афер, которые даже стали ее символом, – это и скандал, и катастрофа одновременно. Но, по словам музыканта Деде Мабиаку, «четыреста девятнадцатые» аферы – это бумеранг колониализма, ударивший по запустившим его Европе и США, нечто вроде нравственного птичьего гриппа эпохи глобализации. И огромная популярность гимна аферистов «I Go Chop Your Dollar» («Я забираю твой доллар») говорит о том, что его идею разделяют в Нигерии повсеместно.

419 no be thief, it’s just a game

Everybody dey play em if anybody fall mugu, ha!

my brother I go chop em.

Refrain:

National Airport na me get em

National Stadium na me build em

President na my sister brother.

You be the mugu, I be the master

Oyinbo man I go chop your dollar,

I go take your money and disappear.

419 is just a game,

you are the loser

I am the winner.

(«Четыреста девятнадцать» —

это не кража, это просто игра,

В нее играют все, когда подворачиваются мугу,

Эй, брат, я заберу их доллары!

Припев:

Не нам строить Национальный аэропорт,

Не нам строить Национальный стадион,

Не президенту, не нашим сестрам и не братьям —

Ты будешь мугу, а я – твой хозяин.

Белый, я забираю твой доллар,

Я заберу твои деньги и исчезну,

«Четыреста девятнадцать» – это просто игра,

Проиграл ты, а выиграл я).

Появление факса стало стимулом для прихода нигерийских афер в глобальном масштабе, однако золотой жилой «четыреста девятнадцатые» стали лишь после распространения Интернета. Мошенники вкладывают массу труда в свои аферы, и опять-таки трудно не восхититься их театральной игрой и умением учесть все детали. Но в конечном итоге они наживаются на жадности или легковерии своих жертв. Пострадавшие во всех западных странах уже завалили полицию просьбами о помощи, однако полиция почти ничего не может сделать, поскольку преступления задумываются и совершаются вне ее сферы юрисдикции. «Очень досадно и печально, – так Нуху Рибаду оценивает способность преступников уходить от суда буквально десятилетиями. – Мы еще не осудили в Нигерии ни одного человека по авансовым аферам (аферам 419). Однако более чем в 15 других странах мы помогли посадить за решетку свыше 200 нигерийцев». Великолепный Рибаду, начальник Комиссии по финансовым и экономическим преступлениям, улучшил положение дел с тех пор, как в 2004 году сделал это наблюдение.

Способность мошенников уходить от наказания – это не просто невезение для несчастных простофиль, которых «четырестадевятнашники» обобрали до нитки. Нигерия с ее коррупционной средой породила две серьезные угрозы. Одна из них угрожает стабильности в самой Нигерии. Поскольку эта страна является все более важным поставщиком энергоносителей за пределами Ближнего Востока и бывшего Советского Союза, интерес к ней проявляют на всем земном шаре. Однако все клептократии печально известны своей нестабильностью. Это особенно верно для тех стран, в которых имеется множество этнических групп с конкурирующими элитами. В Нигерии эта проблема встает еще острее, если учесть напряженность в экономических отношениях, разделяющую мусульманский север страны и ее христианский юг.

Вторая проблема Нигерии является, вероятно, самым трудным препятствием для успешной глобализации торговли – это отсутствие власти закона. Всплытие из глубин ужасной военной диктатуры давалось Нигерии очень тяжело. К сожалению, регулярное проведение выборов хотя и является необходимым условием преуспевающей демократии, но отнюдь не гарантирует ее появления. Политические партии иногда являются средством доступа к власти заинтересованных экономических кругов для получения нечестных или криминальных преимуществ, что особенно очевидно на Балканах, хотя встречается повсюду в мире. Однако не менее важным фактором, подрывающим основы демократии, является отсутствие беспристрастной судебной власти и правовой системы. Чтобы пойти на риск и инвестировать в эти рынки, бизнес должен ощущать уверенность в таких институтах демократии, которые олицетворяют власть закона. Чтобы глобализация оказалась действенной, все должны играть по одним правилам: Западу следует покончить со своими протекционистскими приемами и пересмотреть свое неприятие свободного – или, во всяком случае, более свободного – движения труда. Развивающимся странам, в свою очередь, следует заняться проблемой коррупции и укреплять власть закона. Здесь встает сложный вопрос об управлении миром, о введении стандартов, которые были бы приемлемы во всем мире. Нигерия, изъязвленная наследием колониализма и пораженная нефтяным проклятием и современными межконфессиональными трениями, является наглядным примером того, как трудно принимать универсальные политические меры в мире с таким разнообразием локальных культур и болезненным историческим наследием. Проблему обостряет то, что Америка и Европа призывают к противоречивым шагам: с одной стороны, они поощряют в странах третьего мира прозрачность и справедливые формы правления, опираясь на стимулирование кнутом и пряником. С другой стороны, они отчаянно ищут в таких странах, как Нигерия, источники энергоносителей и готовы играть не по правилам, особенно перед лицом давления со стороны Китая и Индии с их растущим спросом на нефть. Грубо говоря, если американцы и европейцы требуют, чтобы страны – производители нефти вводили у себя более высокие стандарты открытости и прозрачности и борьбу с коррупцией, эти страны все чаще оказываются вынуждены отвечать: «Отлично! Если вам не нужна наша нефть, мы продадим ее другим!» А в покупателях у них недостатка нет. Это не значит, что проблема открытого и прозрачного правления неразрешима. Давление на Нигерию, оказываемое извне и изнутри с требованием навести у себя порядок, хотя и не сыграло решающей роли, но оказалось не слабым. За первые пять лет нового тысячелетия Нуху Рибаду и его команда из Комиссии по финансовым и экономическим преступлениям стали авангардом борьбы с коррупцией и организованной преступностью. А то, что они преследовали обвиняемых по делу «Банко Нороэште», крупнейшей аферы в истории, при помощи полицейских и юристов из Бразилии, Соединенных Штатов, Великобритании и Швейцарии, стало показательным поступком.

В августе 1997 года испанский банк Banco Santander сделал «Банко Нороэште» предложение о слиянии, которое бразильский банк принял. В декабре 1997 года на совместном заседании советов директоров сотрудник «Банко Сантандер» осведомился, почему половина капиталов «Нороэште» находилась на Каймановых островах и по большей части ускользала из-под контроля. Он хотел изучить этот счет, чтобы понять, достаточны ли доходы с этого капитала, чтобы слияние окупилось. Теоретически на счете на Каймановых островах было 190 млн долларов, что составляло почти две пятых от совокупной стоимости «Нороэште». Нельсон Сакагучи был в тот момент в отпуске, и прошло еще два месяца, прежде чем Хайме Куэрос Лопес наконец прижал его к стенке и добился от него передачи соответствующих документов.

Обман был раскрыт немедленно, однако аудиторам потребовалось несколько недель, чтобы установить, что недостает 242 млн долларов – 191 млн наличными и остальное в виде процентов, подлежащих уплате. Сакагучи оказался не единственным человеком, которому пришлось многое объяснять. В краже участвовали двое подчиненных Сакагучи из его отдела. Для внешнего аудитора банка, компании Price Waterhouse Coopers, особенно неприятным ударом по репутации оказалось то, что в период, когда совершалась афера, она выдала банку шесть чистых бланков свидетельств о благополучном положении банка. Едва ли такой промах заставил почувствовать себя увереннее компанию, еще не оправившуюся от последствий своего бесславного участия в деле банка BCCI.

Семейства Симонсенов и Кокрэнов, которые владели «Банко Нороэште», приняли решение восполнить недостающие 242 млн долларов своими силами, чтобы продажа «Нороэште» «Банко Сантандер» могла состояться. В последующие шесть лет новых событий было мало. Оба семейства усвоили тот факт, что регулировать не знающие границ потоки денег, перемещающихся в банковской системе, так же трудно, как налаживать взаимодействие между системами уголовной юстиции двух стран, – не говоря уже о четырех или пяти, как было в этой крупнейшей в мире авансовой афере. Чиф Нвуде и госпожа Анаджемба (муж которой к тому времени пал жертвой заказного убийства) могли свободно тратить, тратить.

«Проблема в том, что никто не обращается к людям, которые знают, как искать деньги», – поясняет Билл Ричи, бывший заместитель прокурора штата Флорида, к которому Симонсены и Кокрэны обратились с просьбой искать их деньги по всему земному шару. Ричи сделал хитрый ход: он привлек в качестве следователя своего друга, который раньше работал во Внутренней налоговой службе США. «Вы знаете ВНС, налоговиков – это американское гестапо! – говорит он. – Мой друг – очень милый человек, но он очень эффективный судебный следователь по розыску счетов!»

Отслеживая деньги в Швейцарии, Англии и США, Ричи собрал первоклассную команду из адвокатов по возврату активов из Лондона, Кентукки, Лос-Анджелеса, Женевы, Гонконга, Сингапура и Лагоса. Медленно, но верно эта команда начала возвращать активы, находившиеся за пределами Нигерии. Но для того, чтобы эта работа была выполнена как следует, им необходимо было добиться осуждения преступной группы в Нигерии. «А вплоть до 2003 года это была безнадежная затея», – сказал один из юристов.

Чиф Нвуде и госпожа Анаджемба уже вовсю подкупали полицию, умасливали прессу и одаривали суды. Они были неприкасаемы. Именно в этот момент на сцене и появился настоящий нигерийский Эллиот Несс[24].

В 2002 году по рекомендации президента Олусегуна Обасанджо нигерийский парламент учредил Комиссию по финансовым и экономическим преступлениям. На Нигерию одновременно давили Соединенные Штаты, МВФ и Европейский союз, требовавшие снизить уровень коррупции в правительстве и обществе, уже вошедший в поговорку. Для Запада эта проблема имела немалую значимость, поскольку на фоне усиливавшейся нестабильности на Ближнем Востоке, в Средней Азии и Венесуэле важность Нигерии как поставщика нефти возрастала.

Когда Комиссия приступила к работе, мало кто ожидал, что ее директор, Нуху Рибаду, с такой несгибаемой твердостью примется искоренять коррупцию и преступность всюду, где они ему встречались. Этот худой, серьезный мужчина в очках, сорока с небольшим лет, тонким, почти женским голосом говорит о своей непреклонной решимости бороться с главным врагом Нигерии: «Именно коррупция наградила Нигерию таким ужасным имиджем, который гонит людей из страны; это коррупция приводит к расцвету таких преступлений, как авансовые аферы, и именно из-за коррупции никто не хочет вести с нами дела. Мы должны призвать к ответу тех влиятельных коррумпированных богачей, которые превратили нас в страну аферистов и мошенников».

Рибаду не просто сотрясает воздух. За первые три года своего существования Комиссия вернула украденных активов более чем на 1 млрд долларов. Рибаду сместил бывшего шефа полиции, своего собственного наставника Тафу Балогуна, заподозрив того в нецелевом использовании 30 млн долларов (а как выяснилось позже, 150 млн). Комиссия добилась обвинительного приговора для действовавшего главы одной из провинций, а Рибаду, в ответ на обвинения в том, что он является карательным оружием президента Обасанджо, заявил, что именно он сместил такого главного союзника президента, как президент сената: «Я расследую любые дела с участием бывших глав государства, нынешнего руководства – всех, от президента и ниже».

Было бы слишком оптимистичным полагать, что Рибаду и 500 сотрудников его Комиссии вырвут с корнем всю сорную траву, которая глубоко вросла в социальную и политическую ткань Нигерии. Однако то, что Комиссия прославилась как неподкупное ведомство, резко выделило ее в обществе. Борьба с международной преступностью становится все более трудной, однако для того, чтобы она велась успешно, исключительно важную роль должны сыграть антикоррупционные стратегии на таких развивающихся рынках, как Бразилия и Нигерия. Коррупция – это то самое болото, в котором плодятся особенно эффективные и бездушные паразиты криминального мира. В 2005 году Чиф Эммануэль Нвуде явился к Рибану домой и пытался всучить ему в качестве подарка два бумажных коричневых пакета, которые были при нем. Там было 75 тыс. долларов наличными. До сих пор у преступников и продажных чиновников было достаточно богатств, чтобы к собственной пользе подминать под себя уголовную юстицию. Но Рибану не только выдвинул против Нвуде обвинение в даче взятки, но и обвинил его в попытке похищения важного свидетеля обвинения на первом судебном процессе Нвуде.

Однако главным свидетелем на суде Нвуде, который состоялся в ноябре 2005 года, был Нельсон Сакагучи. Домингуш Рефинетти, юрист «Банко Нороэште» из Сан-Паулу, убедил его приехать в Нигерию и встретиться там с Чифом, его злым роком. Амака Анаджемба, согласившаяся на сделку с правосудием, тогда уже отбывала тюремное заключение. Когда суд начинался, Нвуде объявил, что невиновен. Но после того, как Сакагучи дал показания, Чиф вынужден был признаться и сейчас сидит за решеткой; все деньги были у него конфискованы, и вдобавок на Нвуде наложили весомый штраф в 10 млн долларов.

Мотивы, которые двигали Нельсоном Сакагучи, остаются загадкой. После того как в Швейцарии он был признан виновным в отмывании денег и отбыл там тюремное заключение, Сакагучи тихо живет в своем доме в Коите и ждет, когда начнется суд, где его обвинят в преступном сговоре. Сакагучи настаивает на своей невиновности, утверждая, что не был уполномочен переводить деньги и что вся операция была санкционирована советом директоров.

Какая бы участь ни постигла банкира, по крайней мере, деньги больше не принадлежат Нвуде и его команде. Десяткам тысяч других жертв повезло меньше, чем Симонсенам и Кокрэнам. «Я не возьмусь за дело, если сумма ущерба менее пяти миллионов долларов – за такими суммами гоняться не стоит, – откровенно заявляет американский адвокат Билл Ричи. – Я не скажу вам, сколько заплатили нам клиенты, но эта сумма значительно меньше половины того, что мы заморозили на счетах во всем мире. Когда мы закончим разбираться с участниками процесса в Нигерии и подадим в суд на два швейцарских банка, «Ллойдс Банк» и «Ситибанк», получим обратно активы и, наконец, закроем дело, клиенты, я полагаю, получат впятеро больше потерянных вложений». Но Ричи добавляет затем: «Очень жаль, что если вы стали жертвой преступлений, то должны быть в состоянии заплатить за возвращение собственного имущества».

И это один из самых досадных уроков аферы с «Банко Нороэште». Десятки тысяч других жертв «четырестадевятнадцатых» не имеют возможностей вернуть свои деньги. Ведь международное правосудие обходится дорого.

Глава девятая

Черные и белые

Люси Тшабалала обнаружила, что не может пошевелиться. «Я не владела собственным телом, и меня била дрожь», – говорила она. Сотрудник таможни в аэропорту Лос-Анджелеса сказал ей, что она может идти, но идти она не могла. «Мне ужасно хотелось сдвинуться с места, но меня как будто удерживал какой-то магнит». Застыв на месте, в приступе почти каталептического, обездвиживающего страха, Люси сбивчиво спросила таможенника, где она может сесть на автобус на Санта-Монику. Тот подумал и сказал: «Подождите здесь минутку, мэм».

Первое мая 1994 года было радостным днем для большинства южноафриканцев. Тремя днями раньше состоялись первые в стране свободные выборы, которые обеспечили Африканскому национальному конгрессу подавляющее большинство, а Нельсон Мандела, политик, которым в мире восхищались как никем другим, был только что избран президентом своей страны. Люси вспоминала: «Я получила паспорт 18 апреля, в день своего рождения, а через неделю пошла голосовать. Я говорила себе, что мне повезло и что это голосование стало шансом всей моей жизни».

«Там показывали, как Нельсон Мандела праздновал нашу победу, и я собиралась посмотреть, но тут вернулся таможенник – с двумя большими, огромными собаками с лоснящимися шкурами! С большими, черными лоснящимися собаками», – голос у Люси срывается, и она обрисовывает движениями руки пару лоснящихся собак-ищеек. Собаки жадно втягивали носами воздух, когда сотрудники таможни повели Тшабалалу на досмотр с раздеванием. Но собаки не понадобились таможенникам, – они и так нашли полтора килограмма героина, которые были плотно примотаны к ее животу. «Они были так рады! Нашли!»

«Мне сказали, что это самая большая партия, перехваченная в лос-анджелесском аэропорту за последние годы. Они были взволнованы. А я могла думать только о том, что никогда так и не увижу Манделу по телевизору, зато представляла себе заголовки на Си-эн-эн: «Девушка из Соуэто арестована в аэропорту Лос-Анджелеса!»

Так что в тот самый момент, когда Южная Африка делала свои первые шаги на трудном пути расставания с апартеидом, одна из ее юных дочерей двинулась в собственный путь – по долине отчаяния. В Лос-Анджелесе ее приговорили к шести годам тюрьмы за провоз наркотиков, после чего Тшабалалу перевели в Федеральное исправительное учреждение Дэнбери в штате Коннектикут – тюрьму обычного режима, среди заключенных которой не так давно оказалась и Марта Стюарт[25].

Первое время Люси было легче, чем раньше. «В некотором смысле, тут было лучше, чем в Южно-Африканской Республике, потому что меня кормили», – рассказывала она. Однако через год после прибытия Люси изнасиловал один из надзирателей. «Он со мной подружился, и я подумала, что он мне сочувствует, – сказала она. – Но он просто мной манипулировал, чтобы добиться секса». Она не могла ничего предъявить, кроме своих показаний против его показаний, и, по словам Люси, он убил бы ее, если бы она на него заявила. Поэтому она замкнулась в себе, и вскоре у нее случился нервный срыв. Тогда ее перевели в Федеральный медицинский центр Карсвелл в Форт-Уорте, штат Техас, который местные называют «больница ужасов». Карсвелл известен своей вопиющей историей дурного обращения с заключенными, что подтверждается большим количеством тамошних надзирателей, обвиненных в изнасиловании заключенных. Состояние Люси ухудшалось, однако ее поддерживали две сокамерницы: «Они за мной присматривали. Возможно, они хотели как-то оправдаться за то, что делали их мужчины, – понимаете, они были нигерийками».

За четыре месяца до того, как Люси арестовали в Лос-Анджелесе, она познакомилась с высоким образованным мужчиной по имени Кингсли Нобл, когда в поисках работы обходила грязноватые ресторанчики на улице Муи, на окраине делового центра Йоханнесбурга. Ей надо было любой ценой заработать денег, чтобы учиться экономике в Южно-Африканском университете. Она была первой девушкой из своей деревенской школы в северо-восточной провинции Мпумаланга, которую приняли в колледж. Жизнь ее семьи была типична для ЮАР. Отец оставил мать Люси с маленькими детьми и отправился в «Йобург», или Йоханнесбург, искать работу. Он поселился в Соуэто, городе-спутнике, в котором вынуждены были жить черные рабочие и который стал символом народного сопротивления апартеиду. Там отец сменил целую череду «жен», последняя из которых не желала иметь ничего общего ни с Люси, ни с другими его детьми.

Люси была молода и симпатична, но перебиралась с места на место, не имея ни жилья, ни работы, когда господин Нобл стал о ней заботиться. «Я никогда не встречала квере-квере[26], который говорил бы по-английски, как белый. Он сказал, что приехал из Ганы, и он был такой образованный, а вы знаете, что мы думаем обо всех квере-квере из таких стран, как Эфиопия или Зимбабве? Мы думаем, что они страдают больше нашего и постоянно стреляют, – но у него были деньги, он был умен, и потом, он угостил меня обедом в том ресторане, где мне только что отказали в работе! Я прямо растерялась», – рассказывала она.

Люси приняла приглашение Кингсли и стала жить с ним в его отеле в Хиллброу, районе, который хотя и граничил со многими богатыми белыми пригородами, стремительно приобретал в новой ЮАР репутацию рассадника наркомании и проституции. И еще – пристанища нигерийцев.

После того как в 1993 году ЮАР открыла свои границы, в страну переселилось около 60 тыс. нигерийцев. На первых порах их встречали тепло, поскольку Нигерия играла важную роль в движении солидарности с борцами против апартеида. Нигерия тоже была большой африканской страной, и в АНК, партии Нельсона Манделы, многие были убеждены, что стратегическое сотрудничество между двумя этими странами является залогом спасения Африки.

Но очень быстро радушие сменилось обидой. Пока новое правительство пыталось взять под свой контроль переход от апартеида к правлению черного большинства, в стране резко подскочила безработица, создав крайне болезненную ситуацию, которая породила ксенофобию. Весь спектр политических партий всех трех сообществ – белого, черного и цветного – требовал положить конец иммиграции, а слово «нигериец» стало ругательством, которым клеймили всех иностранцев. Вот почему при первой встрече Кингсли Нобл заверил Люси Тшабалалу, что он приехал из Ганы: еще до выборов 1994 года слово «нигериец» уже имело оскорбительный оттенок.

Но самое главное, в Южной Африке, где всего за несколько месяцев преступность превратилась в одну из важнейших политических, социальных и экономических проблем, к нигерийцам уже приклеился ярлык преступников. Хиллброу, или «Маленький Лагос», стал центром нигерийской общины в Йоханнесбурге. Этот район стал самой страшной «запретной зоной» в одной из самых криминализированных стран мира.

Впрочем, несмотря на репутацию людей безжалостных, преступные группы южноафриканских нигерийцев (или, если точнее, игбо, составлявших среди них 80–90 %) клали в основу своей деятельности отказ от насилия. В Хиллброу и в других частях Южной Африки они принесли с собой эгалитарную систему племенных советов, которая предполагает, что за территории нельзя воевать – можно лишь спорить о них и приходить к соглашению. «Перетирать, а не стрелять» – так мог бы выглядеть их девиз.

Тем не менее южноафриканцы стали видеть в нигерийцах злейших преступников, поскольку те всегда были на виду, неустанно стремились расширять потребление наркотиков и продажной любви среди всех южноафриканских сообществ, а заодно давали дополнительные поводы убеждаться в их непревзойденном умении устраивать аферы и мошенничества.

При апартеиде в криминальной среде так же, как и в других областях жизни, существовала сегрегация: молодые негры, мулаты и белые не водили знакомств друг с другом, поэтому «перекрестного опыления» культур почти или вовсе не происходило. Потребление наркотиков также было очень четко разграничено: черные курили местную южноафриканскую марихуану, которая называлась «дагга» или «зол», мулаты курили «пуговицы» – толченые таблетки мандракса местного производства, приправленные низкосортным золом, а немногочисленные белые употребляли героин, а реже – кокаин: поскольку при апартеиде существовал жесткий контроль над границами, эти наркотики были редкостью, и белые также употребляли их крайне нечасто.

Нигерийские наркоторговцы быстро установили, что этот рынок уже подготовлен к «диверсификации», поэтому начали знакомить различные сообщества с новыми наркотиками. Теперь даггу стали активнее употреблять цветные и белые, а «пуговицы» стали выходить за пределы привыкших к ним цветных районов и городков. Благодаря этому «бюро добрых услуг» нигерийских наркодилеров белая, черная и цветная молодежь стала чаще контактировать между собой.

К 1994 году Нигерия стала новым и весьма значительным центром распространения кокаина с Запада на Восток и героина – в обратном направлении. А поскольку употребление героина в Южной Африке продолжает быть весьма редким, во всех трех сообществах стали весьма популярны кокаин и крэк[27]. А для того, чтобы пробиться на южноафриканский рынок, нигерийцам нужны были «мулы». Мулы – это люди, обычно очень бедные, которые сознательно или сами того не зная перевозят наркотики к месту их розничной продажи. Нигерийцам мулы были нужны, чтобы ввозить в страну кокаин, а героин вывозить из Южной Африки в Соединенные Штаты. Героин из Афганистана и стран Золотого Треугольника доставлялся в соседнюю Танзанию или Мозамбик по другим каналам, обычно через пакистанцев и восточноафриканцев, хотя в Таиланде за это ловили и наказывали именно нигерийские группировки.

Люси Тшабалала даже не догадывалась, что «ганец» Кингсли Нобл, ее богатый покровитель-игбо, торговал героином и кокаином – не догадывалась, пока в дверь их номера в отеле не постучали. Стук был сигналом нигерийцев: один удар, а затем тихое постукивание-арпеджио пальцами по двери. «Это не было громовое «бум-бум-бум!», характерный южноафриканский стук в дверь», – рассказывала Люси, грохнув для примера по столу. Так что, поскольку постучались нигерийцы, Кингсли Нобл открыл дверь.

«В комнату вломились двое копов, белый и черный, и заорали: «Где кока? Где твоя вонючая кока?» – и наивная Люси удивилась, с чего это вооруженная полиция проводит рейд по конфискации кока-колы? Полиция заперла Люси в шкафу. «Мне было так страшно – я подумала, что сейчас меня в этом шкафу и пристрелят». Но она слышала только крики Нобла, которого избивали рукоятками пистолетов и ногами, стараясь выбить из него сведения о том, где он прячет свой товар. Ушли они с пустыми руками, и когда Люси удалось выбраться из шкафа, она увидела Кингсли, который корчился на полу в луже крови. Чтобы помочь ему выбраться из этой заварухи, Люси в итоге согласилась перевезти в Соединенные Штаты груз золота, но за день до ее рейса Кингсли и его босс потребовали, чтобы вместо золота она везла героин, благодаря которому зарю новой эпохи для Южной Африки Люси встретила во тьме американской исправительной системы.

Люси была не одна. Самые разные ни в чем не повинные люди попадали в силки инженеров новой теневой экономики. Преступность, словно пиявка-убийца, высасывала кровь и жизнь из новой Южно-Африканской Республики, лишая ее сил и погружая в страх и неуверенность. Страницы местной и иностранной прессы запестрели историями об убийствах, угонах машин, вымогательстве, изнасилованиях, злостном хулиганстве, бандитских войнах и очередном наплыве наркомании.

Обычные люди жили, в большинстве своем, терзаемые страхом перед спонтанными актами насилия или перед каким-нибудь случайным кошмаром, вроде того, в который угодила Люси Тшабалала. В 1990-х годах по числу убийств Южная Африка вышла едва ли не в мировые лидеры – опережала ее только Колумбия. О том, насколько серьезной была эта проблема, говорит тот факт, что по уровню убийств даже Ямайка в то время отставала от ЮАР на 30 %. Если переводить показатели в точные цифры, это означало, что ежегодно около 20 тыс. южноафриканцев становились жертвами своих соотечественников (в 2005 году в ЮАР было зафиксировано почти 52 тыс. изнасилований, а если учесть стандартное соотношение зарегистрированных и незарегистрированных изнасилований, цифра получается астрономическая).

Но даже самым ожесточившимся южноафриканцам не стоило бы винить нигерийцев в таком приросте насильственных преступлений. В действительности, как мы знаем, волну беспорядков и террора породило само южноафриканское общество – оно явилось порождением апартеида и открыло путь к беспрецедентному уровню насилия и прочих преступлений в ЮАР, к чему самым опасным образом примешивалась взаимная неприязнь между этническими сообществами. Эта патологическая связь, наглядным следствием которой стала уличная преступность, служила ширмой для деятельности куда более серьезных международных криминальных синдикатов, которые с радостью окапывались повсюду в Африке, но именно ЮАР считали своей главной добычей.

Свои планы на Южно-Африканскую Республику строили независимо друг от друга две преступные отрасли. Первой была наркоторговля, главные участники которой жили в Нигерии, Италии и Южной Америке; второй была торговля оружием в Черной Африке (южнее Сахары) в обмен на ценные полезные ископаемые: алмазы, медь, цинк и малоизвестное вещество под названием колтан[28]. Главными участниками этого бизнеса были россияне, бельгийцы, американцы, французы, британцы и израильтяне.

В 90-х годах Южная Африка оказалась в уникальном положении. Падение апартеида отличалось от падения коммунизма тем, что это расистское государство было развитой рыночной экономикой. Поэтому новая администрация, хоть и унаследовала от него развитую, богатую инфраструктуру, была исключительно слаба, когда дело дошло до поддержания ее в порядке. Вплоть до 1994 года правительство было никак не заинтересовано в расходовании средств на большинство населения страны – негров и цветных. Основной задачей нового демократического правительства, естественным образом, являлось устранение этого вопиющего дисбаланса. Однако резкая смена курса нанесла по бюджету ЮАР сильный удар. Новая полиция столкнулась с огромными трудностями, и поэтому Южная Африка, известный во всем мире «поставщик» преступности и преступников, сама стала одним из желанных трофеев транснациональных криминальных синдикатов. Нетвердо стоящее на ногах новое правительство вынуждено было бросить львиную долю своих ресурсов на наведение порядка в стране. В границах зияли дыры, а транспортные пропускные пункты были открыты для тех, кто платил больше – для наркоторговцев и продавцов оружия.

При апартеиде существовал пресловутый Закон о групповых областях, который определял, в каких местах могут жить представители различных рас, и был совмещен с давней практикой использования чернокожих мужчин как резерва рабочей силы для шахт и тяжелой промышленности. В результате возникла невиданная концентрация мужского населения, жившего в городах в условиях нищеты. В сельских районах многие женщины должны были заботиться о себе и своих детях сами, так что нищета не просто передавалась по наследству следующим поколениям, но и усугублялась.

Прошло более ста лет, и отголоском этого закона стала ситуация, породившая две различные, но взаимосвязанные бандитские культуры – одна из них, так называемая группировка «Числа», объединяла цветных и черных заключенных многочисленных южноафриканских тюрем. Вторая культура уходит корнями в цветное и черное население городов.

Легенда о бандах «Чисел» отражает богатое коллективное воображение ее создателей – в ней соединились зулусский фольклор, образность британских колониальных войск и романтизированная героика бандитов, зародившаяся на волне южноафриканской золотой лихорадки конца XIX века. Три эти банды (под названиями «26», «27» и «28») ведут свое происхождение из 1890-х годов, храня память о Нонголозе – зулусе, который возглавлял банду под названием «Ниневитяне» и грабил странствующих рабочих в Йоханнесбурге. Из этого скудного материала заключенные, поколение за поколением, соткали причудливую историю, которая содержит большинство из элементов религиозной мифологии (здесь есть свой пророк, тайные ритуалы, священный текст, написанный наполовину на бычьей шкуре, а наполовину на камне, собственный язык сабела – смесь африкаанса и языка зулусов с региональными диалектами, и жреческая иерархия непостижимой сложности).

Члены «Чисел» любили говорить – часто небезосновательно, – что их союз был главной формой противодействия апартеиду, настолько сильной, что его боялись тюремные охранники, преимущественно белые (зарезать охранника было важным обрядом инициации в «Числах»). Правда, адепты организации также вели кровопролитные междоусобные войны (в особенности «26» и «28» с их традиционной враждой), связанные с таким центральным вопросом «вероучения», как допустимость гомосексуальных связей в пределах «Числа».

Эта система была внутритюремной. Когда члены «Чисел» появлялись в городах, к ним относились с уважением, однако там был другой тип организации – банды, и в них своя иерархия. И нигде банды не были так сильны, как в цветных кварталах Кейптауна.

Шоссе, ведущее из международного аэропорта Кейптауна в город, проходит через несколько обособленных районов, вроде Митчелс-Плейна и Гугулету. По этому шоссе снуют сквозь потоки машин мужчины, женщины и дети, стремящиеся попасть из одного района в другой. Вечером эти пешеходы уже бредут, пьяно пошатываясь – это одна из причин того, почему дорожная смертность в Южной Африке одна из самых высоких в мире. По обе стороны шоссе солнечные лучи играют на крошечных хижинах из гофрированных железных листов, где находят пристанище целые семьи. Хижины стоят под густой паутиной проводов, с помощью которых жильцы воруют электричество из главной линии. Благодаря европейским программам помощи здесь соорудили несколько линий туалетных кабинок, позволяющих обитателям сохранять минимальное человеческое достоинство. Эти люди, начавшие когда-то селиться здесь из-за апартеида, ютятся, словно куры на птицеферме, выживая с помощью жалких заработков, если посчастливилось найти работу. Вся эта нищета удручает еще сильнее оттого, что находится всего в нескольких милях от жилых кварталов мирового уровня роскоши и богатства, в которых бассейны и теннисные корты считаются уже не роскошью, а необходимостью.

«Заставьте людей жить, сидя на голове друг у друга, и вы обязательно получите социальную напряженность, которая найдет выход в насилии. Если я чего никогда не мог понять, так это то, почему насилия не становится больше», – говорил Эл Лавджой, описывая районы, которые он знает хорошо и не понаслышке. Эл, обладатель мускулистых рук, покрытых татуировками, угощается дешевой южноафриканской выпивкой и скручивает себе «косяк», сидя напротив меня в студенческом баре в Стелленбоше, центре винной отрасли страны, а некогда и интеллектуальном оплоте белого расизма.

Родители, которые Эла и воспитывали, в детстве обращались с ним с неслыханной жестокостью. Его запихнули в исправительную школу, где он быстро стал наркоманом и откуда немедленно загремел в тюрьму. Подростком он жил то в тюрьме, то на улице. Его приняли в банду Шестого района Кейптауна, который находился в полумиле от центра города. В конце 60-х годов правительство заявило о своем намерении выселить из Шестого района всех его жителей и переселить их в новые кварталы, в сорока километрах отсюда. Этот шаг привел в ярость черное и цветное сообщества, хотя некоторые из белых либералов Кейптауна также приняли в штыки предстоящий захват богатыми белыми этого района, который собирались переименовать в Зонненблойм («Подсолнух»). Несколько проведенных кампаний вынудили власти отложить снос и реконструкцию Шестого района. Именно здесь и зародились некоторые из самых известных банд 70—80-х годов, которые сформировали среду уличного насилия Кейптауна. Хотя Эл Лавджой был белым, местные цветные приняли его, и вскоре он стал членом одной из банд:

«После самой страшной драки, в которой я когда-либо участвовал, я примкнул к «Ублюдкам»… Внезапно передо мной возник этот [человек, вооруженный ножом]. Из-за его спины вдруг появилась какая-то огромная квадратная черная штуковина, закрывшая небо над ним, и обрушилась мне на голову. Я рванулся в сторону, и эта штука двинула сбоку меня по лицу, обрушившись на мое плечо и едва не сломав его… адреналин бушевал во мне так, что дальше было некуда, и я обеими руками схватил его за волосы, пригнул его голову вниз и что было сил пнул коленом в лицо. Попал я как надо: он отлетел к стене, которая была у него за спиной, сильно ударившись об нее с жирным хрустом. Но я не собирался останавливаться, и, когда у него подкосились ноги и он стал оседать, я снова схватил его за волосы, пригнул его башку к земле и ударом ноги вышиб из него его дерьмовую душонку… Эта паскудная погань собиралась размозжить мне голову какой-то деревянной дубиной с кусками металла и цемента».

Для черных и цветных в провинции Вестерн-Кейп и прочих местах это был обычный опыт подростковой поры. При апартеиде полиция не слишком стремилась останавливать подобную агрессию: в основе ее стратегии лежало поощрение насилия против черных, независимо от того, кто его творил. Если молодые негры и цветные избивали друг друга, значит, им не надо было выходить на демонстрации против апартеида или примыкать к организации «МК», боевому крылу Африканского национального конгресса. Неотъемлемой особенностью жизни банд были, разумеется, и наркотики (еще одна разновидность контроля над обществом). А та культура, которая окружала их продажу и распространение, только усугубляла жестокие способы социализации, которые использовала молодежь с окраин. Эл объяснял мне: «Дилеры – это самое дно, низшее звено пищевой пирамиды, и они почти всегда работают на кого-нибудь… «Гонцы» (runners) – это менеджеры среднего звена в наркоторговле… Они собирают выручку и развозят товар дилерам, а заодно сообщают своим хозяевам, что творится на улицах… Им тоже нужно быть хитроумными. Они являются буфером, разделяющим буров (полицейских) и боссов».

Эл рассказывает, а тем временем мы поздним вечером едем по району Стелленбош – это ужаснейший кошмар для южноафриканских белых, и уж, конечно, я бы не порекомендовал испытать его на себе. Но когда мы покидаем машину, Эл сохраняет спокойствие. «Можно не запирать ее. Вы даже можете оставить на переднем сиденье ноутбук. Если вы со мной, его и пальцем не тронут». И действительно, когда мы идем по лабиринту развалюх, то удостаиваемся теплого, сердечного приема от всех и каждого.

Когда в конце 80-х – начале 90-х апартеид стал трещать по швам, стали стремительно возникать новые возможности, которыми пользовались криминальные боссы. В местности Кейп-Флэтс возникли две супербанды: «Американцы», которых возглавлял Джеки Лонти, а позже в качестве их противников возникла «Фирма» (тщательно продуманный альянс нескольких банд, которых вытеснили «Американцы»).

По словам одного из заместителей Лонти, именно он познакомил Кейп-Флэтс с крэком: «Он был одним из первых, кто смотался в Бразилию и стал заключать там сделки, после чего в ЮАР стали прибывать «мулы». Это были дети из богатых семей индийских мусульман. Им часто звонил Джеки Лонти или его люди, чтобы те требовали у своих родителей денег – сами отпрыски были у него в заложниках, и он удерживал их в одной из своих точек, и если родители не платили… тогда им можно было пригрозить».

Амбиции «Американцев» не ограничивались одним только Кейптауном: Южная Африка представляла собой огромный рынок. Как сообщил потом один из сообщников Джеки, у того была идея перенять мистические атрибуты «Чисел», чтобы расширить масштаб своих операций: «У меня не слишком хорошая память на даты, но когда-то давно, еще в 80-х, Джеки сидел какое-то время в тюрьме. Когда он вышел, то привел за собой на улицы «Числа». Теперь для заключения сделок приходилось знаться с тюремными бандами». Лонти объявил, что «Американцы» – это «вольные» представители банды «26».

«Числа» действовали в масштабе всей страны. Застолбив за «Американцами» связь с «Двадцать шестыми», Лонти мог утверждать среди банд свои «дилерские привилегии», просто используя узнаваемую торговую марку. В силу своей тайной и жесткой структуры «Числа» оказались бессильны предотвратить кражу своего имиджа, а «Фирма» очень скоро объявила, что представляет банду «28», что, конечно, подлило масла в огонь кровавой вражды между двумя супербандами. А когда границы Южно-Африканской Республики благополучно открылись и в страну хлынули самые разнообразные наркотики, уличные банды получили возможность распространять новый товар быстрее и эффективнее, чем в любой другой стране, которая открывалась для внешнего мира, – как, например, Россия.

Но если «Американцы» создали по всей Южной Африке свободный альянс банд, то «Фирма» пошла дальше и создала постоянный картель с единой деловой стратегией. Лидер «Фирмы», Колин Стенфилд, не хуже нигерийцев понимал, что в теневой экономике ЮАР имеются огромные бреши. Поэтому он создал неофициальный банк, воспользовавшись для этого финансовыми резервами группировки. Клиенты – участники банка получали стартовый капитал и основывали свои базы вдоль индийско-океанского и атлантического побережий Капского полуострова с вполне конкретной целью: подтолкнуть богатую белую молодежь последовать примеру своих сверстников в Европе и США и приобрести вкус к кокаину.

Всего две сотни метров пустырей разделяют большой полицейский участок и Валгалла-Парк – цветной район с мрачным вагнеровским названием и жуткой репутацией, которой район обязан своим бандам и наркомании. Валгалла-Парк, родина Колина Стенфилда, кажется слишком маленьким, чтобы доставлять столько неприятностей – наподобие района Богсайд в Дерри, Северная Ирландия, который тоже выглядит слишком приятным и аккуратным для своей роли источника насилия и беспорядков. Однако Валгалла-Парк и по сей день остается одним из самых опасных и жестоких мест в Южной Африке, где людской гнев и преступность слились в гремучую смесь.

Местный полицейский участок выглядит, словно осажденная крепость, чем приводит на память полицейские участки Управления королевской полиции Ольстера, защищенные смотровыми вышками и колючей проволокой. Дополнительную смелость полиции должно придавать сознание того, что она может обратиться к ADT, частной американской службе безопасности, и оттуда вышлют вооруженную группу быстрого реагирования, если на полицию вдруг решит обрушиться банда вооруженных валькирий из Валгаллы.

Где была бы Южно-Африканская Республика без этих вооруженных групп быстрого реагирования? На каждого сотрудника Полицейского управления ЮАР приходится четыре с половиной сотрудника частных охранных компаний. Эти люди имеют лицензию на ношение оружия, и их главная задача – оберегать белый средний класс от вооруженных ограблений и нападений. Их подопечные проживают в немыслимо роскошных кварталах, характерные черты которых – высокие стены, заборы под напряжением, оснащенные электроникой, и высокий уровень тревоги.

Однако благодаря вооруженным группам, а отчасти из-за того, что жизнь тут всегда была такой, белые гораздо реже становятся жертвами преступлений по сравнению с черными и цветными, поскольку средоточие насильственных преступлений – это городские окраины. Тем не менее после отмены апартеида вооруженные охранники сыграли важнейшую, хотя и не слишком заметную роль в поддержании мира в ЮАР. Хотя в Советском Союзе и странах Восточной Европы спецслужбы держали повседневную жизнь граждан под пристальным наблюдением, в этих странах существовали нормальные полицейские структуры, которые боролись с преступниками на местах, управляли дорожным движением и переводили через дорогу старушек (не обращая внимания на национальность и вероисповедание).

Южноафриканская полиция времен апартеида была другой силой – откровенно политической. Ее основным занятием было обеспечивать действие Закона о групповых территориях и держать негров и цветных в тех районах, которые были им отведены. Попасть в крупные районы или покинуть их можно было только по мостам или дорогам – в местах, которые могли легко перекрыть несколько человек с оружием и машинами. В самих этих районах южноафриканская полиция никакой работы не выполняла: пьянство, кражи, изнасилования, убийства и их последствия были проблемами, с которыми население районов должно было справляться самостоятельно (конечно, не считая тех случаев, когда правонарушитель вторгался в места проживания белых).

Полиция являлась железным кулаком апартеида. Службы безопасности (в особенности подразделения, воевавшие с коммунистами за рубежом, в таких странах, как Ангола и Мозамбик) были еще страшнее. Помимо своей основной работы – сметать с лица земли ангольские и мозамбикские деревни – в неслужебное время они подрабатывали контрабандой в ЮАР из соседних стран алмазов и прочих ценных товаров. Эти люди – не столько полиция, сколько прототип криминальных синдикатов – были не слишком милы и приятны. Часто они проходили подготовку для убийств и слепо верили в идеологию, провозглашавшую черных и цветных существами второго сорта. В таких областях, как борьба с местной преступностью, управление дорожным движением и перевод старушек через дорогу, их навыки находились в зачаточном состоянии.

Когда первый министр безопасности из АНК попросил Питера Гетроу стать его главным советником по полицейской реформе, тот в полной мере представлял себе эти проблемы. «Раньше полиция сосредотачивалась в большинстве своем в белых кварталах, и тут вдруг ни с того ни с сего отменяют законы о пропускном режиме, и люди могут ходить где угодно, – вспоминал он. – Копы больше не могли кого-нибудь отлупить, чтобы выбить из него показания. Они никак не могли взять в толк всю эту белиберду о служении людям. Они же всегда приказывали людям что-то делать, а теперь должны были им служить! За этим последовала такая суматоха – вы и представить себе не можете… Приезжают сюда шведы и голландцы и внушают им, что полицейский должен уважать права человека! Это они южноафриканской полиции-то!» – и Гетроу заливается смехом, вспоминая, как «ударные отряды» скандинавов в шерстяных свитерах проповедовали костоломам-бурам с боевыми шрамами, как облегчать страдания людей.

В первой половине 90-х годов Нельсон Мандела и либеральные союзники его АНК отдавали себе отчет в том, что полиция апартеида представляет собой угрозу для мирного переходного периода. Гетроу утверждает, что кое-кто из недовольных белых принялся раздувать первые искры гражданской войны среди зулусов, между сторонниками АНК и более консервативной «Партией Свободы Инката». Делали они это потому, что, если бы между зулусами разгорелся конфликт, он нанес бы смертельный удар по власти черного большинства. Если бы в ответ на эту войну белые стали мобилизовывать свои силы под предлогом самообороны, южноафриканская полиция оказалась бы их ополчением, дожидавшимся своего часа.

«Поэтому мы разработали продуманную стратегию, – рассказывал Гетроу. – У вас имеется мощная полиция безопасности, которую новое правительство боится. Первая задача – выявить цепочку или систему важнейших фигур, которые отдают приказы полиции, – хорошо известных высокопоставленных полицейских, а затем устранить это звено и тем самым разрушить цепочку».

Однако выбрасывать их на улицу было слишком рискованно: последнее, что можно было бы захотеть, – это группа обозленных полицейских, с их не менее несчастливыми верными подчиненными, работающими в городе. В отличие от россиян, восточноевропейцев и американцев, после вторжения в Ирак в 2003 году правительство Южной Африки понимало, что нельзя просто так уволить полицейских и военных, а потом ожидать, что общество останется стабильным. «Поэтому мы собрали их и сказали: и мы, и вы, мы знаем, что вы творили страшные вещи. И я, как член АНК, тоже не могу сказать, что мы там все были ангелами – но как насчет большой пенсии? Никакого шума, никаких громких заявлений. Я не хочу вас принуждать – давайте договариваться. И они согласились. Люди пошли на это. Но хотя руководство приняло эти вознаграждения, рядовые сотрудники полиции ничего не получили, и они до сих пор испытывают острое недовольство – они уверены, что их бросили их начальники, бросил президент де Клерк и бросила Национальная партия».

Появление вооруженных групп быстрого реагирования оказалось неожиданным благодеянием, поскольку белые полицейские, которым не нравилось служить в полиции новой Южной Африки, стремились теперь держаться вместе и действовать группами. Более того, расходы на эти отряды возлагались не на государство, а на белый средний класс, который охотно платил лишние деньги, чтобы поддерживать уровень безопасности, сравнимый с тем, что был при апартеиде.

В 1998 году государство тратило на всю уголовную юстицию страны (включая суды, тюрьмы, а также полицию) 22 млрд рэндов (4 млрд долларов). Доходы же частных охранных фирм достигли потрясающего показателя – половины от этой суммы, 11 млрд рэндов. Все эти деньги направлялись на наведение порядка на местах, поскольку новое правительство вынуждено было бороться с двойным злом – социальным коллапсом и расовыми конфликтами. Это изнуряло силы государства, которое неизменно оказывалось вынужденным бежать вдогонку за новой демократической реальностью.

Наиболее характерным преступлением в том очевидном беззаконии 90-х годов, которое охватило Южно-Африканскую Республику, стали угоны машин с применением оружия. Сплошь и рядом встречались истории о том, как усталых водителей, едущих с работы, на светофорах выбрасывали из машин, после чего угонщики всаживали в них пулю и со смехом удалялись. Для внешнего мира все это выглядело как жестокие автоугоны, совершаемые циничными и предприимчивыми любителями покататься, которые пользуются хаосом, сменившим апартеид. В самой же стране это служило громким напоминанием о том, что расовая проблема влияет на все и вся. Жертвами обычно оказывались белые, а преступниками – черные. Для многих белых угоны машин подтвердили их подозрения относительно негров. В атмосфере страха, которую накаляли мрачные сообщения прессы, некоторые белые стали считать, что каждый молодой негр – потенциальный угонщик, готовый наставить на них пистолет. Неграм, в свою очередь, оставалось смотреть, как состоятельные белые гордо едут по шоссе на своих роскошных легковых машинах и джипах, в то время как сами они по-прежнему не вылезали из нищеты. Разве это огромное имущественное неравенство не является самой сутью апартеида, с которым они собирались покончить, спрашивали себя они.

Вплоть до сегодняшнего дня, когда в поле зрения попадает южноафриканская уличная преступность, ее неизменно рассматривают через призму расовой политики. В частных беседах всегда именно так и происходит, а на публике этот вопрос маскируют таким образом, чтобы избежать обвинений в расизме. Эти напряженные, однако скрытые дебаты в контексте расовой политики предсказуемы и обычно ни к чему не приводят. Во всяком случае, разобраться в таком промысле, как угон машин, это помогает не слишком. В одном показательном исследовании осужденных автоугонщиков, которое провел один южноафриканский ученый из Института криминологии ЮАР, удалось установить, что в 70 % случаев угон машины был заказан. Угонщики искали определенные комплектации и модели машин и начинали действовать только тогда, когда находилась нужная. И хотя в 90 % случаев угонщики угрожали владельцам огнестрельным оружием, в 90 % таких ситуаций они его не применяли. Эти преступления были в первую очередь вызваны не расовой местью и не стремлением к насилию – для огромного и быстроразвивающегося криминального промысла, который охватил весь юг Африки, это был лишь источник доходов.

В конце 90-х годов в ЮАР ежегодно угонялось с применением насилия более 15 тыс. легковых машин и 5 тыс. микроавтобусов и грузовиков, и еще 100 тыс. машин похищалось в отсутствие владельцев. Около двух третей этих преступлений совершалось в одной-единственной провинции – Гаутенг, сердцем которой является Йоханнесбург, не знающий отдыха двигатель южноафриканской экономики. Большинство похищаемых машин относятся к сектору самых дорогих автомобилей – «Мерседесы», «БМВ», «Лексусы» и разнообразные джипы. Совокупная стоимость угнанного транспорта составляет миллиарды долларов. Со временем стало резко расти количество угонов с временным похищением водителя, поскольку угонщики стремились таким образом помешать охранной компании воспользоваться средствами автоматического отслеживания машин, которые стали распространенной принадлежностью машин в Южной Африке, когда во всем остальном мире их еще и не начинали использовать.

Угнанную машину заказчику обычно доставляют в течение часа, а угонщик получает около 300 долларов – это больше, чем месячный заработок большинства черных. Один из осужденных угонщиков поведал, что в особенно удачный день он мог вместе с подельниками угнать пять машин. Заказчиками украденных автомобилей были криминальные синдикаты, имевшие возможность немедленно перекрасить машину и перебить номера кузова и двигателя в соответствии с регистрационными документами, которые покупались у продажных чиновников из регистрационных инстанций по 3 тыс. долларов за комплект. После этого машины – нередко при содействии коррумпированных полицейских, среди которых много белых, – переправлялись в соседние страны: в Намибию, Ботсвану, Зимбабве, Мозамбик, Свазиленд и дальше на север, в Анголу, Замбию, Малави и Танзанию. Когда машины прибывали в место назначения, то либо продавались за наличные, либо, как поясняет Дженни Айриш, эксперт по южноафриканской организованной преступности, «становились ценной валютой и на каждом шагу использовались для оплаты других товаров, например золота и алмазов».

Для обеспечения собственного процветания большинство криминальных синдикатов вынуждено стремиться к «захвату» или «полузахвату» государственных структур на том или ином уровне. Это предполагает целую программу коррупционных мероприятий – от подкупа чиновников, ставящих на учет автомобили, до внедрения союзников в правительство и другие высокие государственные инстанции. Однако трагедия Черной Африки конца XX века в значительной степени заключается в том, что разного рода проходимцы, темные дельцы, наемники и бандиты получили возможность бороться за ключевые элементы инфраструктуры транспорта и связи. Автомобили играли при этом важную роль, являясь заменой валюты, но важнейшими транспортными средствами стали самолеты, от легких пропеллерных машин до вместительных транспортников, «илов» и «анов». Князей в этом королевстве было множество, но король – только один.

Трехмиллионный особняк в Сэндхерсте, фешенебельном районе Йоханнесбурга, произвел бы впечатление даже на две крупнейшие частные охранные фирмы в ЮАР, Chubb и ADT. Впрочем, российский мультимиллионер, которому он принадлежал, никогда и помыслить не мог бы, что для защиты своего особняка ему придется вызывать вооруженную группу. У него была собственная военизированная охрана с собственными пулеметами и собаками, круглосуточно патрулировавшая периметр и территорию особняка. Но как-то днем, в марте 1998 года, помощь понадобилась и владельцу этого дома. Стрелки в масках, превосходившие по огневой мощи охрану и вооруженные гранатами, штурмом взяли главные ворота и ворвались в кухню, где пожилая россиянка шинковала овощи. «Женщина схватила огромный арбуз и разбила его об голову одного из стрелков, после чего удар прикладом лишил ее сознания, – рассказывает пытливый репортер Андре Верлой об оказанном бабушкой отпоре. – Люди в масках унесли 6 миллионов долларов наличными, оставив нетронутыми картины и драгоценные вещи. Виктор Бут получил адресованное ему послание».

Виктор Бут, родившийся в 1967 году в Душанбе, столице советского Таджикистана, отличался языковой одаренностью и развитым умом. Окончив московский Военный институт иностранных языков, он работал в Мозамбике и Анголе, где его и застал распад Советского Союза. В обеих странах участники «холодной войны» вели ожесточенный конфликт «через посредников».

Хотя Буту было немногим за двадцать, с помощью старой советской техники он сумел осуществить ряд перебросок грузов по воздуху. Его самолеты стояли в эмирате Шарджа, а компании были зарегистрированы в другом эмирате – в Аджмане; для своих финансовых переводов по всем Объединенным Арабским Эмиратам он использовал банк Standard Charter. Опытные пилоты из бывшего СССР, работающие на этого полноватого мужчину с коротко подстриженными усами, прославились тем, что летали в регионы, охваченные боевыми действиями, куда больше никто не отваживался летать.

Бут сам признавался, что в середине 90-х снабжал оружием командира Северного Альянса, воевавшего с талибаном, до тех пор, пока один из его самолетов не приземлился на территории, удерживаемой талибами. По данным высокопоставленного чиновника, работавшего в администрациях Клинтона и Буша и отслеживавшего деятельность Бута, «Эмираты были единственной страной, помимо Саудовской Аравии и Пакистана, которая признала талибан. Именно так, через свои авиакомпании, Бут и завязал отношения с этими странами. Афганская авиакомпания «Ариана» и Бут с его самолетами сотрудничали самым активным образом». Договорившись об освобождении своих летчиков, Бут принялся поставлять оружие и талибану.

Примерно в то же время он перебрался в Южную Африку, несомненно, соблазнившись ее климатом и образом жизни, а также тем, что оттуда ему было проще контролировать свою расширяющуюся деятельность по поставке военных материалов для групп, участвовавших в четырех основных войнах – в Анголе, Либерии и Сьерра-Леоне, а также впоследствии в Демократической Республике Конго.

Обладая немалыми финансовыми возможностями, Бут выкупил до последнего винтика аэропорт в Мафекинге, недалеко от границы с Ботсваной, разместил там собственных механиков и управленческий персонал и даже взял на жалованье иммиграционных служащих. Другие работники Бута занимались отправкой в страны юга Африки оружия, а оттуда доставляли грузы минералов и прочих товаров, таких как редкие виды рыб и гладиолусы (для продажи в Объединенных Арабских Эмиратах).

Однако в Южной Африке Бут явно нажил себе врагов. Через несколько дней после проникновения в его дом несколько стрелков средь бела дня открыли огонь по машине Бута, когда он ехал с двумя помощниками по Йоханнесбургу. «Или они повторили свое предупреждение, или те, кто собирался его убить, наняли кого-то из наших парней, потому что южноафриканцы вечно запарывают такую работу», – предположил один из старших оперативных сотрудников «Скорпиона», южноафриканского элитного подразделения по борьбе с коррупцией.

Но как бы ни обстояло дело, неустрашимый господин Бут решил, что он явно загостился под южноафриканским солнцем (никогда не стоит недооценивать роль хорошего климата в противозаконных махинациях). Буквально на первом же рейсе он бежал вместе с семьей обратно в Москву. С тех пор, живя в России, он благополучно спасался не только от южноафриканских киллеров, но и от Интерпола, чьи предписания стремительно теряют свою силу, едва достигнув российских границ.

Правда, в Москве он все-таки сумел приобрести нескольких новых клиентов. В 2000 году ООН опубликовала разгромный доклад о деятельности Бута, под воздействием которого Питер Хейн, ветеран борьбы с апартеидом, ставший к тому времени министром иностранных дел Великобритании, заклеймил Бута как «главного торговца смертью». Хейн указывал, что западные спецслужбы выяснили: компании Бута – это «главная линия поставок оружия, в том числе тяжелого вооружения, из Европы (преимущественно из Болгарии, Молдовы и Украины) в Либерию и Анголу, с собственными самолетами и маршрутами. ООН установила, что Бут является ключевой фигурой в паутине теневых оружейных дельцов, алмазных брокеров и прочих действующих лиц, разжигающих войны. Без него мы были бы гораздо, гораздо ближе к завершению многих конфликтов».

Хейн, сидя в своем министерском кабинете, рассказывал мне, как он начал преследовать Бута. «Когда я был министром по делам Африки, – начал он, – то начал получать много разных разведданных от МИ-6 и прочих спецслужб, в которых говорилось, что кто-то наладил систематические поставки оружия в Сьерра-Леоне через Либерию, а также в Анголу, в обмен на алмазы аллювиального происхождения. В этих отчетах мне сообщали, что все это туда ввозят самолеты Виктора Бута. И я сказал: «Итак, что мы будем со всем этим делать? Мы знаем график полетов, так почему бы нам просто не начать сбивать самолеты в воздухе?» Мои сотрудники отвечали: «Но, господин министр, вы не можете этого сделать, потому что это противоречит международному праву». Я настаивал, что мы должны это пресечь, потому что в Сьерра-Леоне эти самые вооружения, боеприпасы и прочее военное снаряжение будут действовать против наших солдат. С одной стороны, мы направили в Сьерра-Леоне британских военнослужащих, чтобы те спасали страну от повстанцев, а с другой стороны, нам известен тот самый поставщик оружия, который подвозит средства для нападения на наших солдат, и мы ничего не предпринимаем! В конце концов мы пресекли бизнес нескольких торговцев оружием и нанесли тяжелый урон Виктору Буту. В результате моих лоббистских усилий в Дубае, с помощью его эмира, шейха Мохаммеда, мы перекрыли ему кислород и там, после чего он вернулся в Россию».

Прошло три года, и Виктор Бут снова был в гуще событий. Только на этот раз он оказывал услуги американцам, воевавшим в Ираке. В тот момент имя Бута таинственно исчезло из списка наиболее разыскиваемых ООН людей, якобы по недосмотру правительств США и Великобритании. В частной обстановке французское правительство яростно протестовало против этого, считая, что Бут отплатил за это ответной услугой. И хотя в иракской войне у Франции были и свои корыстные интересы, не говоря о том, что и за ней числились такие постыдные деяния, как поставка африканцам оружия в обмен на минералы, все говорило о том, что на сей раз Бут взялся за нечто серьезное. Последовавшая позже буря недовольства дала чиновникам Министерства финансов США достаточно доказательств, чтобы убедить президента Буша подписать распоряжение о мерах против американских активов Бута. Тем не менее иракский эпизод деятельности Бута весьма поучителен, поскольку показывает, как преступники его калибра могут продолжать свои операции в непроглядно темном подземном мире, в котором деньги, преступность, кризисы и спецслужбы перемешиваются так тесно, что только самый опытный аналитик отличит одно от другого.

Виктор Бут – один из тех немногих современных преступников, чья деятельность вдохновила Голливуд даже не на один, а на два фильма (и там уже подумывают о третьем): недавно был снят недооцененный «Кровавый алмаз», где Леонардо ди Каприо с особой убедительностью сыграл южноафриканского наемника. А про фильм «Оружейный барон» его автор, новозеландский режиссер и сценарист Эндрю Никкол, сказал, что главный герой, Юрий Орлов, которого с большим вкусом сыграл Николас Кейдж, списан сразу с пяти человек, и одним из них, по признанию Никкола, является Виктор Бут. В этом фильме очень хорошо схвачена та легкость, с которой теневая экономика функционирует в международном масштабе, и, пожалуй, главной неточностью фильма является предположение, будто Джек Валентайн, американский агент Интерпола в исполнении Этана Хоука, имеет достаточно ресурсов и власти, чтобы представлять для Орлова серьезную угрозу. Орлов поставляет самым разным клиентам оружие из Украины и других бывших советских республик. Его главный клиент, Андре Батист, имеет жутковатое сходство со свергнутым либерийским диктатором, массовым убийцей Чарльзом Тейлором, – в одной из сцен в уплату за оружие он передает Орлову роскошную коллекцию бриллиантов.

Этот эпизод отражает суть невероятных криминальных операций: длительного, окрашенного ужасным насилием разграбления животных, растительных и, главное, минеральных ресурсов Сьерра-Леоне, Либерии, Анголы и Демократической Республики Конго в конце 1990-х – начале 2000-х годов. В это многомиллиардное предприятие втянулись политики, мафиози, бизнесмены и крупные корпорации, которые неустанно трудятся, чтобы насытить и свою неутолимую жадность, и столь же неутолимый спрос мирового потребителя на мобильные телефоны и все, что блестит и сверкает.

Природа в изобилии одарила Анголу ресурсами. К сожалению, лидеры страны уже так давно заняты лишь войной, что оделять ангольский народ природными богатствами страны им недосуг. Да и не одни только ангольцы ответственны за ту бойню, которая у них творится. Еще до того, как страна в ноябре 1975 года объявила о своей независимости от Португалии, она погрязла в раздорах гражданской войны, которая молниеносно превратилась в четырехсторонний «конфликт через посредников» между советской военной разведкой и Кубой, воевавшими на стороне правящей партии МПЛА («Народное движение за освобождение Анголы»), и ЦРУ и Вооруженными силами ЮАР, столь же бесславным образом воевавшими на стороне группировки УНИТА («Национальный союз за полную независимость Анголы») Жонаса Савимби.

Эта жестокая борьба, в которой кубинские и южноафриканские войска постепенно играли все большую роль, велась до окончания «холодной войны». Наконец, в 1991 году конфликт утих, и стороны, после обильных увещеваний, согласились на перемирие, а в итоге и на проведение выборов. Савимби потерпел поражение, а некоторые из его боевиков сложили оружие. Рядовые ангольцы отчаянно желали покончить с военной тиранией. В мире друзей у партии УНИТА не было, если не считать таких тузов криминала, как заирский президент Мобуту Сесе-Секо. Итак, теперь все точно было кончено? Только самоубийца стал бы искать сейчас новый повод к войне. Поэтому Савимби решил сыграть на алчности горстки богатых ангольцев и немалого количества иностранцев и захватил большую часть самых производительных алмазных шахт и аллювиальных выработок.

Гампиеро, люди, которые рискуют жизнью, перекапывая русла рек в поисках алмазов, чем-то сродни рыбакам с реки Урал, добывающим осетра: и те и другие занимаются грязной и опасной работой, получая от этого скромный доход, но сверх меры обогащая других. По самым скромным оценкам, к 1999 году УНИТА менее чем за десятилетие получила от своих алмазных операций 4 млрд долларов прибыли. В то время в алмазной отрасли не было никого, кто не работал бы с «военными», или «кровавыми», алмазами (их называют так из-за смертей, которыми оплачено их поступление на рынок): от неимоверно могущественного южноамериканского конгломерата «Де Бирс» до индийских мастерских, в которых гранят 80 % мировых алмазов, и многочисленных дельцов Антверпена, Тель-Авива, Лондона и Нью-Йорка.

Торговый цикл был отлажен идеально. Оружие, выпущенное преимущественно в Восточной Европе и бывшем СССР (но иногда и в Западной Европе, Израиле и США), доставлялось самолетами в Африку, в охваченные войной регионы. Особенно желанными гостями были там российские пилоты, так как они нередко знали эту местность еще со времен «холодной войны». Оружие обменивалось на алмазы, которые распространялись в Южной Африке, Израиле и на севере Европы и после продажи подлежали обычной огранке, чтобы затем обрести идеальную форму и поступить в розничную продажу. Единственные, кто оказывался в проигрыше, – это убитые и искалеченные ангольцы, все же остальные (в том числе государственная казна России, США и стран Европы) получали внушительные прибыли.

Вооруженные конфликты времен «холодной войны» порождала борьба идеологий: особой конкуренции за нефть, алмазы или лес между США и СССР не было, поскольку обе сверхдержавы имели широкий доступ к этим ресурсам. Мятежникам не нужно было финансировать собственные операции, поскольку они получали помощь от поддерживавшей их сверхдержавы. Эта борьба двух полюсов отчасти была сдерживающим фактором для добычи и продажи природных ресурсов с целью вести гражданскую войну, хотя миллионы вьетнамцев, корейцев, эфиопов, гватемальцев и афганцев могли бы по понятным причинам возразить против этого.

Когда же этого сдерживающего фактора не стало, противники в гражданских войнах принялись искать самые простые источники денег. Особенно легко решали эту задачу африканские вооруженные формирования в районах, богатых полезными ископаемыми, которые можно было легко добывать. Почти все «алмазные войны» велись в странах, где алмазы имеют аллювиальное происхождение и залегают в руслах рек, поскольку у повстанцев нет ни времени, ни денег для обустройства глубоких шахт. Однако положение Африки невыгодно из-за того, что ее товары продаются на западных рынках легально. Возможно, торговцы алмазами и ювелиры лишены заоблачного общественного положения, но они определенно стоят выше наркодилеров, и мало кто рискнет утверждать, что их занятие аморально.

Но дело не только в алмазах. В середине 90-х годов в Заире (с тех пор переименованном в Демократическую Республику Конго) был свергнут президент Мобуту, и на это наложились последствия геноцида в Руанде и деятельность на востоке ДРК изгнанного оттуда ополчения хуту. Площадь ДРК составляет две трети от площади Индии, однако населения там в двадцать раз меньше. В 1998 году разгорелся конфликт, который по размерам вовлеченных в него армий и количеству погибших сопоставим с Первой мировой войной в Европе: до 4 млн смертей за 5 лет. Конфликт был неимоверно сложен и серьезно обескровил не только страну, но и Африку в целом, так как его последствия сказывались далеко за пределами Демократической Республики Конго.

Карта основных зон этого конфликта, в котором участвовали различные армии и ополчения, совпадает с картой районов залегания природных ресурсов страны. Воюющие стороны разграбляли все, что подворачивалось под руку, будь то лес, гориллы (из популяции численностью в 11 тыс. было убито 8 тыс. особей, в основном проданных как дичь и мясо), медь, алмазы и минерал колтан. На долю ДРК приходится 80 % от мировой добычи колтана, так что за его месторождение ведут ожесточенную борьбу четыре стороны (а иногда и больше): армии Уганды и Руанды, а также вооруженные формирования «Хуту Интерахамве» и повстанцы маи-маи; добывать этот минерал, цена на который однажды достигла невероятной отметки в 300 долларов за килограмм, заставляют сельских жителей.

Колтан оказался столь востребованным, поскольку является эффективным проводником, способным выдерживать очень высокие температуры и потому играющим важную роль в производстве ноутбуков, мобильных телефонов и игровых приставок. Здесь возникает серьезный вопрос о взаимосвязи между организованной преступностью и «легальной» экономикой. Обычные люди во всем мире могут считать, что не имеют никакого отношения к транснациональным криминальным синдикатам, однако все, кто за прошлое десятилетие пользовался мобильным телефоном или ноутбуком, сам того не подозревая, были обязаны этими удобствами организованной преступности.

До 2000 года можно было, если как следует прислушаться, услышать из уст западных правительств эпизодическое «ай-ай-ай!» по поводу связи товаров, продававшихся на западных рынках, с войной в Африке. Уже тогда западноевропейцы и американцы считали организованную преступность одной из самых коварных ловушек «темной стороны глобализации», как окрестил это явление президент Клинтон. И тем не менее доступ Запада к таким товарам, как колтан, лежал через штаб-квартиры организованных преступных группировок, действовавших по всему югу и западу Африки, а также игравших роль посредников между Африкой, бывшими советскими республиками и Европой.

Выявить особенно важных участников этой цепочки, таких как Виктор Бут, оказалось вполне возможным. Но вот собрать достаточно доказательств, чтобы арестовать Бута, не говоря уже о том, чтобы найти суд с соответствующей юрисдикцией, было совсем другой задачей. Организация «СПЕКТР» («Специальная организация по борьбе с разведками, терроризму, мести и вымогательству»), отравлявшая жизнь Джеймсу Бонду, приняла бы такого человека, как Бут, с распростертыми объятиями, поскольку он является воплощением стереотипного международного преступника из криминального синдиката: он охватил все источники прибыли, готов поставлять оружие любому, кто готов платить, и временами демонстрирует амбиции, намекающие на его стремление к мировому господству. Однако Бут – исключение из правила: большинство крупных преступных синдикатов является конгломератами из десятков малых организаций, которые перемещают продукт или услугу на очередную ступень в цепочке распространения.

Кокаин и героин повсеместно объявлены вне закона, и поэтому торговля ими ведется тайно, от сбора сырья до продажи товара, в то время как кровь, запятнавшая колтан или алмазы, выцветает тем быстрее, чем дальше они удаляются от места добычи. Борьба с организованной преступностью очень трудна отчасти и потому, что в таких областях, как банки и торговля легальными товарами, участники, мотивы, процессы и объекты обмена перемещаются из света в тень и обратно с такой скоростью, что этому невозможно дать моральное или юридическое определение.

Вплоть до рубежа столетий почти ничего не говорило о том, что масштабную африканскую торговлю кровавыми минералами заметят, а уж тем более прекратят, несмотря на то что западная общественность так печется о борьбе с организованной преступностью. Но затем случилось нечто почти невероятное.

Занятный, потрепанный офис в респектабельном западном пригороде Лондона едва ли покажется оживленным центром сопротивления торговле кровавыми алмазами. Чармиан Гуч еще не было тридцати, когда она вместе с двумя друзьями организовала в 1995 году общественную организацию под названием Global Witness («Глобальный свидетель»): «Мы следим за работой множества организаций, имеющих отношение к окружающей среде, и еще со многими другими, которые занимаются правами человека. И мы следим за теми маленькими областями между этими двумя сферами, которые никто не изучает. Мы стремимся заниматься проблемами, которые все обходят, а затем продумываем способы практического решения этих проблем».

Располагая самыми незначительными возможностями и подвергая себя серьезному риску, члены «Глобал уитнес» решили от начала до конца проследить путь, по которому алмазы попадают из Анголы в Лондон и Нью-Йорк. Когда они совершали «вылазки на местность» в различных странах, в них стреляли, им угрожали, а порой им казалось, что они сражаются с ветряными мельницами. «Мы были очень, очень маленькой организацией. У нас, как обычно, не было денег, однако мы со страшной силой стремились что-то изменить, – продолжала Чармиан. – Я отправилась в Анголу под видом исследователя, собирающего материал для документального фильма. Все дипломаты, журналисты и общественные организации, с которыми я говорила, убеждали меня, что сейчас неудачное время для расследования роли «кровавых алмазов» в финансировании войны, потому что они пытаются заключить важное соглашение с партией УНИТА, превратив ее в крупную алмазодобывающую компанию, и обеспечить ее финансовую заинтересованность в мирном процессе. Мы были уверены, что это едва ли поможет, однако из уважения отложили ненадолго свою работу. Как мы и предсказывали, это не помогло, и тогда мы взялись за исследования».

В конце 1998 года организация опубликовала свой доклад: «Жестокая торговля: роль компаний и правительств в ангольском конфликте». Помимо описания всех злодеев, действовавших в тех местах, «Глобал уитнес» обличала и западный корпоративный мир. Основной ее мишенью стала «Де Бирс», которая благодаря своей лондонской дочерней компании добилась практически монопольного положения в продаже кровавых алмазов.

Доклад имел громадный резонанс, и за два года при поддержке конгресса США, европейских правительств, а также при заметном участии «Де Бирс» для регулирования торговли алмазами был принят Кимберлийский протокол. Он был назван в честь Кимберли, исторического центра алмазодобычи в Южной Африке, и подписавшие его страны обязывались покупать и продавать только алмазы, имеющие сертификаты страны происхождения.

За первым докладом «Глобал уитнес» последовали и другие доклады по Западной Африке. Вскоре свой доклад, созданный под руководством канадского дипломата Роберта Фаулера, опубликовала и ООН. Этот документ оказался самым радикальным из всех: в нем назывались западные компании, участвовавшие одновременно в поставках в Африку оружия и в вывозе с континента алмазов. А затем Дуглас Фара, исключительно одаренный репортер «Вашингтон пост», вскрыл роль сети «Аль-Каиды» в западноафриканской алмазной торговле.

Эти открытия подтвердили: чтобы бороться с проблемами организованной преступности в тех местах Африки, где они возникают, необходимо обеспечивать и обеспечивать регулирующие меры на различных рынках, пока влияние преступности не перестанет сказываться. И производители мобильных телефонов понемногу начинают придерживаться протокола, который разрешает использование «конфликтного» африканского колтана.

Предстоит сделать еще очень многое, однако «Глобал уитнес» с успехом удалось показать, что организованная преступность – это вовсе не заговор неких зловещих сообществ, решивших захватить мир. Это сложный процесс взаимодействия между регулируемой и нерегулируемой глобальной экономикой, проблема, не имеющая простых решений, которую, однако, не следует предоставлять самой себе, как это было до тех пор, пока «Глобал уитнес» не вынудила, наконец, западные правительства взять на себя часть ответственности за нее. Эта группа, кроме того, подняла вопрос о том, что рядовые западные граждане так тесно связаны с крупными криминальными отраслями, что такая связь едва ли пришла бы им в голову. Если западные правительства собираются что-то делать с организованной преступностью, они должны оказывать всемерную поддержку таким механизмам, как Кимберлийский протокол, а также сдерживать аппетиты корпораций и потребителей.

Президент ЮАР Табо Мбеки под серьезным давлением со стороны выступил посредником в мирном процессе в Демократической Республике Конго. В то же время западные правительства критиковали его за то, что он слишком снисходительно относится к Роберту Мугабе, президенту Зимбабве, который уже начал скатываться к явному старческому слабоумию. «Мбеки постоянно должен был помнить о необходимости убедить армию Зимбабве покинуть ДРК, – пояснял старший советник южноафриканского лидера по безопасности. – Однако их генералы наживали огромные деньги на добыче полезных ископаемых в Республике Конго. Мбеки вынужден был проявлять крайнюю осторожность, имея дело с Зимбабве и его президентом, и одновременно пытаться найти какие-то материальные стимулы, чтобы убедить генералов свернуть свои операции в ДРК. А это нелегко – очень нелегко». И советник был прав.

Южная Африка самым неудачным образом застряла между светом и тенью. Это единственная в мире страна, в которой первый, развитый мир соседствует с третьим, причем они сосуществуют на всей территории ЮАР. От первого мира стране достались хорошие дороги, 728 аэропортов (оценка ЦРУ на 2004 год), крупнейший торговый порт в Африке и эффективная банковская система. По западным стандартам, цены на недвижимость там до смешного низкие, а возможностям для жизни можно только позавидовать, – если вы богатый эмигрант, чья совесть не пострадает от соседства с вопиющим социальным неравенством: отличная еда, прекрасное вино, невероятный отпуск каждый год, а с двадцатидолларовой купюры тут еще дают сдачу.

От «третьего мира» стране достался низкий подоходный налог, перегруженные социальные службы, высокий уровень коррупции на всех уровнях администрации и 7600 километров наземных и морских границ, в которых больше дыр, чем в использованной доске для дартса. «Когда завершился переходный период, вы могли при желании даже купить в свою полную собственность аэропорт, и некоторые именно так и делали», – спокойным тоном говорит советник Мугабе по безопасности.

Организованная преступность не могла устоять перед сочетанием потребительской роскоши первого мира и деловых возможностей инфраструктуры третьего, равно как и крупные игроки, состязавшиеся за ресурсы Черной Африки, и международные наркоторговцы.

Экспорт марихуаны с юга Африки (главным образом в Европу) растет быстрее, чем из какого-либо другого региона, где она производится, – сегодня там выращивают 10 % от ее общемирового количества. Значительная часть этого наркотика традиционно выращивается в провинциях Квазулу-Наталь и Истерн-Кейп, однако из-за режима апартеида экспорт марихуаны был ничтожно мал. Но за последние пять лет в ЮАР стали свозить марихуану со всего юга континента, в особенности из Свазиленда и Танзании, чтобы затем отправлять ее в Европу. По данным британского дипломатического представительства в Претории, Южная Африка превратилась в крупнейшего поставщика марихуаны в Соединенное Королевство, экспортируя ее вдвое больше, чем Ямайка.

Схему провоза в ЮАР контрабандной свазилендской «травы» в Йоханнесбург и дальше, в Кейптаун, для экспорта описывает Эл Лавджой. Неподалеку от границы со Свазилендом они с помощниками нашли покинутый дом, где установили «генератор, весы, прессы и вакуумную упаковочную машину и приступили к фасовке». По ту сторону границы, «со свазилендским контрабандистом впереди, они взвалили на себя увесистые тюки с золом и в ночной тишине пошли обратно. Свазилендец был оснащен мобильным телефоном и очками ночного видения, – он высматривал, не обнаружат ли себя небрежные агенты Интерпола и Управления по борьбе с наркотиками». Хотя Эл переправил уже немало наркотиков, он знал, что залог успеха – в бдительности: «Эй, брат, хватит тут херней страдать, – везде в мире Интерпол и управление по наркоте активно работают во всех крупных точках, где выращивают и продают наркотики». Несмотря на это, «зол приносили в главный лагерь, паковали в обычные пакеты, двадцать пять на двадцать пять сантиметров, в брикеты по полкило и килограмму, а затем откачивали из них воздух. Брикеты, твердые как камень, паковали в коробки, заклеивали и грузили в фургон. Партия потянула на 300 килограммов».

По пути в Кейптаун машины едут на расстоянии в 15 километров друг от друга – мера предосторожности на случай их совместного обнаружения полицейскими вертолетами. В какой-то момент вторая машина «заезжает в поисках бензина в город и пропарывает о тротуар правое заднее колесо. Догадайтесь, кто пришел на помощь? Гатты [полицейские], разумеется! Зол был в коробках, в каких перевозят вещи при переезде… Буры [полицейские] помогли ему снять колесо и разгрузить коробки с золом, чтобы добраться до запаски, пока мы с Братом Э на холме за городом сидели, обливаясь холодным потом при мысли, что можем потерять «травы» больше чем на миллион баксов».

В тот раз Элу удалось выкрутиться и предпринять вместе с южноафриканской марихуаной несколько удачных рейсов в Амстердам через Париж и Брюссель. Обратно он привез с собой много сотен таблеток экстази, чтобы удовлетворить спрос растущей южноафриканской клубной культуры. Его случай только подтверждает предположение, которое высказал Тед Леггет, американец, который стал самым опытным аналитиком по наркоторговле в ЮАР и сейчас работает в Управлении по наркотикам и преступности ООН в Вене. Он пишет: «Все это указывает на то, что имеет место своего рода международный бартер, когда наша дагга [марихуана] обменивается за рубежом на более сильные наркотики… В ЮАР нет необходимости продавать даггу напрямую в Афганистан или Бирму в обмен на героин, потому что международные посредники образовали сложную сеть, объединившую в себе и спрос, и предложение. Эти синдикаты могут даже удовлетворять спрос на товары, не имеющие отношения к наркотикам, например на сотовые телефоны и автомобили. В странах, где ходит твердая валюта, они берут деньги, а между остальными перегоняют различные товары».

Хотя Леггет утверждает, что в Южно-Африканской Республике наркотики не связаны с насилием и оказывают щадящее действие на общество, он убежден, что их экономическая функция резко изменилась, и таким образом, «марихуана больше не является безобидной местной травкой, которой балуются сельские школьники. Она может являться ключевым звеном всей экономики местной наркоторговли. Без марихуаны у нас не было бы возможности платить за тяжелые наркотики своим слабым рэндом, что сделало бы их слишком дорогими для всех, кроме самых отъявленных и склонных к преступлениям наркоманов».

Южная Африка превратилась в новый важный центр международной наркоторговли. Из Восточной Африки сюда приходит героин, который затем отправляют в Соединенные Штаты, а из Южной Америки сюда привозят кокаин, который следует затем в Испанию и Амстердам. Однако корни этой проблемы лежат не здесь – они уходят в Вашингтон, округ Колумбия.

Часть 3

Наркотики

Глава десятая

Приятели

«Открой мне, пожалуйста, кузов, Дэн». Спокойно, но твердо – именно так говорят в окрестностях Металин-Фоллс. Дэн Уилер обходит свой грузовичок и откидывает брезент. «Давай-ка, Дэн, отодвинь все это, пожалуйста». Уилер начинает перекладывать неопрятного вида, но аккуратно уложенные полосы хрома, лежащие на ровном поддоне. Таможенник помогает ему, передвигая цепи для колес, ящик с инструментами, ветошь, канистры с маслом и прочий хлам, который валяется в машине рабочего. «Дэн, покажи мне, пожалуйста, баллон с пропаном». Уилер наклоняется, отстегивая стальную крышку и толстую сварную решетку, защищающую баллон. Это был не тот сотрудник таможни с пограничного пункта в Металин-Фоллс, на северо-востоке штата Вашингтон, который порекомендовал Дэну защитный кожух, снижающий риск того, что баллон взорвется, если грузовик ударят сзади.

Нагнувшись, американский таможенник едва не касается носом выпускного клапана на газовом баллоне. Оттуда бьет струйка едкого газа, и таможенник благоразумно выпрямляется. Теперь он постучит по датчику топлива, стрелка которого тонко задрожала – нормальная реакция.

– Спасибо, Дэн. На каком топливе сейчас едет грузовик?

– Не помню. Вроде бы на бензине.

– Переключи его, пожалуйста, на пропан, Дэн, и запусти двигатель.

Дэн переключает питание и начинает заводить машину. Тщетно. Он пытается снова. Потом еще раз. С третьей попытки сжиженный газ, он же пропан, поступает в карбюратор, и мотор просыпается. Таможенник наклоняется, чтобы понюхать выхлоп – по выхлопу он легко отличает, что это пропан: по сравнению с бензином у газа совершенно другой запах. Он убедился в том, в чем и должен был: Дэн Уилер не провозит в США контрабандой «Би-Си-Бад», или «приятеля из Британской Колумбии», один из самых популярных и крепких сортов конопли в мире. Эта сложная проверка необходима: без нее, чтобы убедиться в невиновности Дэна, таможеннику пришлось бы распилить его газовый баллон – и в результате взрыв уничтожил бы его и смел все вокруг в радиусе пятисот метров.

«Хорошо, Дэн. Зайди теперь в офис, чтобы заполнить анкету, и можешь ехать дальше». Уилер начинает сердиться: «Эй, вы, может, по крайней мере, поможете мне переложить груз в машине?» Таможенник отворачивается и отвечает гримасой, но потом неохотно помогает.

Заметно мрачнея, Дэн выезжает из живописных вечнозеленых лесов Национального парка Колвилл и движется по снежной каше к деревянным строениям города Металин-Фоллс. Сколько раз он уже пересекал эту проклятую границу? Сколько раз ему приходилось чуть ли не разбирать грузовик? И ведь он знал, что нравится таможенникам. Среди постоянных жителей было немного таких, кто мог бы авторитетно рассуждать на темы, столь близкие этим парням, – оружие, охота и рыбалка. «Похоже, именно поэтому они так хорошо выполняют свою работу», – подумал Дэн. Он был искренне впечатлен их дотошностью, несмотря на то что почти всегда при пересечении границы это доставляло ему неудобства.

К тому моменту, когда Дэн подъехал к складскому комплексу в Спокане, штат Вашингтон, настроение у него улучшилось, однако он был начеку. Введя пин-код перед главными воротами, он принялся под равнодушным взглядом камер наблюдения разгружать полосы хрома в свой арендованный склад. Наконец он загнал внутрь грузовик, запер двери и включил в прикуриватель лампу. «Я беру инструменты, залезаю под машину, подложив одеяло, чтобы не слишком испачкаться, – это те мелочи, которые отличают профессионалов типа меня от тех дилетантов, которые рано или поздно попадутся». Сняв сварную решетку, как он делал это на границе, Дэн ослабил крепление газового баллона и повернул его в сторону на 90 градусов, так что на него теперь смотрел полусферический торец баллона.

Рассказывая мне историю своего просторного гаража с мастерской, Дэн привычно управляется с газовым баллоном. «На взгляд понять трудно, но если поддеть баллон в нужном месте с помощью отвертки и молотка, оторвется слой стекловолокнистой шпаклевки, которой я заделываю разъем», – пояснил Дэн. Затем он принялся отворачивать маленькую квадратную гайку. Раз! «Вот и все!» – воскликнул он, широко улыбнувшись. И показывается конец емкости с газом.

Никакого мощного взрыва не последовало. Зато я заметил внутри несколько медных трубок, которые вели от внешнего клапана, манометра и заправочного отверстия к небольшому газовому баллончику, который обычно используется для портативных газовых плит. «На этом баллончике машина проедет пятнадцать километров, а если кто-то попробует клапан или заправочное отверстие, с виду все будет нормально», – гордо говорит Дэн.

Когда он проделал эту процедуру в гараже в Спокане, то вскоре оказалось, что оставшаяся часть баллона содержит более двадцати килограммов марихуаны из Прекрасной Британской Колумбии, Божьей Страны, как местные жители называют ее благодаря природной красоте и богатствам этой земли. «Этот гараж был для меня опасной зоной, – с серьезным видом вспоминал Дэн. – Даже когда ты принял все мыслимые меры предосторожности, все равно представляешь себе, как визжат покрышки прибывших федералов. Выбраться из гаража невозможно, да и заговорить зубы не удастся, если при тебе пятьдесят фунтов травки и двести тысяч долларов».

Пятьдесят фунтов (23 кг) марихуаны сорта «бад» – «приятель» – оптом стоят в Британской Колумбии 55 тыс. долларов США. В Спокане, в двух с половиной часах езды от границы, эта партия почти удваивается в цене и стоит уже 100 тыс. Если бы Дэн дал себе труд проехаться в Калифорнию (что он часто и делает), это принесло бы ему еще 50 тыс. долларов. Если бы он отправился в Кентукки, то мог бы продать там товар за 200 тыс. – это чуть ли не вчетверо больше, чем в Британской Колумбии. А если бы он подался в самый Майами… но об этом я расскажу позже. Оборот бизнеса Дэна – 100 тыс. долларов в неделю, и это при минимальных капиталовложениях. Как отметил Стивен Истон из Института преподобного Саймона Фрезера в Ванкувере, прибыли от этого бизнеса весьма многообещающи даже для самого низшего звена. «Со скромной плантации марихуаны со 100 кустами урожай составляет 13 килограммов, которые нелегально продаются в фунтовых упаковках (450 г) по 2600 долларов за штуку. Это составляет чуть меньше 20 тысяч долларов с одного урожая. При четырех урожаях в год общая прибыль составляет 80 тысяч долларов. Затраты на выращивание конопли, по умеренно высоким оценкам, составляют около 25 тысяч долларов в год. Окупаемость вложенных средств оказывается потенциально высокой – около 55 %».

Для рядовых жителей запада Канады ни одно занятие и близко не стоит с этим по прибыльности. Для профессионалов, вроде Дэна и его друзей, это в известном смысле то же самое, что разрешение печатать деньги. «В нашей команде было три человека, – продолжает Дэн. – Марти координировал работу на всех посадках, чтобы снимать по пятьдесят фунтов в неделю – это непростое занятие. Большая часть урожая идет с его собственных посадок, но заодно и закупаются небольшие партии со стороны, а нам ведь нужно поддерживать качество. Конкуренция на этом рынке высокая, и ребята, которым мы сбываем товар, должны знать, что получают отменную дрянь». Майкл, третий партнер, координирует продажи в Соединенных Штатах. «Видишь ли, у нас куча своих проблем – не только вопрос надежности твоих клиентов, но и проблемы безопасности. Один бог знает, какую уйму мобильников мы используем – один номер действует неделю, после этого мы их меняем. Это такая нехилая проблема – запоминать все эти разные номера», – говорит Майкл. Выглядит он таким расслабленным и непринужденным, что куда больше похож на стереотипного хиппаря, чем Дэн, который выглядит так, словно только что свалил под корень целый лес.

Майкл признавал, что Дэн во многих отношениях является главным элементом всего бизнеса. «Провозить товар в Штаты всегда было непросто. Однако это большой рынок: в Канаде 30 миллионов человек, и каждый выращивает коноплю сам, или у него есть друг, который этим занимается, – даже в Ванкувере или на востоке страны. А в Америке живет 300 миллионов, и это обширный рынок. Доставить товар на рынок – это работа для профи, и на этом участке как раз и работает Дэн».

Марти, Майкл и Дэн работают в индустрии, оборот которой, по данным Управления по организованной преступности Британской Колумбии, в 2001 году составил 4 млрд долларов. Через пять лет ее оборот вырос на треть, как утверждает большинство подсчетов, так что теперь на долю этого промысла приходится более 5 % ВВП Британской Колумбии. В выращивании, распространении, контрабанде и розничной продаже марихуаны занято – на полной или частичной занятости – 100 тыс. человек, а в таких обширных традиционных секторах, как лесозаготовка, горнодобывающая и нефтегазовая промышленность, там занято в общей сложности 55 тыс. человек. Больше работников занято только в промышленности, причем все это только официальные статистические данные канадских правоохранительных структур. Хотя эталоном является травка из Британской Колумбии, последние десять лет выращивание марихуаны уверенно шагает и на восток страны, так что этой процветающей отраслью может похвастаться подавляющее большинство канадских провинций.

Из этих данных следует невероятный вывод: Западная Канада демонстрирует самое большое количество преступных группировок на душу населения в мире. Вместе с тем буквально все сферы жизни Канады стали для правоохранительных структур сплошной головной болью: организованная преступность вырвалась на свободу из гетто маргинальных сообществ и подчинила себе средний класс. «В таком городе, как Нельсон, около 30 % семей, по моим оценкам, держит большие или маленькие посадки конопли, но в долине озера Слокан, я думаю, таких семей 70 %», – говорит Дэн.

С высоты радующих глаз склонов горы Элефант (названной так потому, что явно напоминает дремлющего слона) я обозреваю западный рукав озера Кутней, за которым виднеются крыши Нельсона. Они красивым пестрым узором высятся над покатым зеленым холмом и прямо напрашиваются на рисунок для дешевой картинки-головоломки. Словно задник для этой картинки, высится острый пик горы Силвер Кинг, с ее залежами драгоценных металлов, которые на рубеже XIX века привлекали сюда немало эмигрантов из Южной и Восточной Европы. Это симпатичное поселение и сейчас напоминает пасторальные картинки маленьких городков Америки, когда их еще не заставили хаотично разбросанными рекламными щитами и закусочными. Почти в каждом магазине Нельсона есть фотография, на которой его владелец стоит в обнимку со Стивом Мартином и Дэррил Ханной – было время, когда этот городок превратили в Америку и снимали тут «Роксану», слабое подражание «Сирано де Бержераку». В Голливуде городок Нельсон любят – за его нетронутый вид, за красивые окрестности озера Кутней и за то, что вечерами всей съемочной группе выпадает возможность покурить кубинские сигары и толстые самокрутки с «приятелем», «Би-Си-Бадом».

Но, несмотря на всю свою привлекательность, Нельсон и его окрестности на протяжении нескольких десятилетий находятся в полосе стабильного экономического спада. Хотя туризм и медиабизнес растут, их рост пока не может компенсировать медленный упадок традиционной горнодобывающей отрасли и ряд кризисов, ударивших по местной лесной промышленности. Но самый сильный удар за последнее время нанес по экономике Британской Колумбии президент Джордж Буш, уступивший давлению американской лесной индустрии и установивший налог в 27 % на продажу в Соединенных Штатах канадской древесины мягких пород. Регулирующие инстанции Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA) и ВТО раз за разом указывали, что это является открытым нарушением американских обязательств в области свободной торговли. По подсчетам канадского правительства, за три года, прошедшие с мая 2002 года, когда был введен этот тариф, 7 тыс. рабочих мест «было безвозвратно утрачено во всей Британской Колумбии в таких отраслях, как лесозаготовка, деревообработка и изготовление продукции из дерева… Если добавить сюда непрямое воздействие, то количество потерянных рабочих мест возрастает до 14 тыс. Согласно распространенному мифу, этот эффект будто бы должен быть преодолен после урегулирования спора об экспорте мягкой древесины и что в городах Британской Колумбии вновь появятся эти рабочие места. Но дело обстоит совершенно иначе, потому что в наших городах продолжают закрываться пилорамы». И это действительно так.

Многие из тех, кто некогда работал в традиционных отраслях, переключились на марихуану. Торговля травкой привлекла значительное количество квалифицированных рабочих, которые, как я установил в ходе своего путешествия по глубинке Британской Колумбии, быстро применили для выращивания конопли свои навыки в других профессиях. Три из четырех ежегодных урожаев марихуаны выращивают исключительно под крышей (знатоки часто стремятся заполучить товар из летнего урожая, выращенного под солнцем, однако можно смело утверждать, что среднему потребителю все равно). Однако описание «под крышей» даже несколько умаляет достоинства тех невероятных сооружений, в которых кое-кто оборудует свои посадки.

Когда мы пускаемся в путь по лесной дороге, я вспоминаю тяжелую сюрреалистическую новеллу «Туннель» Фридриха Дюрренматта. В ней поезд с пассажирами спускается в ад, и люди погружаются в свои самые страшные кошмары, пока сырые кирпичные стены все теснее смыкаются вокруг поезда. На первых порах поездка в глушь Британской Колумбии не так пугает, как путешествие по адскому швейцарскому тоннелю у Дюрренматта, – листва не настолько густа, чтобы полностью закрывать солнце, пока мы в течение часа или двух едем в направлении высящихся впереди хвойных чащ. Но потом солнце садится, а мобильные телефоны перестают принимать сигнал. А если сломается машина, начнут сбываться кошмары бескрайней глуши Британской Колумбии. Даже не думайте добраться домой пешком: местность густо покрыта заманихой – «дьяволовой дубинкой». У нее крепкие стебли высотой больше метра, на конце которых раскачиваются шарики с острыми колючками. Когда вы идете через эти заросли, шарики раскачиваются, и колючки глубоко впиваются в кожу. Гораздо страшнее, правда, медведь гризли. Это самый мощный хищник в природе, который любит играть со своей жертвой, как кошка с мышью – он ломает ее кости и волю, а затем прикапывает в неглубокой ямке, чтобы дня через три, когда тело станет помягче, вернуться и полакомиться им. Но я, слава богу, прибыл сюда с командой из трех профессионалов.

Эти люди выглядят, пахнут и двигаются как лесорубы, и их органы чувств отлично приспособлены к этой глуши. Они не только присматриваются к явным следам пребывания гризли, но и чутко вслушиваются, не рокочут ли вдалеке вертолеты. «Это могут быть егеря, может быть патруль конной полиции, а может, Управление по борьбе с наркотиками», – бормочет один из них. Говорят они тоже как лесорубы – то есть практически всегда молчат.

Я подумал, что нас ждет непростая поездка на джипе, но вот мы наконец добираемся до вырубки, где я с безмолвным удивлением рассматриваю горчичного цвета строительный экскаватор с победно задранным ковшом. Как им удалось притащить экскаватор в этот медвежий угол? В громадных вырытых в земле ямах вкопаны два контейнера для морских перевозок, каждый по 12 метров в длину, и в них ведет дверь с самодельной деревянной лестницей. Из контейнеров доносится жужжание. В сторону леса от них отходят кабели. «Близость линии электропередачи – важное условие для размещения посадок», – говорил Джим, который налаживал тут электропроводку. Раньше Джим работал инженером в компании BC Hydro и участвовал в строительстве дамб, которые способствовали превращению самой западной канадской провинции в одного из крупнейших в мире производителей электроэнергии. «В общем, чтобы сделать отводку от главной линии, мне пришлось на всем пути до посадок устроить несколько подстанций, понижавших напряжение».

В двух морских контейнерах многие сотни недавно высаженных саженцев конопли тянутся к столь же многочисленным галогенным лампам. Эта плантация, кроме того, оборудована системой впрыска углекислого газа, как объяснил мне один из «агрономов». «Если в нужное время дня и ночи впрыскивать углекислый газ, управлять средой получается гораздо легче. Чем больше растения получают углекислого газа, тем им лучше – с ним они вырастают толще и здоровее. Если сделать их сильнее, то можно получать как минимум двойной урожай».

В начале 90-х годов максимальный урожай конопли в помещении составлял около 350 граммов с одной киловаттной лампы. Теперь же последние агротехнические нововведения позволили получать за один урожай почти килограмм с одной лампы. Аэропоника оказалась еще более эффективным средством снабжать растения питательными веществами, чем гидропоника: «Если подавать питательные вещества с жидкостью – это и называется гидропоникой, – эффективность снижается, потому что не все частицы достаточно малы, чтобы проникать через корни. Но если окутывать корни аэрозолем, туманом – причем это должен быть очень тонкий туман, – поступление питательных вещество будет гораздо выше. Этому способу выращивания просто нет равных».

Решающую роль среди всех ресурсов, которыми изобилует Британская Колумбия, в превращении этой провинции в одну из крупнейших в мире плантаций марихуаны сыграли просторы и электричество. Просторы важны потому, что Канадская королевская конная полиция и Управление по борьбе с наркотиками США просто не в силах обнаружить подавляющее большинство крупнейших посадок (особенно когда их скрывают в глубоко закопанных морских контейнерах, засыпанных землей). «Управление не располагает серьезными возможностями в Британской Колумбии, – сказал мне сенатор Ларри Кемпбелл, бывший мэр Ванкувера, – но кто знает, сколько дорог проделали лесорубы в окрестностях озера Кутней? Можно поднять в воздух хоть все вертолеты «Блэкхок» – это будут поиски даже не иголки в стоге сена, а иголки в джунглях!»

Электричество играет важную роль, поскольку лампы, под которыми греется конопля, по обычным бытовым стандартам потребляют целое море электроэнергии. Однако по стандартам огромных объемов производимого в Британской Колумбии электричества эти затраты кажутся ничтожными.

У себя дома в долине Слокана, после очередного трудного дня, Дэн включает по видео одно из своих любимых телешоу. «Вам понравится, – увидите, какими тупыми бывают американцы!» – радостно говорит он в предвкушении шоу. Это шоу на канале CBC TV называется «Разговор с американцами» (Talking with Americans), а ведет его Рик Мерсер. Ведущий ездит по всем уголкам Соединенных Штатов и просит американцев по-добрососедски поздравить канадцев с вымышленными событиями якобы из жизни современной Канады. «Поздравляю тебя, Канада, с первой сотней миль асфальтовых дорог!» – радостно кричит симпатичная жительница Нью-Йорка. Было и такое: «Поздравляю тебя, Канада, с открытием первого университета!» В одном из шоу Мерсер убеждает профессора английского языка из «Лиги плюща», чтобы тот осудил (вполне искренне) такой канадский метод демографического контроля, как ежегодный ритуал по выдворению стариков в море верхом на льдине. И даже губернатор штата Арканзас (не Билл Клинтон) оказался настолько легковерным, что перед камерой послал свои лучшие пожелания премьер-министру Канады в связи с постройкой первого в мире здания парламента изо льда.

Всеобщее недовольство Америкой и интеллектуальной ограниченностью американцев стало в Канаде обыденным явлением. Такое отношение весьма устойчиво и широко распространено и может быть и глупым, и забавным. Оно также отражает тот неповторимый сплав комплекса неполноценности с раздражением, который характеризует многие стороны отношений Канады с ее южным соседом. Через несколько дней после приезда в Канаду я, как и многие иностранцы, получаю приглашение на игру «Назовите знаменитых канадцев», где ведущий вывалил на меня целый легион знаменитых имен, от Майкла Джея Фокса и Шани Твен до Гленна Гульда и Джона Гэлбрейта[29], которых в США считают столь же американским, как яблочный пирог, хотя все они канадцы – во всяком случае, по происхождению. А когда на карту поставлены экономические интересы, распространенный в обществе антиамериканизм принимает более серьезные формы, что демонстрирует совершенно разное отношение к американцам в двух соседних провинциях, Британской Колумбии и Альберте. Экономика последней в значительной степени зависит от инвестиций американских компаний, главным образом благодаря развивающейся нефтяной промышленности Альберты. Канада уже сейчас является крупнейшим поставщиком нефти в Соединенные Штаты, опережая Мексику, Саудовскую Аравию и Венесуэлу. К ее потенциальным нефтяным запасам относится так называемый нефтяной песок, – несмотря на гигантские объемы в 175 млрд баррелей пополняемых запасов, это однородная смесь из нефти, песка и глины, добывать из которой нефть довольно дорого. Для ее добычи Альберте необходима помощь американских компаний, самых жадных потребителей канадской нефти. Это сулит весомые преимущества: в 2004 году нефть принесла правительству провинции 10 млрд долларов США в виде налогов и арендной платы за разработку недр, что способствовало превращению Альберты в наиболее динамично растущую провинцию страны с вновь обретенным финансовым благополучием.

Само собой, этим богатством Альберта обязана американской бензиновой жажде, что в сочетании с традиционно тесными связями провинции с США подтверждает ее статус самой проамериканской провинции в Канаде. Характерным представителем Альберты является премьер-министр Канады Стивен Харпер, который построил свою политическую карьеру в Калгари, столице провинции. На общих выборах в 2006 году он возглавил Консервативную партию, впервые добившись разгромной победы партии в Альберте. Он весьма дружен с президентом Джорджем Бушем-младшим и является самым активным сторонником тесных связей с Соединенными Штатами во всей канадской политике.

Хотя Британская Колумбия и граничит с Альбертой, ее политический портрет выглядит совершенно иным. Главными ее добывающими и сельскохозяйственными отраслями являются лесная промышленность и марихуана. В 2006 году большинство мест здесь получала или традиционная центристская Либеральная партия, или Новая Демократическая партия, тяготеющая влево. Особенно примечательно то, что в основных районах выращивания марихуаны громадное большинство голосов набирали партии, поддерживавшие «декриминализацию», или легализацию марихуаны. В Южном районе Британской Колумбии, образовании, к которому относятся Нельсон и долина Спокана, эти партии получили 80 % голосов против 20 %, поданных за консерваторов, тогда как в соседних районах Альберты последние в среднем получали чуть менее 60 %.

Британская Колумбия, да и сама Оттава скрестили шпаги с Соединенными Штатами, споря о мягкой древесине, а также, что еще важнее, о марихуане. Эти две проблемы внесли решающий вклад в зарождение в Британской Колумбии гораздо более стойкого антиамериканизма, чем во всей остальной Канаде. Более того, жители Британской Колумбии нередко сомневаются, что им считать своей родиной: в конце концов, в этой провинции всегда существовали настроения за отделение от федеральной столицы Оттавы, которую здесь воспринимают как неповоротливого бюрократического монстра. В глухих районах Британской Колумбии существует развитая культура владения оружием, – она сродни тому «ополченческому» умонастроению, которое существует и в Вашингтоне, Монтане и прочих соседних американских штатах.

Впрочем, проблема марихуаны еще отчетливее определяет отношение к Соединенным Штатам в Британской Колумбии и Канаде. Сейчас около 60 % канадцев поддерживают легализацию владения марихуаной, однако и тут жители Британской Колумбии оказались впереди: 75 % из них поддерживают смягчение законодательства в области обладания этим наркотиком. В этом отношении провинция избрала курс на противоборство с Соединенными Штатами.

В равной мере марихуана определяет и отношение Вашингтона к Канаде, и в особенности к Ванкуверу. В 2003 году правительство Канады объявило о своем намерении принять законы по декриминализации владения менее чем 15 граммами «травы». Это количество не освобождало бы от ответственности, но каралось бы небольшим штрафом, причем без постановки на криминальный учет. США отреагировали молниеносно. «Вы не можете отделаться от этого, сказав, что речь идет о щепотке марихуаны!» – восклицал Дэвид Мюррей, специальный помощник шефа Федерального ведомства по борьбе с наркотиками. Завершил он свою мысль апокалипсическими мотивами: «Опыт подсказывает нам, что они [разные наркотики] приходят вместе, как четыре всадника Апокалипсиса!» А шеф Мюррея, Джон П. Уолтерс, с момента своего вступления в должность в 2001 году сделал проблему торговли марихуаной в Британской Колумбии особенно приоритетной рабочей задачей. «Канада рискует, по моему мнению, она очень сильно рискует, – сильнее, чем она сама готова признать, – сказал мне Мюррей в своем офисе в Вашингтоне. – Уровень преступности в отдельных провинциях вообще подрывает легитимность их органов власти. Проблема, похоже, состоит в том, что канадцы каким-то образом считают, что это в порядке вещей, им кажется, что они вообще не делают ничего плохого, – и тут мы с ними оказываемся в оппозиции».

Когда марихуанный конфликт между США и Канадой заявил о себе, он в очередной раз пролил свет на один из самых противоречивых, трудных и опасных аспектов международной организованной преступности – политику США по международной наркоторговле и их меры по борьбе с ней.

В 1987 году американский десантник Стив Так, совершая прыжок в Центральной Америке, получил тяжелую травму позвоночника. Его комиссовали из армии, и он провел полтора года в знаменитом Военном госпитале Уолтера Рида в Вашингтоне, округ Колумбия. Через 20 лет и 12 операций он по-прежнему испытывал жестокие боли и получал ту же дозу морфина, которую ему вводили с момента несчастного случая. Его тело превратилось в наполнитель для защитного металлического каркаса. По совету врачей он перешел на марихуану, используя ее как обезболивающее, и вскоре начал выращивать ее для себя и своих друзей в Северной Калифорнии. В 2001 году, как раз тогда, когда Джон П. Уолтерс приступал к обязанностям главы Управления национальной политики борьбы с наркотиками в Вашингтоне, полиция явилась к Таку на его конопляное поле, и он бежал от правосудия – проще всего ему оказалось скрыться за границей, в Ванкувере. Канадское правительство с радостью приняло Така и даже выдало ему лицензию на торговлю семенами марихуаны для научных целей. Соединенные Штаты примерно в то же время стали принимать меры по экстрадиции Така.

В ноябре 2002 года тридцатишестилетний Так расслаблялся в кафе «Новый Амстердам» в Восточном Ванкувере, попыхивая толстенным «косяком». День был трудным: Так проводил акцию протеста возле отеля, где во время официального визита в Ванкувер остановился сам Джон Уолтерс – тот намеревался узнать, насколько остро стоит проблема наркомании в столице Британской Колумбии. На пресс-конференции Уолтерс назвал Така и его друзей «демонами общества» за то, что они выступают за легализацию марихуаны для медицинских целей. Так ответил ему интервью каналу СВС, вещающему на всю страну, в котором обозвал Уолтерса лжецом.

Тихие клиенты кафе «Новый Амстердам» оказали Таку радушную помощь и поддержку после столь трудного дня. «Там все было как в любом баре для яппи в крупном городе, – вспоминает Стив. – Потом в кафе быстро вошли четверо, все в стандартных длинных плащах и с телефонной гарнитурой на ушах. Я сразу понял, что они из Секретной службы. Для расслабившихся посетителей кафе эти люди уже сами по себе были словно злой рок. Но когда они вошли и встали в линию, случилось кое-что похуже. Я узнал вошедшего вслед за ними – Джон П. Уолтерс, босс по борьбе с наркотиками из администрации президента». Уолтерс направился к Таку, словно знал его. «Это был какой-то сюрреализм. Он явно знал, кто я, и едва я начал говорить, что это позор, он вскинул руку и указал на меня: «Арестуйте этого человека!» Уолтерс пристально смотрел на самокрутку Така и его запасы марихуаны. «Из всех косяков в этом мире попался именно мой… Но он смотрел на меня сверху вниз и кричал на меня, и я затянулся травой и выпустил дым ему в лицо».

На долю секунды атмосфера в кафе накалилась до предела: в пелене дыма, наливаясь гневом из-за непрошеных гостей, стали вставать другие посетители кафе. Вышибалы сцепились с людьми из Секретной службы, а шеф полиции Ванкувера объяснял Уолтерсу, что он не может арестовать Така, поскольку тот не делал ничего противозаконного.

Так попытался разрядить обстановку. Он объявил посетителям кафе, что перед ними – сам знаменитый П. Уолтерс, и посоветовал всем сесть и беседовать себе дальше. Однако это не помешало главе антинаркотического ведомства и дальше унижать принимающую сторону, посетителей кафе и лично Стива Така. Наконец полиция уговорила его уйти.

Так почувствовал себя отомщенным, однако через два года дух Уолтерса возвратился – в облике канадской полиции, которая силой выставила его из больницы в Ванкувере вместе с прикрепленными к нему катетером и капельницей и в капюшоне и наручниках запихнула его в машину, чтобы через пару часов передать его федеральным агентам США. Его привезли в тюрьму, где и оставили мучиться от невыносимой боли из-за вставленного катетера.

Встреча с Таком была не единственным сюрреалистическим моментом визита шефа Уолтерса. Избиратели Ванкувера, или Ванстердама, как его также называют, только что самым неожиданным образом избрали в муниципалитет «зеленых», леваков, вегетарианцев и любителей травки. Во главе этой волны пришельцев в шерстяных свитерах гордо стоял Ларри Кемпбелл, городской коронер, особенно известный как консультант популярнейшего полицейского шоу «Следствие Да Винчи», сценарии которого нередко разыгрываются в таком наркоманском районе Ванкувера, как Центральный Истсайд.

Впрочем, Кемпбелл не только работал судебно-медицинским экспертом, но и долгие годы служил старшим офицером Отряда по борьбе с наркотиками Канадской королевской конной полиции. Как и незначительное меньшинство бывших офицеров конной полиции и агентов американского антинаркотического ведомства, он стал задаваться вопросом, стоит ли ему и дальше что есть сил гоняться за наркоманами. В своем офисе в парламенте Оттавы он сказал мне: «Моя точка зрения начала меняться, только когда я стал коронером, потому что на этой должности надо беспокоиться не столько о наказании нарушителей закона, сколько о том, чтобы эти придурки остались живы. Ванкувер всегда был местом, где употребляли много наркотиков, но в 90-е годы наркомания расцвела невероятно. Афганистан и Золотой Треугольник работали на полную катушку. В 1976 году, когда я работал в Отделе по борьбе с наркотиками и мы конфисковывали фунт или килограмм, это очень явно сказывалось на улицах. Тогда наркотики еще даже не разбавляли. Чтобы найти наркомана, приходилось устраивать на него охоту. А к 96-му году они были повсюду – у задних дверей, на парковках, в парках, на улицах. Однажды мы тут, в Ванкувере, проснулись и сказали себе: «Господи Иисусе! По сравнению с этим местом Шприц-Парк[30] кажется детской площадкой!» Надо было что-то делать!»

После своей встречи с Таком Джон Уолтерс поехал осмотреть место еще более вопиющего беззакония – ванкуверскую клинику «Инсайт», где под надзором врачей и с разрешения властей содержатся наркоманы, получающие героин. Ведь если марихуана для большинства ее курильщиков из Британской Колумбии являлась излюбленным рекреационным наркотиком, то героин (строго запрещенный законом) уже прочно удерживал под своей властью целые районы в центре Ванкувера и в других городах Британской Колумбии. И это была не просто серьезная проблема закона и порядка – это была в первую очередь проблема здравоохранения. И Ларри Кемпбелл, и новая администрация были полны решимости найти для нее эффективное решение.

Вместе с соратниками он посетил Европу, где познакомился с системой под названием «снижение вреда», особенно хорошо разработанной в Голландии и Швейцарии, – ее стали вводить вместо традиционной заместительной терапии, поскольку ее задачи – помощь и реабилитация, а не наказание наркоманов. Ванкувер создал свою разновидность этой системы, назвав ее «Четыре столпа» (Four Pillars). По сути своей эта система расценивает наркомана скорее как жертву, чем как преступника, и стремится оказать ему медицинскую и социальную помощь, сводя к минимуму тот риск, которому наркоман может подвергнуть себя или общество. Важным элементом этой программы является обмен игл, при котором государство снабжает наркоманов чистыми иглами, чтобы снизить распространение ВИЧ, гепатита С и других инфекционных заболеваний. Аналогичные программы оказались исключительно успешными в Европе, особенно в таких городах с высоким уровнем наркомании, как Цюрих, Амстердам и Эдинбург.

Однако мэр Кемпбелл пошел еще дальше. В 2003 году он обратился к федеральному правительству за разрешением открыть в Британской Колумбии инъекционный центр в Центральном Истсайде для оказания наркоманам профессиональной помощи по введению героина и получил такое разрешение. А канадское федеральное правительство, словно бы этих мер было недостаточно, тогда же объявило о намерении отменить ответственность за хранение марихуаны.

Для Уолтерса и Управления по национальной политике борьбы с наркотиками в Вашингтоне это означало, что в нескольких милях от американской границы кто-то принялся возводить Содом. Настало время выступить с предупреждением, и к канадскому правительству был направлен Дэвид Мюррей, чтобы втолковать ему: Соединенные Штаты «будут вынуждены ответить» на легализацию наркотика. Мюррей намекнул, что режим пересечения границы, который по прибыльности не имеет себе равных в мире, может быть отменен. Мюррей предупредил, что этот шаг повлечет за собой «прекращение партнерского сотрудничества, которое мы осуществляли с канадцами в отношении наших границ, в отношении единства полушария, в отношении торговли, в отношении последствий и результатов этой торговли – о прекращении такого сотрудничества можно было бы искренне пожалеть».

Ларри Кемпбелл же сказал, что получил от вышестоящих властей еще более недвусмысленное послание. «Уолтерс заявил нам, что может перекрыть границу. А я, не церемонясь, сделал пару комментариев насчет того, что ему будет стыдно смотреть на погрузившийся во тьму Лос-Анджелес», – говорит он и коварно ухмыляется, намекая на то, что Калифорния частично зависит от поставок электричества и природного газа из Британской Колумбии.

Дебаты между Вашингтоном и Оттавой и будущее политики борьбы с наркотиками имеют огромное значение для глобальной теневой экономики, для транснациональной организованной преступности, для международного правопорядка и для внутренней политики множества стран во всем мире. Они повлияют на экономику, на государственное управление, на международные отношения, а также на социальную сферу и здравоохранение. Однако важнейшую роль в понимании того, что такое организованная преступность, играет экономика, особенно если США правы и 70 % финансовых ресурсов, которыми распоряжается организованная преступность, действительно дает наркоторговля[31].

Окончание «холодной войны» и подъем глобализации, которая не смогла устранить многие из аспектов неравномерного распространения богатств между Северным и Южным полушариями, сделали возможным беспрецедентное процветание транснациональной организованной преступности. Два этих процесса породили множество разнообразных стимулов для торговли двумя особенно прибыльными товарами – оружием и наркотиками. Падение коммунизма и прекращение конфликтов, которые сверхдержавы вели чужими руками в различных горячих точках Африки, Юго-Восточной Азии и Латинской Америки, породили крайнюю нестабильность, которую и принялся использовать криминал. Более того, республики бывшего СССР и обширные регионы третьего мира представляли собой новые, богатые перспективами рынки для поставщиков незаконных товаров и услуг. На Балканах, на Кавказе, в Средней Азии, на Ближнем Востоке и в Африке оружие пользовалось огромным спросом.

В некоторых регионах новые рынки появились по мере того, как «культурная глобализация» обернулась рекламой тех удовольствий, которые идут рука об руку с наркотиками. Например, рэйв-культура и сопутствующее ей использование наркотиков, в частности амфетамина и экстази, вихрем пронеслись по всему миру и достигли Японии, Таиланда, Южной Америки, Израиля, России и других мест. Эту культуру эффективно распространяли и туристы, и Интернет. Очень скоро химики из Сербии, Болгарии, Таиланда и Израиля научились секретам ремесла от своих коллег из Голландии: производство нового поколения наркотиков теперь не было привязано к склонам Анд или скрытым от глаз полям Золотого Треугольника (однако это не значит, что торговцы кокаином и героином не получали прибылей от десятка новых, никем не отслеживаемых торговых путей, появившихся по всему земному шару).

Увеличение употребления этих наркотиков привело к усилению и спроса, и конкуренции на рынке, что привело к их удешевлению и, следовательно, к росту спроса практически на все рекреационные наркотики массового производства. Однако во всем мире полиция не продемонстрировала соответствующего роста возможностей для борьбы с этой активизацией рынка наркотиков. Более того, в некоторых странах, например в России, она и вовсе утратила способность контролировать незаконные рынки, особенно поскольку в перевозке наркотиков из Средней Азии в Москву нередко принимали участие военные. А когда расширяется рынок наркотиков, расширяется и связанная с ним преступная деятельность. В своем первом крупном отчете, опубликованном в середине 90-х годов, ООН приводит следующие подсчеты: «В Великобритании с наркотиками связано 75 % тяжких преступлений; 70 % доходов преступников-наркоманов дают кражи, а в год наркоману для поддержания зависимости необходимо 43 тыс. фунтов стерлингов. В ходе опросов большинство наркоманов либо называют основными источниками доходов кражи, мошенничества, попрошайничество и проституцию, либо готовы прибегнуть к этим средствам». Все это, разумеется, создает дополнительную нагрузку не только на полицию, но и на систему уголовной юстиции в целом.

Управление по наркотикам и преступности ООН, при поддержке подавляющего большинства своих членов, настаивает на политике безоговорочного запрета наркотиков – политике, которая дает государству право обрушить всю мощь своей полиции на рынок наркотиков с целью пресечь и уничтожить наркоторговлю. Если речь идет о таком товаре, как расщепляемые материалы (регионы, где они производятся, и структуры, где они пользуются спросом, полиция может успешно отслеживать, если не пожалеет сил), такой запрет имеет реальные шансы для достижения заявленной цели.

Но в случае с наркотиками, спрос на которые огромен и непрерывен, запрет толкает рынок в объятия организованной преступности – той единственной структуры, которая будет способна удовлетворять спрос и регулировать индустрию.

Лев Тимофеев, некогда советский диссидент и математик, ставший аналитиком в сфере российской теневой экономики, провел одно из самых полных исследований рынка наркотиков, в котором делает довольно резкие выводы.

Запретить рынок еще не означает уничтожить его. Запретить рынок означает передать запрещенный, но динамично развивающийся рынок под полный контроль преступных сообществ. Более того, запретить рынок означает обогатить преступный мир сотнями миллиардов долларов, пожаловав ему широкий доступ к тем общественным благам и товарам, которые наркоманы сами будут направлять в карманы наркоторговцев. Запретить рынок означает обеспечить преступные сообщества возможностями и ресурсами для получения власти и контроля над целыми обществами и государствами. Запрет – это худшее из внешних негативных воздействий на рынок наркотиков, и международному общественному мнению еще только предстоит осознать, какую угрозу для цивилизации он представляет.

С экономической точки зрения решение человека участвовать в наркоторговле в качестве производителя, оптового или розничного распространителя совершенно рационально, поскольку прибыли там очень высоки. В таких странах, как Афганистан и Колумбия, где нищета носит хронический и повальный характер, обстоятельства толкают к этому еще сильнее. Снова и снова оказывается, что наркоторговцы располагают достаточными денежными средствами, чтобы брать на содержание чиновников даже в странах с таким низким уровнем коррупции, как в Скандинавии. В большинстве стран вся совокупность ресурсов наркоторговцев оценивается в миллиарды долларов, тогда как полиция располагает лишь десятками или сотнями миллионов (причем ей ставят палки в колеса сложные системы правил и кодексов, которые сковывают ее действия).

В общем и целом, правительства не настаивают на том, что запрет наркотиков идет экономике во благо. Они подкрепляют свои аргументы другими соображениями – вредом для общества и общественной морали. Но запрет наркотиков, в свою очередь, причиняет экономике вред, поскольку лишает государство прибылей, которые можно будет получить от продажи легальных товаров (не говоря уже о громадных расходах на борьбу с наркоторговлей и содержание в тюрьмах осужденных преступников). Это громадное финансовое бремя – одна из причин, по которой множество экономистов, подобно Тимофееву, и даже один из основных печатных органов британского истеблишмента, журнал «Экономист», выступают за легализацию наркотиков. «В конечном итоге запрет наркотиков является попыткой опровергнуть экономический закон спроса и предложения, и поэтому он обречен на неудачу», – утверждает Тед Гален Карпентер, вице-президент Института Като, уважаемого американского исследовательского центра правого толка.

Тимофеев же ставит проблему еще глубже. С видом маститого ученого, который давно ушел с головой в некие сложные и заумные головоломки, Тимофеев излагает мне свои открытия в деревянном дачном доме неподалеку от Москвы. Этот человек предельно далек от мира наркотиков и всех социальных зол, которые с ним связаны. «Приращение денежных фондов, которыми может распоряжаться наркомафия, а также ее усилившийся менеджерский потенциал дают ей возможность диверсифицировать ее неликвидные активы путем их перевода на другие рынки, – заявляет он. – Именно это и делают организованные преступные группировки, когда переводят свои активы из одной сферы незаконной деятельности в другую. Например, сицилийская мафия инвестирует свои доходы от контрабанды сигарет и изумрудов в наркоторговлю. В «горячих точках» всего мира (таких как Афганистан и Чечня) наркоторговцы инвестируют значительную долю своих доходов в незаконную торговлю оружием».

Законодательные запреты являются подарком судьбы и для террористических сетей. Такие организации, как талибан и «Аль-Каида», финансируют свою деятельность благодаря торговле наркотиками. В этой сфере неспособность международного контингента войск во главе с НАТО обеспечить мир в Афганистане за пределами центра Кабула после вторжения 2001 года имела катастрофические последствия. За первый год оккупации Афганистана объемы выращивания опиума выросли страшными темпами – более чем на 1000 %. Талибан очень быстро приступил к перевооружению благодаря тому, что обложил налогами урожаи мака. Попытки западных правительств и ведомств ограничить выращивание опиумного мака обернулись чудовищной катастрофой. Единственный способ помешать талибану и прочим поддерживать свою военную мощь за счет продажи наркотиков – это легализация наркотиков. Когда наркоман покупает на улице марихуану, крэк или героин, на покрытие производственных расходов уходит лишь малая толика его денег. Гораздо больший их процент идет на содержание сети распространителей, если учитывать тот риск, с которым сопряжены поставки на рынок незаконного товара. Это было неопровержимо доказано экономикой «сухого закона» 1920–1930 годов. Тогда, как и сейчас, главным поставщиком нелегального товара стала Канада, которая отказалась от «сухого закона» на несколько лет раньше, чем США. В 1933 году крупнейшим в мире производителем алкоголя стала канадская компания «Сигрэм», причем своим успехом она была обязана отнюдь не канадским потребителям. Некоторые возразят, что между сегодняшними нелегальными наркотиками и алкоголем существует определенная культурная разница. Возможно, культурная разница и существует, однако в том, что касается взаимосвязи наркотиков и организованной преступности, решающую роль играют экономические доводы, и здесь между незаконным алкоголем и незаконными наркотиками нет абсолютно никакой разницы. Именно нелегальность товаров обеспечивает наркоторговле астрономические прибыли. Не существует никаких регулирующих инстанций, способных воздействовать на стоимость этого товара, поэтому цена определяется исключительно тем, сколько готов заплатить потребитель. Единственный способ косвенного участия государства заключается в применении им полицейских методов, которые нарушают ровное функционирование рынка.

В Вашингтоне я спросил Джона Мюррея, любезного и веселого заместителя Джона П. Уолтерса, может ли он что-нибудь возразить против того довода, что запрет наркотиков ведет к тому, что их рынок подпадает под насильственный контроль со стороны организованной преступности. «А как насчет оксиконтина? – ответил он риторическим вопросом про синтетический опиат, который, как и родственный ему препарат викодин, можно попытаться – не без риска – приобрести в Интернете. (На вашем месте я бы этого не делал.) – Этим наркотиком в Америке злоупотребляет больше всего людей, если не считать марихуаны. Причем он легален. Его производит фармакология, и он относится к препаратам, которые прописывают врачи. Однако люди штурмуют аптеки с оружием в руках, лишь бы добыть его. Вы, по-моему, собирались устранить насилие, преступность и спекуляцию, превратив наркотики в товар, который государство будет производить и регулировать?» Мюррей ответил достойно, однако, отнеся оксиконтин и викодин к препаратам, которые прописывает врач, вы лишили потребителей доступа к ним, то есть, чтобы получить наркотик, вы должны убедить врача, что вам настолько плохо, что без этих анальгетиков не обойтись. Именно потому, что эти препараты выписывают с жесткими ограничениями, люди и готовы брать аптеки штурмом.

Если в стране существует запрет на наркотики, он, кроме того, гарантирует, что в области поставок все прибыли будут присваивать подпольные синдикаты, а в области спроса любые социальные или медицинские проблемы, связанные с наркотиками, будут в большинстве случаев заметны, лишь когда они выйдут из-под контроля. Если ООН права и на долю наркоторговли приходится 70 % всей деятельности организованных преступных группировок, тогда легализация наркотиков нанесет самый тяжелый из всех возможных ударов, нанесенных к настоящему моменту по транснациональной паутине организованных преступных групп.

Однако не стоит верить мне на слово в том, что касается неэффективности запрета наркотиков. Взгляните на эти сведения, почерпнутые из конфиденциальных докладов британской разведки. Правительство Тони Блэра, в общем и целом, активно поддерживало «войну с наркотиками», объявленную Соединенными Штатами. Поэтому неудивительно, что впоследствии оно попыталось замолчать собственный доклад – настолько острыми были опубликованные в нем факты.

Выводы по поставкам наркотиков на рынок:

За последние 10–15 лет, несмотря на удары по всем элементам цепочки поставок, потребление кокаина и героина растет, цены на них падают, а наркотики по-прежнему доходят до потребителей. Государственное вмешательство в рамках борьбы с наркоторговлей скорее причиняет финансовые убытки, чем представляет угрозу для самого существования этой отрасли – однако вмешательство государства, повышающее риск, замедляет снижение цен на наркотики.

Лев Тимофеев утверждает, что запрет обычно уродует рынок и идет на пользу картелям и стимулирует монополии. Причины этого, по его мнению, таковы: крупным организациям удобнее утверждать свою монополию, чем небольшим. Если сказать то же самое простыми словами, это означает вот что: крупные криминальные группировки разгромят мелкие в пух и прах.

В 2005 году Дэн Уилер решил прекратить сотрудничество с Майклом и Марти. Никакого разлада между ними не произошло, просто Дэну не нравилось то, в какую сторону развивается бизнес. «У меня появилась возможность ездить во Флориду, – сказал он. – Это была совершенно другая торговля: за каждый килограмм «приятеля», который я доставлял во Флориду, я получал бы там килограмм чистого кокаина, с целью перевезти его сюда». Где-то полминуты Дэн молчал. «Ни за что… На черта мне это надо. Насчет травки – тут нужно помнить, что она привлекает людей со здоровым взглядом на жизнь. Она не порождает агрессию, и большинство из тех, с кем я сталкивался в этом промысле по обе стороны границы, – полностью порядочные люди. А те, кто занимается кокаином, – совершенно другое дело, и последние несколько лет, по моему наблюдению, кокаин и все, что с ним связано, стали еще глубже проникать в такие места, как Кутней». Те, кто поставляет кокаин в Британскую Колумбию, все активнее стремятся проникать в сельские районы и составляют конкуренцию прибыльному рынку марихуаны в этой провинции. А в Британской Колумбии и Ванкувере самый могущественный и заметный организованный преступный синдикат – это «Ангелы ада».

Ванкуверские «Ангелы ада» стали так сильны по двум причинам. Первая – это организационная дисциплина, такая же, как в большинстве отделений этой организации во всем мире. У них имеется строгая иерархия, и на первом месте стоит абсолютная верность. Однако «ангел», устремившийся наверх, сможет приблизиться к вершине иерархии лишь через много лет. Новички, или «соискатели», обязаны выполнять любые приказы, которые отдадут им полноправные члены организации – это может быть приказ убраться после их сборища или произвести вымогательство с угрозой физического насилия. А поскольку соискатель должен быть готов к годам трудов и ожидания, пока он (именно «он», поскольку туда входят только мужчины) будет принят, проникнуть в ряды «Ангелов ада» невозможно – в этой организации такая же эффективная система безопасности, как и у китайских «Триад». А вот проникнуть в ряды итальянской мафии, колумбийских картелей или в мафии Балкан и России, напротив, пара пустяков.

«Второй источник могущества ванкуверских «Ангелов ада» – это контроль группировки над городским портом. «Ангелы ада» участвуют в контрабанде всего, что прибыльно – марихуаны, кокаина или реагентов для наркотиков, – говорит Брайан Бреннан, главный следователь Отдела наркотиков «маунтис», Канадской королевской конной полиции. – Они по-прежнему сохраняют влияние в портах – их влияние на кокаиновую торговлю сильно по-прежнему, а сейчас мы стали замечать, что они участвуют и в торговле синтетическими наркотиками». Это влияние «Ангелы ада» реализуют через своих друзей, деловых партнеров и коррумпированных чиновников, а контроль над портами уже давно означает контроль над кокаином. Ванкувер используется одновременно как место для экспорта кокаина напрямую из Латинской Америки и из Соединенных Штатов, однако он служит и транзитным пунктом для кокаина, который ввозится в США. «В последнее время можно было заметить, как набирающая обороты борьба за плантации наркотиков вызывает эскалацию насилия», – продолжает Бреннан.

«Ангелы ада» уже не одно десятилетие назад утвердили себя в качестве крупной преступной группировки, но Конной полиции хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы подсчитать, сколько «ангелов» было осуждено за это время. «Большая ли это проблема? – задается риторическим вопросом Бреннан. – Еще какая – огромная. Плантации множатся так, что их не могут охватить все органы правопорядка, а не одна только Конная полиция. И эти организованные группы, такие, как «Ангелы ада», делают такие деньги, что могут не моргнув глазом расставаться с той или иной собственностью. Речь идет, например, о доме стоимостью в 500 тыс. долларов США на юге материковой части Британской Колумбии, – если полиция приходит в такой дом, чтобы захватить несколько тысяч кустов, «Ангелы ада» просто уходят оттуда. Они получают такие огромные деньги, что могут спокойно расставаться с такими вложениями».

Стремясь пресечь поток марихуаны в США, Конная полиция работает в тесном контакте с Управлением по борьбе с наркотиками, однако, разговаривая с Бреннаном, я впервые замечаю в его голосе нотки раздражения – не тогда, когда речь идет об Управлении, а когда он говорит о вашингтонских политиках и о том, как они критикуют политику Канады в области наркотиков. Дело в том, что их риторика предполагает, будто Конная полиция мало что делает, чтобы перекрыть поток наркотиков. «США вполне законно беспокоятся из-за того, что поток марихуаны, идущий с севера на юг, увеличивается. Они поднимают из-за этого большой шум, но все сводится к тому факту, что отношения между двумя странами на самом деле хорошие, а граница весьма протяженная и поэтому может иметь дыры. Все очень удивятся, если в Канаде обнаружат что-нибудь вроде тоннелей, а вот между Мексикой и США в прошлом году нашли, кажется, 27 тоннелей», – продолжал инспектор Бреннан.

Я не сразу осознал, что же следует из сказанного Бреннаном. «Би-Си-Бад» – это индустрия с оборотом в 6 млрд долларов. По данным Канадской королевской Конной полиции, от 75 до 90 % марихуаны, которую выращивают в Британской Колумбии, попадает на американский рынок. Однако в совместном официальном документе «Отчет об оценке опасности наркотиков» (Drug Threat Assessment) США и Канада подтверждают, что вся эта конопля составляет лишь два процента от совокупного потребления наркотика в Соединенных Штатах. Тут даже я смогу сделать подсчеты. Можно с полным основанием спросить: господи, что же они там, в Штатах, курят? Честно говоря, точных цифр насчет того, что это за наркотики и откуда они идут, нет – мы только знаем, что их чертовски много!

«Знаете, о чем говорят эти цифры? – сказал мне один аналитик из Управления по борьбе с наркотиками, когда мы с ним беседовали о марихуане из Британской Колумбии. – Они говорят о том, что у нас в Соединенных Штатах серьезные проблемы в виде гражданского неповиновения». И он не шутил.

Американцы, которые разделяют канадский дух либерализации, – это обычно люди вроде Стива Така, которые хотят употреблять наркотики сами. Но в мае 2006 года в Ванкувер прибыл американский гость, визит которого стал настоящим яблоком раздора в Олбени, штат Нью-Йорк, откуда он и прибыл. Дэвид Соарес наркотики не употреблял – более того, он не жалел времени и сил, пытаясь избавить от их власти других людей. Однако в отличие от большинства своих соотечественников из правоохранительных структур он не думал, будто общую ситуацию можно улучшить, если надолго запирать наркоманов в тюремных камерах (как это бывает в штате Нью-Йорк). В своей полной драматизма речи в Ванкувере Соарес заявил: «Канаде я бы посоветовал держаться от американской политики борьбы с наркотиками как можно дальше. Вы, канадцы, движетесь в правильном направлении!»

Но самый большой сюрприз в том, что касается Дэвида Соареса, заключается в том, что он – выборный чиновник, и не более и не менее как окружной прокурор округа Олбени, штат Нью-Йорк, а это означает, что его юрисдикция распространяется не просто на весь город Олбени и округ, но и на правительство штата Нью-Йорк.

«Это был просто магазин для автомобилистов. Люди съезжали с Шоссе 9, останавливались и окликали продавца. Кто-нибудь из Робинсонов просто сбрасывал им наркотики – это был просто какой-то Макдоналдс для наркоманов». Дэвид Соарес вылезает из своей служебной машины и ведет меня в конец улицы. Указывая на целый ряд бетонных столбиков-ограничителей, он говорит: «Мы перекрыли эту улицу, чтобы сюда не было прямого съезда с шоссе». Перед нами по невообразимому шоссе с невероятным количеством полос, одному из самых длинных в Америке, шли и шли машины. «Сюда приезжали белые парни из пригородов, покупали наркотики у черных, а затем возвращались в свои безопасные районы».

«Лет пять назад в газете появилась одна статья, – продолжал Соарес. – Кто-то из семьи Робинсонов рассказывал там о том, как можно продавать наркотики и в ус не дуть, после чего полиция взялась за них. Для того чтобы нейтрализовать Робинсонов, мы создали межведомственную рабочую группу. И мы их нейтрализовали. Правда, навести порядок в городе нам не удалось. И мы, кроме того, не знали, насколько сильны были позиции семьи Робинсонов на местном рынке. У них все было более или менее под контролем».

Место, освобожденное Робинсонами, было затем заполнено самыми разнообразными наркодилерами. Встала двойная проблема – наркотики плюс насилие. «Этот район опустел, – говорит Соарес с нехарактерной для него ноткой горечи в голосе. – До тех пор, пока наведение правопорядка не будет совмещаться с программой общественного и экономического развития, мы всегда будем в роли собаки, которая гоняется за собственным хвостом. И это именно так».

В этот момент к нам неспешно подъезжает потрепанная машина, из окна которой высовывается голова молодого человека. «Эй, мужик, тебе нравится моя работа?» Соарес, речь которого до сих пор была весьма правильной и разнообразной, легко переходит на просторечие: «А что за работа у тебя, брат?» – «Да я в этом особнячке убираюсь». – «Брат, да, мне очень нравится твоя работа!»

Куда бы Дэвид Соарес ни пришел, обитатели района Уэст-Хилл выходят его поприветствовать, поболтать о своих семьях и работе, рассказать, как проходит их реабилитация после наркотиков. Это спонтанное восхищение и уважение почти напоминает какой-нибудь банальный голливудский фильм 50-х годов. За все свои путешествия по преступному миру я редко встречал людей, которые были бы так добры и полны такой решимости творить добро, несмотря на то что им противостояли могущественные силы. Этот великолепный тридцатишестилетний юрист предложил районам меньшинств в гетто Олбени новый путь развития, альтернативу тому двойному тупику, который образуют наркозависимость и тюрьма. Но что еще важнее для Соединенных Штатов, он доказал, что демократия этой страны не стала заложницей чьих-то личных денежных интересов и укоренившихся систем «связей», которые могут позволить тебе выдвигаться на руководящие должности. Он доказал, что человек по-прежнему может претендовать на пост в органах власти, выдвигая программу, которую люди с корыстными стремлениями легко отвергают, но которая тем не менее основана на неприятной правде. И, что важнее всего, Соарес доказал, что можно воплощать эту постепенную, но смелую программу в жизнь и побеждать. Именно этого он и добился.

Когда в конце 90-х годов Дэвид Соарес получил должность помощника в офисе окружного прокурора Олбени, он был весь как на иголках. «Я не мог дождаться того дня, когда начну работать, и могу сказать, что первый год работы прокурором был для меня одним из величайших годов моей жизни», – говорит он мне. Соарес стремился к тому, чтобы машина правопорядка Олбени могла работать эффективно и без перебоев, а частью этой работы было преследование наркоманов и наркоторговцев. «Но потом что-то происходит, и тех же самых людей ты видишь снова и снова. Ты сажаешь их в тюрьму, они оттуда выходят, и ты сажаешь их опять. Затем ты сажаешь их двоюродных братьев, затем их матерей, затем отцов, а потом ты замечаешь, что работает уже связка из матери и дочери. Мать садится в тюрьму, дочь попадает под суд, – мать выходит на свободу, а дочь сажают. А потом что-то щелкает в голове, и ты спрашиваешь себя: что же я делаю?»

В 1973 году Нельсон Рокфеллер, губернатор штата Нью-Йорк, вдохновленный «войной с наркотиками» президента Ричарда Никсона, добился принятия новых законов, которые до сих пор имеют силу и носят его имя. Эти драконовские законы сулят ньюйоркцам за обладание смехотворной дозой любого наркотика приговор от 15 лет до пожизненного заключения в тюрьме штата. И ежегодно на содержание тех, кто попал в тюрьму за нарушение этих законов, штат тратит свыше 500 млн долларов.

Когда Дэвиду Соаресу было шесть лет, его семья эмигрировала в Паутакет, небольшой городок металлургов в штате Род-Айленд, – это было через три года после того, как Рокфеллер ввел в Нью-Йорке законы против наркотиков. Родом Соарес был с Браво, самого западного из островов Зеленого Мыса, португальско-креольской страны у побережья Западной Африки, другой наиболее известной уроженкой которых является певица Сезария Эвора. Он вырос в бедном черном районе, где узнал, что такое нищета и каковы ее последствия. Однако благодаря своему исключительному уму он получил от своей судьбы эмигранта во втором поколении сказочный подарок – стипендию на изучение права в Корнелльском университете.

Вскоре после того, как Соарес приступил к работе в офисе окружного прокурора Олбени, благодаря одной из инициатив Клинтона стали доступны средства на учреждение должности общественного прокурора для связи с лидерами тех районов города, в которых уровень преступности был особенно высок. Браться за эту работу никто не хотел, однако Соарес был просто создан для такой должности. Он был первым и единственным помощником прокурора из числа национальных меньшинств, хотя на долю негров и латиноамериканцев приходится 30 % населения Олбени. «Содержание меланина в моей коже помогло мне немедленно стать специалистом в области общественной прокуратуры, притом естественным образом», – замечает Соарес с иронической улыбкой.

Очень быстро он получил такой опыт работы в гетто, который поставил под сомнение его взгляды на правоохранительную деятельность и, в частности, на законы Рокфеллера. «Каждое утро я шел в суд, где представлял обвинение против кого-нибудь, веря в то, что именно это я и должен делать, чтобы этот уголок стал более чистым и безопасным. Но я каждый день добивался приговора для паренька, которого при мне арестовывали на улице, потом возвращался и видел, как его место занимал другой паренек, того же возраста и сложения. Было просто поразительно, что мы каждый день делали одно и то же: запирали в камеры и разрушали целые районы. С другой стороны, я видел органы закона и порядка, сотрудники которых говорили, что снова сделали двадцатидолларовую контрольную закупку: мы делали легкое дело с гарантированным успехом. И это называется хорошая работа по охране правопорядка? Мы решали проблемы? Делали районы чище? Нет, это был конвейер! Это была операция по выколачиванию денег, система выслуживания за «профилактические» аресты, участвовать в которой я больше не хотел. Я выступил против нее, потому что устал смотреть, как людей избивали на углах улиц. Мне думалось: это то же самое, что ловить рабов и набивать ими корабли».

Вероятно, самой ужасной статистикой, которую открыл Соарес, стала следующая: в округе Олбени (13 % населения – расовые меньшинства) свыше девяноста пяти процентов заключенных, совершивших преступления, связанные с наркотиками, были черными или латиноамериканцами. С какой стороны ни смотри на эту цифру, значить она могла одно: что-то в государстве прогнило.

Специальный агент Мэттью Фогг знал, что ему следует быть осторожным, однако сдержать свой язык ему было трудно. С тех пор как в 1989 году он свидетельствовал в конгрессе о том, что его босс, Рональд Хайн, был расистом, вследствие чего не годился для престижной должности федерального маршала в Высшем Суде округа Колумбия, Фогга преследовали карьерные трудности. Несмотря на то что для своих товарищей-полицейских он стал изгоем, отвага Фогга, который стал доносчиком, была вознаграждена в 1998 году, когда по решению суда присяжных он получил 4 млн долларов плюс полное выходное пособие по своему иску против Дженет Рино, бывшей тогда генеральным прокурором США, и Министерства юстиции. Суд не только пришел к выводу, что Мэттью Фогг стал жертвой расовой дискриминации своих начальников, но и заключил, что Служба федеральных маршалов США была расистской по самой своей природе.

В этом эпохальном решении не крылись ни начало, ни конец решимости Фогга обличать коррупцию в правоохранительных структурах Америки, а также пронизанное коррупцией непосредственное отправление закона в городах. Фогг нажил себе массу врагов. Как-то раз товарищи подставили его во время операции по поимке беглеца в Балтиморе, и Фогг едва не погиб. Это было в начале 90-х, когда Служба судебных приставов, где он был заместителем пристава, спихнула его с понижением в Управление по борьбе с наркотиками. В Управлении ему вменялось в обязанность следить за работой Специальной рабочей группы по мегаполисам, которая производила аресты наркоторговцев в крупных городах всей страны.

Фогг – высокий, жесткого вида мужчина, однако говорит он тихо и спокойно, даже когда начинает сердиться. Даже сейчас, когда ему уже за сорок и жизнь по-всякому била его, он, похоже, все еще озадачен тем, каким несправедливым и бесчестным может быть мир. «За свою карьеру я упрятал за решетку около 2 тыс. беглых преступников, – сказал он мне, сидя в своем кабинете в Вашингтоне. – Это благодаря тому, что я участвовал в облавах: во всех крупных городах страны мы хватали все, что движется. В Специальной группе мы согласовывали операции с местным отделением полиции, снабжали их из федеральных фондов, оплачивали сверхурочные и все остальное. Мы давали облавам причудливые названия – операция «Дым выстрела» или операция «Рассвет», например, – и шли они дней по девяносто. И, естественно, мы сосредотачивались на тех кварталах, где жили черные и цветные. Из тех, кого мы арестовывали, 85 % и больше были черные и латиноамериканцы».

Фогг, расстроенный тем, что в его собственном районе были схвачены сотни мужчин и женщин, обратился к своему шефу в Управлении с новаторским предложением. «Я предложил отправиться в Потомак, Мэриленд и Спрингфилд, туда, где живут белые, а также в Александрию, потому что наша работа заключалась в поиске наркотиков, а белые ими тоже занимаются. Но старший специальный агент Управления по борьбе с наркотиками пришел ко мне и сказал: «Мы поговорили об этом». Он заявил мне: «Фогг, ты прав. Люди торгуют наркотиками повсюду. И белые ребята тоже. Но видишь, дружище, – мы, Специальная группа, сунули туда нос, а эти люди знакомы с судьями, адвокатами и политиками, и вот что я тебе сейчас скажу. Они просто свернут нашу работу – вот тебе и все сверхурочные. Поэтому мы лучше будем работать со слабейшим звеном».

Дискуссия переросла в спор. «Я сказал ему: это избирательное применение закона. Я сказал ему: у нас в команде даже есть белые парни, которые говорят, что мы хватаем слишком много черных. Я и другие черные сотрудники Группы все время говорили об этом, но так ничего и не сделали. А потом я все понял. Мы тут просто вкалывали на плантации, делая, что нам велит белый маса».

В Соединенных Штатах война с наркотиками ведется против негров и латиноамериканцев, поскольку элементом этой войны является система финансового стимулирования, а белые, как рассказал Фогг, заручились защитой от судебного преследования. Личный опыт уже убедил Мэттью Фогга в том, что стратегия этой войны разработана в качестве инструмента социального контроля над негритянскими сообществами и ограничения их экономических и социальных возможностей. Может показаться, что я увлекся теорией заговора, однако не приходится сомневаться в том, что война с наркотиками наносит непропорционально тяжелый удар по непривилегированным расовым меньшинствами Америки. Способность криминальной юстиции выносить суровые приговоры, вкупе с вознаграждениями для сотрудников правоохранительных органов за количество обвиненных и заключенных, является открытой дверью для коррупции.

Фогг пришел к выводу, что тот вред, который приносила черным американцам борьба с наркотиками, был гораздо тяжелее вреда, наносимого самими наркотиками. Сегодня становится все больше бывших сотрудников правоохранительных органов федерального уровня и отдельных штатов, в том числе и Управления по борьбе с наркотиками, которые, подобно Мэттью Фоггу, ратуют за легализацию наркотиков в Америке. Мэттью Фогг, как большинство этих мужчин и женщин, наркотиков не употребляет. Он выступает против того, чтобы их употребляли в его районе. Но хотя это растущее сообщество имеет сторонников и в Республиканской, и в Демократической партиях, ни один из политиков, претендовавших на государственные должности, не осмеливался публично ставить под сомнение законность войны с наркотиками. Как бы убедительно ни выглядели доводы за легализацию наркотиков в Америке, в пекле политической жизни Вашингтона и отдельных штатов они были высоковольтным проводом: стоило только коснуться его, и смерть гарантирована.

И так было до тех пор, пока не появился Дэвид Соарес.

В конце 90-х, работая помощником окружного прокурора и пользуясь своей властью общественного прокурора, Соарес взялся за проект по оздоровлению городского черного района Уэст-Хилл, рассадника наркоторговли в Олбени. В первую очередь он сосредоточился на окружающей среде этого места. «Есть одна причина, по которой люди не торгуют наркотиками в жилых пригородах на фоне свежескошенных газонов. Дело в том, что в этой среде есть что-то, что посылает нарушителям закона сигнал: торговать наркотиками здесь недопустимо. А вот в обстановке скученных зданий, нестриженых кустарников и многочисленных брошенных машин что-то словно говорит: здесь можно делать все, что угодно. Мы взялись за устранение этой помехи: подрезали деревья, подстригли траву и стали использовать для этих работ нарушителей закона, попутно внушая им мысль о том, что этот район принадлежит им. В уборке баскетбольной площадки от битого стекла и шприцев они перестали видеть наказание, потому что потом там играли их младшие братья и сестры. Меньше чем за год мы сумели сократить таким образом количество вызовов полиции, не увеличивая при этом количества арестов».

Успехи Соареса не только ударили по сети наркодилеров, но начали раздражать и другую систему – политическую, а она имела исключительное влияние. «Это превратилось для моего босса в проблему: сидя в своем кабинете, он часами разглагольствовал о том, что я делаю не так. Я, например, обеспечивал мусорными контейнерами тех, кто хотел их иметь. Но в действительности все они беспокоились из-за того, что я разрушал систему. Если вы жили в том районе и хотели, чтобы у вашего дома стоял мусорный бак, надо было созвать комитет местных жителей, обратиться к заместителю главы районного самоуправления, чтобы тот связался с главой районного самоуправления, а тот затем должен был оповестить мэра о том, что людям нужны мусорные баки. Такова была политическая культура – это называется Машиной».

А Машине не слишком нравится, когда кто-то покушается на ее власть. Начальство вскоре стало лишать Соареса фондов и вспомогательного персонала. Очень быстро он обнаружил, что больше не может продолжать свою работу. Он ступал по тонкому льду, и возможности улучшать жизнь в Олбени у него больше не было. Если уж вы побеспокоили Машину, то не стоит рассчитывать на милосердие – и уж меньше всего от босса Соареса, окружного прокурора Пола Клайна, члена одного из самых влиятельных демократических семейств в городе и несгибаемого сторонника антинаркотических законов Рокфеллера.

Тогда Соарес решил продать дом и перебраться в Атланту, которая как магнит манила представителей черного среднего класса с северо-востока страны. «Ты правда хочешь переехать?» – спросила меня жена. И я ответил: да. Она обвинила меня в том, что я собираюсь удрать, как малолетний прогульщик. «Если бы эти парни попались тебе в школе в Паутакете, ты бы их вздул», – сказала она и тем подбодрила во мне ослабевший дух того времени».

На следующий день Соарес не сел в поезд в Джорджию, а пришел в офис Пола Клайна, чтобы известить окружного прокурора о том, что на первичных выборах Демократической партии собирается баллотироваться против него. «Наша встреча длилась семь минут: первые пять минут он хохотал, а за следующие две минуты меня уволил», – вспоминает Соарес.

Эта Машина, коррумпированная Демократическая партия, действовавшая наподобие чикагской династии Дейли, правила в Олбени всегда, и в городе было одно сообщество, которое никогда к этой власти не допускалось. «Партия назначает судей, Партия назначает начальника полиции, мэров – всех: все представители законодательной власти выходят из ее рядов. Но в городе всего один черный судья, и еще есть я – два человека на политически значимых постах во всем округе. Однако расовой проблемой тут никто не занимается: а ведь здесь живут и они, и мы тоже. Они говорят, что дают работу множеству черных в городе, но никто не говорит, что все черные только убирают мусор!»

Осенью 2004 года Соарес выступил против Клайна на первичных выборах Демократической партии, а затем еще раз, на выборах окружного прокурора, причем Клайн противостоял ему в качестве независимого кандидата. Соарес устраивал агитационные поездки, проводя собрания сторонников и обходя дома по всему округу Олбени, во всех сообществах, хотя свыше 80 % его электората составляли белые. В центр своей кампании Соарес поставил антинаркотические законы Рокфеллера. «Антинаркотические законы Рокфеллера обнаруживают следы всех возможных несправедливостей, – говорил он тогда. – Символом уголовной юстиции является Фемида, обладательница повязки на глазах, весов и меча. Ей полагается быть справедливой. Если мы потеряем веру в систему уголовного судопроизводства, что нам останется? Останется хаос. Антинаркотические законы Рокфеллера – это оскорбление образа Фемиды. Мы знаем, что антинаркотические законы оказывают на черных и латиноамериканцев столь непропорционально большое негативное воздействие, что остается только удивляться, почему они еще действуют. Я не слишком люблю рассматривать такие проблемы под расовым углом зрения, но здесь нужно сказать об этом важном для всех вопросе. Зависимость, будь то от крэка или от алкоголя, воздействует на всех. Большинство здешних семей знакомы с ней по опыту, касается ли она близких или дальних родственников, и они знают, как губительно зависимость сказывается на семьях. Поэтому пользоваться системой, которая подходит к зависимости так непропорционально, как нынешняя, – неправильно».

И на первичных, и на основных выборах Соарес разгромил Клайна и всех остальных противников. Его избрание разрушило политический консенсус в штате Нью-Йорк. Накануне своей победы на выборах в январе 2004 года Соарес сказал: «Не подлежит сомнению… что дни этого устаревшего законодательного акта сочтены. Тот факт, что самый ярый и непреклонный член Ассоциации окружных прокуроров штата Нью-Йорк вот-вот потеряет свою должность в первую очередь из-за антинаркотических законов Рокфеллера, должен заставить задуматься всех выборных чиновников штата Нью-Йорк».

Здесь прозвучало послание и для конгресса, и для администрации президента: американский народ, возможно, начнет понемногу задумываться над тем, что через почти четыре десятилетия войны с наркотиками показатели употребления и зависимости выше, чем когда-либо, что за этот период цена рекреационных наркотиков решительно снижается и что государство уже вложило сотни миллиардов долларов в систему уголовной юстиции, которая порождает массу преступлений и очень слабо обеспечивает правопорядок. Средства, уходящие на поддержание таких бюрократических механизмов, ведущих борьбу с наркотиками, как Управление по борьбе с наркотиками, – это капля в море по сравнению с теми бесчисленными триллионами, которые организованные преступные синдикаты сколотили благодаря тому, что Вашингтон отказывается вывести этот рынок из подполья. Проблемы социального и уголовного характера, связанные с употреблением наркотиков, никогда не исчезнут, пока государство не сможет установить свой контроль над всей индустрией в целом.

И все это происходит в Соединенных Штатах Америки. Так что можно лишь пожалеть те страны, которые пали жертвами Войны с Наркотиками, которую ведет Америка. И в первую очередь стоит пожалеть Колумбию.

Глава одиннадцатая

Когда становится страшно

Солдаты

Путь до города Хамунди, расположенного в двадцати с лишним километрах южнее Кали, непрост. Вначале я проезжаю тренировочную базу футбольного клуба «Кали Америка», которым владеет клан Родригес-Орухела, он же Картель Кали. Через несколько миль я с удивлением замечаю самую настоящую арену для корриды, собственность братьев Очоа, некогда бывших партнерами покойного Пабло Эскобара из Медельинского картеля. Хамунди – любимое место отдыха наркоторговцев, где они строят «гранд финкас» («большие дома») со своими прудами, полноразмерными футбольными полями, залитыми светом, садовыми и внутренними бассейнами – и все это на одной территории. В дальнем конце города финки внезапно заканчиваются: начинаются скромные жилища бедствующих индейцев.

В том месте, где этот небольшой городок заканчивается, в начале шоссе, окаймленного полосами высокого зеленого кустарника, стоит приветливый указатель. Под словами «Мой Маленький Домик: психиатрический интернат» написан номер телефона и нарисована указывающая вниз стрелка. Метров через двести, после нескольких поворотов, виден и сам Маленький Домик, окруженный прекрасным ландшафтом, – хотя ржавые красно-зеленые ворота и забор с колючей проволокой выглядят уже не так приветливо.

В пять тридцать вечера 22 мая 2006 года командир одного из отборных полицейских спецподразделений Колумбии именно на этом месте остановил колонну из трех автомобилей. Он покинул машину в сопровождении девяти своих людей и гражданского осведомителя и направился к воротам: осведомитель заверил его, что «Маленький Домик» был чем-то большим, чем казался на первый взгляд.

Группа одетых в униформу людей, лежавшая в засаде, без предупреждения открыла огонь по полицейским – командир группы погиб на месте. В запущенных зарослях, окружавших шоссе, затаились двадцать восемь стрелков. Сотрудник интерната рассказывал: «Мы тогда как раз готовились ужинать, как вдруг от ворот раздался страшный грохот стрельбы». Несколько полицейских, ища спасения, бросились в придорожные кюветы: «Мы слышали, как эти люди кричали: «Пожалуйста, не стреляйте! Мы из полиции!» И потом еще: «У нас есть жены и дети!»

Однако стрельба по ним велась добрых двадцать минут, пока полицейские не погибли все до единого. Когда на место прибыла разбираться обычная полиция, она обнаружила, что один из нападавших нашел время положить на затылок осведомителя патрон, – по всей видимости, в качестве предупреждения?

Случаи насильственной смерти, наподобие случая в Хамунди, неизменно шокируют Колумбию, однако неожиданностью никогда не являются. Количество потенциальных убийц поражает воображение: в этой стране за последние 30 лет возникло столько аббревиатур кровавых группировок, отстаивающих свои претензии на политическое и моральное превосходство посредством массовых убийств, истязаний и взрывов, что хватило бы на целую книгу. Причем это – только «любители». Нередко полиция и армия действуют так же бесконтрольно, как наркоторговцы, правые повстанцы и левые партизаны.

В первую очередь среди возможных подозреваемых в нападениях на военных или полицейских, вроде случая в Хамунди, обычно называют партизан из сильной колумбийской марксистской группировки FARC – «Революционные вооруженные силы Колумбии» (РВСК). Они явно орудовали где-то неподалеку от этого города, свои доходы получали в значительной степени от кокаина и никогда не боялись устраивать вооруженные нападения на государственных агентов. Словно подтверждая это, партизаны из РВСК-FARC в тот момент, когда я приехал в Хамунди, убили шестерых полицейских при помощи фугаса, закладывать которые они научились при помощи боевиков – «временных» – экстремистов Ирландской республиканской армии. Однако сегодня их боевые группы редко углубляются так далеко в городские районы, и такое нападение для РВСК нехарактерно.

Еще там действовали местные вооруженные формирования AUC – «Объединенные силы самообороны» (ОСС), которые нередко, плечом к плечу с регулярной армией, воюют против РВСК. Они выставляют себя защитниками права частной собственности (особенно той собственности, которой они завладели с помощью запугиваний и убийств), хотя многие бойцы ОСС годом раньше сложили оружие, пойдя на соглашение с правительством, – но лишь затем, чтобы реорганизоваться в пригородные криминальные группировки, так называемые «барриос», которые, точно опухоль, отпочковываются от бедных районов всех крупных колумбийских городов.

И, наконец, был еще «Картель дель Норте» – Северный картель, наследник еще более бесславного картеля Кали. Хотя годом раньше Северный картель лишился своего лидера, Фернандо Энао, которого нью-йоркский суд отправил в тюремное заключение на девятнадцать с половиной лет, партнер Энао, Диего Монтойя, обеспечил уверенную деятельность этого бизнеса. Определенно, Северный картель был главным подозреваемым.

Но кто бы ни нажал на курок, догадаться о мотиве было нетрудно. Кокаин.

И действительно, удалось быстро выяснить, что дело тут было действительно в кокаине, однако принадлежность убийц оказалась сюрпризом для всех. Преступление совершили не РВСК и не ОСС, а также не ELN, MAS, PEPES или прочие самозваные силы правопорядка. Отряд специального назначения был расстрелян не больше и не меньше как взводом 23-й Горной дивизии регулярной армии, который насчитывал 28 солдат. Само собой, колумбийская армия никогда не уставала нажимать на курок и может похвастаться одним из худших в мире перечней нарушений прав человека. Однако убивать своих товарищей из полицейского спецназа для военных было в высшей степени необычным делом. Этот случай шокировал всех – колумбийский народ, его президента Альфонсо Урибе и его правительство, а для членов конгресса США и президента Джорджа Буша все это стало крупным, неприятным потрясением.

Командир взвода, обладатель квадратной челюсти, полковник Байрон Карвахаль, сперва сделал заявление, в котором инцидент описывался как трагический случай «дружественного огня». Дело было поздно вечером, уверял он, и солдаты по ошибке приняли полицейских за партизан из РВСК. Свидетели из «Маленького Домика» и индейцы, жившие в домах неподалеку, были озадачены: они-то знали, что нападение было совершено средь бела дня и что военнослужащие немедленно опознали бы характерную униформу полицейского спецназа.

«Дружественного огня» здесь не было и в помине: все говорило о заранее просчитанном расстреле. Дальше – больше: когда генеральный прокурор Марио Игуаран немного продвинулся в расследовании, дело стало выглядеть подозрительно: выходило, что солдаты встали на защиту владельца наркотиков, кем бы он ни был. «Это было не ошибкой – это было преступлением. Они оказывали услуги наркоторговцам», – заявил он после предварительного расследования.

Когда эта новость достигла округа Колумбия, Вашингтон получил все основания для того, чтобы безмерно удивиться. Соединенные Штаты только что передали Боготе последнюю часть тех 4 млрд долларов, которые они преподнесли ей в рамках плана «Колумбия». Этот пятилетний план, который ввела в действие администрация Клинтона, а администрация Буша продлила, должен был разом очистить мир от двух таких пагуб, как кокаин и «Революционные вооруженные силы Колумбии». Восемьдесят процентов этих денег составили «особые ассигнования» на модернизацию колумбийской армии. В первые годы нового века Вашингтон пожаловал вооруженным силам Колумбии больше техники и денег, чем любой другой стране мира, за исключением Египта и Израиля. Тем самым он преследовал двойную цель: свести под корень плантации коки и кокаиновый бизнес, а заодно и левых партизан. Но в Хамунди эти самые получатели военной помощи как раз и служили наркоторговцам, убивая полицейских. Что же США делали не так?

Колумбия не только славится самым высоким уровнем насилия в Латинской Америке, но и является одной из самых богатых ресурсами латиноамериканских стран. Здесь есть и плодородные равнины, где выращивают лучшие в мире сорта кофе, и роскошные побережья Тихого и Атлантического океанов, и джунгли с экзотической природой, и минеральные ресурсы – от угля до нефти, и великолепные Анды, и часть бассейна Амазонки, и даже крупный город Медельин, климат которого справедливо именуют «вечной весной». В первый день моего пребывания в столице страны, Боготе, один колумбийский остроумец объяснил мне: когда бог творил землю, он решил наделить эту страну всеми щедрыми дарами, которыми только владел. «Когда все прочие страны стали жаловаться, что их так обделили, – продолжал мой друг, – Господь сказал им: ничего, подождите и посмотрите, какими людьми я населю Колумбию. Уж тогда-то вы будете довольны своей судьбой!»

Идея рая, жизнь в котором отравляет сатанински злобное меньшинство людей, – тема, которая звучит в Колумбии часто. За соблазнительной силой волшебного реализма книги «Сто лет одиночества» нобелевского лауреата Габриеля Гарсии Маркеса громко звучит тема насилия и той значимой роли, которую оно сыграло в колумбийской истории, где искренняя борьба за правое дело или идеологию то и дело тонет и вязнет в насилии, которое она же и порождает:

«– Скажи мне, друг, за что ты сражаешься?

– За то, за что я и должен, дружище, – ответил полковник Геринельдо Маркес, – за великую партию либералов.

– Счастливый ты, что знаешь. А я вот только теперь разобрался, что сражаюсь из-за своей гордыни.

– Это плохо, – заметил полковник Геринельдо Маркес.

Его беспокойство позабавило полковника Аурелиано Буэндиа.

– Конечно, – сказал он. – Но все же лучше, чем не знать, за что сражаешься. – Он посмотрел товарищу в глаза, улыбнулся и прибавил: – Или сражаться, как ты, за что-то, что ничего ни для кого не значит[32]».

Работая корреспондентом Би-би-си, я видел немало крови на Балканах и на Кавказе, однако насилие, которым прославилась Колумбия, тревожило меня. Когда я отправился из Лондона в Боготу, это был единственный случай за все мои расследования, когда я так явно беспокоился из-за того, что подвергаю себя ненужному риску. Мой страх, конечно же, был преувеличен и представлял собой весьма несправедливое очернение дружелюбных и открытых людей, живущих в Колумбии. Преувеличен – определенно. Но он нисколько не был фантазией. Всего за неделю до моего вылета сюда я обедал в Вашингтоне с другом, очень вежливым человеком, который при расставании сказал мне: «Знаешь ли, это не шутки. Там правда бывает очень опасно». Он знал об этом лучше, чем кто бы то ни было. Шесть лет назад его жена остановилась на светофоре в Перейре, городе в ста милях к западу от Боготы, и рядом с ней затормозил мотоциклист. Пассажир мотоцикла выхватил пистолет и застрелил его жену на глазах у четырехлетней дочери и няни. Мой друг бежал в Вашингтон и до настоящего времени не может вернуться в родную страну. А во время пребывания в Колумбии я встретил там исключительное количество людей, которым пришлось пережить убийство родных или друзей.

Но та бойня, которая творится в Колумбии последние двадцать пять лет, шокирует даже по колумбийским стандартам. В XIX–XX веках насилие имело здесь самые разные формы и масштабы: полномасштабные мятежи и вооруженные восстания, карательные операции, которые правительство проводило по своему произволу, чтобы запугать или вычистить какой-либо край для его захвата, индивидуальный террор и жуткие массовые убийства. Соперничество Консервативной и Либеральной партий определяло склад политической жизни, а экономическим мотивом развития являлся вопрос о владении землей. Одной из многочисленных кульминаций этих раздоров, известной просто как «Виоленсия» (La Violencia – «насилие»), стал десятилетний кровавый пир, спровоцированный убийством в апреле 1948 года кандидата в президенты Хорхе Эльесера Гайтана и закончившийся в итоге примирением либералов и консерваторов, двух партий, которые уже больше века были главными силами страны и кровавых раздоров.

Вплоть до того момента это насилие было преимущественно внутренним делом Колумбии. И только в 1960-х годах колумбийский народ набрался смелости представить себе будущее с более прочным гражданским миром, постепенным, но уверенным процветанием и с ростом своего влияния на севере Латинской Америки. Там не только стало развиваться общественное согласие, но и не наблюдалось неприкрытых политических манипуляций американских компаний, политиков и мафиози, которые так бросались в глаза в Центральной Америке и странах Карибского бассейна.

Затем, на протяжении немногим более десяти лет, случились три события, которые протащили страну по всем кругам Дантова ада. Там она и пребывает по сей день – крупнейшая жертва одной из самых безжалостных сетей организованной преступности в Западном полушарии, сетей, которые успели ужасным образом вплестись в ткань совершенно иного по своей природе политического вооруженного конфликта.

Во-первых, в 1968 году, стремясь укрепить свою экономику, Колумбия с гордостью основала в Боготе Институт специальных химических исследований, который начал готовить первоклассных химиков, впоследствии нашедших себе прибыльную работу в картелях Медельина и Кали.

Во-вторых, примерно в то же самое время американские «садоводы» стали выращивать коноплю в количествах, достаточных для того, чтобы в целом насытить американский рынок. Это привело к спаду бойкой торговли марихуаной, которая процветала вдоль северного побережья Колумбии. Те наркоторговцы, которые жили на севере страны и делали на марихуане солидные деньги, принялись разнообразить содержимое своих плантаций, чтобы наверстать то, что теряли на конопляных «фьючерсах».

Эти поиски совпали с событием номер три – стремительным возвращением моды на кокаин среди тридцати— и сорокалетних жителей Флориды и севера Восточного побережья США. Когда американские беби-бумеры оставили социальный протест и пустились зарабатывать деньги, им понадобился «роскошный» наркотик, который символизировал бы этот поворот в их жизни – от философской самоуглубленности к поспешному приобретательству. Кокаин нисколько не напоминал «грязные» внутривенные инъекции: вдохнул «дорожку», и можно бежать прямиком в «Студио-54»[33]. Очень скоро всем захотелось приобщиться к кокаину.

«Кокаин больше не является порочным секретом обеспеченной элиты или символом недостижимого блеска великосветского упадничества, как это было в предыдущие десятилетия. Он уже не является лишь экзотическим лакомством веселящейся предпринимательской элиты, голливудских персонажей и прожигателей жизни, как это было всего три-четыре года назад – самым броским предметом потребления, который втягивали носом с самых шикарных кофейных столиков, через хрустящие стодолларовые банкноты, свернутые трубочкой. Сегодня кокаин является излюбленным наркотиком миллионов солидных, рядовых, часто социально растущих граждан – юристов, бизнесменов, студентов, государственных бюрократов, политиков, полицейских, секретарш, банкиров, механиков, агентов по недвижимости и официанток, – именно из-за того, что он превратился в символ богатства и статуса», – писал в июле 1981 года журнал «Тайм», поместив на обложку наполненный кокаином бокал для коктейля.

С тех пор как в 20-е годы американское правительство сперва осудило, а затем и запретило этот наркотик, его употребление исследовалось нечасто. Большинство людей ошибочно полагает, будто он не вызывает особого привыкания и не имеет серьезных побочных эффектов. И как будто этого было недостаточно, поползли слухи о том, что он стимулирует половую активность.

Спрос на наркотик зашкаливал, и вялые аграрные экономики Перу и Боливии явно за ним не угонялись. Такая конъюнктура убедила группу колумбийских наркоторговцев в том, что на этом поприще их ожидают целые Анды денег.

Наркоторговцы

Чтобы выяснить, каким образом наркоторговцы заполучили этот источник прибылей, я отправляюсь в ночной клуб в центре Боготы, чтобы встретиться с человеком по прозвищу Демон, которого все называют еще и Никсоном – возможно, насмехаясь над бывшим американским президентом.

Пройдя через вполне невинный бар, где сидят мужчины немногим старше тридцати и женщины, которым слегка за двадцать, мы с друзьями входим в зал с большим бассейном в форме восьмерки. Через бассейн перекинут мостик в духе Риальто[34], а в стенах видны маленькие ниши, задрапированные жутко безвкусной красной тканью. В каждой нише сидит группка из четырех-шести мужчин, которые угощаются спиртным, пока голые девушки поочередно вертят пахом перед их лицами, в ритме латинского евро-попа, включенного на оглушительную громкость. Каждому свое, думаю я, мне так отдыхать не хотелось бы.

К счастью, Никсон ведет нас на этаж, который расположен выше всей этой пародийной вакханалии, – там мы, к счастью, можем друг друга слышать. Тем не менее он настаивает, чтобы нас сопровождали две молодые проститутки, одна из которых может похвастаться самой большой грудью из всех, что я видел (Колумбия гордится тем, что является мировым лидером по увеличению груди). Никсон уже «накокаинился» до отказа и теперь выстреливает слова, как из пулемета. В качестве эффектного начала он красивым жестом эстрадного фокусника достает носовой платок, показывает его публике и затем протаскивает его через дырку, которую долгие годы употребления кокаина прожгли в его носовой перегородке.

«Я был совсем юным подростком – обычным, из Бойяки, это в двух часах езды от Боготы. Я ничего не знал о наркотиках, когда один из моих двоюродных братьев вернулся из Нью-Йорка». Шестидесятые-семидесятые годы были временем настоящего исхода колумбийцев, искавших работы в Штатах, после того как текстильную промышленность Колумбии накрыл коллапс; среди эмигрантов оказались и первые наркоторговцы, в том числе двоюродный брат Никсона. Вместе с братом они покупали у производителей в Боливии и Перу кокаиновую пасту, своими силами перерабатывали ее в гидрохлорид кокаина, а затем переправляли родственникам, которые обосновались в разраставшихся колумбийских сообществах Нью-Йорка и Майами. «Моя работа состояла в том, чтобы переправлять товар по Колумбии, обычно на машине или грузовике, а затем везти его с побережья в аэропорт, откуда его везли прямиком в Нью-Йорк, Мексику или в карибские страны», – рассказывал Никсон.

Наркотики, вкупе с таким фантастическим опытом, как огромное богатство в столь юном возрасте, захватили Никсона с головой. Он носился по Колумбии в водовороте кокаина, секса и перестрелок. Так было до января 1994 года. «Мой босс вел машину по одной из главных улиц Боготы, а я сидел на пассажирском сиденье, – вспоминал он. – А потом все случилось так, как люди об этом и рассказывают. На светофоре около нас затормозили два парня на мотоцикле, сидящий сзади выхватил пистолет и стал палить в моего босса. Я дернулся было в перчаточный ящик, чтобы достать ствол, но не смог дотянуться. Правда, моему боссу удалось вылезти из машины и уйти с линии огня, и он выжил, хотя получил три пули». После этого события Никсон и покинул самую прибыльную область бизнеса. «Мы вскоре узнали, что моего босса «заказал» его партнер, и я подумал: это уже чересчур. У нас с подругой была маленькая дочь, и я не хотел, чтобы она осталась без отца». Никсону удалось перейти на менее заметное положение: вместо того чтобы продавать кокаин килограммами, он стал продавать его по граммам нарождающимся яппи Боготы.

На пике своей карьеры Никсон занимался оптовыми операциями весьма внушительного масштаба. Однако его торговля была лишь ручьем, впадавшим в бурную реку кокаина, которая течет в Нью-Йорк из Кали, местности в двухстах милях к юго-западу от Боготы. Картель Кали был одним из трех главных кокаиновых кланов, возникших в Колумбии в 1970—1980-х годах. Картель Кали заключил соглашение с двумя другими кланами, обосновавшимися в Медельине, с которыми они скрупулезно поделили рынок американского экспорта: Кали принадлежал Нью-Йорк. Всякий, кто хотел бы везти туда кокаин, должен был присоединяться к операциям этого картеля.

В 1981–1982 годах клан Очоа, сотрудничавший с Пабло Эскобаром из Медельинского картеля, провел на своем ранчо «Лас Маргаритас» несколько встреч, куда были приглашены боссы крупнейших колумбийских картелей. Самой «высокопоставленной» делегацией, примкнувшей к Эскобару и братьям Очоа, были братья Хильберто и Мигель Родригес-Орухела, которые заправляли картелем Кали.

Впервые «встречи на высшем уровне» начались после похищения левыми партизанами сестры братьев Очоа, Марты. Впрочем, встречи наркоторговцев выросли в нечто большее: более того, несмотря на взаимное подозрение, которое позже превратилось в ожесточенную войну, они положили начало даже не империям, а целой отрасли, которая процветает и по сей день, успешно сопротивляясь всем попыткам подорвать ее.

Все личности, собравшиеся некогда в «Лас Маргаритас», были убиты или посажены в тюрьму. Тем не менее на протяжении двадцати лет группировки, которые возглавляли Эскобар, Очоа и Родригес-Орухела, были важнейшими фигурами в глобальной теневой экономике, которая росла рука об руку с легальной экономикой по мере того, как США и Европа продавливали либерализацию финансовых и товарных рынков, ставшую краеугольным камнем глобализации 80-х. Картелям Медельинскому и Кали удалось предвосхитить самые важные аспекты движущих сил глобализации, так что в течение многих лет они соединяли законную деятельность с незаконной.

Три эти клана образовали странный альянс. Очоа относились к развитой и состоятельной семье из среднего класса, где в почете было коневодство, в то время как Эскобар вырос в трущобах Медельина, обретаясь среди мелких преступников Колумбии, которые рады спустить курок. Родригес-Орухелы были лучше знакомы с образом жизни Эскобара, однако именно семья Очоа свела их с Эскобаром, сумев поддерживать мирные отношения двух этих группировок, которые затем скатились до жестокой вражды.

В процессе переговоров в «Лас Маргаритас» наркоторговцы приняли два важнейших решения. Во-первых, они договорились финансировать тайную организацию MAS (Muertes a los Seque-strados – «Смерть похитителям людей»), частное вооруженное формирование, которое впоследствии разрослось, образовав сильную, организованную повстанческую группировку OCC (AUC). Во-вторых, они договорились о разделе североамериканского кокаинового рынка: Эскобар получил Майами и условный желтый цвет, Очоа – синий цвет, обозначавший Лос-Анджелес, а картель Кали – красный цвет и Нью-Йорк.

Хотя Пабло Эскобар и обрел скандальную славу самого известного наркоторговца, на самом деле он добился меньшего успеха, чем братья Родригес-Орухела. Эти двое впервые привлекли внимание полиции в конце 1960-х годов благодаря тому, что участвовали в похищениях известных людей. К середине 70-х годов старший из братьев, Хильберто, накопил достаточно денег, чтобы купить небольшой самолет, на котором переправлял полуфабрикат кокаиновой пасты из Перу в Кали, в двухстах милях к юго-западу от Боготы. Там он организовал окончательную очистку пасты до гидрохлорида кокаина, после чего наркотик отправляли в Штаты.

Прошло несколько лет, и самолетный парк картеля Кали превышал уже 700 машин, которые развозили наркотики в небе всей Северной Америки. В стране, передвижение по которой из-за географических условий является сущим кошмаром, Кали расположен идеально. К востоку и югу от города раскинулись районы, где выращивают коку и опиумный мак, тогда как на западе, на небольшом удалении, располагается глубоководный порт Пуэрто-Бонавентура. Благодаря столь счастливому стечению географических обстоятельств картель создал блестящую по своей эффективности корпорацию. Даже американское Управление по борьбе с наркотиками не смогло до конца скрыть восхищения деловой проницательностью картеля Кали (предположительно после того, как в 1995 году арестовало его лидеров).

Ежегодная прибыль мафии Кали оценивается в пределах 4–8 миллиардов долларов; эта организация управляется как хорошо отлаженный международный бизнес, в котором лидеры мафии Кали принимают решения на уровне микроменеджмента для Колумбии и Соединенных Штатов. Они управляют своим международным предприятием посредством сложной системы из телефонов, факсов, пейджеров и компьютеров, располагая собственной разведывательной сетью, которая может поспорить с разведками большинства развивающихся стран. Наркобароны Кали контролируют аэропорт города Кали, сеть его такси и телефонную компанию. Они знали, кто приехал в Кали и кто оттуда уехал, кто говорил с полицией и кто сотрудничал с американскими ведомствами правопорядка.

Управление по борьбе с наркотиками не ошиблось, указав, что ключом к успеху картеля является его способность к сбору разведданных. «Они знали все про нас самих и наших осведомителей – у них были телефонные номера и схемы передвижений, и они были на шаг впереди нас», – вспоминал Джим Милфорд, который возглавлял в Управлении группу, охотившуюся за кланом Орухела. Весь масштаб деятельности по наблюдению, которую вел картель Кали, Управление осознало не раньше, чем захватило в 1996 году в одном из домов в Кали один из главных компьютеров, марки IBM, сравнимый с компьютерными системами, которые имелись в большинстве банков. Там были обнаружены сводки телефонных переговоров, которые «просочились» туда благодаря сотрудникам муниципальной компании Telephone Exchange – с подробными сведениями обо всех звонках американских агентов в Колумбии своим людям в Кали.

Это было типично для организации, которая неизменно стремилась максимально наращивать свои конкурентные преимущества. Хильберто, который гордился своим прозвищем «Шахматист», задумал два мастерских хода.

У себя дома, в Колумбии, он чурался открытого, демонстративного насилия, посредством которого Эскобар превратил Медельин и Боготу в две бойни. Он предпочитал эксплуатировать хроническую слабость колумбийского государства, используя к своей выгоде буквально все частные и общественные организации, которые могли быть полезны для его бизнеса – вплоть до президента (и включая его). Первой областью, в которую решил инвестировать картель Кали, стали банки. В 1974 году Картель создал и свой собственный – El Banco de los Trabajadores («Банк трудящихся») и стал выкупать доли в банках по всей Центральной и Южной Америке, имевших тесные связи с банками Нью-Йорка и Майами, в том числе в Manufacturer Hannover и Chase Manhattan.

Для производства 100 тонн кокаина требуются миллионы литров исходных химических веществ. Подавляющее большинство химикатов производится в Соединенных Штатах или Евросоюзе. Некоторые из них, например перманганат калия, импортировать легко, поскольку они используются для производства продуктов питания, например основы для пиццы. А вот на другие необходимо иметь лицензию. Как же картель Кали решил эту проблему? Просто! Надо только купить крупнейшую в стране аптечную сеть «Ребаха», и вы можете ввозить что угодно так, что и комар носа не подточит!

Отмывание денег в те времена еще было нетрудным делом, и ни банки, ни правительства не ломали голову над тем, откуда берутся крупные суммы денег. Когда в 80-х годах в финансовой системе были слегка затянуты гайки, картели Медельинский и Кали усовершенствовали систему валютного обмена песо на черном рынке: на доллары, добытые в Соединенных Штатах, там же покупались холодильники, телевизоры, машины и прочие потребительские товары длительного пользования, которые затем контрабандой ввозились в Колумбию, где и перепродавались за песо. «Начиная с 1970-х годов колумбийцы стали покупать потребительские товары, зная, что они являются звеном в цепи отмывания денег, полученных от наркоторговли, – объяснял мне Франсиско Тоуми, ведущий специалист Боготы по организованной преступности. – Мафия продавала недвижимость, предметы искусства, роскошные машины и драгоценности по дутым ценам таинственным личностям, которые платили наличными, не спрашивая, откуда все это берется. С их точки зрения, ответственность за контроль над такими операциями должно осуществлять государство, а не отдельные люди и не общество». А поскольку государство не хочет или не может наводить порядок в обширных районах Колумбии, утверждает Тоуми, то люди не чувствуют взаимной ответственности перед государством и даже счастливы обойти его правовую и полицейскую системы. «Почему такие ограничения в Колумбии слабее, чем в остальных странах? – задает он риторический вопрос. – В Колумбии дозволено все, личных и социальных санкций здесь не применяют. Здесь терпят каждый противозаконный поступок и иногда даже одобряют, как нечто блестящее, героическое и хитроумное, но если виновного поймают, на помощь ему никто не придет. Иными словами, здесь существует сильная социальная терпимость по отношению к тем, кто чего-то добивается, независимо от того, какими именно средствами, однако доверия или солидарности здесь не найти».

За рубежом Хильберто стал первым, кто заключил стратегические союзы с коллегами из Мексики, Испании и Италии, Бразилии и Нигерии и, наконец, из России. В конце 80-х годов он принял решение направить основные потоки кокаинового экспорта наркоторговцам Мексики, что говорит о его глубокой проницательности. Главный деловой риск для колумбийских наркоторговцев заключается в том, чтобы по ту сторону американской границы доставлять товар «правильным» клиентам – то есть таким, которые не сотрудничают с правоохранительными структурами. Заключив соглашение с мексиканцами, Орухела переложил этот риск на них (а попутно обрек север Мексики на ту же жалкую участь, которая постигла саму Колумбию). Почти одновременно он наладил контакты с организованными преступными группировками в Испании, а также с итальянской мафией – через Бразилию. Но особенно ярким событием стали его встречи начала 90-х годов с представителями и участниками московской солнцевской группировки на острове Аруба, пропитанном пороками. Пока американский кокаиновый рынок приближался к точке перенасыщения, рухнул Советский Союз, и его падение стало для колумбийских картелей даром небес. Внезапно открылась возможность для процветания европейского рынка и путей, которые его питали.

Из всего, что возникло в последние тридцать лет, наркокартели больше всего соответствуют популярному образу организованных преступных синдикатов: это масштабные и безжалостные организации, стремящиеся уничтожить западную цивилизацию. Когда сложные сетевые структуры колумбийской наркоторговли взяли на себя обработку и распространение кокаина, поставлявшегося более скромными отраслями Перу и Боливии, кокаин действительно превратился в товар, которым стали заниматься некоторые из крупнейших криминальных структур мира. Однако в отличие от популярных представлений картель Кали, равно как и другие крупные кокаиновые корпорации, в действительности сильно децентрализован. Картель – это холдинговая компания, агломерация мелких и гибких мафиозных группировок, которые владеют теми или иными долями отрасли. Братья Орухела, безусловно, являются старшими менеджерами этой группы, которая обеспечивает стабильность всей деловой среды и получает огромные прибыли от ее деятельности. Их арест и последующее выключение из наркоторговли лишь на короткое время сказались на цене кокаина в Соединенных Штатах. Это было вызвано тем, что в регионе Кали вслед за арестом братьев началась борьба мелких мафий, входивших в картель, которые принялись оспаривать друг у друга главенствующие позиции, оставшиеся вакантными. Аресты Эскобара или братьев Орухела стали в правоохранительной среде легендами, и с полным правом. Однако в том, что касается кокаина, эти громкие операции никак не повлияли ни на предложение, ни на спрос.

Прошло уже более четверти века с тех пор, как Рональд Рейган объявил колумбийские картели основной целью в войне с наркотиками, которую президент назвал тогда главной проблемой национальной безопасности США. И несмотря на это, колумбийский кокаин в США стал еще дешевле и доступнее, чем когда-либо прежде. Миллиарды за миллиардами долларов были с тех пор затрачены на попытки искоренить отрасль, которая только росла – по масштабам, охвату, размерам прибылей и количеству погубленных жизней: она погубила десятки тысяч человек, а миллионам других сломала жизнь.

«По всем практическим стандартам война с наркотиками оказалась проигранной вчистую», – утверждает Альваро Камачо, ведущий колумбийский ученый, занимающийся американской политикой по борьбе с наркоторговлей в Южной Америке. Он и его единомышленники утверждают: реализация этой непродуманной политики нередко вырождалась в фарс вследствие соперничества и противоречия интересов ЦРУ, Управления по борьбе с наркотиками и Госдепартамента, раздоры которых нередко облегчали наркоторговцам жизнь так, как они не могли и мечтать. Однако самым тревожным наблюдением профессора Камачо является следующее: на долю кокаиновой индустрии приходится максимум 3 % ВВП Колумбии. (Позже глава ведомства ООН по борьбе с наркотиками уверял меня, что это количество еще ниже – 0,8 %.) В Афганистане же, согласно подсчетам ООН, после падения талибана количество производимого опиума составляет невероятную долю ВВП – 57 %, из-за чего правительство страны в Кабуле просто неспособно контролировать страну, если не считать столицы и северных районов. И это несмотря на помощь 19 тыс. хорошо вооруженных солдат НАТО. Интервенция в Афганистан нисколько не способствовала вытеснению дешевого героина с британских улиц, как обещал в 2001 году Тони Блэр, но сделала страну эпицентром организованной преступности, повстанчества и терроризма. Сейчас в Афганистане получают прибыли самые разные организации, от турецких героиновых картелей до правящих деспотов Туркменистана и Узбекистана, не забудем и «Аль-Каиду», чьим главным источником дохода в регионе служит афганская опиумная торговля. Экономика Колумбии устроена сложнее, и она куда богаче афганской. «Поэтому, если наркотики составляют всего 3 % ВВП, то этого более чем достаточно, чтобы содержать две частных армии: с одной стороны, армию правых повстанцев и наркоторговцев, а с другой стороны – армию левых партизан», – указывает профессор Камачо. Это армии, которые в течение уже нескольких лет постоянно держат под ружьем 70 тыс. бойцов.

Тот хаос, в который погружает колумбийское общество кокаиновая торговля, обнаруживает разительную диспропорцию с экономической ценностью коки. Взрывы, массовые бойни и безмотивные убийства, встречающиеся на каждом шагу, подробно документируются и часто формируют представление иностранцев о Колумбии (я обнаружил это, тщетно пытаясь застраховаться перед поездкой сюда). Однако есть и еще одна армия, которая подрывает моральный потенциал Колумбии, необходимый для того, чтобы выйти из этого болота, – армия беженцев. В 2004 году Ян Эгеланд, заместитель генсека ООН по гуманитарным вопросам, заявил, что результатом колумбийских кокаиновых войн стало «самое большое количество убийств, самая крупная гуманитарная проблема, самые большие проблемы в области прав человека и самый крупный конфликт в Западном полушарии». Он предупредил также, что у правительства в Боготе больше нет средств для того, чтобы справиться с самым наглядным проявлением кризиса – появлением 3 млн беженцев, изгнанных из своих жилищ с середины 1990-х годов: это самое большое количество беженцев в полушарии и третье по масштабам во всем мире.

Партизаны

В 1980 году Сусанна Кастильо и ее муж Эфраим на несколько сотен долларов, которые женщина получила в наследство от отца, купили ферму с несколькими гектарами земли в колумбийской провинции Мета. Их крошечная деревня Сан-Хосе лежит к северу от широкой и извилистой реки Гвехар. На другом берегу реки высятся зазубренные пики горного хребта Ла Макарена, к которому с юга подступают джунгли, давшие приют тысячам уникальных видов животных и растений. «В то время в Сан-Хосе не было электричества и никаких дорог, – вспоминала Сусанна. – Там ничего не было, кроме малярии, но нам попалась очень плодородная земля, и мы стали выращивать бананы и кукурузу». Там они с мужем растили семерых детей и даже немного преуспевали в этих непредсказуемых краях. А потом всего за два дня ничем не провинившаяся Сусанна лишилась и дома, и средств к существованию, и стала вести жалкую жизнь беженки.

Госпожа Кастильо отвечала на мои вопросы терпеливо и точно, но без всяких эмоций, – я подозревал, что предыдущие двенадцать месяцев почти лишили ее надежды или ожиданий. Мы сидим в офисе Роберто Сикара, уполномоченного по правам человека в «Трес Эскиньяс» – «Трех углах», как называют отсутствующее на картах скопление хижин, лачуг и самодельных жилищ, в которых обитает примерно 155 тыс. человек, 80 % которых – беженцы. В городе размером с Кембридж или Бонн нет электричества, а водопровод образуют всего несколько дырявых труб.

Три угла – это лишь небольшая часть Сьюдад-Боливара, обширного пригорода Боготы, который раскинулся на холмах, высящихся южнее колумбийской столицы. Сикар признается, что его работа – это донкихотство. «Люди считают, что я – это колумбийское государство, даже несмотря на то, что мою деятельность финансирует ООН. Но я ничего или почти ничего не могу сделать для них», – говорит он с мягкой улыбкой.

В дневное время экономика Сьюдад-Боливара вращается вокруг сооружения домов для вновь прибывших. Но когда заходит солнце, женщины, дети и старики спешат под свой кров: на улицы выходят ночные твари. «Мы установили, что в Трес Эскиньяс действует три повстанческих группировки и восемь преступных синдикатов, – спокойно говорит Сикар. – Если я прихожу сюда ночью, мне необходим эскорт из солдат. Преступные синдикаты подчиняются повстанцам – именно они с помощью кокаина и оружия реально управляют местной экономикой. Они контролируют все и являются «эрзац-государством». Я заполняю анкеты и пишу письма – вот и все, чем я могу помочь людям. А уж они сами делают выводы насчет того, что может колумбийское государство, а что может эрзац-государство». Жители Трех углов слишком хорошо знают, кто настоящий хозяин этих безобразных запыленных улиц.

Напротив здания, в котором работает омбудсмен, располагается офис Программы развития ООН. Он закрыт на висячий замок, который выглядит так, словно висит тут уже довольно давно. Единственное из прочих здешних зданий – роскошная новая библиотека, построенная в рамках плана «Колумбия», той помощи объемом 4,7 млрд долларов, которую США оказали Колумбии за первые пять лет нового столетия. Из этих денег 98 % пошли на укрепление вооруженных сил Колумбии, которые устраивают нападения на плантации коки и на левых повстанцев. Я весьма доволен тем, что мне удалось отыскать один из немногих примеров того, что эти деньги тратятся и на гражданских. Осталось только открыть эту библиотеку (как и Программа развития ООН, она закрыта на висячий замок), завезти туда книги (которых там пока нет) и, самое главное, найти людей, умеющих читать (в Сьюдад-Боливаре они встречаются нечасто).

Сусанна Кастильо не испытывает сейчас потребности в библиотеке. В качестве свежего новобранца трехмиллионной армии колумбийских беженцев она нуждается в деньгах, дополнительном жилье и доступе к воде и электричеству. У нее ярко-голубые глаза европейского типа над заостренными скулами коренной индианки: как и большинство колумбийцев, она метиска, полукровка. Хотя ей всего 47 лет, морщины, избороздившие ее лицо, добавляют ей целый десяток лет. «Когда мы только приехали сюда, то сводили концы с концами благодаря тому, что выращивали бананы и кукурузу», – рассказывала она. Платить налоги Кастильо были не обязаны: просто государство не проникло настолько далеко в колумбийскую глушь. «Не было никаких налоговых инспекторов, никаких полицейских и никаких почт – за всем этим надо было идти два часа пешком в Виста-Эрмозу». Но даже в ближайшем городке Виста-Эрмоза, где семья Кастильо продавала свой урожай, жизнь текла не быстрее, чем в ледниковый период.

Для слаборазвитых стран подобная жизнь в государстве, представителей которого нигде не встретить, является привычным делом. Однако Колумбия вовсе не слаборазвитая страна. Скорее, это страна, география которой препятствует укреплению государственной власти в сельской местности. Хорошим примером тому является Богота, город, расположенный высоко в горах, со слабым транспортным сообщением с остальной страной – тихий, спокойный город. Органы власти по традиции тяготеют к городам и побережьям или примыкающим к ним сельским районам: экономические центры страны слабо связаны с Боготой. Глухие районы страны государство никак не затрагивает, – эти бескрайние районы джунглей нередко остаются тайной за семью печатями и сегодня. По словам Сандро Кальяри, итальянца, который возглавляет программу ООН по борьбе с наркотиками в Колумбии, эффект «полного отсутствия государственной власти на обширных территориях в течение многих десятилетий оказался весьма глубоким. Люди привыкли к этому, и до сих пор есть огромные районы страны, где власть закона отсутствует. Так что люди выросли там, зная, что они колумбийцы, но никогда не имели дела с государством в виде полиции или правосудия».

Сперва Кастильо нисколько не тяготило такое безразличие к их существованию – даже наоборот. Они получали достаточный доход, чтобы растить семью с семью детьми – у них было пятеро сыновей и двое дочерей. Дочери впоследствии покинули деревню и вышли замуж, а пятеро сыновей остались, чтобы работать на земле для своих родителей. Но вот прошли 80-е годы и наступили 90-е, и в жизнь Кастильо вмешалось не колумбийское государство, а перемены на мировых сельскохозяйственных рынках, о которых семья и понятия не имела. Технологические новации вкупе с «банановыми войнами», которые вели европейские и американские фруктовые корпорации, привели к снижению цен. Производители в таких районах, как Макарена, одними из первых ощутили на себе эти перемены – они были озадачены тем, что никто уже не хочет платить им ту же цену, что и раньше.

Но в то время в Макарене происходило и кое-что еще. Равнодушием правительства уверенно пользовался один из основных его конкурентов – FARC или РВСК (Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – «Революционные вооруженные силы Колумбии»). РВСК – это не какая-то старомодная группка оборванных партизан, которые время от времени устраивают молниеносные налеты или взрывают торговые центры. В рядах этой организации насчитывается 15–20 тыс. бойцов, и она является организованной боевой силой, привлекающей в свои ряды мужчин, женщин и детей с обширных районов территории Колумбии (часто с преобладанием двух последних групп). С тех пор как Мануэль Маруланда по прозвищу «Снайпер» основал в 1964 году эту повстанческую армию, она легко вербовала себе сподвижников среди многочисленного крестьянства, терпевшего постоянные притеснения со стороны землевладельцев и фруктовых компаний, контролировавших аграрную экономику страны и все активнее эксплуатировавших крестьян. Многие землевладельцы, ни минуты не колеблясь, нанимали головорезов, которые убивали крестьян, обнаруживавших хотя бы мимолетный интерес к политической деятельности. Колумбия является самой опасной страной в мире для занятия профсоюзной деятельностью.

Поэтому за два десятилетия размеры и влияние РВСК существенно выросли, а существовали они за счет продукции бесчисленных городов и деревень, возле которых действовали, а там, где подобной поддержкой партизаны не пользовались, они убеждали население поддерживать их, полагаясь на свое оружие и жестокость. РВСК благополучно свыклись с людскими страданиями и болью – необходимое условие для любой организации, желающей поучаствовать в колумбийской трагедии (будь то государственное ведомство, партизаны, наркоторговцы или добровольные сотрудники). И едва ли этому стоит удивляться, если вы добавляете кокаиновый промысел в качестве катализатора для полутора сотен лет кровавой политической борьбы.

Хотя РВСК и набрали силу в 60—70-х годах, они не могли сдержать не знавшую преград волну миграции сельского населения в города. Колумбийские крестьяне, как и их собратья во всех странах мира, отчаянно стремились уйти от той нищеты и насилия, которые царили в сельских районах. Идеологические воззвания партизан-марксистов, хотя и волновали умы обездоленных, не могли соревноваться даже со слабыми перспективами случайной работы в трущобных кварталах Кали, Медельина или Боготы. К началу 1990-х годов лишь 30 % населения страны по-прежнему проживало в сельской местности.

РВСК мало-помалу лишались тех, кто содержал их и снабжал новобранцами, поэтому им пришлось пересмотреть свою экономическую политику. Партизаны решили отказаться от своего традиционного равнодушия к самому печально известному продукту Колумбии и принялись ратовать за выращивание коки на подконтрольных им территориях. Логика была проста: в 90-х годах килограмм бананов приносил в среднем 2 доллара, а килограмм кокаиновой пасты (перед самым дорогостоящим процессом – очисткой) тянул на 750—1000 долларов.

В безымянном торговом центре в Кали я присел выпить пива с двумя высокопоставленными членами тайно действующего «Боливарианского движения» (Movimiento Bolivariano) – городского крыла РВСК. Это образованная супружеская пара изысканного, ухоженного вида (оба они врачи), которые тем не менее говорят о своей деятельности достаточно откровенно. «Мы стали заниматься похищениями людей в начале 90-х годов, вскоре после того, как основали здесь, в Кали, несколько ячеек, – рассказывали они. – Первое время руководство РВСК не горело желанием разрешать нам участвовать в этом, но мы смогли убедить их в том, что в городе сейчас идет такая же война, как и в деревне».

Как и их противники, РВСК и «Боливарианское движение» подходят к конфликту со всей серьезностью, тогда как его последствия их не волнуют. «Нас не слишком привлекает снабжать людей наркотиками, но движение решило по финансовым причинам объединиться с кокалерос, – объясняет Лола. – Но мы не производим кокаин. Наше руководство просто берет у крестьян десятую часть их урожая, а взамен обеспечивает его системой социальной защиты».

Точно установить, какую именно роль РВСК играют в кокаиновой индустрии, непросто, если не считать того факта, что они защищают посадки и стимулируют их расширение. Именно с такой их деятельностью и столкнулась Сусанна Кастильо. «Мы сделали то, что все тогда сделали, – переключились с бананов и кукурузы на коку, – продолжала она. – На самом деле мы выращивали коку не сами – мы сдавали свою землю кокалеро, а он выращивал урожай. Он платил РВСК налог, и мы тоже платили им налог с той арендной платы, которую получали от него». Трогательное обстоятельство: те 10 %, которые РВСК взимают с каждого урожая, сознательно подражают традиции сбора церковной десятины.

Такие условия приносили семерым членам семьи Кастильо около 2 тыс. долларов в месяц – не бог весть какие деньги, если учесть, что шестеро членов семьи были в трудоспособном возрасте, но если учитывать, что свыше 50 % колумбийцев живет всего на 2 доллара в день, это была приличная сумма.

В ноябре 1998 года президент Андреас Пастрана, в надежде вдохнуть жизнь в затухающий процесс мирных переговоров с колумбийскими партизанами, пошел на чрезвычайные меры: он приказал армии и полиции покинуть обширные районы страны (по площади примерно равные Швейцарии) в провинциях Мета и Какуэта. В результате РВСК получили полный контроль над так называемой деспехой («освобожденные земли»), – сюда попала большая часть Макарены, а также земля семьи Кастильо.

Многие колумбийцы впоследствии резко осуждали Пастрану за создание деспехи, не без оснований утверждая, что этот шаг позволил РВСК укрепить свои вооруженные формирования. Они указывали, кроме того, что перемирие не убедило партизан отказаться от своего излюбленного занятия – похищения людей, которое преследовало финансовые или политические цели. В 2002 году, готовясь уступить свой пост Альваро Урибе, Пастрана объявил об отмене этого соглашения и предостерег РВСК, что правительство намеревается восстановить свой суверенитет над деспехой при помощи силы.

Для семейства Кастильо это были плохие новости. Пока режим деспехи был в силе, их бизнес процветал – РВСК их не трогали, если не считать сбора налогов, а на крушение рынка коки ничто не указывало. Но после того как в должность вступил президент Урибе, правительство заявило о своем намерении дать РВСК военный отпор и отвоевать у них Макарену. Сусанна Кастильо внезапно обнаружила, что оказалась на передовой линии жестокой войны.

«Когда коку начали искоренять вручную, РВСК стали куда более агрессивными, – поясняет Сандро Кальвани из ООН. – Мы впервые увидели, что партизаны защищают урожай так, словно кто-то покусился на их банковский сейф. Если бы кто-то решил прибрать к рукам мой пенсионный фонд, я бы тоже вел себя агрессивно. Урожаи Макарены были тем источником, из которого они финансировали свои операции».

«Весь 2005 год дела шли только хуже, – вспоминала Сусанна. – В феврале трое детей, игравших на поле, подорвались на мине». РВСК установили в этом регионе немало мин, когда колумбийская армия стала готовить наступление, – правительство США хотело увидеть какие-то результаты от тех миллиардов долларов, которые оно вбухало в программу искоренения коки и войну с РВСК. В политической воле для ведения войны недостатка не было, зато была юридическая проблема: Ла Макарена – это национальный парк, так что там строго воспрещен излюбленный метод, с помощью которого Вашингтон уничтожает коку, – опрыскивание плантаций глифосфатом, губительным гербицидом, который выпускает «Дау Кемикалс», а компания «Динкорп» распыляет на местности. Сколько уникальной флоры и фауны Ла Макарены погибло бы в этом случае вместе с кокой?

Вместо этого президент Урибе объявил о другом плане, «Зеленая Колумбия», предполагавшем посылку сотен крестьян под защитой солдат для искоренения плантаций коки (что в любом случае является более эффективным способом уничтожения растений, чем опыление). Для РВСК это стало огромной проблемой: правительство собиралось не только вторгнуться на их территорию, но и в буквальном смысле вырвать с корнем источники их доходов.

«Было около половины шестого утра – мы тогда как раз вставали, – когда прямо над нашими головами стала раздаваться оглушительная пальба, – так описывала Сусанна утро 27 декабря 2005 года, когда отряд партизан РВСК в 400 человек напал из засады на солдат, прикрывавших операцию по уничтожению коки. – Мы тут же попадали на пол и спрятались под кроватями. Стрельба продолжалась два часа, и мы неподвижно лежали там». Семья Кастильо, оказавшись в ловушке в собственной деревне, вместе со своим соседом попыталась укрыться неподалеку от места боя, где они и провели три дня. Потом они присоединились к потоку людей, которые лишились всего и оказались в Сьюдад-Боливаре. Сусанна понимает, что ее шансы вернуться на свою ферму минимальны, если вообще еще остаются: сейчас она живет не там, а в двух тесных комнатушках, вместе с мужем и пятерыми взрослыми сыновьями, и в дневное время учится заполнять анкеты.

По крайней мере, Сусанна и ее семья смогли уцелеть. Солдатам колумбийской армии повезло меньше: 29 из них были убиты в тот день, отмеченный самым кровавым нападением РВСК в 2005 году, что еще раз доказывает: несмотря на всю военную помощь, которую конгресс США подал на блюдечке правительству президента Урибе в виде плана «Колумбия», у властей недостаточно средств, чтобы нанести партизанам поражение.

Повстанцы

Кровавые бойни вроде той, что случилась в Ла Макарене, имеют для местных жителей опасные последствия. РВСК применяют известную партизанскую тактику: проведя успешное нападение, вроде того, которое они устроили 27 декабря 2005 года, они отступают и начинают готовить следующее внезапное нападение, позволяя вооруженным силам снова обрести шаткий контроль над той или иной территорией.

Впрочем, очень часто вслед за военными приходят угрожающего вида отряды вооруженных людей в масках. Это вооруженные формирования повстанцев, или «отряды самообороны» (autodefensa). Как и РВСК, они далеко не добряки. Прошло всего несколько дней после кровавой перестрелки в Макарене, и повстанцы образовали авангард, который стал прочесывать район в поисках гражданских лиц, которых они подозревали в сотрудничестве с РВСК.

В начале апреля 2006 года двадцатишестилетний Элиадес Пачон, его жена и двое маленьких детей ехали в автобусе из города Виста-Эрмоза на юг, в Пуэрто-Рико, на самой окраине национального парка Ла Макарена. Не доезжая несколько километров до деревни Мату-Бамбу, трясущийся на ходу автобус миновал один из армейских пропускных пунктов, которые после убийств 27 сентября множились в этом районе, как грибы. Однако в самой деревне автобус снова остановили – на этот раз люди в незнакомой военной одежде. Они приказали всем покинуть автобус, после чего мужчина в маске зачитал список из нескольких имен, назван и Пачона. «У них был список людей, самый настоящий список, и, похоже, по нему они и сортировали пассажиров, – говорит Дженет, сестра Элиадеса. – Они назвали еще несколько человек, в том числе парня, который сидел рядом с моим братом и тоже был одет в синий свитер, но человек в маске крикнул: «Нет, не его! Взять того, кто с ребенком». Он отдал ребенка своей жене и пошел с мужчиной, который его назвал. Они повели его не туда, куда погнали первую группу, а к реке».

На этих словах симпатичное, светлое лицо Дженет стала затуманивать печаль. Я считал, что она, будучи новоиспеченным сотрудником неправительственной организации, собиралась обрисовать мне в общих чертах положение, в котором оказались беженцы. Ее личная история полностью застала меня врасплох, но вместе со мной ее слушали мои колумбийские друзья. По мере того как ее рассказ становился все ужаснее, все присутствовавшие закусили губу, стараясь сдерживать слезы. «Мой брат сказал: «Не убивайте меня – я отдам вам все, что хотите, только, пожалуйста, не убивайте меня!» Пока он просил сохранить ему жизнь, человек, вызвавший его, взял у другого боевика автомат и четырежды выстрелил ему в лицо».

Когда раздались выстрелы, невестка Дженет стала упрашивать главаря повстанцев разрешить ей взглянуть на тело ее мужа. Техефе ответил ей: «Если хочешь смерти, можешь присоединиться к своему мужу. Я бы на твоем месте остался тут и присмотрел за детьми». Элиадес стал одной из четырех жертв, убитых в тот день в Мату-Бамбу – это был один из нескольких расстрелов гражданских лиц, которые последовали за убийствами, совершенными в декабре РВСК.

И Элиадес, и Дженет были членами местных Комитетов, которые управляли городами и деревнями в отсутствие любой другой власти. Именно поэтому их считали людьми, которые могут сочувствовать РВСК. Эта местность лежит на линии боевых действий, разделяющей деспеху, которую контролируют РВСК, и территорию, которую контролирует правительство. Дженет уверяет меня, что Комитеты существуют исключительно для того, чтобы обеспечить действие минимально необходимых общественных услуг в этой местности, не знающей закона. Эта двадцативосьмилетняя женщина не слишком похожа не революционерку. Дженет – мать-одиночка, которая растит двоих детей, работая в Пуэрто-Рико менеджером винного магазина и официанткой в кафе-бильярдной. «В этом краю очень много разных группировок, очень много боев и очень много стычек с гражданскими. Через три дома от нашего в перестрелке с людьми из РВСК погиб солдат. Гражданские просто похватали своих детей и спрятались под кроватями. Нам некуда идти, и мы ни от кого не получаем поддержки – мы совершенно беззащитны».

Дженет сумела скрыться от повстанцев, которые выследили ее брата, и забрала двух своих детей в Боготу, где в качестве добровольца занимается оказанием помощи другим беженцам из Ла Макарены, находя для них какое-нибудь жилье в столице. Кроме того, она ведет собственную, явно тщетную войну, стремясь узнать имена убийц своего брата.

Когда президент Урибе пообещал президенту Джорджу Бушу, что удвоит усилия, направленные на пресечение кокаинового трафика, он столкнулся с проблемой, которая стояла острее всех остальных – а именно с повстанцами. Этот свободный альянс вооружившихся убийц, исповедующих крайне правые взгляды, действует главным образом в качестве вооруженных сил наркокартелей. Однако, учитывая их тесные личные и идеологические связи с влиятельными структурами колумбийской армии, а также то, что они играют существенную роль в войне с РВСК, повстанцы уже давно действуют безнаказанно и пользуются неприкосновенностью в силу той роли, которую играют в наркоторговле.

«Отряды аутодефенсы не враждуют с правительством, – говорит Сандро Кальвани, глава офиса ооновского ведомства по борьбе с наркотиками в Боготе. – Они никогда не нападают на силы правительства. Напротив, они воюют с террористами, они защищают народ. Они насаждают закон и порядок. В стране можно найти множество мест, где полицейские сидят с повстанцами за пивом – никакой вражды между ними нет».

В районах наподобие Чоко, на северо-западе Колумбии, повстанцы «вычищали» целые деревни и города, стремясь тем самым заполучить дешевую землю, где они могли не только выращивать коку, но и устраивать обширные пальмовые плантации, чтобы зарабатывать на растущем мировом (и особенно американском) рынке пальмового масла. Эти деревни выглядят столь же жалкими, как и те, что я видел во время войны в Югославии: крестьяне покидали их в спешке, иногда посреди обеда, а некоторые жилища повстанцы ровняли с землей, заставляя деревенских жителей присоединяться к армии колумбийских беженцев.

Вся тяжесть проблем, с которыми столкнулся президент Урибе, стала очевидна осенью 2005 года, когда из секретных аудиозаписей стало известно, что шеф DAS, тайной полиции Колумбии, торговал сведениями с одной из особенно зловещих повстанческих группировок. Глава DAS вместе со своим заместителем был принужден уйти в отставку, однако президент бурно отрицал свою причастность к инциденту. Еще DAS обвиняют в том, что у нее имелся особый фонд для подкупа вооруженных группировок (деньги обеспечивали американские налогоплательщики в рамках плана «Колумбия»), которые не только были повинны в убийствах гражданского населения и профсоюзных активистов, но и выращивали коку и производили кокаин, который затем продавали в Соединенных Штатах.

С тех пор как военные стали получать деньги по плану «Колумбия», американское Управление по борьбе с наркотиками и некоторые из республиканцев в конгрессе стали оказывать давление на президента Урибе, добиваясь ареста лидеров повстанцев и их экстрадиции в США. Президент, и без того увязший в войне с РВСК, заверял, что у него попросту не хватит ресурсов, чтобы взяться еще за одного врага – вооруженного, желающего драться противника численностью в 30 тыс. человек, особенно такого, который неразрывно связан с армией.

Решением, которое Урибе предложил для проблемы повстанцев, стал Закон о правосудии и мире. Если говорить коротко, то по этому закону правые повстанцы обязывались сложить оружие, а их лидеры – сдаться колумбийскому правосудию, однако с гарантией, что их не выдадут Америке. Несколько тысяч повстанцев действительно сложили оружие и ушли из сельской глубинки – но, по данным сотрудников ООН из пригородов Боготы, лишь затем, чтобы основать новые преступные организации в трущобах крупных городов страны, где быстро создали разветвленные сети для торговли наркотиками.

«Гринго»

Колумбийские правые повстанцы, равно как и РВСК, коррумпированные армейские командиры и боссы наркомафии, не хотят и не будут исправлять то губительное воздействие, которое они произвели на общество. В течение двух лет после 2002 года в стране отмечалось уменьшение количества смертей, связанных с кокаиновыми войнами, однако в 2005 году эта планка снова полезла вверх. С тех пор как был введен в действие план «Колумбия», земельные площади, отведенные под выращивание коки, сократились на несколько тысяч гектаров. Но благодаря усовершенствованным технологиям урожаи росли год за годом. Когда этот план вступил в силу, РВСК орудовали всего в шести провинциях страны, но через четыре года его осуществления они имели действующие подразделения уже во всех провинциях, кроме двух. С начала 1970-х годов накоплены убедительные доказательства в пользу того, что США и различные правительства Колумбии не сумели добиться того, к чему стремились: они не смогли ни подорвать влияние РВСК, ни остановить перенасыщение кокаином Европы и Америки.

Начиная с 11 сентября война с террором является основным приоритетом американской внешней политики. Война с наркотиками, подпитывающая огромное, неуправляемое криминальное болото, в котором свободно плещутся разнообразные темные элементы, почти гарантирует невозможность выиграть войну с террором. Те, кто участвует в этой войне с наркотиками, демонстрируют исключительный фанатизм и решимость преследовать их, чего бы это ни стоило. Я был шокирован, когда Сандро Кальвани, биолог по образованию, признался мне, что, «если кто-то скажет мне, что открыл новый дефолиант «оранжевый агент», который убивает всю коку, но наносит тяжелый урон окружающей среде, я бы подумал о его применении».

Война с наркотиками не просто делает биологов сторонниками применения токсичных дефолиантов: за несколько десятилетий она поглотила триллионы долларов – не только в виде грязных прибылей, которыми она обеспечивает картели Колумбии и Мексики или талибан и полевых командиров в Афганистане, но и в виде несчетных сумм, которые тратятся во всем мире на нарушителей закона. Обычно эти преступники относятся к наименее привилегированным классам (в Соединенных Штатах это означает, что свыше 80 % из них относятся к черному или латиноамериканскому населению). Но эти люди томятся в тюрьмах на пике своей работоспособности, как раз тогда, когда западные экономики страдают от сильной и длительной нехватки рабочей силы.

Если бы потребление наркотиков в западном мире (породившем и воплощающем глобализацию) снизилось бы сколько-нибудь значительно (после полувека борьбы с ними), у сторонников войны с наркотиками был бы надежный аргумент в пользу продолжения этой политики. Однако потребление наркотиков все растет и растет. Их производство набирает обороты, а цена все падает и падает. Если же наша цель – плодить банды, уличных громил, террористов, повстанцев и наркоторговцев-миллиардеров, ввергающих в коррупцию целые страны, тогда мы должны действовать в том же духе, несмотря ни на что.

Забавно, что именно синьор Кальвани дает Колумбии надежду на будущее. Дело тут не в том, что ООН, США, колумбийское правительство или РВСК что-то придумали, а в том, что меняется культура наркомании.

У кокаина нет будущего. Всюду, где на рынке появляются амфетамины и синтетические наркотики, – например в Китае, Юго-Восточной Азии и Мексике, – их всегда сопровождает настоящий бум, и они вытесняют все – кокаин, героин и прочее. Они имеют вид таблетки, напоминающей аспирин, гораздо более «дружественной к пользователю», действуют быстро и не требуют принадлежностей, необходимых для инъекций или вдыхания, так что это гораздо лучшие наркотики – более опасные, но действенные. В Медельине они уже заявили о себе. Поэтому будущее – за новыми наркотиками. Это определит рынок, который будет меняться. Для этих наркотиков не нужен наркотрафик. Будущее будет совершенно иным.

Если это будущее вызволит Колумбию из чистилища, значит, у него есть реальные преимущества.

Глава двенадцатая

Апельсины и компьютеры

Вручая свой ноутбук Супергику в номере безымянного отеля в центре Сан-Паулу, я, самым старательным образом изображая из себя знатока, спрашиваю у него, что он будет использовать – «Интернет Эксплорер» или «Мозиллу». Он отвечает вежливой улыбкой и говорит таким тоном, который обычно приберегают для безнадежно умственно отсталых: «Я – буду – использовать – штуку – под названием – Киберскрипт». И добавляет: «Это вроде… mIRC».

У вас, возможно, уже появились вопросы…

Сейчас я уже знаю, что «Киберскрипт» позволяет входить в IRC (Internet Relay Chat – трансляцию чатов в Интернете). Есть люди, для которых эта система – такое же обыденное дело, как хлопья на завтрак, но для компьютерных несмышленышей вроде меня это неведомый и неисследованный параллельный мир – безмолвная какофония виртуальной болтовни, где обитают хакеры, взломщики-крэкеры, компьютерные фанаты, террористы и агенты безопасности (а также многие другие). Они общаются на языках, которые сами по себе вполне распознаваемы на страницах Интернета – на английском, португальском, русском или, скажем, испанском. Однако синтаксис и лексикон этого общения делают содержание этого обмена информацией непонятным. Супергик на каждом шагу объясняет мне термин или идиому, а мне приходится напрягаться изо всех сил, чтобы освоить новое понятие.

Супергик – человек невероятный. С высоты моих лет он кажется чуть ли не младенцем, но его пальцы порхают над клавиатурой так виртуозно, словно он концертирующий пианист, – когда пальцы, руки и разум сливаются воедино, и человек становится одним целым с инструментом. Проходит лишь несколько минут, и присутствующие внимают ему, словно пению сирены.

По моей просьбе Супергик посылает в mIRC сообщение о том, что ищет ларанжу, или «апельсин». По какой-то причине – это не могут объяснить ни хакеры, ни полицейские – слово «апельсин» обозначает посредника, который может свести реальных людей с их виртуальными альтер эго. Проще говоря, работа «апельсина» заключается в том, чтобы превратить похищенные электронные деньги в звонкую монету. Поэтому-то они и являются самыми важными фигурами в мире киберпреступности. Успешно действующий «апельсин» должен плавать в эзотерическом мире хакеров, как рыба в воде, демонстрируя при этом старые как мир умения – запугивать, подкупать, обманывать или шантажировать банкиров или розничные торговые компании, чтобы те принимали кредитные карты, добытые преступным путем, или давали им доступ к банковским счетам.

И долго ждать нам не приходится – вскоре опытный «апельсин» с неожиданно простым именем Боб предлагает свои услуги. «Португальский для него не родной язык, – поясняет Супергик и добавляет: – Родной, может, испанский, а может, и английский». «А он может быть копом?» – спрашиваю я. «Может, – отвечает мой друг. – Наверняка никогда не знаешь».

Мы объясняем Бобу, что выдоили с одного счета в «Банку до Бразил» несколько тысяч реалов и хотим их обналичить. «Нет проблем, – пишет в ответ Боб. – Я могу положить их для вас на банковский счет. Или же вы можете получить их в некоторых складах через DHL. Или я могу перевести их за границу, и вы сможете забрать их денежным переводом».

Потом Боб говорит нам, что у него есть связи в некоторых отделениях «Банку Брандешку» (это крупнейший банк в Бразилии) и эти люди могут замаскировать любые входящие платежи с кредитных карт или других банковских счетов, не задавая лишних вопросов. За свои услуги он берет 50 %, но в качестве жеста доброй воли первый перевод готов осуществить для нас бесплатно.

На этот раз наши несколько тысяч реалов даже не виртуальные, а просто вымышленные. Однако бывает и по-другому. Супергик очень хорошо знает, как можно выдаивать с обычных банковских счетов миллионы за миллионами, поскольку он своими глазами видел, как был осуществлен один из крупнейших электронных взломов за всю короткую историю прибыльной бразильской киберпреступности, который завершился в итоге масштабной полицейской облавой, получившей название «операция «Пегас».

В конце августа 2005 года некий молодой человек, услышав звонок, открыл дверь своей маленькой квартиры в Сан-Паулу. На пороге стоял почтальон. «Я принес книгу для Макса», – сказал он. Молодой человек был в нерешительности: это был не тот почтальон, который уже много лет приносил ему почту.

– Никакого Макса тут нет, – с ходу соврал он. – Вы ошиблись, наверно.

– Но у меня для него посылка. Срочная.

Макс закрыл дверь, но почтальон сделал вторую попытку.

– Это от Стажера, – тщетно взывал почтальон.

«Возьми я эту посылку, меня бы арестовали», – рассказывал потом Макс. В тот и в следующий день полиция арестовала в нескольких провинциях страны и в столице, Бразилиа, 114 человек. Все они были арестованы как подозреваемые в соучастии в краже около 33 млн долларов со счетов в Бразилии, Венесуэле, Великобритании и Соединенных Штатах. Недавно созданный Федеральный отдел полиции по электронной преступности вел расследование уже несколько месяцев, а началась его деятельность с двух ранее проведенных операций, которые назывались «Наличность» и «Троянский конь».

В отеле в Сан-Паулу Супергик вспоминает события, которые повлекли за собой эти аресты. «Все началось, когда я болтал в Сети в друзьями о всяких технических прибабахах», – вспоминал Супергик. Его самыми близкими друзьями по чату в IRC были два молодых бразильца, Кей-Джей и Макс, с которыми он обменивался всевозможной информацией о компьютерах, а заодно об играх и музыке. Они были просто подростками, которые так развлекались.

«Время от времени в чат заходил чужак по имени Стажер и задавал один и тот же вопрос: «Does anyone have any shells?» – «Есть ли у кого-нибудь командные оболочки?» Сначала Супергик, Кей-Джей и Макс велели ему проваливать. Они были слегка озадачены тем, что кто-то собирает оболочки – программы, обеспечивающие интерфейс для операционных систем (благодаря которым и действует большинство компьютеров).

Но Стажер был настойчив и каждый раз возвращался с этим своим вопросом: «Does anyone have any shells?» Наконец, Кей-Джей решил с этим разобраться и открыл личный чат со Стажером.

Потом Кей-Джей пропал на месяц или около того. Макс и Супергик пытались связаться с ним через «Майкрософт Мессенджер» или IRC, но тщетно. Так часто бывает в этой культуре, где анонимность ценится превыше всего. Как и в большинстве подобных виртуальных взаимоотношений, дружба между тремя приятелями по электронной переписке была непостоянной, пронизанной не самым большим, но достаточно сильным дружеским чувством. Они не знали адресов друг друга, не знали, из какой среды вышел каждый из них или как его друзья выглядели. Когда кто-то исчезает с экрана без всяких объяснений, его нельзя навестить дома, чтобы узнать, как у него дела. А то, что любой виртуальный друг может лгать, считается аксиомой. Определить степень доверительности в Интернете еще труднее, чем в реальном мире. Подобная неопределенность является для киберпреступников одновременно и мечом Аякса, и ахиллесовой пятой.

Когда Кей-Джей спустя месяц вновь возник в чате, мониторы засветились от его бахвальства. «Мы со Стажером провернули одно крупное дело, – сообщил он двум своим друзьям. – И очень стоящее». Несмотря на то что их раздражало и его исчезновение, и его внезапное появление, Макс и Супергик с любопытством выслушали рассказ Кей-Джея.

Он объяснил им: оболочки, за которыми так гонялся Стажер, были ему необходимы для рассылки электронных писем. Причем большого количества писем: по 50 тыс. в каждой партии. Чтобы почтовые серверы не смогли распознать в этих письмах спам, необходимо было похищать с чужих компьютеров оболочки операционных систем, благодаря чему почтовый сервер не мог определить, что все сообщения исходят из одного и того же источника.

Кей-Джей поведал им, что Стажер платил ему 50 долларов за каждый миллион сообщений, которые он рассылал ничего не подозревающим пользователям. На это ушло всего несколько вечеров работы, а для такого безработного молодого бразильца, как Кей-Джей, вырученные деньги были маленьким богатством. Теперь Кей-Джей предлагал участвовать в этом Максу и Супергику.

Чтобы ускорить работу, они написали собственную программу, которую назвали GetMail («Получатель адресов»), которая умела просматривать серверы в масштабах целых стран и скачивать миллионы электронных адресов. Затем они написали другую программу – Remover («Удалитель»), которая удаляла все дублирующиеся адреса, и, наконец, с помощью оболочек, которые они добыли в Интернете, они стали составлять партии писем по 50 тыс. в каждой.

Кей-Джей уже занимался этой работой в течение месяца и, по всей видимости, делал ее хорошо. Поэтому Стажер произвел его в вербовщики (кропотливая работа по составлению спам-листов была уже не для него), за что он получал «оклад» в 1500 долларов в месяц плюс комиссионные. Так Кей-Джей поднялся на вторую ступеньку иерархии, раскрыть которую было практически невозможно: киберпреступники учились, в частности, у революционеров и террористов и организовывались по принципу ячеек: каждый участник ячейки знал лишь двух-трех своих товарищей. В остальном они знали о структуре этого заговора не больше, чем знала вначале полиция.

Хотя из 188 млн бразильцев постоянных пользователей Интернета насчитывается лишь 14 %, почти три четверти этих пользователей осуществляют с его помощью денежные переводы, – по этому критерию Бразилия, наряду с Южной Кореей, имеет самый высокий показатель по использованию электронных банковских переводов. Кроме того, 90 % пользователей заполняет в Интернете и свои налоговые декларации. По сравнению с Соединенными Штатами и Западной Европой бразильские банки предлагают куда более широкий спектр услуг, требующих, соответственно, организации более сложных систем безопасности. В течение нескольких лет клиенты бразильских банков имели возможность осуществлять по всей банковской системе переводы в реальном времени. Чтобы получить доступ к своему счету, клиент должен был преодолевать до пяти уровней проверки. Например, они приучились пользоваться экранной клавиатурой, которая включается с помощью мыши, благодаря чему обходили шпионские программы, отслеживающие нажатие клавиш на реальных клавиатурах. Бразильские банки, кроме того, стали первопроходцами в области динамической защиты, при которой пользователям регулярно рассылаются изменяющиеся пароли. «Когда приезжаешь из Бразилии в Америку и видишь, как они там до сих пор возятся с чеками, это выглядит как какая-то древность», – усмехается Рожерио Мораиш, глава бразильского отдела международной компании ISS, занимающейся электронной безопасностью. Электронное управление счетом неодолимо манит пользователя своим удобством. Самим банкам оно сохраняет огромные деньги, поскольку сокращаются их трудозатраты. Для тех, кто нечист на руку, – это непреодолимый соблазн обогатиться. А для правоохранительных структур такая система сулит проблемы с налогообложением. Но, по сути дела, в Сети нельзя следить за порядком без массового участия частных пользователей, но даже и в этом случае, замечает сотрудник бразильского Отдела по борьбе с электронной преступностью, «мы все время вынуждены догонять этих людей. Они обходят системы защиты через несколько часов после их установки в Сети».

Стажер и его крылатая кавалерия рассылателей спама отправляла на адреса, которые им удалось позаимствовать, самые разные сообщения, относившиеся к одному из двух типов. Письма первого типа, для внутреннего потребления, приходили от имени одного из крупных бразильских банков или из Налогового управления. Это были простые сообщения, в которых у получателя просили внести те или иные свои данные и выслать их отправителю. Эти данные, естественно, оказывались у мошенников, которые затем проникали на «взломанный» счет и распоряжались им по своему усмотрению.

Письма второго типа, для международной отправки, были куда коварнее. Сообщения с текстом «Кто-то любит тебя – угадай, кто!» побуждали получателя щелкать по гиперссылке одного из сайтов. «Как только сайт загружался, на твоем компьютере устанавливалась программа-перехватчик, «читающая» клавиатуру. И все, тебе конец», – рассказывал Супергик.

Такие программы-перехватчики отслеживают нажатие каждой клавиши вашей клавиатуры, посылая эти сведения тому, кто ее у вас установил. Используя полученные данные, киберпреступники получали возможность считывать ваши пароли, входить на ваш банковский счет и изымать его содержимое. Супергик сказал мне, что каждая партия из примерно 50 тыс. писем гарантировала Стажеру около 200 внедренных «перехватчиков» – то есть преступники получали возможность эффективно контролировать 200 компьютеров. Хотя это лишь 0,4 % от разосланных писем, такие внедрения позволяют выуживать феноменальные суммы, что и объясняет притягательность электронной преступности. По данным Федеральной полиции Бразилии, Стажер и десятки его сообщников завладели 33 млн долларов, пока операция «Пегас» не положила этому конец. Афера работала всего несколько месяцев, тогда как в предыдущем, 2004 году действовал еще более крупный преступный заговор, позволивший преступникам обогатиться на 125 млн долларов.

Эра компьютерных вирусов, которые уничтожали мониторы компьютеров, убивали ваш жесткий диск или перенаправляли вас на отвратительные порносайты, стремительно заканчивается. Подобные атаки осуществляли так называемые «хакеры-индивидуалисты». Такие вирусы писались для того, чтобы превращать жизнь пользователей в кошмар, например, уничтожая проекты, над которыми трудились месяцами, лишь ради того, чтобы над этим похихикали какие-то подростки. В наши дни трояны, «черви» и прочие вредоносные программы проникают в компьютеры в основном незамеченными, поскольку эпоха «эго-хакеров» уже проходит, а на смену ей идет новая – эпоха хакеров-преступников или крэкеров. В 2003 году «90 % атак еще осуществляли эго-хакеры, индивидуалисты, – рассказывает Питер Эллор, глава отдела X-Force, «разведки» компании ISS, одной из крупнейших в мире фирм, занимающихся интернет-безопасностью. – Теперь все наоборот: 90 % атак совершают преступники, и поэтому их гораздо труднее выявить. Они стремятся скрыть факт своего присутствия. Поэтому, когда вирус «Зотоб» обрушил в 2005 году компьютерную сеть компании Си-эн-эн, мы уже понимали, что его разработчики допустили ошибку: им не удалось обновить вирус с учетом обновлений, которые поставляла «Майкрософт». Это было отлично: преступники тоже ошибаются». Впрочем, не так часто, как хотелось бы.

Поскольку незаметность становится главным принципом работы вредоносных программ, рядовой пользователь компьютера стал теперь еще уязвимее, чем раньше. «Единственный безопасный компьютер – тот, который выключен, – уверяет меня Кау, бразилец литовского происхождения, который специализируется на тестировании компьютерной безопасности. – Возможно, вы просто решите посмотреть в Сети, что сейчас идет в местном кинотеатре, потом заглянете куда-то еще, и подцепить вирус будет только вопросом времени, даже если вы следите за обновлением своего антивируса». Рядом с Кау стоит коробка с чипсами «Принглс» со вкусом сметаны и лука. Когда он открывает ее, хлопнув крышкой, вместо вездесущих аппетитных чипсов оттуда показывается медная проволока и серебристые диски, размещенные на ней через ровные интервалы. «Если мы подсоединим Мистера Прингла к этому ноутбуку, у нас получится готовая направленная антенна, способная отследить любую беспроводную систему связи», – и Кау демонстрирует это. Для своих исследований он уже взломал сети нескольких крупных компаний, работающих в центре Сан-Паулу (Кау – НЕ преступник). Если такое можно сделать при помощи коробки из-под чипсов и небольшого количества металла, то представьте себе, чего можно добиться, располагая по-настоящему сложной техникой!

Но что любопытно, мир киберпреступности наносит самый тяжелый ущерб отнюдь не с помощью технологий. «Вы говорите мне, что единственный безопасный компьютер – это тот, который выключен? – спрашивает меня Маркуш Флавио Ассуншау, полубог среди так называемых «героев» Белу-Оризонте (честных хакеров, не являющихся преступниками). – А что, если я смогу убедить кого-нибудь включить компьютер? Теперь он не так безопасен!» – радостно заявляет Маркуш. И он рассказывает мне о явлении, которое киберпреступники и службы безопасности называют «социальной инженерией», то есть способностью влиять на поступки людей. Самый популярный способ вторгаться в компьютеры – делать это через закачки и сайты, перед которыми многие пользователи не могут устоять, – с музыкой и порнографией.

Так вот, дорогие читатели (особенно мужчины), усвойте важный урок: если вы балуетесь тем или другим, прекращайте это, если вам дорога тайна вашей частной жизни. Урок номер два «Компьютерного евангелия от Гленни» касается электронных писем: если вы сомневаетесь или в отправителе, или в получателе и теме письма (возможно, компьютеры ваших ближайших друзей заражены и включены в бот-сеть, которая незаконно рассылает с них письма по желанию преступника) – не открывайте письмо, просто удалите его. К самым успешным почтовым вирусам всех времени относится вирус «I Love You» («Я тебя люблю»), – сами эти слова вызывают даже в самых выдержанных из нас какие-то иррациональные чувства. Мне исключительно повезло: первым человеком, который прислал мне письмо с этим вирусом, была моя бывшая подруга, которая питала ко мне самые разные чувства, среди которых любви и в помине не было. Я удалил письмо без дальнейших разбирательств и так обезопасил себя от жуткой заразы.

Вы рискуете не только своим банковским счетом – может быть похищена вся ваша «личность», личные данные, с помощью которых злоумышленники сумеют добраться не просто до вашего банковского счета, но и до вашего номера социальной страховки, паспорта и так далее, вплоть до того, что, если преступление совершат они, в ордере на арест будет указано ваше имя. «В 2005 году общемировые потери, приписываемые компьютерным кражам, составили 52,6 млрд долларов», – сообщил мне Питер Эллор из ISS. Впрочем, пояснил он, яркие компьютерные кражи личных данных пусть и попадают на первые страницы газет, совершаются иногда непреднамеренно. А если вы организовали крупное «незаконное изъятие данных», как называет это Эллор, на хвост вам сядут Секретная служба и ФБР. Киберпреступность в большинстве случаев нацеливается на выуживание небольших денежных сумм у большого количества людей. «Если я завладею одной из ваших кредитных карт и сделаю с нее перевод на 25 баксов, вы заметите это? Сообщите об этом? И что они на это купят? Ни одна полиция в мире не станет разыскивать двадцать пять баксов». Но если вы выудите по 25 долларов у миллиона человек, то станете богатым.

Эллор верит в манихейскую, почти апокалипсическую борьбу, которая движет всей его индустрией интернет-безопасности. «Это гонка вооружений. Можно назвать это проблемой меча и щита. Преступный мир обзавелся еще более острым мечом – малкодером, – и нужно изучить его и подготовить щит, который отразит каждый удар этого меча. Если вы можете установить, что что-то работает неправильно и ваша система уязвима, тогда вы знаете и то, что у вас – крупная проблема, поскольку, если вы найдете неполадку, можете быть уверены, что и преступники узнают о ней – если уже не узнали. Сейчас преступникам достаточно около 48 часов, чтобы найти уязвимое место. А сколько времени потребуется корпорации, чтобы узнать об этом и обновить систему безопасности? Самые быстрые делают это дней за тридцать. Большинство же делает это за 30–60 дней. А частные пользователи? Догадываются ли они об этом вообще?»

Центр электронного контроля (Cyber Control Centre) компании ISS в Атланте, штат Джорджия, так напоминает мостик космического корабля «Энтерпрайз» из сериала «Стар Трек», что я почти готов увидеть, как на одном из мониторов, занимающих один из концов помещения, появится командир клингонцев, изрекающий зловещие угрозы. Но на самом деле мониторы отображают всевозможные оповещения об угрозах, попытках атаки и вываливают бурный поток данных, которые ничего мне не говорят. Больше всего в этом центре о планете Клингон напоминает гигантский монитор, в котором красуется ведущий телеканала Си-эн-эн, поскольку в ISS непрерывно транслируются новости, на случай, если там вдруг всплывет актуальный сюжет. Перед впечатляющего вида панелью управления сидит около дюжины операторов, в том числе прыщеватых подростков, девушек с конскими хвостами и американцев азиатского происхождения, которые безмолвно отражают попытки атак на корпоративных клиентов компании ISS во всем мире, отмечая и затем закрывая уязвимые места в их компьютерных системах.

ISS – один из лидеров многомиллиардной индустрии интернет-безопасности, которая стала процветать благодаря засилью вирусов и троянов. Компания способствовала видоизменению самой концепции компьютерной защиты – вместо того, чтобы отслеживать конкретные вирусы и шпионские программы (именно по этому принципу работают такие программы, как «Нортон Антивирус»), в ISS принялись изучать потенциал защиты отдельных программ или систем. По сути дела, они подражают хакерам и крэкерам, выискивая уязвимые места где угодно – от операционной системы Windows до целых банковских сетей. А такой отдел, как X-Force, – это виртуальный аналог ЦРУ, отдел, в котором стремятся проникнуть в намерения и логику врага. Время от времени объяснения Питера Эллора о том, чем занимается отдел X-Force, кажутся такими же темными, как самые непонятные отрывки из «Краткой истории времени» Стивена Хокинга. «Вы ведь знакомы с Darknet, верно?» – осведомляется он. Я начинаю переминаться и покашливать, не желая показаться дураком: «Н-ну-у… не так чтобы очень знаком… нет». – «Ну ладно. «Даркнет» (Darknet) – это набор протоколов IP (IP, для непосвященных – это интернет-протоколы), которые никогда нигде не «прописываются»… Они настолько «темны», что не должны испускать никаких сигналов и не получать никаких адресов. Мы запускаем «Даркнет» и получаем премилый комплект заразных протоколов, с помощью которых можем улавливать множество отраженной информации со всего Интернета, которую эти протоколы просматривают там, где их быть вообще не должно. Поэтому мы берем информацию из серых сетей и сетей-ловушек Honeynet, которые поджидают, пока в них влезут хакеры, и, кроме того, просматриваем Интернет. Вы знаете, что такое скрытый просмотр файлов?» – «Ну вот что, о скрытом просмотре давайте завтра», – говорю я про себя.

Хотя деятельность отдела X-Force и кажется непонятной, ISS и подобные ей организации воздвигают на пути вирусов, троянов и шпионских программ абсолютно необходимый барьер, препятствуя их всемирной эпидемии. Однако переход от эго-хакерства к преступному содержит в себе огромные опасности.

Компьютерные технологии вторгаются во все сферы бытовой и деловой жизни Запада. Они больше не остаются уделом таких очевидных приборов, как принтеры, сканеры и банкоматы – компьютеры встраиваются в телефоны, телевизоры, автомобили, стиральные машины, торговые автоматы и прочую технику. «Если вы окажетесь в отеле, где проходит слет хакеров, держитесь подальше от лифтов, – с улыбкой предостерегает Эллор. – Вы никогда не попадете на нужный этаж – поверьте мне, так и будет». Ничто не доставит злонамеренному хакеру большей радости, чем направить лифт на семнадцатый этаж, когда кто-то нажимает на кнопку «33». Каждое из этих периферийных устройств (то есть подключенных к компьютеру) имеет свой IP-адрес – уникальное виртуальное имя, по которому устройство затем связывается с IP других приборов при помощи Сети. В компании среднего размера таких устройств сотни, и каждое из них обладает своим «входом», через который можно осуществить атаку.

Деловой мир и так хранит в своих компьютерных системах сведения, стоимость которых неисчислима, а вскоре большинство людей станут использовать телефонные системы с протоколом VOIP (Voice Over internet Protocol – «голос по IP», технология передачи речевого сигнала по IP-сетям) в подавляющем большинстве случаев речевого общения. Такие VOIP-сети, как «Скайп», становятся все более популярными в офисах, поскольку обеспечивают существенное сокращение расходов. А что получится, если ваш бизнес зависит от телефонных продаж, а кто-то запустит в систему вирус, который блокирует телефоны?

«Сегодня антивирусы стремительно теряют свою важность, поскольку они не могут вас защитить», – замечает Амрит Уильямс. Этот задумчивый руководитель отдела анализа безопасности в компании Gartner, которая является лидером в американском техническом консалтинге, хорошо знает, каким разрушительным потенциалом обладают хакеры, которых организованная преступность поманила от электронных развлечений к злодеяниям. «Компании, которые борются с вирусами, способны распознать лишь те из них, которые имеют сигнатуры. Но сейчас киберпреступники пишут специальные вредоносные программы для атаки одной-единственной компании, будь то «Морган-Стенли», «Виза» или Би-би-си, – продолжает Уильмс. – Недавно у нас был один тревожный случай: русская мафия наладила выпуск идеальных копий Windows, с пластиковыми коробками и всем прочим. Выглядят они идеально, но в каждую систему, разумеется, были заранее загружены шпионские программы».

Из слов Уильямса следует, что организованной преступности нетрудно выпустить такой товар на легальный рынок, поскольку преступные синдикаты отлично научились контролировать рынки мелкого опта и розницы.

То, что мировыми лидерами в электронной преступности являются Россия и Бразилия, – отнюдь не совпадение. Вместе с Китаем они образуют ее первый эшелон. Здесь не хватает одной страны – Индии.

Если у тебя куча денег, мир лежит перед тобой, как устрица, ты можешь делать все, что хочешь; для человека с деньгами все женщины одинаковы, а каждый следующий день будет лучше вчерашнего. Теперь у него были такие заботы: накупить побольше кокса и нарубить несколько дорожек для своих друзей… купить квартиру в Копакабане, трахать докторских дочек, завести телефон и телевизор и время от времени мотаться в Штаты в качестве работника у своей тети. А в один прекрасный день ему предстоит сорвать банк.

Пауло Линс. «Город Бога»

Компании, занимающиеся интернет-безопасностью, взяли Бразилию на заметку в самом начале нового тысячелетия. Теперь, наряду с Россией и Китаем, она составляет могущественный триумвират виртуально-криминального подполья. Свое место в нем она заработала по целому ряду причин, в которых причудливым образом сплавились социальные и экономические факторы. И даже если в ближайшем будущем положение дел изменится, Бразилия все равно останется одним из главных центров киберпреступности, просто потому, что это сулит астрономические прибыли. Ни одна другая область организованной преступности не приближается к электронной по темпам роста, которые сейчас ежегодно составляют около 25 %. Более того, эта индустрия многогранна, в ней находится место и старым, и новым преступлениям. Наведение порядка в этой области – сущий кошмар, даже несмотря на то, что в своем массовом проявлении она еще очень молода.

В мире законных компьютерных технологий определенные области тяготеют к конкретным географическим регионам. Например, Скандинавия уже долгие годы лидирует в области технологий для мобильных телефонов, а ведущими центрами биотехнологий являются Калифорния, Тулуза и Мюнхен. Подобная централизация отраслей может быть вызвана целым букетом факторов: близостью ультрасовременных научно-исследовательских институтов, налоговым стимулированием и прочими мерами государственной политики (местного и национального характера), существенными финансовыми и бытовыми преимуществами для сотрудников компаний и даже счастливыми озарениями.

Локализация электронной преступности является результатом не менее сложного смешения обстоятельств. Для нее необходимы несколько предпосылок, но главную роль играют следующие три: высокий уровень бедности и безработицы, высокие стандарты базового образования для большинства населения и выраженное присутствие более традиционных разновидностей организованной преступности.

Никто не удовлетворяет этим условиям лучше, чем так называемые «страны БРИК»: Бразилия, Россия, Индия и Китай. Эти страны являются лидерами в области новых рынков и «вторым эшелоном» мирового влияния после «большой восьмерки» (Россия, впрочем, в политическом отношении принадлежит к обеим категориям). Южно-Африканская Республика считается «запасным игроком» у стран БРИК, поскольку, хотя она и является региональным лидером, по масштабу экономики она недотягивает до этой четверки. Кроме того, центром киберпреступности она не стала по причине того, что стандартам образования в ЮАР еще предстоит восполнить тот урон, который нанес им апартеид.

Бразилия же, напротив, почти идеально отвечает всем условиям. Даже в фавелах[35] доступ к компьютерам и Интернету уверенно улучшается благодаря различным программам правительства и общественных организаций. Бразилия хорошо известна своим высоким уровнем преступности и демонстрирует социальное неравенство и напряженность, которые роднят ее с ЮАР и Колумбией. Иностранцам здесь рекомендуют бдительно присматривать за своими бумажниками и не сопротивляться, если на них напал грабитель, вооруженный ножом или пистолетом. В фавелах Рио-де-Жанейро и других крупных городов отчаянная нищета перемешивается с наркоманией, оружием и насилием – и все это пребывает менее чем в миле от роскошных домов, высящихся над пляжами Ипанемы и Копакабаны. Именно эта пропасть, разделяющая общество, является основным стимулом для исключительно мощной бразильской преступности, которую с такой пугающей точностью описал Пауло Линс. В своем романе «Город Бога» он описывает жизнь в одноименном мрачном пригороде на западе Рио, власти которого в 1960-х годах выманили будущих обитателей Города Бога из центра самого развеселого южноамериканского города лживыми обещаниями улучшения уровня жизни. Одноименный фильм Фернандо Мейреллеса, удостоенный Оскара, так ярко рассказывает о насилии и отчаянной жизни фавелы, масла в огонь которой подливают расовые конфликты и наркоторговля, что кровь стынет в жилах.

В фавелах Рио появились некоторые из лучших документальных фильмов в мире, что свидетельствует об открытости их культуры. Из всех стран, которые я посетил, Бразилия оказалась единственной, где ни один человек не попросил меня выключить диктофон, когда я брал интервью. Бразильцы отчаянно любят общаться (если не верите, взгляните на «Оркут», бразильский аналог сайта Myspace.com), поэтому здесь – особенно в Рио – легко за короткое время получить массу сведений о стране (и о светлых, и о темных сторонах ее жизни).

Однако за последнее десятилетие Рио затмил Сан-Паулу, превратившийся в эпицентр экономического рывка и неконтролируемого роста организованной преступности. Подлетая со стороны Атлантики к аэропорту Сан-Паулу, находящемуся на западе города, получаешь неизгладимое впечатление. Это даже не город, а мегаполис с населением в 20 млн человек, который сверху выглядит, словно целая цивилизация, выстроенная из «Лего» и простирающаяся за горизонт. Однако Сан-Паулу не похож на Чикаго, Йоханнесбург или даже Лондон, где небоскребы плотно скучились в центре, окруженные расползающейся во все стороны застройкой. Небоскребы появляются здесь на окраинах города и не прекращают свое шествие, так что фавелам практически приходится отвоевывать себе место среди них.

Сила экономического притяжения собирает здесь мигрантов не только из бедных северо-восточных и центрально-западных районов страны, но и со всей Южной Америки и других континентов, а из Сан-Паулу бьет мощный фонтан товаров и услуг, по адресу которого так презрительно фыркают «кариокас» (жители Рио). («Паулистас» обдают их ответным презрением за то, что «кариокас» считают, будто главная цель жизни состоит в погоне за наслаждениями.)

Несмотря на леденящие кровь предупреждения касательно уличной преступности, центр Сан-Паулу, обслуживаемый двумя превосходными системами метрополитена, оставляет ощущение такой же безопасности и современности, как и центр Мадрида. Рассадником преступности город никоим образом не выглядит.

Однако бурлящий водоворот мегаполиса окружает система тюрем, которые относятся к числу наиболее переполненных в мире. Условия содержания заключенных бесчеловечны, а тихая война между заключенными и охраной и между группами заключенных не прекращается никогда. Через два дня после того, как в мае 2006 года я впервые попал в Южную Америку, эти тюрьмы вздрогнули от вспышки насилия – по одному условному сигналу. Восстание группировки Primeiro Comando da Capital («Первая столичная команда»), или PCC (ПСК), потрясало исключительной жестокостью, которая выплеснулась с ним наружу.

Группировка «Первая столичная команда» была основана в 1993 году громилой по прозвищу Желайю («Большой студень») и относится к числу самых крупных, самых непредсказуемых и самых опасных организованных преступных синдикатов мира. Она способна мобилизовать тысячи своих членов, томящихся в ветшающих тюрьмах Бразилии. Лидеры заключенных имеют доступ к деньгам, с помощью которых могут подкупать и «привлекать на службу» охранников, которые обеспечивают им всевозможные привилегии и, что важнее всего, поставляют мобильные телефоны, – сотрудники тюрем разрешают держать их в камерах, получив мзду в размере 300 долларов.

Лидеры группировки, агрессивные и избалованные всеми благами, простирают щупальца ПСК в самую глубину фавел, превращая трущобы в тренировочные лагеря для смертельно опасных бойцов наркомафии. В отличие от других крупных организованных преступных группировок, эта не стремится расширяться за пределами страны, да и избегать столкновений с полицейскими и детективами любой ценой тоже не стремится – даже напротив, периодически идет на яростные конфликты с ними. Самая решительная и длительная попытка такого конфликта имела место в середине мая 2006 года.

Первоначально жители Сан-Паулу, похоже, проигнорировали майские события, посчитав их незначительной вспышкой агрессии люмпенов. Однако уже в первую ночь волнений «Первая столичная команда» продемонстрировала ту силу, которую набрала за тринадцать лет. Ее члены вырвались на улицы города и принялись расправляться с полицейскими и их знакомыми из числа гражданских лиц. Опасность грозила всем: патрулям на машинах, свободным от службы полицейским, которые вышли пообедать, высокопоставленным чинам полиции, решившим промочить горло в баре. ПСК явно была передана важная информация, которую они реализовали самым безжалостным образом, пройдясь по городу кровавым парадом с мачете, автоматами и молотками в руках. Они сожгли несколько десятков автобусов и машин и опрокидывали дорожные заграждения.

Громившие город преступники заполонили многочисленные районы, богатые и бедные, наводя особенный ужас на первые из них, незнакомые с повседневным насилием, к которому вторые уже привыкли.

На следующий день не знавший покоя мегаполис будто вымер: его трудолюбивые жители укрывались в своих домах. Работники Сан-Паулу не собирались рисковать настолько, чтобы передвигаться в уязвимом городском общественном транспорте.

Вскоре представители «Первой столичной команды» стали регулярно связываться со средствами массовой информации, озвучивая причины своего восстания с помощью сплошных клише из лексикона о защите прав человека – по словам заключенных, им нужно было привлечь внимание к своему бедственному положению. Но их оправдания были изрядно скомпрометированы зверскими поступками, и следующие несколько дней многочисленные сотрудники прокуратуры и детективы, с которыми я разговаривал, заявляли мне одно и то же: «Это вызов полиции: они хотят показать нам, какими стали сильными и что мы должны теперь каждый раз с ними договариваться». Элизеу Эклер Тейшейра-Боржес, командующий бразильской военной полицией, был еще откровеннее, когда заявил на пресс-конференции: «Это война, и мы не собираемся отступать. Будет еще больше убитых».

Правда, он не упомянул, что на сей раз настал черед полиции убивать. После бойни первых дней, обернувшейся ста смертями, полиция в ответ убила за следующие два месяца почти в пять раз больше, и полицейские, так же как и уголовники, были не слишком разборчивы в отношении убиваемых. Уже начинало казаться, что та риторика в духе Кумбайи[36], к которой прибегали представители ПСК, была не так уж и фальшива.

Дремлющая агрессия уголовников готова проснуться куда быстрее, чем в Европе и Азии. В Москве или Пекине настолько военизированная преступная организация, имеющая и волю, и возможности для противодействия властям, просто немыслима.

Едва ли я мог найти более знающего гида по закоулкам обширного криминального ландшафта Бразилии, чем Уолтер Майерович, судья и бывший глава Национального управления по борьбе с наркотиками Бразилии, самый уважаемый специалист по бразильской организованной преступности. Короткими фразами, в которых не было недостатка в точных фактах, он обрисовал мне различные факторы, которые, по его мнению, сделали возможным превращение страны в важный центр транснациональных криминальных операций. (В частности, благодаря им Бразилия стала связующим звеном между рынками и регионами-производителями юга Европы, Западной Африки и Северной и Южной Америк.) События мая 2006 года он называет не больше и не меньше как «объявлением войны штату Сан-Паулу… ПСК, подобно террористическим организациям фундаменталистов и мафии, устраивает нападения, после чего прячется, создавая у властей ложное ощущение безопасности». Причины этого кризиса кроются в том, что Майерович называет «нечеловеческими условиями содержания», сохраняющимися в бразильских тюрьмах, но тем не менее он встревожен неспособностью государства противостоять ПСК, растущей, как раковая опухоль.

Реакция политиков на вызов, брошенный в мае 2006 года «Первой столичной командой», проливает свет на одну фундаментальную слабость бразильского государства, позволяющую понять, почему в 90-е годы страна превратилась в прибежище транснациональных преступных синдикатов. Едва ПСК вышла на улицы, правительство президента Лулы предложило послать на усмирение заключенных армию. Но губернатор штата Сан-Паулу, который был в оппозиции, отказался от предложения, назвав его провокацией и утверждая, что силы, которыми он располагает, сами отлично могут решить проблему. Трудно было избежать впечатления, что и федеральные власти, и власти штата были заинтересованы не столько в разрешении кризиса, сколько в наборе политических очков.

Уолтер Майерович, кроме того, заметил мне, что Бразилия страдает от такой проблемы, как полицейские междоусобицы (она часто является бичом федеральных государств). Вражда и зависть, которыми пропитаны отношения между полициями штатов, федеральной полицией, военной полицией (находящейся под управлением гражданских лиц) и Сил специального назначения, причиняют делу вред. «В США между такими федеральными ведомствами, как Управление по борьбе с наркотиками, ЦРУ и ФБР, постоянно возникают трения, – поясняет Майерович, – но это, во всяком случае, показывает, что на каком-то уровне они взаимодействуют друг с другом. А в нашей бразильской федеральной системе никаких конфликтов нет, потому что федеральные ведомства и ведомства штатов вообще не связаны никакими контактами. И уж, конечно, на такие крайности, как обмен информацией, они не пойдут», – добавляет он, пожимая плечами.

Рост «Первой столичной команды» и ее клонов, таких как «Красная команда» из Рио, Майерович приписывает в первую очередь тем прибылям, которые приносит им наркоторговля. Сам он был настоящим бичом огромных транснациональных синдикатов, которые в 1980–1990 годах сделали Бразилию своим домом. Тем не менее он утверждает, что «война с наркотиками – фарс… И все говорит о том, что Лула, наш президент, будет следовать в кильватере американской политики запрета наркотиков. Однако появились признаки того, что Европа продолжает дистанцироваться от Конвенций ООН, в которых проводится линия американцев. А стратегия снижения потребления наркотиков в США, которые являются самым большим их рынком, – это тупик».

Если большую часть своего кокаина колумбийцы направляют в США через Мексику и страны Карибского бассейна, то их поставки в Европу (через Западную, а затем и Южную Африку) осуществляются через Бразилию. Рост этого наркотрафика стимулировался наличием у Бразилии самой крупной в Латинской Америке химической промышленности, благодаря чему наркоторговцам нет нужды ввозить в страну важные исходные химикаты для превращения кокаиновой пасты в порошок (что приходится делать их коллегам в Колумбии, Перу и Боливии). Однако, по словам Майеровича, преступникам облегчают жизнь характерные слабости бразильской системы правопорядка, а также коррупция, глубоко укоренившаяся в судебной и политической системе.

Майерович, похожий на сову человек с негромкой речью, впервые прославился в начале 80-х годов, когда помогал Джованни Фальконе в его успешных попытках разыскать беглых мафиози, скрывавшихся от итальянского правосудия. Эти двое совместными усилиями убедили Томмазо Бушетту возвратиться в Италию и стать свидетелем обвинения на так называемом «макси-суде» куполы, тайного «совета директоров» сицилийской мафии. Его показания в итоге позволили осудить в январе 1982 года около 350 высокопоставленных мафиози.

Фальконе и его товарищ по судейскому цеху Паоло Борселлино – титаны антимафиозной борьбы мирового масштаба. Вскоре после того, как в 1992 году был подтвержден приговор «макси-суда», они были убиты в Сицилии с разницей в два месяца; их гибель потрясла Италию и в конечном итоге опрокинула ее старую политическую верхушку. Оба они работали, исходя из того предположения (совершенно справедливого), что крупнейшие фигуры сицилийской мафии пользовались защитой высоких политических сфер Рима.

Майерович вспоминал свои обеды с Фальконе и то, как они собирались защитить великого pentito (кающегося грешника) Бушетту от убийства или самоубийства. (Тому чуть было не удалось покончить с собой прямо на глазах у бразильского судьи.) Сначала Майерович вспоминает своего покойного итальянского друга с улыбкой, но вскоре уже безмолвно плачет – совершенно уместная дань уважения Фальконе, личное обаяние которого вкупе с его преданностью делу правосудия перед лицом противодействовавшей ему коррумпированной элиты Рима сделали его народным героем во всей Италии, да и среди борцов с преступностью в других странах. (Именем Фальконе Майерович назвал свой Институт изучения организованной преступности.)

Дело Бушетты было, возможно, величайшим успехом за всю историю бразильских сил закона и порядка. Его экстрадиция запустила цепочку событий, кульминацией которой стал «макси-суд» и убийство Борселлино и Фальконе. Преступления мафии и две этих смерти вызвали в народе такую волну ненависти, что сицилийская мафия с тех пор отступала по всем фронтам. (К сожалению, нельзя сказать того же о ее преступных сородичах – группировках «Ндрангета», «Каморра» и «Сакра Корона Унита».) Но хотя Майерович и помог нанести тяжелейший удар по мафии в Италии, арест Бушетты слабо сказался на международной деятельности зарубежных филиалов мафии, в том числе и в Бразилии. Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу, наряду с Монреалем, приютили самые могущественные мафиозные синдикаты по отмыванию денег и экспорту, созданные и управляемые двумя семьями, тесно породнившимися благодаря узам брака – кланами Кунтрера и Куарана, которых называют Ротшильдами мафии.

По иронии судьбы, оба семейства бежали с Сицилии в начале 60-х годов, спасаясь от междоусобных мафиозных войн в Бразилии, где была военная диктатура и существовали идеальные условия для того, чтобы эти семьи могли развернуть свой бизнес.

Но они сделали еще более ловкий ход, проникнув в 80-х годах на Арубу, полусвободное нидерландское колониальное владение у берегов Венесуэлы. Аруба прославилась как личный остров мафии. «Здесь продается великолепная стиральная машина – торговой марки «Аруба», – предупреждал один из отчаявшихся министров правительства Арубы. – Машина эта совместного производства Арубы и Колумбии, модель называется «Картель». Торговая марка отлично известна своей идеальной работой в Европе и США. Ее рекомендуют вам бывшие министры, парламентарии, владельцы казино и супермаркетов, производители косметики и импортеры автомобилей и аккумуляторов. Эта стиральная машина отлично подойдет всякому, кто в мгновение ока необъяснимым образом разбогател».

Именно на Арубе, благодаря любезности клана Кунтрера – Куарана, картели Медельинский и Кали проводили переговоры с московскими «солнцевскими», болгарскими наркоторговцами и, разумеется, с бесчисленными наркодельцами Карибского бассейна и Центральной Америки, обсуждая глобальную экспансию кокаина, ставшую реальностью в 1990-х годах.

Некоторые из старших членов этого семейства были арестованы в Канаде, а другие – в Венесуэле и в итоге были депортированы в Италию. Но величественный старик, которому перевалило за восемьдесят, автор всего преступного замысла, по-прежнему спокойно живет в двух шагах от пляжа Копакабана в Рио.

Майерович рассказывает мне подлинно эпическую историю. И через все его повествование красной нитью проходит мысль о борьбе невероятного бразильского жизнелюбия и энергичности с опорочившими себя ведомствами; в нем звучит сага о стране, народ которой искренне гордится своими достижениями, но страшно зол на несправедливость и коррупцию, с которыми ежедневно сталкивается. Например, никогда не следует недооценивать ту социальную сплоченность, которую бразильцы черпают из своего статуса самой одаренной футбольной нации мира. Долгие годы это компенсировало стране то, что она вынуждена была жить в тени Аргентины. Но сейчас Бразилия затмила всех своих южных соседей, став главной экономикой Латинской Америки. Впрочем, несмотря на растущее благосостояние страны, город Сан-Паулу, мощное сердце ее экономики, одна из самых могущественных и бесконтрольных преступных группировок мира может поставить на колени за несколько часов. Справиться с «Первой столичной командой» и ее сообщниками – более чем трудная задача для большинства полиций (даже таких, которые хорошо организованы).

В Сан-Паулу, Рио и прочих местах Бразилии полицейские и прокуроры, с которыми я говорил, были преданными делу, умными и очень трудолюбивыми людьми. Однако их способность к действию ограничивалась глубоко укоренившимися традициями иерархии и авторитаризма. Заметны признаки того, что ситуация вскоре изменится, но когда дело доходит до сдерживания преступности в транснациональном масштабе, которая проникает за границы страны, у бразильской полиции просто не хватает ресурсов для подобных операций. Описывая тот нескончаемый кризис, который охватил судебную и полицейскую системы Бразилии, Майерович сравнивает бразильскую преступность с гидрой – у нее отрубают голову, а взамен вырастают две новых. Я попросил его привести пример. На мгновение он смолк, а затем произнес всего три слова: «Лао Кин Чон».

Капитан полиции Протогенес Куэрос на этот раз собирался действовать наверняка. В конце мая он отправил свой специальный отряд в Сан-Паулу – инкогнито. Генеральный директор Федеральной полиции Бразилии лично выбрал его для нанесения завершающего удара в операции «Сёгун» (между собой команда федералов называла операцию «Гатинью» – «котенок»). Заблаговременное оповещение о предстоящих рейдах полиции Сан-Паулу было самым простым способом пустить тщательно продуманный план коту под хвост.

«Первые пять офицеров прибыли заранее, – это были члены Подразделения тактических операций Федеральной полиции, нашей специальной команды, – вспоминал этот вежливый, но решительный полицейский начальник. – Любой прилетевший самолет мог бы вызвать подозрение у полиции Сан-Паулу. Поэтому мои сотрудники придумали легенду: на одного из них надели наручники, и все выглядело как простой перевод заключенного. Чтобы гарантировать секретность предстоящей операции, капитан Куэрос послеживал за полицией Сан-Паулу. Директор аэропорта позвонил местному начальнику полиции и уведомил его: «Прибывает самолет из Бразилиа, с сотрудниками Федеральной полиции». – «Сколько их?» – «Четверо, с ними заключенный». Удача – трюк сработал!»

Ранее в том же году к главе Комитета по парламентским расследованиям обратился некий коммерческий агент из Сан-Паулу – по вопросу о бурно растущем бразильском интеллектуальном пиратстве. Этот агент пояснил, что его партнер Лао Кин Чон, натурализовавшийся в Бразилии китаец сорока с небольшим лет, заинтересован в том, чтобы помочь сенатору справиться с этой трудной проблемой. Большим сюрпризом это не стало, поскольку именно деятельностью Лао это расследование главным образом и занималось. А «помощь», которую предлагал этот агент, должна была способствовать отнюдь не расследованию – в действительности это была очень крупная взятка. Сенатор согласил встретиться с Лао, но заодно уведомил обо всем Федеральную полицию.

Главная улица Ифигении, района в Сан-Паулу, наглядно показывает, насколько доступными для потребителя стали контрафактные товары. Перед магазинами стоят щиты с пришпиленными к ним обложками компакт-дисков, которыми торгуют молодые продавцы: в мире нет такой программы, которая бы у них не продавалась (все до одной – пиратские), так что я могу купить за два доллара копию ожидающей выхода операционной системы Windows Vista задолго до того, как она появится на легальном рынке. Продавец, воодушевленный моим интересом, начинает скандировать на португальском: «Не будь рабом американцев, будь патриотом и покупай подделки!» Этот торговый антиамериканизм помогает торговле подделками в Бразилии – да и во всей Латинской Америке – заручаться народной поддержкой. Ни один из бразильцев, с которыми я беседовал, не считает ее безнравственной, если не считать полицейских и юристов, ведущих борьбу с пиратством. Через несколько минут после того, как я делаю покупку, эффективная система дозорных оповещает уличных торговцев о том, что улицы прочесывают двое полицейских. За несколько секунд они сворачивают свои прилавки и растворяются в колышущейся толпе, стремящейся попасть в торговый центр. В этом центре можно приобрести электронную технику – любую, какую вы можете себе представить: камеры, плееры, ноутбуки, настоящие «Сони» и фальшивые «Самсунги», которые беспорядочно нагромождены друг на друга. Продавцы выкликают: «Друг, друг, купи, пожалуйста, – очень дешево!» Они специализируются на сплошь поддельном товаре: клавиатуры «Майкрософт» производит какая-то Krown Electronics, а телевизоры с плоским экраном – некая фирма Semsin. Однако все эти вещи объединяет одна общая черта: надпись «Сделано в Китае».

Исмаэл, продавец ливанского происхождения (ливанцев в Южной Америке много), рассказывает, что эти товары поступают в страну через три пункта: через границу с Боливией в центральном штате Мату-Гроссу, через северо-восточный порт Натал и, что важнее всего, через легендарный Сьюдад-дель-Эсте, бандитскую столицу Парагвая, которая, как подозревает американская разведка, является центром деятельности «Аль-Каиды». Город этот расположен неподалеку от Бразилии и Аргентины, в так называемом «районе трех границ». «Львиная доля товаров Лао поступала в Сан-Паулу через Сьюдад, – объясняет Педро Барбоза, прокурор штата Сан-Паулу, который занимается делом Лао. – И этих товаров было много». Сотрудничество с парагвайскими властями не обходилось без проблем. «Не следует забывать, что 60 % ежегодных доходов Сьюдада поступает от контрабанды, – продолжал Барбоза. – У нас был один контакт, с которым мы держали связь, но в целом Парагвай ненадежен в сотрудничестве».

Барбоза пояснил, что раньше уже было предпринято несколько попыток арестовать Лао, но все они провалились – «именно поэтому Протогенес Куэрос никому не сказал о том, что он задумал на то утро». Лао Кин Чон стал сколачивать свою громадную империю с торговыми центрами на авеню 25 Марта в качестве форпостов в начале 90-х годов. Он ввозил в Бразилию все подряд, платил мизерные налоги (если вообще платил) и грубо попирал все международные законы об авторском праве. Большинство патентов и прав на эту интеллектуальную собственность принадлежало американцам и американским компаниям, поэтому американское правительство взялось за дело всерьез и надавило на Бразилию и другие государства-нарушители, чтобы те как-то боролись с пиратством. Через несколько дней после ареста Лао Джек Валенти, глава Американской кинематографической ассоциации, осудил ситуацию с пиратством в Бразилии как «чудовищную». Выступая на сенатских слушаниях в Вашингтоне, он также назвал арест Лао Кин Чона «одним из светлых моментов», заявив, что в Бразилии «каждая третья кассета или DVD-диск – пиратские. Компании, входящие в Ассоциацию, ежегодно теряют из-за пиратства в Бразилии около 120 миллионов долларов… Даже в тех ситуациях, когда полиция была уполномочена проводить рейды, менее одного процента из них заканчивались осуждением виновных».

Сам Лао никогда ни в чем не признавался, отрицая любые обвинения и комментируя своей арест одним-единственным предложением: «Это дурная шутка». Однако он никак не мог обойти тот факт, что его коммерческий агент предложил сенатору 1,5 млн долларов. Не мог он отрицать и видеозапись, доказывавшую, что его агент принес сенатору первый «взнос» в размере 75 тыс. долларов, чтобы тот взамен посодействовал с назначением нового шефа полиции Сан-Паулу. Когда Лао был взят под стражу по обвинениям в даче взятки и в воспрепятствовании правосудию, Федеральная полиция получила возможность расследовать все его деловые связи. Были арестованы некоторые его родственники, в том числе жена, и вскоре против Лао выдвинули уже новые обвинения – в пиратстве и контрабанде, а это гарантировало, что за решеткой он останется надолго.

Когда Лао Кин Чон был осужден в июле 2005 года за дачу взятки, Федеральная полиция и, в частности, Куэрос могли с полным основанием похвалить себя за проведение трудной и весьма рискованной операции. Лао стал самым влиятельным и преуспевающим бизнесменом из всех, что были когда-либо арестованы в Бразилии. Однако уже через несколько месяцев после того, как он получил первый срок, Роберто Порту, следователь из Отдела по борьбе с китайской организованной преступностью полиции Сан-Паулу, заметил, что происходит что-то странное. «Большинство китайцев, которые работают на рынках Сан-Паулу, – нелегальные мигранты. Они никак не защищены, и идти в полицию – последнее, что придет им в голову. Китайцы думают, что, едва они сделают это, как их депортируют, – сказал он. – Поэтому Лао Кин Чон защищал их». В китайской диаспоре Сан-Паулу Лао был и государством, и полицией. «Когда Лао два года назад арестовали, – продолжал Порту, – все остались без защиты. Именно тогда обстановка среди китайцев Сан-Паулу резко накалилась».

Ведомство Порту заметило, что две группировки развязали борьбу за главенство. «Это были кантонские триады, Сун Йет Он, и их конкуренты из провинции Фуцзянь», – рассказывал он. Обе группировки стали напрямую укреплять свое влияние. «Обе, по всей видимости, присылали из Китая команды боевиков. Эти люди прибывали в Сьюдад, но оставались там всего несколько месяцев». За это время этот бандитский «спецназ» запугивал, угрожал, осуществлял нападения, а если было необходимо, то и убивал всех, кто не платил им за покровительство или вставал у них на пути. «Затем, выполнив свою работу, они возвращались обратно в Китай или бог знает куда еще. У нас попросту не было ни времени, ни ресурсов, чтобы их выслеживать». И Порту рассказывает, что случилось с одним из их немногочисленных осведомителей, которого настигли эти вымогатели: подробности слишком отвратительны, чтобы приводить их здесь, но ясно, что мучений осведомитель не перенес. «У нас нет сотрудников, говорящих по-китайски, – мы можем только нанимать переводчиков», – сокрушался Порту. Я смотрю на его спартанского стиля кабинет с неказистой кушеткой, истертым ковром и шелушащейся краской, и передо мной как на ладони открываются огромные проблемы, которые принес правоохранительным структурам охваченный глобализацией мир. Даже если бы полиция Бразилии была рационально организована, эта страна не может позволить себе средства и оборудование, необходимые, чтобы хотя бы отслеживать, какие люди и товары пересекают ее границы в обоих направлениях. Неуемное стремление торговать, продавать, покупать, делать деньги значительно превосходит возможности и развитых, и развивающихся стран по регулированию своей торговли, – да и установить во всем мире единые этические стандарты невозможно. Можно поносить коррупцию в развитом и развивающемся мире, однако стоит ли удивляться тому, что таможенники, полицейские, судьи, политики и бюрократы так часто подвергаются искушениям в эпоху, когда в мире, где миллиардеры гоняются за прибылью, половина людей живет менее чем на два доллара в день?

Роберто Порту, как я выяснил, столкнулся и с куда более серьезными проблемами: я спросил его, есть ли у него возможность сотрудничать с китайской полицией. «Я не уполномочен связываться с китайской полицией напрямую, – поясняет Порту, – поэтому я могу только обращаться в консульство Китая в Сан-Паулу». «А их дипломаты вам помогают?» – осведомляюсь я. «Они помогают преступникам, которых мы собираемся арестовать, – бесстрастным тоном отвечает он. – Мы просим помочь нам по какому-нибудь делу, а они быстро нанимают адвокатов для тех самых людей, которых мы преследуем».

В какую часть мира ни взгляни, граждане Китая заполняют все ниши на рынках труда. В процессе своих путешествий я замечал, что умение китайцев сбивать зарплату и производительность в легальных секторах экономики с точностью воспроизводится и в экономике теневой. Я замечал также, что официальный Китай, который определенно стимулирует перемещения своей рабочей силы по всему земному шару, не делает особенных различий между двумя этими секторами. Влияние китайцев стремительно растет, будь то в легальной или в нелегальной экономике. Я уже довольно давно пришел к выводу, что будущее глобальной теневой экономики будет определяться тем направлением, в котором будут развиваться связи Китая с внешним миром. И теперь я отправляюсь из Бразилии на запад, чтобы оказаться на Востоке, где восходит заря новой эпохи организованной преступности, пока Запад борется со своим затянувшимся кризисом среднего возраста.

Часть 4

Будущее организованной преступности

Глава тринадцатая

Вершины подземного мира

Как-то рано утром, в теплую сентябрьскую среду 1994 года, Кадзафуми Хатанака, пятидесяти четырех лет, еще одетый в пижаму, открыл дверь своей квартиры. О том, кто навестил его тем утром, известно очень немногое, за исключением того, что визитер был необычайно рослый. Полиция пришла к такому заключению потому, что единственная пуля, выпущенная им, вошла в правый висок господина Хатанаки (который сам был выше среднего роста) спереди и сверху вниз. Пуля затем вышла из головы в нижней левой части черепа, задержавшись в мозге всего на доли секунды, но успев произвести его массированную контузию. Поскольку пуля прошила голову убитого насквозь, в отчете полиции значилось, что, когда сосед в 7.20 утра обнаружил труп Хатанаки, вокруг было огромное количество крови.

Явных зацепок не имелось. Следователи не обнаружили в квартире следов борьбы, и это указывало, что Хатанака вполне мог знать своего убийцу. Если не считать следов убийства, все выглядело так, словно поработал профессионал. Однако у следствия не было свидетелей, а первое время ему был неясен и мотив.

Два месяца спустя начало казаться, что полиции стало везти. Она арестовала Тадао Кондо, человека с такой богатой криминальной биографией, что он, похоже, вообще не вылезал из тюрем. Кондо, которого, как могло показаться, заела совесть, выдал себя с головой и вручил полицейским армейский пистолет тридцать восьмого калибра. Баллистическая экспертиза подтвердила, что именно это орудие убийства и разыскивали те, кто расследовал убийство Хатанаки. Семидесятитрехлетний Кондо оказался рецидивистом-вымогателем и вором и поведал, что решил из корыстных побуждений вломиться в квартиру Хатанаки, который застал его врасплох.

Полиция, уже было обрадовавшаяся результатам баллистической экспертизы и признанию, разом скисла. «Проникновение со взломом «из корыстных побуждений»? На десятом-то этаже?» – задал риторический вопрос главный следователь. Если бы Кондо решил вломиться в квартиру, он бы непременно выбрал первый этаж, чтобы кто-нибудь, вроде Хатанаки, не застал его на месте преступления, и одновременно была бы возможность быстро удрать. И кроме того, Кондо был не того роста: положение тела Хатанаки указывало на то, что он стоял, когда в него стреляли. Но Кондо был на десять сантиметров ниже своей якобы жертвы, которой никак не мог вогнать в череп пулю в направлении сверху вниз – разве что встал бы на кресло. Все понимали, что это был очень странный способ совершить ограбление или убийство. Когда полиция допросила подозреваемого подробнее, она пришла к выводу, что все подробности этого дела, которые были ему известны, Кондо, очевидно, почерпнул из газет. Он и понятия не имел об уликах, которые полиция придержала от прессы, но о которых должен был знать наемный убийца.

Прошло несколько недель, и Кондо сознался, что насчет убийства он соврал. Его новое, сбивчивое признание выглядело так: в одном нелегальном игорном заведении несколько мужчин пообещали ему уладить его долговые проблемы, если Кондо возьмет на себя убийство Хатанаки.

Игорные долги плюс давняя практика признания в чужом преступлении, за которое светит тюрьма, могли означать только одно: убийство было заказано якудзой, самой крупной и тщательно продуманной в мире мафией из всех, что занимались рэкетом.

В финансовой и деловой элите, к которой принадлежал покойный, убийство Хатанаки вызвало неподдельный ужас. И небезосновательно: с начала 80-х годов группировки якудзы прибегали к насилию лишь в самых редких случаях. Но и тогда, когда они проливали кровь, это была преимущественно кровь конкурентов, относившихся к той же среде. Но Хатанака не был каким-то головорезом с городского дна, которого «успокоили» навсегда. Он был видным деятелем японского и международного финансового мира, главой одного из крупных региональных представительств банка «Сумитомо». В качестве члена совета директоров одного из трех крупнейших банков в мире он участвовал в принятии стратегических решений. (Два других банка также были японскими.) Никто в компании не имел такой репутации управляющего масштабными и трудными проектами, которые приносили высокую прибыль. Так зачем якудзе было организовывать убийство столь заметной фигуры и подвергать себя такому риску разоблачения?

Прежде чем приступить к поискам ответа, давайте совершим поездку на синкансене, «поезде-пуле». Когда этот поезд, великолепное детище инженерной мысли, отправляется из Токио на запад, он минует визуальную какофонию бетона, металла и прочих рукотворных материалов. На протяжении сотен и сотен километров японская строительная индустрия застраивала даже маленькие, кажущиеся непригодными участки плотно лепящимися друг к другу частными и многоквартирными домами, которые накрывает собой безобразная паутина – хаос толстых электрических проводов. Как правило, невозможно определить, где начинается один город и заканчивается другой. Даже проведя в пути три часа, которые я двигался со скоростью свыше 320 километров в час и за которые попал из Токио в Кобе, я отметил у себя слегка сюрреалистическое ощущение того, что будто и не покидал японской столицы.

Эта полоса суши, тянущаяся от Токио до слившихся друг с другом Кобе и Осаки, является самым густонаселенным регионом в мире: на каждом квадратном километре здесь ютится свыше 1 тыс. человек. Послевоенную Японию объяла мания строительства, заставившая страну смести под корень все старое и тем самым расчистить место для самых обширных в мире бетонных джунглей. Своего апофеоза это явление достигло в конце 1980-х – начале 1990-х годов, в период, который получил название бабуру («пузырь») – это явление решительно изменило сами основы японского общества и его самовосприятие. Центр страны необратимо изменился, превратившись в сплошной городской ландшафт невообразимой плотности.

Пройдя две трети своего пути сквозь этот Вечный Город Востока, мой поезд прибывает в город Нагоя, известный как «обширнейший из обширных». В центре этой обширнейшей городской застройки раскинулся роскошный парк (большая редкость!), посреди которого стоят два роскошных жилых дома – корпуса А и В комплекса «Цукумигаока». Это поэтическое, хотя и претенциозное название – если исключить литеры корпусов – обозначает «Холм для созерцания лунного света». Именно в корпусе В, на десятом этаже, и был убит Хатанака.

Убитый не только жил в центре обширнейшего города, но и внес весомый вклад в его развитие: ведь это именно он выдавал огромные кредиты, подпитывавшие эту строительную лихорадку, которая и стоила банкиру жизни. Или, скорее, его роль заключалась в том, что он пытался взыскать безнадежные кредиты после того, как пузырь лопнул.

Полицейские, теряя терпение с господином Кондо, с ложным признанием которого им пришлось возиться, принялись просматривать деловые соглашения, которыми ведал господин Хатанака, и обнаружили, что он был тесно связан с самыми скандально известными дельцами, занимавшимися незаконным присвоением земли. Это особенно жестокая деловая практика, которую породил пузырь-бабуру и которая немедленно привела к тесному переплетению могущественного делового мира Японии с наглыми преступниками из якудзы.

Цепочка событий, которая закончилась в 1994 году убийством Хатанаки, началась за девять лет до того, в другой части света, – в нью-йоркском отеле «Плаза». Тогда Рональд Рейган, испытывая давление со стороны конгресса, но вдохновляемый своим идеологическим партнером и другом Маргарет Тэтчер, пришел к убеждению, что международным финансам необходима основательная встряска, которая поспособствовала бы введению режима свободной торговли, известного сегодня как глобализация.

Рейгановская концепция свободной торговли и либерализации международных финансовых рынков рождалась благодаря интенсивному давлению со стороны конгресса, где господствовали демократы. Цена доллара была опасно и искусственно завышена, особенно по отношению к иене и марке, что позволяло Японии и Германии наводнять американский рынок дешевым импортом. Кроме того, серьезные неприятности были у американского автомобилестроения, которое не могло конкурировать с более компактными, дешевыми и надежными машинами, производимыми азиатскими и европейскими конкурентами США. К сентябрю 1985 года Япония добилась рекордного по величине активного торгового сальдо с Америкой, которое достигло 150 млрд долларов. Конгресс открыто требовал ввести ограничения на экспорт японских товаров, а американские авторы выпускали целое море книг, в которых рассказывали, каким образом Япония собирается стать первой экономикой мира. В ходе одной из тогдашних рекламных кампаний появилось изображение компактного автомобиля с довольно-таки зловещим текстом: «Сделано в Японии»: это уже не смешно!»

Президент Рейган настаивал на том, чтобы Токио как-то обуздал свою валюту, в то время как активное торговое сальдо знаменовало собой окончание тяжелого для Японии года. Беды начались в конце января, с сенсационного убийства Масахисы Такенаки, оябуна (крестного отца) в четвертом поколении «Ямагучи-гуми», клана якудзы из Кобе. Такенака совсем недавно занял столь высокое положение в организованном преступном синдикате, который был самым большим и могущественным в Японии – и не только там. Такенака управлял сотней тысяч человек и мог бы претендовать на титул capo di tutti capi nel mondo – «капо всех капо мира». Но увы, его претензиям не дало осуществиться незначительное меньшинство его сподвижников, фракция недовольных, которая именовалась «Ичива-кай». Так что одним поздним январским вечером наемные убийцы из Ичивы убили оябуна в квартире его любовницы, на севере Осаки; с ним погиб и его заместитель. В долгой истории современной якудзы столь провокационное убийство было беспрецедентным.

На протяжении следующих двух лет обширные районы Кансая (Западной Японии) сотрясали самые кровавые войны якудзы за всю ее известную историю. Жертвами тщательно спланированных заказных убийств пали сотни членов Ямагучи-гуми и Ичива-кай и близких к ним людей.

В годы «войн Ичивы» Манабу Миядзаки скрывался от полиции. Расположив свое дородное тело в кресле одного из самых роскошных отелей Токио, он живо описал мне, какой нервной и беспокойной была в те годы жизнь беглеца: «Все члены якудзы, которых я встречал в Осаке сразу же после убийства Такенаки, жаждали крови. «Настали другие времена, – говорили мне многие из них. – Либо меня убьют, либо посадят в тюрьму». Местные таблоиды публиковали громкие статьи под заголовками вроде «Ямагучи-гуми собираются уничтожить Ичива-кай». Под такой статьей внизу страницы обычно располагали окошко под названием «Война Ямагучи и Ичива: сегодняшний счет», с ежедневным перечнем смертей, тяжелых ранений и легких повреждений – все разделялось по категориям», – продолжает, широко и тепло улыбаясь, Миядзаки, известный, благодаря своей насыщенной биографии, под прозвищем Топпамоно (что можно перевести и как Толстяк, и как Мудрец).

Общественность досадовала и на выходки якудзы, и на явную неспособность полиции как-то обуздать насилие (на самом же деле полиции было на руку, что Ямагучи-гуми взялась искоренять саму себя, так что полицейские стояли в стороне и наслаждались представлением). Головорезы мафии и некомпетентная полиция в открытую унижали японскую культуру, которая так гордилась своим общественным согласием.

Пока в Японии буйствовала якудза, за рубежом, в Соединенных Штатах, росли антияпонские настроения. Токио был охвачен беспокойством: его оскорбляло, что Вашингтон требовал открыть рынки страны для американских товаров и одновременно урезать свой экспорт в Америку. Но японцы рассудили, что, не пойди они навстречу, ответные меры окажутся для японских интересов в Америке еще более губительными. Совпадение «гражданской войны» в якудзе с продолжительным экономическим и политическим давлением американцев на правительство в Токио укрепило многих японцев в том, что век гармонии, сопровождавший невероятный послевоенный подъем Японии, подходил к концу. Они не ошибались – все так и было. Но завершалась эта эпоха не совсем так, как думало большинство людей.

Двадцать второго сентября 1985 года министры финансов «Группы пяти», вместе с директорами центральных банков ее стран, в условиях строгой секретности собрались в банкетном зале отеля «Плаза» на Пятой авеню Нью-Йорка. Джеймс Бейкер, новый министр финансов США, понимал: чтобы снизить курс доллара к иене, необходимо устроить так, чтобы центральные банки организовали массированную продажу долларов на валютных рынках. Такая мера никак не вязалась с рейгановской концепцией «рынка как универсального регулятора», однако на этот шаг согласились все. (В действительности регулируемых элементов в глобализации гораздо больше, чем готовы признать ее творцы и поборники.) В итоговом коммюнике Япония согласилась покончить с протекционизмом и начать «постепенную реализацию Программы Действий, о которой было объявлено 30 июля, с целью дальнейшего открытия японского внутреннего рынка для иностранных товаров и услуг», а также приступить к «активному осуществлению либерализации финансового рынка и иены, чтобы японская валюта в полной мере отражала подкрепляющую ее силу японской экономики».

В Токио преобладала та точка зрения, что по мере того, как Америка оправилась от экономического спада ценой ослабления доллара, экономический рост Японии начнет замедляться. За двенадцать месяцев иена и в самом деле окрепла, и в высших сферах японской экономики воцарилось глубокое уныние. Недовольство Соединенными Штатами продолжало нарастать, и попутно в стране крепла убежденность в том, что Токио вынудили пожертвовать своей успешной экономической политикой. Правительство посчитало, что должно принять какие-то меры, чтобы разрушить эту убежденность, и поэтому снизило процентные ставки и облегчило доступ к денежным ресурсам.

И бизнес принялся брать кредиты. Очень и очень большие.

Среди неожиданных последствий этого шага были казавшиеся невероятными альянсы между дзайбацу (огромными Годзиллами японской экономики – «Мицубиси», «Мицуи», «Хитачи» и прочими) и якудзой, благодаря чему все участвующие силы оправились от спада середины 80-х и взялись за одно из величайших и самых разрушительных в истории страны деловых начинаний.

«Ближе к концу 1987 года нам стало ясно, что творится нечто странное, – рассказывал Райсуке Мияваки, основатель японского ведомства по борьбе с организованной преступностью. – В то время я работал специальным советником премьер-министра Накасоне, и мы установили, что экономические показатели, которые мы получали из Центрального банка, были какими-то противоречивыми. С денежной массой происходило что-то странное, но мы не могли точно установить, что именно!» Никто, от премьер-министра и ниже, не в силах был предугадать невероятный результат денежной политики правительства: фондовый рынок поднялся до заоблачных высот, словно бешеный фейерверк, шипя искрами, искрясь огнями и завораживая своим непредсказуемым полетом в небо.

Японские финансовые рынки вступили в полосу бума такой силы, что, по замечанию одного экономиста, «любые инвестиции приносили деньги, и спекулянты стремительно подхватывали все новые начинания. Когда американские физики объявили, что им удалось осуществить в лабораторных условиях холодный ядерный синтез (потом это сообщение не подтвердилось), легкие на руку японские инвесторы взвинтили цены на акции фирм, которые были хоть как-то связаны с процессом холодного ядерного синтеза. Теперь, по прошествии какого-то времени, складывается впечатление, что к концу 1988 года японский рынок превратился в раздувшийся мыльный пузырь.

Для того чтобы невообразимая спекуляция на «Никкей» пробила себе дорогу на рынок недвижимости, не понадобилось много времени. Финансовые корпорации и банки стремились переплавить условные деньги фондового пузыря в твердые активы, а недвижимость была лучшим средством для этого. Очень скоро водоворот спекуляций поглотил имевшиеся в наличии резервы недвижимости, так что банки и крупные корпорации бросились искать новые земли, которые можно было бы застроить. Однако послевоенная строительная лихорадка не оставила пустого места, подходящего для строительства. Чтобы создание сверкающих, быстро растущих новых зданий стало реальностью, нынешние владельцы и обитатели домов должны были переехать. А если делать этого им не хотелось, кто-то должен был их уговаривать: итак, знакомьтесь с акулами!

«Я припоминаю, что как раз в то время впервые стал видеть крупных крепких мужчин в черных костюмах, которые появлялись в самых роскошных токийских отелях», – вспоминал Мияваки, шеф токийского антимафиозного ведомства. Мияваки – личность необычная. Он ведет себя исключительно уважительно и вежливо даже для японских стандартов. Но самое удивительное то, что господин Мияваки может говорить, и говорить откровенно, в отличие от большинства полицейских этой страны, действующих и бывших. Большинство из них предпочитает умалчивать о существовании якудзы и о том, какую роль она играет. Мияваки же убежден, что она представляла и по-прежнему представляет серьезную опасность для социальной стабильности. В конце 80-х он был одним из немногих, кто предупреждал Японию о том, что крепнущая дружба гангстеров и бизнесменов не обойдется без последствий. «Меня беспокоило то, что я видел, как эти люди самым невероятным образом обедали с первыми лицами финансовых и деловых кругов. Корпорации стремились покупать земли целыми участками, большими участками, но не все и не всегда шло гладко, – продолжал Мияваки. – Многие не хотели продавать землю, так что компании и банки воспользовались наемной силой – якудзой».

Сначала, ведя переговоры с владельцем земли о ее покупке, якудза соблазняла его денежными поощрениями для тех, кто арендовал там недвижимость. А если землевладелец или арендатор отказывались уступать, тогда якудза переходила к словесным угрозам или зримым предупреждениям. (Одно из самых распространенных и особенно безвкусных заключалось в том, что желанное здание изнутри и снаружи вымазывали фекалиями.) Иногда это принимало более мягкие формы – якудза использовала «громкие грузовики», машины с громкоговорителями (их можно заказать в Токио и сегодня): такую машину парковали возле здания, и она изрыгала из своих огромных динамиков исступленную политическую риторику, для жертв которой жизнь становилась совершенно невозможной. И, конечно, крайней степенью устрашения являлись нападения и убийства.

«Толстяк» Топпамоно, он же Манабу Миядзаки, сам никогда членом якудзы не был, хотя его отцом был оябун, или «крестный отец». Однако за свою богатую событиями жизнь он участвовал во множестве мероприятий в духе якудзы, в том числе и в захвате земли. Когда он вспоминает те бурные времена, на его широком лице расплывается шаловливая ухмылка.

Когда вокруг порхали сотни миллионов иен, каждый день проходил в чаду опьянения – «Дом Периньон», «Реми Мартен»… Когда пошли спекуляции землей, я помогал вести их в токийском районе Канда, – там в потрепанном доме жили пожилые супруги, и старуха, которая вела с нами переговоры от имени своего больного мужа, упорно отказывалась продавать землю, не оставляя нам выбора. Мы, само собой, заключили: «Эта старая сука осложняет нам жизнь, потому что хочет больше денег. Ну что же, мы удвоим предложение!» И ей в глотку затолкали вдвое больше денег, чем давали вначале. Но потом выяснилось, что старуха не хотела получить побольше. Она только хотела, чтобы ее муж, у которого был рак на последней стадии, умер у себя дома…

Банки, корпорации и политики (которые быстро оказались в самой гуще событий) делали благодаря спекулятивным сделкам сотни миллиардов долларов. Первое время казалось, что этот буйный пир сам собой подтверждает, что своеобразная японская культура дала жизнь высшей форме капитализма. Пока цена земли каждый месяц подскакивала вдвое, никто, по-видимому, не замечал, что недовольных жителей квартир и домов, лишенных своих законных прав, переселяли тысячами, в массовом порядке. Такое стало возможным лишь потому, что главные структуры японского государства и экономики были только рады работать рука об руку с организованной преступностью за счет рядовых граждан.

Якудза немедленно осознала, что слишком занижает свои амбиции, участвуя в этом постыдном ограблении лишь в качестве полицейской силы. Если уж крупные корпорации со своими друзьями-политиками усердно наживались на земельных спекуляциях, то почему якудза должна стоять в стороне? Законные структуры Японии постепенно становились неотличимыми от ее криминального подполья, и нигде эта особенность не выглядела более скрытой и неявной, чем в банке «Сумитомо».

«Сумитомо» является второй по древности японской корпорацией – банк возник еще в начале XVII века, и занимались в нем тогда продажей книг и лекарств. Банковское отделение появилось в «Сумитомо» в конце XIX века, и в 1970-х годах компания прославилась тем, что ставила на ноги таких терпящих упадок корпоративных монстров, как производитель грузовиков «Тойо Когио» или пивоваренная компания «Асахи». В 1984 году «Сумитомо» вышел за пределы Кансая, региона своих основных операций и индустриального сердца страны – Осаки, Кобе и Киото: он приобрел банк «Хейва Сого», относительно небольшой, но имевший густую сеть отделений в Токио. Правда, купленный банк имел и еще кое-что: обилие просроченных долгов – долгов якудзе, многие из которых он обязан был уплатить высокопоставленным членам Ямагучи-гуми.

Но именно поглощение «Хейва Сого», которое задумал президент «Сумитомо» Исиро Исода, позволило банку пробиться в число трех крупнейших в мире. Международное банковское сообщество и японское правительство осыпали Исоду наградами за его достижения, и «Сумитомо» благополучно погрузился в спекуляции конца 80-х годов.

Орудием стратегической скупки земли в Токио стала для банка одна из его дочерних компаний, корпорация «Нагоя Итоман Реал Эстейт», и господин Хатанака из отделения «Сумитомо» в Нагое стал участвовать в этой деятельности еще активнее. Правда, едва ли Хатанака знал, что его коллега по совету директоров компании «Итоман» поддерживал тесные деловые отношения с Такуми Масару – это был не кто иной, как вакагасира (заместитель главы клана) Ямагучи-гуми. Пока шампанское текло рекой, совет директоров «Итомана» ударился в приобретение предметов искусства, а попутно наделал сомнительных долгов. Уплачивая по сильно раздутым ценам – причем нередко платя напрямую якудзе, – «Итоман» промотала около полумиллиарда долларов своего капитала, и, по подсчетам полиции, около половины этих денег осело на счетах Ямагучи-гуми.

Когда положение «Итоман» в июле 1991 года открылось, Исиро Исода, бывший до того времени, наверное, самым уважаемым международным банкиром Японии, оказался опозорен и ушел в отставку. Руководство компании «Сумитомо» постепенно стало давить на Хатанаку, чтобы тот вернул некоторые совершенно безнадежные кредиты, которые сам же и санкционировал. Впрочем, как установили многие руководители корпорации после того, как лопнул мыльный пузырь, многие из их самых активных клиентов вовсе не собирались платить по счетам, и уж меньше всего – якудзе. Теперь Хатанака оказался безнадежно скомпрометирован: многие из его коллег в Нагое были, помимо прочего, связаны с мафией, и, как впоследствии заключила полиция, на одного из них банкир оказывал слишком сильное давление, стремясь добиться возвращения кредита.

Неудивительно, что полиция так и не смогла точно установить, кого из своих клиентов Хатанака так сильно опечалил. Однако убийство банкира, а также ряд нападений на высших руководителей японских корпораций (включая убийство управляющего директора «Фуджи Фильм Корпорэйшн») подтолкнули перепуганное правительство страны к такой мере, как списание львиной доли безнадежных долгов крупных банков и ипотечных компаний. По сути дела, вся тяжесть издержек пузыря легла на плечи японских налогоплательщиков, которые оплачивали теперь бесстыдную алчность, в которой погрязли и дзайбацу, и якудза. Время, пришедшее на смену «эпохе пузыря», получило в Японии название «депрессии Хейсей» – по имени новой эры, которая началась с восшествием на престол императора Акихито. За границей же это время чаще называли «депрессией якудзы». Несправедливое название: на этом черном пиру якудза была лишь гостем – хотя гостем свирепым и опасным. Однако события тех лет показали, насколько глубоко якудза пустила свои корни: эта мафия была не эфемерной силой, но элементом японского общества, вписавшимся в его структуру.

Было вполне закономерно, что преступный мир и мир официальный объединяют общие интересы в сфере спекуляций недвижимостью: ведь корпорации являются завзятыми спекулянтами. А строительная индустрия хотя и не является сердцем бизнеса якудзы, но его легкими является уж точно.

«Все эти люди здесь, в Каме, зависят от якудзы», – говорит Джанго, мой гид по Камагасаки, где самые бедные и отчаявшиеся жители Осаки перебиваются поденной работой. Перед нами скучились в очереди массы людей: некоторые из них явно китайцы и корейцы, некоторые определенно буракамины (люди низшего класса Японии, рожденные, когда действовала система кастовой дискриминации) и прочие, чья жизнь на каком-то этапе вошла в штопор. Небритые, иногда беззубые, безучастные, они выстроились перед биржей труда Камагасаки, которая высится бледным серым монументом чиновничьему функционализму. Здесь не видно бесконечно вспыхивающих огней, световой рекламы и нескончаемого шума электроники, которые характерны для многочисленных японских городов. «Мы ждем автобусы, которые должны отвезти нас в приют для бездомных, где мы сможем выспаться», – поясняет один изможденный мужчина. «Там не всем хватит места», – добавляет он, и это означает, что те, кому не посчастливится, будут спать под пролетами железнодорожного моста в Каме.

«Агенты по трудоустройству здесь на 85 % – люди якудзы, – продолжает мой друг Джанго. – Сюда надо приезжать к 5.30 утра, когда они появляются и отбирают самых лучших». Джанго начинал здесь поденным рабочим в конце 80-х, в те времена разраставшийся пузырь породил спрос на новые здания. «Тогда, конечно, было полегче, потому что был высокий спрос на строительных рабочих, – вспоминал он. – Единственным критерием, которому требовалось отвечать, было знание японского в рабочем объеме».

Мы идем по обшарпанным улицам Камы, мимо крошечных отельчиков, где за 10–15 долларов самые удачливые из рабочих могут найти ночлег. Проходим мимо нового полицейского участка, напоминающего крепость: это часть нового, «послепузырного» имиджа, с помощью которого полиция показывает, что как-то борется с якудзой. Но эта иллюзия стремительно рушится, когда мы набредаем в этом захолустье на два безупречных, величественных краснокирпичных здания, возле которых припаркованы лимузины с затемненными стеклами. «Единственное, что изменилось после закона о борьбе с организованной преступностью, принятого в 1992 году, так это то, что якудзе запрещено вешать на своих зданиях таблички с именами и символами своих членов, – и Джанго ненадолго останавливается. – Видите этого парня на перекрестке? Рассматривайте его поосторожнее. Он из якудзы – наблюдатель игорного притона». Когда мы проходим мимо, открывается небольшая дверь, и нашим глазам предстает кружок сидящих в полутьме любителей маджонга.

Мы проходим в бар в углу помещения. Заприметив нас, посетители – прокуренное разнолюдье рабочих, пьяниц и отбросов общества – разражаются бурным приветствием. За узкой барной стойкой владелица заведения развесила картинки из календаря, изображающие знаменитые туристические места: Лондон, Нью-Йорк, Прагу, Каир и другие города, откуда до Камы добираться несколько световых лет. Вместо привычной плазменной панели установлен допотопный телевизор 70-х годов, – он уже на последнем издыхании, но японские музыкальные видеофильмы показывает исправно. В общем и целом, существует стереотип, будто японцы на людях весьма сдержанны, однако в него трудно поверить, когда видишь, как владелица бара, лучась радостью при виде Джанго, ставит перед нами немного сырой рыбы и тофу. Она хватает телефон и звонит друзьям: «Джанго пришел, заходите!»

Джанго не появлялся в этом баре пять лет, однако его тут приветствуют, словно он футбольная звезда, явившаяся в город своего детства. Собравшиеся совсем разбушевались, когда он схватил микрофон и запел под караоке любимую песню мафиози якудзы, хит всех времен про двух братьев, сдобренный неизбежными темами верности, дружбы и смерти. Пока звучный басок Джанго оглашает бар этой историей на диалекте рабочих Осаки, рукав его футболки задирается и обнажает татуировку на предплечье – синий хвост дракона, раздвоенный конец которого является для людей достаточно веским предупреждением.

Мы устраиваемся по соседству с несколькими людьми, которые угощаются сырым осьминогом, и Джанго рассказывает мне, как повстречал своего старого наставника из якудзы по имени Кен-чан. «Я вошел, и он принялся меня разглядывать. Это очень важно в такой сцене, – надо вести себя как мачо. Они всегда проверяют, что ты за мужик. Они могут делать это тонко, а могут погрубее и понапористее. Меня никогда не смущало, что на меня пялятся, потому что я умел бросить ответный взгляд».

Хотя Джанго некрупного сложения, в восемнадцать лет он стал чемпионом страны по карате среди молодежи. «Тем, кто занимается боевыми искусствами, мои слова, наверное, не понравятся, но по своей организации бизнес обучения единоборствам в Японии во многом напоминает якудзу: додзё [школы], само обучение, и то, как сэнсэй [наставник] обращается с учениками. То, что говорит сэнсэй, не подлежит сомнению, и ученики должны очень внимательно его слушать. Когда сэнсэй покидает додзё, он общается с учениками так же, как и в нем. Они должны носить его сумку, поэтому он очень красноречиво и открыто демонстрирует свое положение. Даже то, как они приветствуют друг друга и как говорят, очень напоминает язык якудзы». Знакомство Джанго с обычаями мира единоборств оказалось тем решающим обстоятельством, благодаря которому якудзам удалось добиться его доверия.

Кен-чан подружился с Джанго и показывал ему ресторанчики Камы. «Все это держу в руках я», – пояснял он, когда мама-саны, хозяйки заведений, передавали ему наличность. «Я никогда не видел, чтобы хоть кого-то из них к этому принуждали, – настаивал Джанго. – Это был не просто рэкет, это была настоящая защита. Никто никогда не тронул бы заведения Кен-чана, иначе последствия были бы самыми ужасными. А если полиция не могла или не хотела делать свое дело, вам нужно было обратиться к кому-то вроде Кен-чана, чтобы он вам помог. Если возникал хоть намек на неприятности – буйные клиенты, неоплаченные долги, ссоры, приставания, – мама-саны звонили Кен-чану, и его ребята немедленно появлялись, чтобы разобраться. Все утверждали, что от полиции вообще нет толку. Кен же выполнял то, что обещал – он-то и оказывал настоящие услуги».

Очень скоро Кен-чан стал брать Джанго на обходы по сбору дани с куда более важного источника доходов – Намбы, одного из крупнейших увеселительных кварталов Осаки.

«Мы заходили в заведение, он вызывал «маму». Мы выпивали что-нибудь. Мы пели под караоке песню или две, и, пока я болтал с официантками, Кен-чан заходил куда-нибудь за угол, и там ему отдавали деньги. Все делалось на дружеской основе – никто не противился и не перечил, так что мне казалось, что все в порядке вещей. Конечно, приходили мы не одни: с Кен-чаном было несколько молодых костоломов, двое или трое крупных ребят. У некоторых были обритые головы, золотые цепочки или недоставало мизинцев, так что было абсолютно ясно, кто это пришел».

Как-то раз Джанго вышел из бара в Каме с двумя приятелями, которые с ним выпивали, чтобы отправиться на метро домой. На его друзей насели двое других посетителей бара, заявившие, что те должны им деньги. Когда в воздухе засвистели кулаки, приятели Джанго позвали его на помощь: «Давай же, каратист, помоги нам! Где твоя сила?» Джанго не двинулся с места. Он нарушал узы верности, не придя на помощь своим друзьям, которые теперь никогда бы с ним не заговорили. Но выбора у Джанго не было: вмешаться он не мог, поскольку это поставило бы под угрозу всю его жизнь и заработок в Японии.

Дело в том, что Джанго – не японец, а профессор университета, который родился и вырос в месте, где якудза никогда не вербует своих бойцов – в городе Брегенц, столице самой западной и непритязательной австрийской провинции Форальберг, недалеко от озера Констанц, расположенного возле границы с Германией и Швейцарией.

Джанго – или Вольфганг, как его зовут на самом деле, – вел двойную жизнь: днем он читал лекции в Институте Гёте в Осаке, а вечерами выходил в город с Кен-чаном, который любил представлять его как своего иностранного помощника. «Я должен сказать кое-что откровенное и шокирующее – мне по-настоящему нравится этот мир, – говорит Вольфганг, который рассказывает о своей связи с якудзой исключительно искренне. – Может быть, это из-за карате и этих прогулок с гордым видом, – с этим чувствуешь себя настоящим мужчиной. Но сильнее всего я был потрясен, когда заметил, как на нас смотрели обычные люди, пока мы вчетвером или, может, впятером шли по улице, и я, конечно, шел в середине. Они отводили глаза, и у многих во взгляде был страх. И должен сказать, что да, в каком-то смысле мне нравится вот так гордо вышагивать, когда все выказывают тебе уважение. Но как-то вечером я заметил, что это чувство развращает и соблазняет меня».

Доктор Вольфганг Герберт, один из ведущих австрийских японистов, проводил исследования для своей докторской диссертации, погрузившись на самое дно Осаки. Он принадлежит к тому новому типу исследователей, которые за последние пятнадцать лет полностью преобразили научные методы и воззрения применительно к организованной преступности. Вместе со своими коллегами в России, Западной Европе, Южной Африке и Соединенных Штатах (и, без сомнения, в других странах) он собрал огромное количество материала по культуре, устремлениям и экономическим мотивам деятельности крупных преступных структур.

Этих молодых ученых роднит и еще одна особенность: все они неизменно ссылаются на такую библию своего дела, как книга «Сицилийская мафия как частный охранный бизнес». Ее написал Диего Гамбетта, профессор социологии из Оксфордского университета, и в ней содержится ряд важнейших идей об организованной преступности, которые не одно десятилетие не получали должного внимания в ученом мире и которые автору удалось спрессовать в весьма убедительную «теорию мафии». Гамбетта не считал мафиози громилами, для которых насилие – образ жизни и хлеб насущный; он утверждал, что мафия ведет свой бизнес, оказывая защиту.

Считать мафию «индустрией насилия» – значит неправильно ее понимать. Насилие для нее – средство, но не цель, ресурс, а не готовый продукт. В действительности она реализует такой товар, как защита. Здесь можно возразить, что защита в конечном итоге опирается на применение силы, однако защита и насилие необязательно должны совпадать… Есть люди, в частных интересах которых – приобретение покровительства мафии. Хотя некоторые из них – действительно жертвы вымогательства, другие являются добровольными клиентами мафии.

Также Гамбетта отделил защиту – главную деятельность мафии – от криминальных торговых операций. Мафия может действовать и на легальных рынках, как это делает Кен-чан, предлагая защиту легальным бизнесменам и хозяйкам баров, как в Намбе и Каме, но она действует и на нелегальных рынках: например, наркодилеру будет необходима определенная защита, чтобы его покупатели и поставщики не нарушали свои деловые обязательства. Чтобы разобраться в этом и с помощью полученных знаний бороться с организованной преступностью, важно проводить различия между различными видами деятельности мафии.

Гамбетта указывает, что проведение полевых исследований в его области сопряжено с исключительными трудностями. Он сухо отмечает: «Ученые не любят тратить время на источники, не желающие сотрудничать и отказывающиеся говорить, а кроме того, они не хотят, чтобы их застрелили». Однако несколько преданных делу людей, вроде Вольфганга из Осаки, взвалили на себя этот труд. Благодаря их работе не только начала раскрываться экономическая и социальная роль мафии во всем мире: эти ученые собрали многочисленные наблюдения, которые редко встречаются в классических криминологических исследованиях.

В тот момент, когда Вольфганг неожиданно осознал, что ему нравится быть сообщником якудзы, ему «немедленно стало ясно, почему японской молодежи так нравится этот образ жизни, если у нее нет возможности делать карьеру иначе. Для своих наставников из якудзы они сделают все, поскольку те самым необычным образом раздувают их самолюбие. Внезапно эти ребята становятся большими, могущественными людьми – просто потому, что прошлись с мафиози из якудзы. Например, что касается корейцев или тех, у кого нет образования, то общество всегда считало их дерьмом, а тут раз – и вдруг никто их больше не считает дерьмом. Им не требуется никакой специальности – все получается едва ли не само собой. Поэтому в эмоциональном плане якудза для них – не просто источник ощущения собственной важности: они находят ту группу, которая становится для них домом. Я очень остро ощущаю эту психологическую тенденцию».

Ученый с большой буквы оказался способен почувствовать, что его покоряет опьяняющий ореол власти, окружающий якудзу. Тем тяжелее давалось ему напряжение ежедневной двойной жизни, и, наконец, он пришел к выводу, что ему пора устранить своего Джанго, своего личного мастера Хайда.

Намба – это довольно-таки потрепанный пассаж с мелкими киосками, ютящимися между заведениями пачинко – гигантскими алтарями, где японцы коллективно поклоняются такой своей национальной страсти, как игровая зависимость. Еще десятилетие назад шмыгавшие по Намбе подростки с красно-белыми волосами и в готической одежде смотрелись экзотически и вызывающе одновременно, уязвляя тщательно продуманные японские социальные приличия. Сейчас они встречаются на каждом шагу и кажутся чем-то повседневным, но тем не менее они служат важным напоминанием о тех переменах, которые породил лопнувший «пузырь», и о культурном воздействии глобализации.

В дальнем конце пассажа подростков уже не видно, и в глубине очередного бара шум от автоматов для пачинко почти не слышен; здесь на виду стандартные атрибуты бара – караоке, слепки трилобитов и спиртное, а в углу скромно сидит мужчина. Он похож на стареющего хиппи, но на самом деле это один из главных художников по татуировкам, который обслуживает, в частности, Ямагучи-гуми.

Как и большинство организованных преступных групп, давно упрочивших свое положение, якудза обладает сложной мифологией, объясняющей ее происхождение, развитие и приспособление к современности. Якудза примеряет на себя образ самурая, который восходит еще к временам сёгуната Токугавы, началу современной эры страны. На самом же деле становление якудзы происходило беспорядочно и без особенной романтики – она восходит к традиции бродячих торговцев и игроков. Об этом очень многое говорит сам смысл слова «якудза». Это жаргонное словечко обозначает комбинацию 8, 9 и 3 – набор косточек маджонга, который на первый взгляд кажется выигрышным, поскольку дает 20 очков, но на самом деле, по определенным правилам, сумма этой комбинации равна нулю. Якудза по традиции пополняла свои ряды за счет людей «низкого происхождения», в частности корейцев и буракаминов. Последние образовывали низший класс общества, статус которого много веков назад предопределялся их занятиями: эти люди вычищали отхожие места либо так или иначе были связаны с «фекалиями и плотью». Подобные предрассудки живы в японском обществе и по сей день. «Показной образ якудзы – это яркость, театральность и узнаваемость выигрышной карточной комбинации, однако на поверку они чувствуют, что все их избегают, считая пустышками», – объясняет мне Вольфганг.

Самый яркий внешний атрибут якудзы, если не считать ее членов с отрезанными мизинцами, – это татуировки. Речь идет не о каких-то дешевках, вроде «Я ♥ Ямагучи-гуми», наколотого вокруг бицепса: якудза украшает себя захватывающими дух изображениями богов, зверей, воинов, мифологических существ или женщин, и все они нередко переплетаются в самых необычных позах; такие рисунки наносятся с помощью миллионов мелких уколов иглой. Татуировки якудзы, помимо ощутимой физической боли, предполагают весомые социальные и психологические последствия. И, конечно, татуировщик должен сделать так, чтобы клиент ушел от него довольным: ибо иметь среди клиентов недовольных мафиози из якудзы – это последнее, что ему нужно. «Кожа состоит из нескольких слоев, но для того, чтобы тело удерживало и воспроизводило картинку, краска должна проникать до третьего-четвертого слоя. Проблема заключается в том, что толщина дермы в разных местах тела разная», – объясняет мастер-татуировщик Хорицуне Второй, который потягивает пиво, излучая тихую сосредоточенность часовщика. Он явно считает свое ремесло не просто профессией, но высоким искусством. «Я не делаю татуировки первому зашедшему человеку, – продолжает он, – нанесение татуировки – дело серьезное, поэтому я трачу немало времени на то, чтобы провести с клиентом консультацию и удостовериться в том, что он готов нанести татуировку».

Покрытие татуировками всего тела занимает от одного до двух лет (а то и нескольких лет, если член якудзы то садится в тюрьму, то освобождается, шутит Хорицуне), а стоить это может больше 10 тыс. долларов. В обществе, где все пронизано ритуалом и иерархией, «семьи» якудзы вкладывают в свои ритуалы больше смысла, чем любые аналогичные организации мира. Верность «семье» является пожизненной (правда, ее член и может попросить о «почетной отставке», хотя, по всей видимости, платит за это своим мизинцем), причем, как и мафии, эта верность ставится выше обязанностей человека по отношению к его кровным родственникам. Измена или грубое неподчинение являются тягчайшими преступлениями. Татуировки же служат зримым напоминанием об этих узах. Кроме того, они являются эффективным предостережением для посторонних или соперников. Разумеется, эта доведенная до крайности преданность может иметь ужасные последствия, если структура «семей» распадается, поскольку ее логика предполагает сражаться до смерти. Война Ямагучи и Ичивы была внутрисемейным делом, поэтому насилие и имело такой накал.

По словам Хорицуне, еще десять-пятнадцать лет назад якудзы составляли 90 % его клиентов. «Сегодня это на 50 % обычные люди и на 50 % – якудзы. И, конечно, большинство обычных людей – это взрослая молодежь, для которой татуировка – веление моды, а не знак верности и преданности». Определенно, резкое выделение молодежной культуры 90-х годов и ее внезапные индивидуалистические эксперименты явились признаками огромных перемен для страны, в которой вплоть до 80-х годов граждане от рождения до смерти ходили в невыразительной униформе – от школьной до рабочей. Однако эта статистика говорит нам кое-что и о самой якудзе, и о том положении, в котором она оказалась. «Боссы всегда платили за татуировки своих бойцов, но, честно говоря, для многих из них эти расходы оказались непомерными – отсюда и уменьшение числа моих клиентов из якудзы», – вздыхает Хорицуне. Сейчас дела у якудзы идут далеко не блестяще. Она остается одним из важнейших элементов японского общества, однако после того, как лопнул «пузырь», по авторитету этой мафии был нанесен ряд беспрецедентных ударов – как врагами якудзы в Японии, так и ее иностранными соперниками, которые принялись сокращать ее экономическую базу. Как и вся остальная Япония, якудза, пытаясь приспособиться к эпохе глобализации, натолкнулась на целый ряд трудностей. Хотя большую часть XX века якудза и не была так популярна, как любят считать ее члены, она пользовалась известным влиянием. То, что она была на положении аутсайдера, всегда было парадоксальным. Хотя «семьи» якудзы возникли в значительной степени из среды люмпенов, она всегда пользовалась вниманием и поддержкой со стороны правых националистических движений, а в период между двумя войнами и правительство, и бизнес эффективно использовали членов якудзы в качестве штрейкбрехеров. Когда в конце Второй мировой войны разоренную Японию оккупировали Соединенные Штаты, именно якудза уже в считаные дни после капитуляции страны взялась за восстановление ее экономики, создав мощный черный рынок. Американцы терпели якудзу и нередко с ней сотрудничали, точно так же, как они принимали помощь сицилийской мафии, наводя порядок на юге Италии после своей высадки в Сицилии в 1943 году. Мафия там установила пронизанные коррупцией отношения с Христианско-демократической партией, которая в годы «холодной войны» была главной политической силой Италии. Аналогичным образом якудза установила тесные контакты с Либерально-демократической партией, которая в тот же период доминировала в Японии, однако в отличие от христианских демократов благополучно пережила падение коммунизма и правит страной в настоящее время, несмотря на несколько перерывов в этом правлении.

«Пузырь», который один обозреватель назвал «великим перемещением богатств», оказался не оптическим обманом, что осознали дзайбацу, Либерально-демократическая партия и якудза, когда совместными усилиями в этом разобрались. Это было не что иное, как «капитализм дружков», который достиг своего пика, раздуваясь на протяжении последних пяти лет. Отсюда напрашивается вопрос: как якудза вообще сумела подняться до столь высокого положения в японском обществе? В противовес общепринятым воззрениям, эта мафия прокладывала себе путь наверх не перестрелками, не вымогательствами и не взятками: как ни странно, якудза – порождение японской юридической системы.

«Само собой, якудза занималась по традиции проституцией и рэкетом. С таким положением дел все более или менее примирились, и именно от этих занятий якудза и получала основную часть своих доходов, – говорит Юкио Яманучи. – Однако в 60-е годы якудза включилась в дела общественной жизни, которые вскоре стали для нее одним из важнейших источников дохода». Жизнерадостный господин Яманучи пребывает в отличном настроении. Несколько лет он провел в захолустье, но теперь, когда его друг Шинобу Цукаса был избран оябуном шестого поколения крупнейшего мафиозного синдиката страны, его рады видеть на должности главного адвоката Ямагучи-гуми. Представьте себе, что ваш адвокат в США ничтоже сумняшеся именует себя «адвокатом дона Антонио Сопрано» или «поверенным корпорации нью-джерсийской мафии». «Это вторжение в общественную жизнь началось со сбора неуплаченных долгов: все дело в том, что, если человек идет за этим в суд, взыскание задолженности будет длиться до скончания веков, так что даже если суд выносит соответствующее постановление, это ничего не дает. А якудза решает такие проблемы гораздо быстрее».

Это «включение в общественные отношения» (то есть разрешение споров) стало возможным в 60-х годах благодаря одному закону, принятому в 1949 году. Чтобы ограничить масштабы судебных тяжб, которые японцы воспринимали как источник раздоров и нарушение духа ва (гармонии), который является основой японского общества, послевоенное правительство страны постановило, что ежегодно токийский Институт правовых исследований и юридического образования может выпускать только 500 юристов. Подавляющее их большинство регистрировалось в Токио и Осаке, стремясь заполучить непыльную и выгодную работу в одной из дзайбацу. Представление интересов общества мало кого интересовало, так что вскоре вся правовая система страны оказалась затоплена гражданскими исками, по сравнению с которыми судебные решения из диккенсовского «Холодного дома» покажутся верхом здравого смысла и оперативности.

«Понадобилось очень мало времени, чтобы люди поняли: для решения целого ряда вопросов они могут обращаться к якудзе – с тех пор, само собой, эта мафия стала самым тесным образом участвовать во всевозможных сделках с недвижимостью. Кроме того, она действовала в качестве оценщика по делам о банкротстве и вообще занималась всем, чем обычно занимаются суды, например делами о страховых возмещениях после автомобильных аварий», – замечает Яманучи. К концу 90-х годов эта японская политика подготовки юристов привела к обескураживающим последствиям: в Германии один адвокат приходился на каждые 724 гражданина страны, в Великобритании – на каждые 656, в США – на каждые 285, тогда как в Японии – на каждые 5995 граждан. По сути дела, мафия оккупировала огромную область деятельности, став де-факто юридической системой Японии – в США, по понятным причинам, той же функцией наделены адвокаты.

Главное занятие якудзы – это не просто функции частной полицейской силы: она является также самодостаточной правовой системой, и преступные синдикаты играют роль полицейских, адвокатов, присяжных и судей.

Существует две заинтересованных общности, которые если и не демонстрируют недовольства таким положением дел, то, во всяком случае, равнодушны к нему. Первая из них – это сама японская общественность: именно ее спрос на обеспечение правопорядка и разрешение конфликтов и обеспечивает участие якудзы в этом бизнесе. И хотя в большинстве случаев якудза удачно и эффективно оказывает свои услуги, в тех случаях, когда ей это не удается, она ни перед кем не несет ответственности. Яманучи рассуждает о влиянии своих клиентов с предельной откровенностью: «Видите ли, они [якудза] так прочно закрепились в общественной жизни, что для некоторых обычных граждан их присутствие и поведение стало тяжким бременем. Вот почему общество так хорошо приняло закон 1991 года».

В мае 1991 года правительство решило, что вполне может принять Закон о предотвращении незаконных действий членами организованных преступных синдикатов, – по той причине, что недовольство общественности участием якудзы в «пузыре» нанесло по имиджу мафии чувствительный удар. Кроме того, основная направленность закона позволила правительству переложить ответственность за пузырь на якудзу с подлинных виновников, дзайбацу и Либерально-демократической партии.

Хотя этот закон, как предполагалось, должен был подрезать якудзе крылья, он имел ряд удивительных особенностей, проливавших свет на то, насколько прочно вросла в японскую демократию японская мафия. Закон постановил, что все семьи или ассоциации якудзы обязаны ежегодно предоставлять полиции списки своих членов – как полноправных, так и претендентов. Когда я поинтересовался у адвоката Яманучи, подтверждает ли это легальный статус членов организованных преступных синдикатов, он откинулся в кресле, обдумал мой вопрос и подтвердил: «Да, подтверждает». Так что теперь якудза обладает уникальным положением, являясь одновременно и законным, и незаконным сообществом.

Каждый год «Белая газета» полиции информирует общественность об изменениях в членском составе якудзы и о том, какими именно видами деятельности занимаются ее семьи. Закон, кроме того, впервые запретил якудзе вывешивать свою символику на дверях ее офисов, хотя пользоваться этими офисами якудзе по-прежнему официально разрешается. «После того как этот закон был принят, полиция уведомила Ассоциацию адвокатов Осаки о том, что мне больше не разрешается указывать на своих визитных карточках «юридический советник Ямагучи-гуми». Но в остальном этот закон не сильно на меня повлиял!» – заявляет господин Яманучи.

Платиновым метром антимафиозного законодательства является так называемый Закон RICO (Racketeer Infuenced and Corrupt Organizations Act – Закон об инвестировании капиталов, полученных от рэкета и коррупции). Он был принят американским конгрессом в 1970 году, причем считается (говорят, что неправомерно), будто бы его аббревиатура придумана в честь персонажа романа Эдварда Робинсона «Маленький Цезарь» («Неужели Рико пришел конец?» – говорит о себе перед смертью этот герой классической книги 30-х годов.) Правда, прошло десять лет, пока в соответствии с этим законом наконец осудили одного из боссов мафии. Однако с тех пор этот закон оказался гораздо эффективнее любого другого правового инструмента для борьбы с организованной преступностью. Благодаря RICO прокурорам не нужно доказывать участие тех или иных лиц в конкретных преступлениях, если те участвуют в группировках, занимающихся преступной деятельностью. Это разрушило ту защитную стену, которую воздвигли вокруг себя боссы мафии, заставлявшие отдуваться за себя рядовую «пехоту», так что в 80—90-х годах ФБР и окружные прокуроры по большей части разгромили коза ностра.

Японцы поначалу переняли опыт этого закона, но сам закон затем выхолостили. Теперь боссов якудзы можно было призвать к ответу за грехи их подчиненных, однако полиция пользовалась этим лишь для того, чтобы обеспечивать контроль над делами якудзы, а не для того, чтобы ее раздавить. «Прежние «экономические отношения», когда якудза могла подкупать полицию, теперь немыслимы, – объясняет Яманучи. – Более того, полиция теперь с большей уверенностью берет в разработку высших представителей семей. Например, мой шеф и клиент, господин Цукаса, в настоящий момент взят под стражу по пустячному поводу. За этим кроется следующая причина: Ямагучи-гуми продвигается на восток, и если это продвижение окажется успешным, ее власть серьезно возрастет. Полиция пытается подрезать якудзе крылья, а не уничтожить ее».

Влияние и положение Ямагучи-гуми сложно переоценить. Над тихой улицей с жилыми домами в Наде, фешенебельном районе Кобе, высится деревянная вывеска: «Мы не допустим в Наду организованные преступные группы!» В нескольких метрах от необычайно просторных по городским стандартам домов, на углу с переулком, стоит вычурное серо-белое шестиугольное здание – местный полицейский участок. Прямо-таки зарычавшая мышь – р-р-р-р! В пятидесяти метрах от норы этой мышки стоит неприметного вида крепостная стена с гаражными воротами из серого гофрированного металла. Стена повсюду утыкана камерами и охранным освещением, а если бы кто-то сумел на нее вскарабкаться, ему пришлось бы иметь дело с кольцами проволочной спирали. Я прохожу мимо этой штаб-квартиры Ямагучи-гуми, и мне улыбается удача, – моим глазам открывается сцена из «Шаровой молнии»[37]: медленно поднимается металлическая дверь, и из-за нее показывается шеренга из пятерых мужчин в светло-зеленой униформе и темных очках, стоящих по стойке «смирно». За их спинами – изящно подстриженный газон, а вдалеке – вполне пристойная имитация итальянского дворика эпохи Возрождения. Пока я глазею на все это, взгляды мужчин сосредотачиваются на мне, и я вынужден идти дальше: рекомендательного письма у меня нет. Один из солдат Ямагучи подзывает крупного мужчину в больших темных очках, приглашая его сесть за руль одного из лимузинов, стоящих на дорожке, и машина выезжает, а за ней снова падает металлический занавес, скрывая секреты Ямагучи-гуми. Удачи, полиция Надаку, – у вас будет немало работы.

Начиная с 1991 года полиция отмечает существенную консолидацию власти якудзы всего в трех ее семьях – Ямагучи-гуми и двух токийских кланах, Сумийоси-кай и Инагава-кай. Закон 1991 года позволил полиции ослабить либо разгромить многочисленные мелкие группировки якудзы, и некоторые из них, чтобы защитить себя, слились с семьями Большой Тройки. С начала нового тысячелетия Ямагучи-гуми проникла в Токио еще глубже, воспользовавшись неутихающей распрей (которая периодически выливается в кровавое насилие) между группировками, входящими в Сумийоси и Инагаву. К 2005 году на долю Ямагучи-гуми приходилось, по данным полицейской «Белой газеты», 45 % «заявленных» гангстеров, а когда в июле того года Шинобу Цукаса стал оябуном шестого поколения, полиция предостерегала о начале крупной бандитской войны.

Сами боссы якудзы преуменьшают возможность войны между членами Большой Тройки. «У нас с Ямагучи-гуми самые теплые отношения, – утверждает Мицунори Агата, заместитель главы Сумийоси-кай, крупнейшего преступного синдиката Токио. – Мы бесконечно уважаем их и считаем эффективно действующим предприятием».

В ответе, который дал мне Агата-сан, я почувствовал некую недоговоренность, которая объяснилась через три месяца, в феврале 2007 года, когда члены токийского филиала Ямагучи-гуми застрелили лучшего молодого бойца Сумийоси-кай. В течение нескольких дней японские газеты с пеной у рта заявляли, что грядет самая страшная из гангстерских войн, в которой сойдутся Ямагучи-гуми и Сумийоси-кай. Просочились сведения о том, что филиал Ямагучи выплатил группировке Сумийоси-кай за это убийство внушительную компенсацию (в 1,3 млн долларов). За этой драмой, впрочем, стоит следующая экономическая реальность: Кансай (Западная Япония), база и традиционные охотничьи угодья Ямагучи-гуми, отстает в экономическом отношении от Восточной Японии. Именно это и послужило причиной восточной экспансии Ямагучи-гуми в направлении столицы. Сужающиеся рынки все еще способны стать причиной крупной размолвки между двумя крупными группировками.

На публике все высокопоставленные представители якудзы применяют исключительно обтекаемые формулировки, не желая провоцировать ненужное кровопролитие. В мире якудзы Агата, которому сейчас под семьдесят, пережил многое: бунт против сурового отца, представителя среднего класса послевоенной Японии, срок за убийство, которого он не совершал, безжалостность, сделавшая его лидером банды «Синие драконы», действовавшей в окрестности вокзала Синдзуки, вербовка одним из агентов Сумийоси-кай, а затем организация рэкета в Кабуки-чо, одном из самых суровых мест в Токио с острейшей бандитской конкуренцией.

Сейчас мы сидим в уютной тесной комнатке, где едва помещаются три скрестивших ноги человека, и Агата-сан убеждает меня, что изменил свои методы: якудза теперь подчеркивает важность дипломатии, а насилие для нее – лишь последнее и всегда нежелательное средство. «Двадцатого числа каждого месяца мы проводим собрания со всеми семьями и объединениями Восточной Японии и решаем свои проблемы с помощью диалога, – продолжает он. – Сумийоси-кай не стремится к конфликту, но, конечно, если кто-то вторгнется на нашу территорию, у него будут проблемы…»

Не подлежит сомнению, что с тех пор, как в 80-х годах отгремели войны между Ямагучи и Ичива, а в начале 90-х лопнул «пузырь», уровень чинимого якудзой насилия резко пошел на спад. Ключ к эффективности защитного рэкета, как его осуществляет якудза, – это не столько реальное осуществление насилия, сколько такая мера, как угроза насилием. Чрезмерное насилие вредит бизнесу: оно навлекает на якудзу удары полиции, обструкции со стороны общества и прессы, а кроме того, чревато возмездием. А все это самым негативным образом скажется на основной цели существования якудзы – делать деньги.

На окраине Кабуки-чо, главного токийского квартала красных фонарей и игорных заведений, отмечается самая высокая в стране концентрация офисов якудзы. Агата, в качестве одного из самых важных боссов Токио, держит два офиса и чтит традиционную символику якудзы: он показывает мне роскошного дракона, вытатуированного у него на груди, и записанную на DVD церемонию его посвящения в заместители главы семьи (теоретически незаконную). Однако в наше время такие боссы якудзы, как Агата, в равной степени являются и традиционными гангстерами, и топ-менеджерами, у которых голова идет кругом от забот. Когда Агата говорит о кризисе с пополнением рядов якудзы, мы фантастическим образом переносимся в занудные реалии отдела кадров. «Как и все организации, мы сталкиваемся с проблемой, когда ищем молодежь для своих рядов», – говорит Агата, объясняя мне, как пресловутое старение японского населения сказывается на якудзе. В Японии сейчас отмечается самый низкий в мире уровень рождаемости, так что якудзе приходится конкурировать за кадры с легальными предприятиями. «В наши дни молодежи предлагают более привлекательные и прибыльные занятия, – продолжает он, – так что, как организация, мы стареем – честно говоря, у нас слишком много командиров и маловато солдат. Самый эффективный способ ответить на это – подчеркивать, что мы являемся семьей, а ведь это очень привлекает молодых ребят, которые проводят со своими семьями не так много времени. Это то, чего обществу не хватает». Самой главной головной болью Агаты, равно как и других менеджеров якудзы, последнее время является полиция – не из-за того, что она угрожает уничтожить ее семьи, а из-за пачинко, превратившихся в Японии в национальный вид спорта.

Возле офиса Агаты, сразу же за углом, стоит пятиэтажное здание пачинко. Посетив его, вы можете предаться веселью в совершенно другой Японии. На каждом этаже рядами стоят игровые автоматы для пачинко: ярко-синие, желтые, красные и зеленые; они шипят, трещат, звенят и переливаются трелями, а армия похожих на зомби людей обоих полов, всех классов и возрастов, скармливает игровым автоматам десятки, сотни и тысячи маленьких шариков. Большинство этих шариков (каждый стоит 2,5 иены) автоматы поглощают просто так, но некоторые шарики падают в особые отверстия. Тогда начинают вращаться ролики в центре машины, и если символы на них совпадут, когда ролики остановятся, машина выплачивает вам выигрыш шариками. Возле особенно удачливых игроков аккуратно расставлены корзинки с шариками, символизирующими выигрыши, – иногда на тысячи долларов. Безмерно вежливые молодые люди в кукольных униформах улыбаются и продают этим наркоманам шарики снова и снова, чтобы те могли скармливать их машинам и подпитывать свою привычку.

Трудно охватить умом подлинные масштабы этой индустрии и фанатизм ее приверженцев. Машины для пачинко заселили уже целые небоскребы, словно механические грибы, а у игроков появляется физическая зависимость, вынуждающая их играть часами кряду. Когда игрок набирает коробку драгоценных маленьких шариков, он может обменять их на товары: подарки-безделушки, куклы, сигареты и тому подобные вещи. Затем игрок вправе обменять их на деньги в особых киосках, которых из самого зала пачинко может быть и не видно. Этот странный ритуал пересчетов, который называется сантен хосики, появился из-за необходимости обойти японские законы, строжайше запрещающие азартные игры. Но хотя пачинко и есть азартная игра, она в высшей степени законна, а ее ежегодные обороты оцениваются в пределах 300 млрд долларов – это вдвое больше, чем у всей японской автомобильной промышленности, и примерно столько же, сколько у мирового рынка наркотиков!

Вплоть до принятия закона 1991 года якудза была не единственным претендентом на прибыли от пачинко: значительную часть этой индустрии традиционно контролировали корейские бизнесмены и их синдикаты, а китайские банды имели свою долю прибыли от киосков сантен хосики. Но после того, как закон вступил в силу, система сантен хосики стала подвергаться натиску полиции – нередко в бизнес стремились войти отставные полицейские, которых поддерживали их несущие службу коллеги. Так полиция, по бюрократическому повелению, реквизировала у якудзы ее главный легальный бизнес, чтобы использовать его к своей выгоде. Это весьма нетрадиционная стратегия борьбы с преступностью, однако она работает. Боссы якудзы, наподобие Агаты-сана, едва сдерживают негодование: «Они стремятся прибрать к рукам бизнес, который приносит громадные деньги, и вот мы ни с того ни с сего теряем эти огромные прибыли. Явились все эти отставные полицейские и принялись грабить наши банки, так что все наши деньги с черного рынка уходят теперь в их жирные пенсионные фонды!»

В квартале Кабуки-чо за внимание клиентов с волоокими проститутками и мальчиками для эскорт-услуг соревнуются щелкающие пастями черепахи и рыбы фугу (те самые, чьи внутренности смертельно ядовиты). В этом самом известном развлекательном районе Токио существует лишь четыре занятия: еда, выпивка, секс и пачинко. Время от времени тут случаются одно-два убийства.

Когда я прогуливаюсь по этому кварталу, жизнь здесь идет своим чередом. Никогда еще не было проще клиентам, пришедшим сюда за сексом, получить его, и нигде проститутки и сводни не оказывают свои услуги с таким бесстрастием.

Клиенту нужно просто зайти в маленькую комнатку. Там имеется только стоящий посередине столик с телефоном; на стенах комнатки – подсвеченные изображения женщин различных национальностей, которых предлагают различные заведения. Выбрав то, что ему по вкусу, клиент звонит по особому номеру, и вскоре угодливый гид ведет его к выбранной им фантазии. Японские мужчины очень любят женщин европейского типа, и это объясняет, почему 70 % японских виз, выданных за последние десять лет русским женщинам, были «развлекательными визами», как и то, почему Япония принимает больше насильственно перевозимых колумбиек, чем любая другая страна. Японок же иностранцам, скорее всего, не предложат, потому что тут уверены, что «у европейцев члены как у жеребцов и они сплошь больны». Однако похотливому любопытству мужчин с Запада в изобилии предложат китаянок, бирманок и других азиаток.

Лучшие рестораны Кабуки-чо прячутся в неимоверно узких проулках, – путь к ним лежит через расшатанные деревянные лестницы, за которыми располагаются низкие двери, ведущие в тесные помещения. В каждом заведении как минимум один столик занимают гангстеры. Правила поведения знают все: никаких пристальных взглядов и громких разговоров.

Любимым местом сборищ «солдат» мафии всегда был ресторан «Паризьен», несколько безвкусный, но чем-то симпатичный. Бандиты здесь бывают самые разные: корейские, тайваньские, шанхайские и японские. Как-то ранним вечером 27 сентября 2002 года двое громил из Сумийосикай с наглым видом спустились в заведение и вошли в бар. Подойдя к группке бандитов из материкового Китая, они потребовали денег: те просрочили арендную плату за места, которые здесь занимали. Когда спор накалился, один из китайцев неожиданно выхватил пистолет и открыл огонь. Первый из двух бойцов якудзы упал замертво, второй получил тяжелое ранение и потерял сознание, а китайцы тем временем скрылись.

Двумя с половиной годами ранее губернатор Токио Синтаро Исихара, демагог правого толка, обратился к жителям столицы со зловещим предупреждением: «Преступления в Токио становятся все более зверскими, – гремел он, – а если вы спросите, кто их совершает, то это только сангокудзины [уничижительное название военных лет для корейцев и китайцев]. Иными словами, иностранцы… которые нелегально проникли в страну и пребывают в Японии – это преступники, разве не так? А «змееголовые» [китайские контрабандисты, переправляющие людей] разве отличаются от них?»

Статистика уверенно опровергла истеричные выкрики Исихары. Однако опросы общественного мнения показали, что многие в Токио согласны с заявлениями мэра. Дело было именно в этом: он старался эксплуатировать подавленный страх, который уже начал сочиться через поры японского общественного сознания.

Япония уже в основном оправилась от «пузыря» и тех разрушений, которые за ним последовали. Однако впервые со времен Хиросимы и Нагасаки многие японцы стали испытывать беспокойство в связи с некой внешней силой – на сей раз в связи не с США, а с Китаем. Приехав в Токио, можно буквально почувствовать мощный и гулкий пульс экономического бума с той стороны Восточно-Китайского моря, словно шаги приближающегося Годзиллы. Каков он, этот молодой гигант, добрый он или злой? До тех пор, пока на этот вопрос не будет дан ответ, этот Годзилла будет одновременно вызывать восторг и ужас. И Япония, и Тайвань немало выигрывают благодаря соседству с новой экономической сверхдержавой XXI века. Однако политические последствия этих перемен пока что видны смутно. Выступая на закрытии Всемирного экономического форума в Давосе 2007 года, высокопоставленный корейский бизнесмен выразил страхи всех соседей Китая: «Я весьма впечатлен Ху Цзиньтао и нынешним китайским руководством, – заявил он, – это хорошие, честные партнеры, и мне нравится вести с ними дела. Но что, если к власти в Китае придет другое правительство, в большей степени националистическое, – мы все обеспокоены и напуганы этой перспективой». Якудза, расположившаяся у самого края экономики, наделена чуткими антеннами, которые часто позволяют ей улавливать новые веяния раньше других.

Вместе с тем якудза, в отличие от множества других крупных национальных преступных сообществ, пересекает границы не слишком удачно. Если ее члены выбираются за границу, то не для того, чтобы делать деньги, а чтобы поразвлечься. Поскольку в Японии игорный бизнес под запретом, с 60-х годов якудза принялась путешествовать – ради казино и дешевого секса. Путешествия якудзы совпали с громадным наплывом в Восточную Азию американцев, участвовавших во вьетнамской войне. Но и эти последние, покинув поля сражений в Наме, отправлялись в Корею, Филиппины, Таиланд, Тайвань и Макао ради тамошних борделей. С тех пор местная нелегальная экономика, которую питали американцы и японцы, росла громадными темпами, принимая потребителей (почти исключительно мужчин) со всего субконтинента, из Европы, с Ближнего Востока и некоторых регионов Африки. Однако установить тотальный контроль над этой сферой якудза не стремилась. Безусловно, она осуществляла внушительные инвестиции в легальный туризм, покупая отели, рестораны и прочие заведения, однако продажа услуг защиты и применение насилия оставались прерогативой китайцев, тайцев или филиппинцев.

Когда в годы «пузыря» карманы якудзы стали распухать от денег, она стала активнее искать компании, которые приносили бы ей высокую прибыль, и переключила свое внимание на Соединенные Штаты. Она принялась покупать предприятия досуга и отдыха на западе Америки, в особенности на Гавайях и в Лас-Вегасе, попутно отмывая огромные суммы денег, вырученных благодаря «пузырю» и более традиционным преступным промыслам – игорному бизнесу, проституции и трафику метамфетаминов (наркотиков номер один в Восточной Азии, где они были популярны еще до появления в США).

Многие японцы испытывают определенное удовлетворение от сознания того, что якудза вгрызается в экономику Тихоокеанского побережья Америки, хотя публично в этом никто не признается. Хотя США и Япония заявляют о том, что зависят друг от друга в вопросах экономики и безопасности, их отношения окутаны завесой невысказанных взаимных подозрений, порожденных культурными различиями. Особенно настойчиво озвучил их конгресс США в своем докладе об азиатской организованной преступности, сделанном после того, как ФБР заявило, что испытывает трудности в борьбе с якудзой в силу того, что японская полиция практически бездействует: «Бессильные потуги японских правоохранительных структур в борьбе с бандами Бориокудана[38] негативно сказываются на Соединенных Штатах, – гласит отчет. – Исполнительной власти следует добиваться официальных и неофициальных договоренностей с Японией с целью улучшать сотрудничество в сфере правопорядка и обмена разведывательной информацией. Кроме того, Государственный департамент должен внести коррективы в действующие правила выдачи виз с целью сделать членство в Бориокудане достаточным поводом для отказа в выдаче визы».

И в наши дни якудза отмывает свои деньги в США. Однако ее бизнес по-прежнему сосредоточен в Японии. В отличие от сицилийской мафии, по которой за последние пятнадцать лет был нанесен ряд чувствительных ударов, якудза все так же сохраняет в Японии свое влияние и прибыли, так что стимулов расширяться за рубеж у нее меньше.

Но по мере того, как все больше китайцев из материкового Китая попадает в Японию в качестве легальных и нелегальных рабочих-мигрантов, свое влияние в стране расширяют триады, тонги и другие организованные преступные синдикаты. В 2003 году высокопоставленный чиновник из Национального полицейского управления в Токио сообщил одному исследователю, что количество стычек между якудзой и китайскими бандами растет. Он объяснил это последствиями «борьбы за территорию и тем, что китайские наемные убийцы берут за свою работу очень мало. Китайский бандит выполнит три заказа за те же деньги, за которые якудза выполнит один». Как и все остальные, якудза обеспокоена влиянием и силой китайской организованной преступности в Японии.

Скандальное убийство в «Паризьен» якудза недолго оставила неотомщенным. «После того как были убиты два японца, китайские клубы были забросаны зажигательными бомбами, – вспоминал Агата-сан, который, в качестве большого босса Сумийоси-кай, имеет свои «наделы» в Кабуки-чо. – Они были сплошь вымазаны фекалиями, и, по-моему, рядом на рельсах нашли несколько убитых китайцев. Больше мы о них не слышали… Никого до сих пор не арестовали, и мы не знаем, что это были за китайцы. Тем не менее якудза недвусмысленно предупредила: если вы встанете на пути у мафии, вас постигнет именно такая судьба. Я думаю, что это предупреждение они хорошо поняли».

Но кое-что якудза не рекламировала, а именно свой симбиоз с китайскими бандами в таких городах, как Токио, Йокогама и Осака. Якудза все чаще прибегает к таким услугам китайских банд, как проведение карательных акций. «Материковые китайцы относятся к этому спокойно, – говорит один нелегальный тайваньский бизнесмен, совершающий свои деловые вояжи по Китаю, Тайваню и Японии. – Если их ловят, они получают небольшой срок, а потом их депортируют. Затем «змееголовые» снова переправляют их в Японию. А там якудза снова их разыщет и закажет их услуги». Из этого можно сделать удивительный вывод: якудза решает проблемы с вербовкой, обусловленные старением общества и упадком своего престижа, нанимая китайские группировки для выполнения самой неприятной и опасной части своей работы.

Когда я спросил Топпамоно, давнего помощника якудзы, считает ли он, что китайская организованная преступность начинает представлять угрозу для якудзы в долгосрочной перспективе, он лучезарно ухмыляется: «Давайте скажем об этом так: будь я брокером, я рекомендовал бы своим клиентам продавать акции якудзы и начать инвестировать в триады!»

Глава четырнадцатая

Будущее организованной преступности

Еще один глоток изысканного зеленого чая. Еще одна пауза. И еще одно негромкое пояснение: «За спиной Чен Кая стояла тень. Густая тень. Это невидимая сила, темная сила, которая действует здесь, в Фучжоу, и она стоит за спиной не одного только Чен Кая. Тень можно увидеть лишь тогда, когда она наносит удар – а потом уже слишком поздно».

Трудно понять Китай, если не учитывать, что здесь любят иносказания. Тень-невидимка, вызванная к жизни словами осторожного бизнесмена из Фучжоу, почувствовала то ощущение беспокойства, которое свойственно всем полицейским государствам. Однако в отличие от большинства полицейских государств Китай развил у себя активную, бросающуюся в глаза культуру потребления, за которой этой тени не видно. Будучи «богатейшим человеком в Фучжоу», Чен Кай располагал тонкими инструментами, позволявшими ему следить за настроениями капризной «тени», так что ему, возможно, бояться приходилось меньше, чем остальным.

Вплоть до 16 мая 2003 года, когда Чен Кая арестовали, весь мир был к его услугам. Этот симпатичный высокий мужчина, которому едва перевалило за сорок, щеголял в часах, инкрустированных бриллиантами. Чен мог обозревать столицу провинции Фуцзянь с вершины своего роскошного здания «Мюзик Плаза» или из квартиры-пентхауса в роскошном комплексе «Триумфальные сады», который является самой дорогой недвижимостью в городе. Он мог любоваться им и из любого другого отеля, ресторана или жилого комплекса, который ему принадлежал.

Несколькими месяцами раньше Чен лично приветствовал в «Плазе» Сун Цзуин, которая там выступала. Сун, великолепнейшая из китайских певиц и лауреат премии «Грэмми», проделала тот же путь, который привел многих блистательных звезд страны на сцену «Плазы». Чен проявил сказочную щедрость: он был рад одарить певицу 200 тыс. юаней (26 тыс. долларов) за получасовое выступление. Да и «Мюзик Плаза» была одним из тех мест, на которые стоило посмотреть.

Как и во многих краях Китая, деньги и знаменитости стали приманкой для характерных машин с затемненными стеклами и номерами, начинавшимися с «К» и «О» – что обозначает, соответственно, партийных чиновников и сотрудников служб безопасности. Начальник местной милиции и прочие крупные шишки регулярно приезжали к Чен Таю провести вечер за азартными играми и угоститься выдержанной водкой маотай, а также коньяком «Хеннеси ХО Шампань» – напитки подавали около 200 официанток заведения.

В родной деревне Чена в близлежащем округе Минхоу никто и помыслить не мог, что его ожидает столь блестящий взлет. Чен родился вскоре после «Большого скачка» Мао, губительной сельскохозяйственной реформы, а рос в годы «культурной революции», настоящего кошмара для большинства китайцев – то были годы страха, запугивания, голода и жестоких массовых убийств. С 1959 по 1976 год сотни миллионов китайцев преследовали всего одну цель – выжить. Десяткам миллионов это или не удалось, или государственный террор так изуродовал им жизнь, что едва ли им стоило прозябать дальше. В особенности это относилось к той бедной округе в Фуцзяне, где рос Чен. Мао Цзэдун подозревал, что эта отсталая провинция стала гнездом классовых изменников и контрреволюционеров, так что в течение трех десятилетий он не уделял внимания этому региону, в порядке наказания за его якобы преступные намерения и рецидивы буржуазных привычек. А великий реформатор Китая Дэн Сяопин, вероятно, стремился компенсировать мстительность Мао, когда в начале 80-х годов сделал город Сямынь на юге провинции Фуцзянь одной из особых экономических зон, чтобы побудить местных предпринимателей отогреть экономику страны, которую ледниковый период Мао обратил в глыбу льда. Очень скоро местное начальство из Фучжоу, возбужденное успехом эксперимента в Сямыне, сделало открытой зоной и столицу провинции. Дэн Сяопин выбрал Фуцзянь отнюдь не случайно: здесь были корни более 80 % тайваньцев, и, открывая эту провинцию для мира, Дэн надеялся привлечь из Тайваня в материковый Китай огромные инвестиции. И его расчет оказался верным.

Отец Чена, крестьянин, воспользовался открывшимися возможностями. «Он начал собственное дело, занявшись перевозкой товаров в Фучжоу из сельской округи с помощью ручной тележки», – рассказывал господин Цзянь во время перерыва на чай в своем магазинчике керамики «Дикий гусь». По меркам того времени, это сделало его предпринимателем-профессионалом, нечто вроде обладателя гарвардского диплома по бизнес-администрированию, замечает господин Цзянь. Мы пили маленькими глоточками чай и осматривали огромный особняк, который Чен выстроил для своих матери и отца – теперь дом пустовал. Хотя Чен еще, возможно, жив, по Фуцзяню теперь бродит лишь его призрак.

Чен прошел под началом своего отца нелегкую школу перевозки товаров, а затем принялся торговать коврами вразнос. Накопив достаточно денег, он стал арендовать лавку, в которой торговал электроникой. Это само по себе было революционным новшеством. В начале 80-х годов государство велело большинству китайцев выбирать ту или иную профессию в том или ином месте. Личный выбор был редок и высоко ценился. Жизнь в стране была невозможно скучной. «Тогда не было ничего – нечего было купить, нечем было заняться, – говорит фотограф и бизнесмен Ван Суй. – Почти не было магазинов, которые торговали чем-либо, кроме товаров первой необходимости, так что Чен тут выделялся». В Фучжоу выбор потребительских товаров был по традиции шире, чем в любой другой части Китая. В 80-х годах он был единственным местом в стране, где можно было купить, например, джинсы, за парой которых люди съезжались сюда со всей страны. Существование такого относительного многообразия, установившегося в Фучжоу, было одной из причин того, что Мао так презирал его жителей. В полутора сотнях километров от порта Фучжоу находится Тайвань, националистическая заноза в боку коммунистического Китая. Провинцию Фуцзянь роднит с Тайванем не только географическая близость, но и язык: в них говорят на одном диалекте, так что даже уроженцы Шанхая или Пекина вынуждены потрудиться, чтобы понять хоть слово из того, что говорят фуцзянцы.

Через считаные дни после того, как Дэн возвестил о своих осторожных экономических реформах, десятки рыбацких лодок из Тайваня и Фуцзяня стали встречаться в море на полпути между ними, занимаясь куплей-продажей кассетных магнитофонов, которыми затем торговали такие люди, как Чен. Сам же Чен, благодаря своему торговому опыту, совершил первый большой прорыв: добился эксклюзивного права на торговлю в Фучжоу цветными телевизорами «Хитачи». Это были первые цветные телевизоры, попавшие в Китай, и право торговли ими сулило большое богатство.

В начале 90-х годов некий робкий молодой человек по имени Су Ли привязался к одной из подружек Чена. Несмотря на свое обаяние, Чен редко появлялся на людях под руку с очередным трофеем, поэтому он великодушно позволил Су Ли встречаться с девушкой. Вскоре Ли познакомил Чена со своим отцом Су Конгроном. Чен очень понравился Су-старшему, который вскоре объявил себя «вторым отцом» Чена. Как выяснилось, это «отцовство» стало для Чена настоящим благословением, поскольку Су Конгрон был начальником фучжоуского отделения Бюро государственной безопасности. Союз неутомимого предпринимательского духа Чена с властью Су Конгрона, главы всех сил закона и порядка в провинции, оказался счастливым и плодотворным. Именно он породил одно из новых явлений – «криминально-политический альянс», насквозь пронизанные коррупцией связи местных деловых заправил с партийными вождями. Китайское правительство ошеломленно наблюдало, как эта преступная поросль давала ростки по всей стране. Этот криминально-политический альянс Пекин воспринимает как угрозу, «в первую очередь потому, что он подрывает власть Коммунистической партии Китая (КПК), – утверждает Колин Чин, ведущий американский эксперт по китайской организованной преступности. – Другими словами, для китайского правительства криминально-политический альянс – это в первую очередь политическая проблема и только затем – уголовно-правовая».

Однако это еще и экономическая проблема: поскольку криминально-политический альянс создает огромные богатства, в Фучжоу наступил золотой век. Чен Кай, под протекцией Су, принялся импортировать для своих клубов игровые автоматы. Азартные игры в Китае строго запрещены (с одним поразительным исключением в виде Макао, бывшей португальской колонии). Однако китайцы никогда, если не считать времен правления Мао, не переставали предаваться этой привычке с упорством и страстью. Деньги, которые азартные игроки скармливали игровым автоматам, текли прямиком в карманы Чена. В ноябре 1997 года Гу Вей, репортер газеты «Фучжоу ивнинг», опубликовал единственную статью, когда-либо написанную об этом бизнесе. Ей предстояло стать первой в серии статей, но после того, как некий стрелок выпустил в гостиную господина Гу несколько пуль, тот предпочел отваге благоразумие и перестал интересоваться этой темой. Чен между тем делал деньги, проницательно инвестируя их в самый важный для китайского бизнесмена товар – влияние Коммунистической партии Китая.

Это явление характерно не только для Фучжоу. «В этой стране нужно бояться только Партию и милицию – никого больше, – объясняет Пол Френч, британский бизнесмен, живущий в Шанхае. – Так что вы вынуждены с ними дружить. Здесь никто не разбогател на 100 % чисто. Я не чист на все 100 %, и никто другой не чист. Если бы мы все делали по правилам, ничего бы вообще не получилось. Возьмите 50 самых богатых китайцев по списку «Форбс» за 2001 год. Выяснилось, что ни один из них не заплатил ни единого гроша налогов. И само собой, эти люди, наживающие сверхсостояния, знают, что у правительства кое-что на них есть».

Правительство, или, точнее, Партия, поддерживает столь пристальный контроль над своими гражданами потому, что оно напугано. Китайская компартия, как и ее предшественники у власти, китайские империалисты, испытывает интуитивный страх перед хаосом, который может возникнуть, если ее власть будет подорвана. Когда Советский Союз рухнул в пучину анархического коллапса, сердца китайских бюрократов объял ужас, а перспектива повторения эпохи Срединного царства не дает им спокойно спать по ночам. Они уже установили многочисленные источники этого хаоса: криминально-политический альянс, крестьянские волнения, распад страны на провинции и регионы, массовые социальные и религиозные движения, вроде секты «Фалун Гонг», усиление иностранного влияния на экономику, демократизация и серьезный экономический спад. Хотя все эти угрозы власти КПК вполне реальны, некоторые из них не особенно актуальны. Умение Партии замечать и ликвидировать потенциальные нарушения является основным предметом дискуссий среди китайской элиты и китаеведов всего мира, выясняющих, куда движется Китай и какое влияние он будет оказывать на всю остальную планету. Однако часто оказывается, что Китайская компартия, справляясь с одним источником проблем, просто перенаправляет подводные течения хаотических тенденций в другое русло, попутно этот хаос усиливая.

Футурология Китая – наука, не относящаяся к числу точных. Впрочем, своей главной заботой КПК, похоже, избрала контроль над народными волнениями в беднеющей сельской местности. Если Партия не сможет обеспечивать достаточным количеством рабочих мест сельские массы, стекающиеся в города на побережье, или если сильнейший разрыв в благосостоянии города и деревни продолжит увеличиваться, тогда разочарованные крестьяне вполне смогут поколебать власть компартии на местах. За последние пять лет количество крестьянских выступлений резко подскочило – примерно до 80 тыс. в год, и их вспыхивает все больше. Эти вспышки недовольства могут быть довольно серьезными – с разгромом кабинетов местной власти и линчеванием чиновников. Весной 2007 года, когда стали просачиваться слухи об одном из таких бунтов, корреспондент Би-би-си Джеймс Рейнольдс проник в Жушан, город в самом сердце Центрального Китая. После того как местная частная автобусная компания решила воспользоваться своей монополией и вдвое подняла плату за проезд, на улицы там вышло 20 тыс. человек. Они стали переворачивать и жечь автобусы, после чего власти задействовали армию и специальные подразделения милиции для подавления беспорядков.

Рейнольдс, прибыв в Жушан, рассказывал о том, как город жил на военном положении. За несколько недель до тех событий китайское правительство ослабило ограничения для иностранных журналистов, разрешив им ездить по любым местам страны, не получая предварительного разрешения. Тем не менее через несколько часов после прибытия в Жушан Рейнольдс был задержан, допрошен и затем выдворен из города.

В качестве тактической меры Китай применяет для усмирения этих ширящихся бунтов военную силу; что касается его стратегии противодействия крестьянским волнениям, то она заключается в создании десятков миллионов рабочих мест ежегодно, с целью умиротворить легионы бедствующих сельскохозяйственных рабочих. Для этого Китай не брезгует ничем. «Неважно, какого цвета кошка, белого или черного, – важно, чтобы она ловила мышей», – изрек Дэн Сяопин, обосновывая необходимость начала экономических реформ 80-х. И пока китайская экономика приносит прибыль, неважно, как именно она управляется.

Дэн Сяопин понимал: чтобы китайская экономика была доходной, необходимо отказаться от традиций централизованного экономического планирования, так что на протяжении двадцати пяти лет (и особенно с начала 90-х годов) правительство наделяло провинции правом существенной автономии в экономической политике. И то, с какой уверенностью провинции пользуются этим правом, проливает свет на один важный миф о Китае: эта страна вовсе не является огромным монолитом, который неумолимо движется к мировому господству. Напротив, экономические перемены децентрализуют страну, подчеркивая громадное культурное разнообразие Китая, возрождая старые распри и союзы и усиливая напряженность в отношениях «центра» (Пекина) и «периферии» (всего остального).

Утвердив свою независимость от Пекина, правительства и предприятия провинций тратят немало сил на то, чтобы оградить себя от вмешательства столицы. Они не склонны смотреть с той же строгостью, что и Пекин, на криминально-политический альянс как на систему правления и экономическую стратегию одновременно: местным элитам удается и богатеть самим, и год за годом обеспечивать необходимую квоту на рабочие места, которую требует от них центр. Высказывание Дэн Сяопина сегодня перифразируют так: «Неважно, какого цвета мыши, белого или черного, – важно, чтобы кошка не могла их поймать». Делая деньги, провинции могут сколь угодно глубоко погрязнуть в коррупции – главное, чтобы Пекин не поймал их с поличным.

Едва Дэн Сяопин дал свое благословение на экономический эксперимент, возникла подлинно дикая разновидность капитализма, которая в особых экономических зонах – в особенности на юге страны – немедленно свела к нулю десятилетия застойного социалистического планирования. Если только существовал рынок, предприниматели могли производить и продавать все, что хотели. Им нужно было только найти себе баохусан, или «зонтик», спицами в котором были местные партийные бонзы, способные уменьшить деловые риски, подписывая лицензии или умеряя любопытство регулирующих инстанций. Стоил такой «зонтик» дорого, однако платить за него можно было самыми разными «валютами». «Если мы упирались в высокопоставленного партийного чиновника, ему можно было купить квартиру, ему можно было купить машину; мы могли устроить для его сына или дочери стипендию для учебы в Сорбонне, Гейдельберге или даже Оксфорде», – рассказывал один европейский бизнесмен из Фучжоу. Карьера чиновника компартии может оборваться из-за многочисленных таинственных событий – притом без всяких предупреждений или объяснений. Оказавшись в отставке, они вынуждены перебиваться на скудной пенсии, которая не поспевает за инфляцией. В своем проницательном романе «Дело о двух городах» Ку Сяолун создает захватывающую историю вымышленного криминально-политического альянса, связывающего Фучжоу и Шанхай. Прокручивая в уме нелегкую беседу с высокопоставленным партийным боссом, герой романа, старший инспектор Чен (никакой связи с Чен Каем!) думает о том, насколько сильны в Китае государственная власть и деньги:

«Чен понимал, почему так много партийных функционеров не могло устоять против материальных искушений. Система была далека от честности. Будучи трудолюбивым старшим инспектором, Чен получал примерно тот же оклад, что и вахтер в их бюро… Однажды он увидел в мебельном магазине стол из красного дерева в стиле династии Мин. У него ушло пять или шесть месяцев, чтобы скопить денег на его покупку. Когда он, наконец, явился в магазин, оказалось, что стол давно уже продан».

Логика и бюрократов, и милиции неумолима: пока есть возможность, они должны «эксплуатировать» тех, кто делает деньги, будь то предприниматели, преступники или и то и другое вместе. И даже если они не замешаны в коррупции, давление со стороны коллег заставляет их передумать: одна-единственная мышь не выживет в доме, полном котов. Ежегодно китайские чиновники инвестируют в самых разных частях земного шара миллиарды долларов, которые являются их личной страховкой от вынужденной отставки или, еще того хуже, от политической чистки. Последняя мода среди как предпринимателей, так и партийных чиновников, заключается в том, чтобы рожать детей за рубежом, лучше всего в Соединенных Штатах, чтобы те могли обращаться за американским гражданством. А поскольку отношения между бюрократией и бизнесом проникнуты коррупцией и никакого независимого судьи над ними нет, криминально-политический альянс создает среду, в которой могут расти как цветы, так и сорняки. Особо ядовитые виды немедленно привлекают внимание старшего садовника: деятельность криминальных группировок, склонных к насилию либо подогревающих социальную напряженность, обычно быстро пресекается милицией. Китайское государство являет собой разительный контраст с Россией 90-х в том отношении, что яростно сопротивляется покушениям на свою монополию на насилие со стороны частных организаций.

Вплоть до 2003 года криминально-политический альянс в Фучжоу только набирал обороты: Чен Кай обзавелся такими высокопоставленными друзьями, как мэр города, заместитель секретаря городского комитета партии и старшие члены партийного Консультативного совета. Даже когда главный его покровитель, Су Конгрон, вышел в отставку, он сумел выдвинуть на пост начальника милиции своего ставленника, позаботившись о том, чтобы экономическое господство Чена не прерывалось. За десять лет Чен Кай выплатил взяток на десятки миллионов долларов, обеспечив себе влияние на всю городскую администрацию.

Фучжоу – не обычная столица провинции: этот город является центром одного из крупнейших нелегальных предприятий мира – экспорта китайских рабочих-мигрантов. Между 1985 и 1995 годами за рубеж контрабандой было вывезено свыше полумиллиона фуцзянцев, вытесненных из страны стремительным ростом населения и высоким уровнем безработицы в сельской местности. Примерно пятая их часть высадилась на восточном побережье Америки и направилась в Нью-Йорк. Туда попала и большая часть из тех 286 человек, которые вплавь достигли берегов Нью-Йорка после того, как их корабль «Голден Венчур» в 1993 году сел на мель в результате мятежа, поднятого его человеческим грузом после нескольких месяцев дурного обращения. Фуцзянцы или основали заново, или подмяли под себя китайские диаспоры в Сан-Паулу, Берлине, Дубае и ЮАР. Характерный диалект провинции Фуцзянь становится новым лингва франка[39] в Чайна-таунах всего мира, постепенно вытесняя кантонский диалект. Восьмая авеню Бруклина первоначально приютила поселение кантонцев, однако всего за шесть лет нового тысячелетия почти 50 % ее населения уже составляли эмигранты из Фуцзяня.

Фуцзянские «змееголовые» неустанно набивают этими людьми лодки, самолеты и поезда, подпитывая отрасль, которая уже превратилась в крупнейшую в мире сеть розничной торговли и распределения труда мигрантов. Мигранты, в свою очередь, перекачивают свои заработки и капиталы обратно в Фуцзянь. Кроме того, это позволяет снизить уровень безработицы в провинции. В одном сомневаться не стоит: «змееголовые» пользуются молчаливой поддержкой властей – как благодаря «правилам» криминально-политического альянса, так и благодаря высшим звеньям «пищевой цепи»: в Пекине в прекращении этой торговли не заинтересованы. Местные власти беспардонно заявляют о своей поддержке этой эмиграции, причем некоторые даже считают себя составной частью «Новых китайских зарубежных территорий». Они даже организуют курсы, где будущих трудовых мигрантов натаскивают в «общем знании зарубежных стран (законы, обычаи, местные условия) и учат шить, готовить и торговать», как отмечает Фрэнк Пике, ведущий специалист Оксфорда по китайской миграции.

А правительство в Пекине завершает этот виртуозный цикл получения прибылей, создавая всевозможные финансовые и налоговые стимулы для китайцев, работающих за рубежом, чтобы те вкладывали деньги в Китае. Тут не задают неудобных вопросов о происхождении этих денег, что отчасти объясняет, почему двумя крупнейшими источниками капиталов, инвестируемых в Китай, являются Гонконг и Виргинские острова!

Фукин, расположенный километрах в восьмидесяти юго-восточнее Фучжоу, – еще один город-миллионер, поднявшийся за последнее десятилетие незаметно для остального Китая, не говоря уже об остальном мире. Фукин экспортирует два основных товара: ветровые стекла для автомобилей (они на 90 % обеспечивают потребности Китая) и трудовых мигрантов. В центре города над невзрачными жилыми кварталами коммунистического периода высятся бессмысленные в своей безвкусице небоскребы. Это показное величие носит загадочное название Surefar Enjoy Hotel (нечто вроде «Отель гарантированных удовольствий»), а поверхность его покрыта сотнями медно-красных светоотражающих окон – напоминание о том, что и шик в духе посткоммунистических выскочек всегда может удивить. Чем более кричаща архитектура, тем богаче город, а денег в Фукине много. И значительное их количество добывают «змееголовые», которые доставляют мужчин и женщин к их американской мечте.

Однако самым невероятным подтверждением того предпринимательского духа, который охватил фуцзянцев, являются сельские районы вокруг таких крупных городов, как Фукин. Вместо чая и риса фуцзянский крестьянин принялся сажать дома. Это уже не хижины и не уютные коттеджи – пяти- и шестиэтажные неоклассические чудовища, деньги на которые их владельцы заработали за границей. По сельским районам Фуцзяня таких домов разбросаны сотни и сотни – в большинстве из них проживает всего одна семья, которая занимает целый этаж. Многие стоят совершенно пустыми. Эти дома – самое распространенная и величественная демонстрация «лица» в Фуцзяне. Независимо от того, какие бедствия вас постигли, свои достижения вы должны демонстрировать так открыто, как только возможно: это диктуется необходимостью показывать свое «лицо». Если вы иностранец и обедаете в Китае с малоимущим человеком, заплатить за его обед вам вряд ли удастся – иначе все сочтут это недопустимой «потерей лица». Поэтому, чтобы продемонстрировать свое «лицо» всему миру самым роскошным образом, фуцзянцы «выращивают» дома.

Семена этой странной полевой культуры разбрасывают «змееголовые». Именно они помогают безработным бежать от нищеты сельской жизни и попытать счастья в какой-нибудь другой стране мира. Целые деревни и городки складываются, чтобы оплатить такую поездку. Стоит она от 20 до 70 тыс. долларов (в зависимости от того, в какую страну собирается эмигрант) – именно столько нужно, чтобы отправить за рубеж одного человека. Когда новоявленный работник прибывает в другую страну, он должен работать не покладая рук, отрабатывая расходы тех, кто сложил свои накопления, чтобы заплатить «змееголовому».

На Западе прозвище «змееголовый» имеет ругательный оттенок: люди там воспринимают их как злых преступных воротил, которые эксплуатируют людей и наживаются на отчаянной нищете китайской бедноты, посылая ее на каторжный труд в какой-нибудь богом забытый угол мира. Случаи, которые создают им этот имидж – «Голден Венчур» в Нью-Йорке, голландская фура в Дувре, набитая мертвыми людьми, и трагедия сборщиков моллюсков в заливе Моркам, – на самом деле являются исключениями, которые только подтверждают правило. «Змееголовые» – это не триады, изгои-преступники, обосновавшиеся в Гонконге и являющиеся классическим мафиозным рэкетом, а также торгующие нелегальными товарами. Никак не связаны они и с синдикатами, которые заправляют в тайваньской политике, вроде «Объединенной бамбуковой банды» («Чу Льен Пан»). Скорее, это эффективно работающие «турагенты», которые берут деньги за нелегальный въезд в третьи страны.

В США Министерство юстиции выступило с предложением амнистировать тех нелегальных китайских мигрантов, которые согласятся давать показания против «змееголовых». «Когда Министерство юстиции обратилось ко мне с этой идеей, я сказал: «Вы, наверное, с ума сошли?» – говорит профессор Колин Чин из Нью-Джерси. – Нелегальные иммигранты почитают этих «змееголовых» как героев. Они только рады платить им – никакого принуждения тут нет. «Змееголовые» для них – герои, а не злодеи. «Сдавать» этих людей – последнее, что нужно мигрантам, которые хотят только благодарить их!»

Мы никогда не узнаем, что думал Лин Гуо Хуа о том «змееголовом», который доставил его самолетом в Белград. Чайна-таун в сербской столице на протяжении 90-х годов рос быстрее всех других в мире, несмотря на то что в те годы Сербия находилась на положении международного изгоя. После того как в 1993 году на бывшую Югославию были наложены экономические санкции, Слободан Милошевич принялся обхаживать китайское руководство. В частности, в Сербии были отменены визовые лимиты для китайцев: теперь «змееголовые» могли доставлять будущих мигрантов целыми самолетами практически в сердце Европы. Никаких тебе нелегальных перевозок на лодках, никаких дорогостоящих переговоров с российскими и украинскими милиционерами! Никаких тайных квартир в Бухаресте и игр в прятки с полицией в Будапеште! Надо же! Прилететь в страну, откуда до границы Евросоюза – 400 километров, да еще и встретить радушный прием! Инфраструктура была создана и отлажена за несколько недель: на административных зданиях Белграда появились таблички на двух языках, чтобы китайцам было легче контрабандой проникать в Европейский союз. В конце улицы Юрия Гагарина в Новом Белграде, в шаге от высотных башен, раскинулся бурлящий Чайна-таун. Когда я проходил через этот торгующий в розницу бедлам с его какофонией, мне стало ясно: торговцы этого Чайна-тауна, в отличие от большинства сородичей в других Чайна-таунах, нисколько не заинтересованы проникать на местный, сербский рынок с его гиперинфляцией, бандитизмом и нищетой. Они заняты обслуживанием странствующих китайцев, снабжая их всем необходимым для продвижения на север и на запад. Именно здесь на европейскую землю впервые ступили большинство из тех 58 человек, которые задохнулись летом 2000 года в голландском грузовике в Дувре; из Сербии они попадали в Роттердам через Словению и Австрию.

Разумеется, Милошевич отлично знал, зачем китайцы ежедневно сотнями прибывают в его страну. С их помощью он наносил ответный удар по Евросоюзу за то, что Брюссель был враждебно настроен по отношению к нему. Китайскому правительству это также было известно – поскольку и оно тоже не считает «змееголовых» преступниками. Занимаясь экспортом труда, «змееголовые» усиливают влияние Китая во всем мире и в значительной степени содействуют развитию экономики, уменьшая безработицу. Более того, китайцы, работающие за рубежом, отправляют заработки в Китай, что укрепляет экономику страны еще больше. «Змееголовых» также поддерживают – обычно негласно – бизнесмены из Европы, Америки и Ближнего Востока, которым так нравится неуемное – и так дешево обходящееся – трудолюбие китайцев. Потребители также оказываются в выигрыше (сами того не зная), поскольку сокращение трудозатрат сбивает цены и расширяет выбор.

Итак, если всем заинтересованным сторонам деятельность «змееголовых» идет на пользу, может быть, им стоит придать легальный статус? За что же их так поносят на Западе?

«Змееголовые» – это контрабандисты, а не торговцы людьми. В общем и целом, они не создают рабочие места в стране назначения – они доставляют вас туда, а там уж крутитесь как знаете. Торговцы нелегальным трудом обычно похищают или обманывают своих жертв: они сговариваются для этого с работодателями, которые стремятся поработить трудовых мигрантов или принуждать их к работе. «Змееголовые» же, устроившие перелет злосчастным сборщикам моллюсков, которых унесло в море в заливе Моркам в Ланкашире, не имели к их трудоустройству никакого отношения. Они лишь доставили их в Великобританию, как и обязались, – не больше и не меньше. И лишь немногих китайцев силой вынуждают подписывать контракты на работу за рубежом – они идут на это добровольно. Нелегальный статус контрабандного труда объясняется нелогичностью глобализации. В Европейском союзе (особенно в Великобритании, Ирландии, Испании и Италии) отчаянно не хватает рабочих рук. К 2050 году средний возраст европейцев поднимется до 50 лет – быстрее стареет только Япония. Постепенно старея, европейцы будут еще сильнее перегружать щедрую государственную систему социального обеспечения, которая стала фирменным знаком Европы после Второй мировой войны. Однако поскольку европейцы заводят все меньше детей, рабочей силы, необходимой для поддержания этой системы соцобеспечения посредством налогов, становится все меньше.

Поэтому Европа оказалась перед следующим выбором: либо ее граждане вновь откроют для себя радость того секса, от которого рождаются дети, либо им придется допустить на свой рынок труда еще больше иностранных граждан. Мало кто из европейцев возражал против открытия рынков в далеких странах, куда с развитием глобализации можно экспортировать европейские товары, услуги и капиталы. Однако Европа упрямо не желает получать взамен трудовую миграцию на свою территорию. Правительства стран Евросоюза пытаются уравновесить несовпадающие интересы двух могущественных сил – популистских средств массовой информации, которые предостерегают, что местная культура «утонет» под наплывом иммигрантов, и срочными потребностями бизнеса, которому необходим дешевый труд для выживания в яростной конкурентной борьбе на мировом рынке. На Европейском саммите в Хельсинки в 1999 году премьер-министры стран всей Европы приняли решение разработать регулируемую иммиграционную политику, чтобы хоть как-то упорядочить весь этот страшный хаос. Но и по прошествии восьми лет даже самые опытные наблюдатели, разбирающиеся в хитросплетениях брюссельской бюрократии, пока не отметили каких-либо достоверных признаков того, что эта политика действует – поэтому для таких хитрых предпринимателей, как «змееголовые», продолжают возникать новые перспективы.

В силу самой природы нелегальной миграции точно установить ее масштабы невозможно, но известно, что в целом излюбленным пунктом назначения мигрантов, ищущих работу, является Великобритания. На протяжении 1990–2000 годов проявились такие долгосрочные последствия экономических реформ Маргарет Тэтчер, как многочисленные низкооплачиваемые рабочие места, возникшие благодаря буму в сфере услуг и строительстве. В секторе розничной торговли супермаркеты требовали производить товары в существенно больших количествах, чем раньше, поскольку Англия кинулась подражать огромным мега-маркетам США (которые, однако, другим европейским странам в диковинку). Фермеры и компании, производящие продукты питания, стали проявлять интерес к армии иностранных рабочих, готовых браться за низкооплачиваемую, отчаянно нудную и изматывающую работу по сбору и сортировке. Упадок профсоюзов и рост благосостояния местного населения позволили работодателям урезать в этих отраслях заработную плату, которую они платят преимущественно иммигрантам. Так что, если не считать «Старбакса» или «Макдоналдса», работники-иммигранты удостаиваются внимания общественности лишь в тех случаях, когда они совершают преступление или умирают жуткой смертью.

Хотя в китайских диаспорах Южной Азии и доминируют фуцзянцы, которые способствовали и созданию новых Чайна-таунов в таких городах, как Будапешт и Сан-Паулу, в Великобритании они натолкнулись на противодействие одного из самых прочно осевших сообществ – кантонцев из Гонконга, которые стали селиться там еще в XIX веке. Не имея возможности ассимилироваться среди них, фуцзянцы были выдавлены на периферию, где стали жертвами неразборчивых «работодателей» страны – «черных бригадиров». Именно такое несчастье постигло собирателей моллюсков в заливе Моркам: из девятнадцати утонувших там в феврале 2004 года шестнадцать приехали из Фукина и близлежащих деревень.

«Он звонил мне всего за несколько часов до того, как утонул, – тихо всхлипывает Су Хан Ки. – Он рассказывал о том, как собирает моллюсков, как ненавидит эту работу и как плохо за нее платят. Он сказал, что получает по пять фунтов за мешок моллюсков, но ему придется работать и дальше, если мы хотим отработать внесенные деньги». «Гуо Бин Лон звонил своей жене, моей подруге, – продолжает Су. – Звонил с берега, когда они тонули. Он сказал ей: «Воды уже по грудь, начальники неправильно выбрали время. Я не смогу вернуться вовремя!» Когда вода смыкалась вокруг китайцев, он еще говорил.

Су, которой чуть больше тридцати лет, теперь воспитывает своих детей в двух комнатах сельского дома в двадцати минутах езды от Фукина. У нее нет электричества, есть только одноконфорочная газовая плита, а иногда ей достается работа посудомойки в местном ресторане. «Я все еще должна 300 тыс. юаней (40 тыс. долларов), с которых сейчас плачу проценты», – продолжает она. За нее цепляется перепуганная и грустная девятилетняя дочь. На ее флисовой кофте по-английски написано: «Друг, я по тебе скучаю».

И Су, и госпожа Лин, муж которой тоже утонул, оправдывают «змееголовых», которые переправляли на работу их мужей. «Это просто закон спроса и предложения, – сухо говорит госпожа Лин. – Наши мужья и двоюродные братья хотели поехать в Англию, и те оказали им такую услугу». Женщины настаивают, что «змееголовый» – или «босс», как они его тут называют, – потребовал деньги лишь тогда, когда их мужчины подтвердили, что прибыли в Европу, в Великобританию. Но мне показалось, что, когда я спросил их, не связывались ли они с «боссом» после несчастного случая, они отнекивались слишком уж энергично. «Я никогда с ним не встречалась. Я никогда не видела его, – нервно сказала Су. – Я знаю только номер его банковского счета, и после того, как я ему заплатила, я с ним никак не общалась». Я уверен, что две эти женщины что-то скрывают, опасаясь мести, которая последует, если об этом «змееголовом» станет известно слишком многое.

Госпожа Лин случайно рассказала о том, как контрабандисты угрожали ее мужу насилием, если тот пожалуется на дурное обращение. «Змееголовые» регулярно применяют насилие к клиентам, которые им не платят. У большинства из них есть сообщники, живущие в Чайна-таунах всего мира, которые применят силу, если будет нужно. Путешествия за границу в лучшем случае выглядят неудобными, неопределенными и пугающими. В худшем случае они смертельно опасны. «Змееголовые» вовсе не добряки – они участвуют в операциях организованной преступности. Тем не менее мигранты, которых они доставляют контрабандой, чаще являются их клиентами, чем жертвами.

Они не намерены выплачивать какие-либо компенсации своим клиентам, если все кончается так же скверно, как в заливе Моркам. Обе вдовы, госпожа Су и госпожа Лин, отчаянно цепляются за совершенно небывалое предположение: будто бы британское правительство выплатит им компенсацию, и они смогут избежать нищего, полуголодного существования, на которое их обрекает уплата долгов. Их кредиторы отказываются верить, что Лондон не выплатил женщинам никаких компенсаций. На самом же деле обе они давно потеряли надежду – обломки кораблекрушения в бурных морях глобализации и преступности.

Джеймс Б. Коми, прокурор южного округа Нью-Йорка, и Дуан Даки, сотрудник по связям с общественностью Министерства государственной безопасности Китайской Народной Республики, выступили сегодня с таким заявлением: федеральным судом в Манхэттене были осуждены 25 обвиняемых, являвшихся членами крупной организации торговцев героином. С 2000-го по текущий год они ввезли в США героина из Юго-Восточной Азии на сумму свыше 100 млн долларов. В настоящее время в США и других странах арестовано еще 20 человек…

Совместное заявление, сделанное Коми и Даки в мае 2003 года, прозвучало триумфально. Они арестовали четырех главных боссов «Банды 125», известных среди героиновых контрабандистов как «Неприкасаемые». Прозвище этой четверки было не просто иронической аллюзией на команду Эллиота Несса, который покончил с Аль Капоне. «Неприкасаемый номер один», Вон Кин Чон, хвастался, что их никогда не поймают. «Неприкасаемые» были мозгом «Банды 125», получившей свое название из-за внушительного веса толстого и приземистого господина Вона – 125 килограммов. В поле зрения американских правоохранительных структур Вон впервые попал в 1989 году, поскольку участвовал в сети распространителей наркотиков, протянувшейся из манхэттенского Чайна-тауна. Он был арестован и осужден, получил четыре года тюрьмы, а когда в 1994 году он отсидел свой срок, его выдворили в Китай.

В Азии Вон обзавелся гонконгским подданством, однако регулярно перемещался между этой британской колониальной территорией (пока в 1997 году она не вернулась под юрисдикцию континентального Китая) и Фучжоу. В Фучжоу Вон основал собственный ночной клуб «Хуавей», расположенный в нескольких сотнях метров от «Мюзик Плазы», принадлежавшей Чен Каю. По словам деловых партнеров Чена, между этими двумя установились самые сердечные отношения. Вон, используя в качестве штаб-квартир Фучжоу и Гонконг, наладил контакты с оптовыми торговцами героином из мятежных племен шан на востоке Бирмы, которая является вторым в мире производителем опиума после Афганистана. Сопротивление ужасной военной хунте Бирмы в значительной степени зиждется на двух совсем не благонамеренных промыслах: перевозке героина и трафике женщин. Героин предназначен наркоманам всего мира, а женщины обслуживают преимущественно десятки тысяч мужчин из стран Запада, которые ежегодно приезжают в Таиланд в поисках дешевого секса. Опиум выращивается в Золотом Треугольнике, значительная часть территории которого контролируют шан. Провал западной политики в Афганистане, обозначившийся после 2001 года, привел к тому, что эта центральноазиатская страна вышла в мировые лидеры среди всех регионов, выращивающий опиумных мак. Однако и Золотой Треугольник также переживает возрождение традиций опиумной торговли – благодаря либерализации торговых отношений между Бирмой и Китаем.

Вплоть до 1949 года Китай сам был крупным производителем, потребителем и экспортером опиума. Однако после захвата в 1949 году власти в стране коммунистами во главе с Мао Цзэдуном эта отрасль была уничтожена, так как коммунистическая партия создала эффективное и безжалостное полицейское государство. Опиаты исчезли из Китая на сорок лет, но после того, как в 90-х годах экономические реформы Дэн Сяопина пошли быстрее, наркотик, а точнее, его современная разновидность – героин – начал потихоньку возвращаться обратно. Согласно Ежегодному докладу милиции Шанхая, преступность, связанная с наркотиками, выросла по сравнению с предыдущим годом на 250 %. Это отражало тенденцию, заметную во всей стране, хотя в Шанхае, самом большом порту Китая и втором по величине городе страны, это было особенно очевидно – в силу послевоенной истории города. В 1920–1930 годах Шанхай был городом под международным управлением, и имперские державы использовали его для налаживания импорта и экспорта с Китаем. Он был поделен на четыре зоны, или концессии, каждой из которых управляла европейская держава или Соединенные Штаты. Наряду с Чикаго Шанхай был одним из крупнейших мировых оплотов преступности. Благодаря организаторскому гению Ду Юэ Шена, также известного как Большеухий Ду, под сенью его «Зеленой банды» сплотились шанхайские триады, а история самой этой банды очень тесно связана с возвышением Чан Кайши в китайском националистическом движении. В 20—30-х годах китайские политические движения (в том числе Коммунистическая партия) были тесно связаны с преступностью, подобно тому, как политические партии Восточной Европы и СССР после падения коммунизма объединялись с преступными группировками, чтобы обеспечить себе финансирование.

Если Аль Капоне поднялся наверх благодаря нелегальной торговле спиртным, то Большеухий Ду утвердил Шанхай в качестве крупнейшего центра продажи и распределения во всем мире опиума из Золотого Треугольника. Опиум был еще более характерной особенностью Шанхая, чем проституция и азартные игры, укрепляя обособленность этого порта от остального Китая, и особенно от основного конкурента Шанхая – Пекина. И хотя «Зеленая банда», предвидя политическое землетрясение, в конце 40-х годов вела тайные переговоры с Мао и Коммунистической партией, ни к какому соглашению они не пришли. Когда в 1949 году победила революция, Мао сумел покончить с властью шанхайских триад. Организованная преступность, которая в XIX–XX веках оказывала столь сильное влияние на историю Китая, в качестве социальной и экономической силы была похоронена на три десятилетия. Триады, которые ради прибыли поддерживали и мятежи, и коллаборационизм и само название которых говорит о гармоничном балансе между Небом, Землей и Человеком, были уничтожены. Однако традиции и структуры триад уцелели в остатках колониальных владений – в Гонконге и Макао, а также в Тайване при Чан Кайши, и в Чайна-таунах Юго-Восточной Азии и Европы. Иногда заявляют, что уничтожение триад стало одним из крупнейших достижений Мао. Но другие возражают: чтобы этого добиться, он превратил китайское государство в одну из могущественнейших преступных машин, какие знает история, в машину смерти, повинную в гибели 40 млн человек.

Наследие времен Мао в Шанхае ощутимо до сих пор: с тех пор как в экономике страны началась либерализация, триады сюда не возвращались. Однако героин проложил себе дорогу в Шанхай. Он возвратился сюда вместе с миллионами рабочих-мигрантов, которые понадобились Шанхаю, чтобы воздвигнуть полосу сверхсовременных зданий вдоль своего побережья. Крестьянство, живущее в жалких квартирках нищенских кварталов, вроде района Сухуэй, – часто неграмотное и уже с героиновой зависимостью, привезенной из деревни, – лихорадочно сооружало новенькие шанхайские небоскребы. Британский кинорежиссер Фил Агланд в своем документальном сериале Shanghai Vice («Шанхайский порок») отлично продемонстрировал, как серьезно шанхайская милиция взялась за героиновую торговлю и с какими громадными трудностями она сталкивается. Начальник отдела криминальных расследований Ли Руй Пин сообщил, что в 1999 году в Шанхай, для снабжения местных наркоманов, ежемесячно поступали сотни килограммов героина. «Существуют две сети, поставляющие героин в Шанхай, – продолжал он. – Мы еще не проникли в них, однако они устроены очень сложно». Одна сеть перевозит героин с самого запада страны, из провинции Синцзянь, граничащей с Кыргызстаном, – туда наркотик поступает из Афганистана. Другая сеть доставляет героин через бирманскую границу в Южный Китай. Поставки обеих сетей проходят через Гуаньдун, большой город в Кантоне и крупный центр распределения наркотиков.

Здесь не только ниже цены, но и выше уровень коррупции среди милиции. В одной из полных драматизма серий «Шанхайского порока» показано, как шанхайская милиция проводит тайную адресную операцию в Гуаньдуне, не ставя об этом в известность местных коллег, поскольку, как открыто признаются шанхайцы, кантонские милиционеры настолько продажны, что немедленно сообщат об операции героиновым оптовикам.

Шанхайская милиция откровенно заявляет о том, что при таком уровне коррупции и ограниченных финансовых ресурсах ей исключительно трудно проникать в новые, децентрализованные криминальные сети, которые растянулись на всю страну. В отношении торговцев наркотиками она применяет тупой и грубый, но устрашающий инструмент – смертную казнь. Суд может вынести смертный приговор любому, у кого найдут всего 50 граммов героина, за меньшее количество которого полагается длительное тюремное заключение. Один обозреватель заметил: «В Китае много государственных реабилитационных центров, однако они действуют больше как тюрьмы, а с наркоманами там обращаются как с преступниками. Некоторым наркоманам даже проще покупать наркотики у продажных охранников в стационарах, чем на улице. Неудивительно, что лечение в этих заведениях демонстрирует тревожно высокий уровень несостоятельности: от 70 до 90 % пациентов снова начинают употреблять наркотики».

Сейчас китайские тюрьмы уже забиты незащищенными наркоманами. Что касается синдикатов, проворачивающих крупные сделки, у которых достаточно денег не только на подкуп полиции, но и на создание собственных разведывательных и контрразведывательных структур, то они попадаются гораздо реже. Разведывательный отдел американского Управления по борьбе с наркотиками недавно сообщил, что «многие из отдельных личностей и организаций, участвующих в перевозке наркотиков, все чаще вооружаются автоматическим оружием и гранатами для защиты партий наркотиков от похищения соперничающими структурами». Вдоль бирманско-китайской границы, где преобладает переправка крупных партий наркотиков, имеют место многочисленные перестрелки. Наркоторговцы вооружаются и с целью избежать захвата полицией, причем некоторые контрабандисты вооружены лучше полицейских. Более того, многие наркоторговцы убеждены, что выжить в перестрелке у них больше шансов, чем пережить какие бы то ни было юридические процедуры.

Появление в самом Китае и вокруг его границ вооруженных группировок, разумеется, угрожает подорвать монополию государства на применение насилия, поэтому власти относятся к этому со всей серьезностью. Возможно, именно это Пекин держал в уме, когда в 2000 году согласился на создание первой совместной организации на основе американского Управления по борьбе с наркотиками и китайского Бюро государственной безопасности. Китайцы уже давно полны подозрений в отношении внешних сил, и эти подозрения лишь усилились, когда в XIX–XX веках Китай стал главной жертвой их империализма и колониализма. Поэтому то, что Пекин санкционировал создание совместной специальной полицейской группы, которая позволяла агентам УБН действовать на китайской земле, стало весьма красноречивым решением, символизирующим углубление отношений Китая с внешним миром. После того как осведомитель УБН, работавший в манхэттенском Чайна-тауне, сообщил своему куратору, что «Банда 125» собирается ввезти на Восточное побережье США героин из Фучжоу, началась операция «Огни большого города». После проведения операции, занявшей два полных года и проходившей не только в Китае, Гонконге и США, но и в Индии, федеральное правительство было, разумеется, очень довольно, что арест «Неприкасаемых» и «Банды 125» во главе с Вон Кин Чоном прошел при беспрецедентном сотрудничестве между УБН, ФБР, Бюро по исполнению иммиграционных и таможенных законов и Департаментом полиции Нью-Йорка совместно с Китайской Народной Республикой и Особым административным регионом Гонконг. Эта операция является первым в истории скоординированным ударом по уничтожению силами Соединенных Штатов, КНР и Гонконга организации, занимающейся наркотрафиком.

Одним из тех, кто попался 16 мая 2003 года при «фучжоуской облаве», был Чен Кай собственной персоной, «богатейший человек в Фучжоу». Он был арестован по подозрению в отмывании для Вона денег, полученных от продажи наркотиков. Для внешнего мира арест Чена особого значения не имел – он был лишь никому не известным оружием «Банды 125». Однако в самом Фучжоу эта весть вызвала панику в местной администрации. Вместе со своим пожилым сообщником Су Конгроном, бывшим милицейским начальником и главным покровителем, Чен бежал из Китая в Соединенные Штаты, где они поспешили раствориться среди фуцзянцев Нью-Йорка.

Очень скоро центр тяжести в расследовании дела Чена переместился с наркотиков на коррупцию. Главные заправилы криминально-политических альянсов в Китае неизменно удостаиваются зависти и враждебной неприязни, особенно среди тех бюрократов, которых они не допустили в свою систему. Однако доносчики встречаются в Китае весьма редко: разоблачение коррупции – занятие очень опасное. В прошлом борцы с коррупцией нередко теряли должности, публично унижались, а то и заключались в тюрьму – поскольку для успеха необходимо заручиться вниманием и поддержкой чиновника, более влиятельного, чем тот, которого вы пытаетесь заклеймить (а это означало необходимость искать влиятельное лицо в Пекине). Главное здесь – дождаться того момента, когда криминально-политический альянс окажется по-настоящему уязвимым. Когда Чен Кая арестовали, некоторые особенно сообразительные чиновники немедленно сообщили в Пекин, что дело зашло куда дальше отмывания денег. «Когда Чен Кая арестовали, – объяснял бизнесмен из Фучжоу, потягивающий чай, – его враги в Фучжоу очень быстро поставили обо всем в известность Дисциплинарный комитет Партии».

Началась чистка: восемь высокопоставленных чиновников оказались под домашним арестом; был среди них и Сон Ли Чен, заместитель партийного руководителя Фучжоу. К концу декабря еще 17 чиновников были допрошены, после чего обвинены в коррупции. С тех пор прошло два года, «а мы до сих пор слышим о том, что кого-то арестовали, – рассказывал бизнесмен. – Было арестовано так много людей, что мы уже перестали считать и больше не замечали арестов».

Система прогнила настолько глубоко, что председатель КНР Ху Цзиньтао, самый могущественный человек в стране, в апреле 2004 года лично распорядился направить в Фучжоу 30 следователей. Председатель КНР попросил также, чтобы ему докладывали обо всех новых поворотах в деле Чен Кая. Команда из Пекина начала свою работу с того, что сместила с должности самого старшего чиновника антикоррупционного ведомства Фучжоу (который, как утверждали, обзавелся квартирой в роскошном жилом комплексе Чена «Триумфальный Сад»).

Через восемнадцать месяцев после ареста Чен Кай наконец предстал перед судом первой инстанции в Нанпине, городе в провинции Фуцзянь. (Было решено, что, если слушать дело в Фучжоу, возникнет высокий риск того, что противники или сторонники Чен Кая сорвут суд.) Однако, когда на суде зачитали обвинения, всех ждал сюрприз. Отмывание денег даже не упоминалось. Обвинения в подкупе должностных лиц тоже выглядели незначительными. Теперь главным обвинением, выдвинутым против Чена, было содержание борделя. В Фучжоу никто не спорит с тем, что «крышевание» проституции было одной из составных частей империи Чена. Более того, в отеле «Байхе Хот Спрингс», который принадлежал Чену и в котором я остановился, у меня не осталось никаких сомнений в том, что действующие на четвертом этаже массажные салоны и горячие ванны – не что иное, как «веселый дом». То, что Чена признали виновным, никого не удивило, однако город был в шоке, когда стало известно, что за это преступление он приговорен к смертной казни. «Если казнить в Фучжоу всех, кто участвует в содержании публичных домов, полгорода обезлюдеет», – заявил один из друзей Чена, который, как и все остальные, пожелал сохранить анонимность.

Чен опротестовал приговор, и по закону его апелляция должна была быть рассмотрена в течение двух месяцев после вынесения приговора. «Но с тех пор мы ничего о нем не слышали, – говорит друг Чена. – Мы даже не знаем, жив он или мертв. Однако в администрации города многие вздохнут с облегчением, если он умрет». Чен Кай не был ангелом, однако его осуждение и казнь за содержание борделей имели подозрительный вид заказанного государством убийства, которое призвано надежно оградить общественность от подробностей криминально-политического альянса.

Дело Чен Кая не указывает на то, что Китай не является каким-то особенно опасным или охваченным преступностью местом. Например, проститутки здесь редко вынуждены платить сутенерам. В Шанхае они открыто договариваются о цене с западными клиентами в барах, которые хорошо известны властям как рассадники проституции. Но пока не пролилась кровь, это никого не беспокоит. По сравнению с Тайванем и Гонконгом уровень уличной преступности здесь очень низок. Однако дело Чена проливает свет на следующее обстоятельство: при отсутствии власти закона коррупция размывает, а иногда и вообще стирает грань между законным и незаконным бизнесом. А в самом Китае это превратилось в политическую проблему для Партии, власти которой угрожают криминально-политические альянсы, управляющие большинством крупных городов.

А если спроецировать эту проблему на международный уровень, она станет еще более тяжелой головной болью, поскольку самый распространенный в Китае преступный промысел – это изготовление поддельной продукции, а Америка полна решимости применять к китайцам законы об авторском праве на интеллектуальную собственность. Разумеется, подделывают в Китае не деньги (на этом специализируется Северная Корея), а товары. Если где-то в мире товар набрал популярность, можно быть уверенным, что через несколько месяцев кто-нибудь в Китае начнет производить его в пиратском варианте. Никто не стряпает подделки лучше китайцев.

Большинство мегалополисов, таких как Сан-Паулу, Мехико, Стамбул или Каир, насчитывают не одно столетие или даже тысячелетие. В Шеньчжене двадцать лет назад было несколько тысяч жителей, и был он не чем иным, как скоплением разрозненных деревень. Теперь вместо тихих сельскохозяйственных угодий к северу от Гонконга вы можете попасть в двенадцатимиллионный гигант с километрами торговых центров, фабриками, кварталами небоскребов, – в город, где кипит и кипит работа. Шеньчжень, расположенный в устье Жемчужной реки, – ворота, ведущие в новый Китай, и у этого города развился динамичный симбиоз с Гонконгом. Шеньчжень был одной из первых особых экономических зон, а теперь не только стал сияющим авангардом китайского будущего, но даже спас бывшую британскую колонию от упадка, предложив ей новые экономические перспективы. Если на рынке существует ниша, предприниматели из Шеньчженя отыщут ее и заполнят. Мо Бан Фу, китайский журналист, побывавший в Чайна-таунах всего мира, рассказывает, как работает эта система. «Я ездил в Дубай, – говорит он, – там есть река, и по ней в Африку идут маленькие лодочки, доверху набитые товарами. Все эти товары сделаны в Китае. Это как маленькие капилляры, отходящие от вен и питающие такие места, как Судан; питающие Иран, несмотря на американское эмбарго; питающие Демократическую Республику Конго, питающие Зимбабве – товары из Китая поступают в такие места, куда никто больше не ездит, а заодно и в те места, куда ездят торговать. Они доставляют очень дешевые вещи в Дубай и Африку; у этих товаров очень низкая добавленная стоимость: это могут быть бюстгальтеры, а могут быть пластмассовые мелочи для кухни. Как же можно заработать на таких товарах, если доставлять их из Китая в Дубай, а потом из Дубая в Африку, если принять во внимание стоимость перевозки?»

Эти товары поставляются с самых дешевых в мире рынков разнообразных товаров, вроде Ей Ву в окрестностях Шанхая или из Шеньчженя. Мо рассказывает, как китайская экономика, растущая за счет увеличения объемов производства, позволяет производить товары за десятую часть их повсеместной стоимости. «Они сбивают цену до такого уровня, при котором никто не станет ввязываться в конкуренцию», – заключает он. В тот же день я смотрел по Би-би-си репортаж о том, что египетские производители свернули выпуск сувениров, которые продаются в Каире и у пирамид, – сейчас почти все эти сувениры привозятся из Китая.

Мировая экономика еще никогда не испытывала перемен, сравнимых с теми, которые выпустила на свет энергия 1,25 млрд человек после возобновления в 1991 году китайских реформ. Если в 1990 году на долю Китая приходилось менее 1 % объема мировой торговли, то в 2004 году он вышел по объемам торговли на третье место в мире, обогнав Японию и уступая только США и объединенному Европейскому союзу. Аналитики из Всемирной торговой организации предсказали, что 6,7 % мировой торговли, которые приходились в этом году на долю Китая, в течение следующего десятилетия вырастут до 10 % и более. В своем Докладе о торговой политике Китая за 2007 год ВТО также указала, что для этого десятилетнего расширения торговли стране потребуется создать еще 100 млн рабочих мест. Преимущества, получаемые благодаря росту производства, означают, что Китай уже сейчас конкурентоспособен в любой отрасли производства, а вскоре достигнет конкурентоспособности и в большинстве секторов сферы услуг.

Однако у Китая есть одна крупная проблема, которая в большей или меньшей степени заметна в любых частях страны, по которым вы путешествуете. Когда я собирался пересечь границу по пути из Шеньчженя в Гонконг, мне пришлось пробираться через длинный рынок, где продавались всевозможные безделушки. Многие из предлагавшихся там азиатских товаров я не мог оценить на глаз, однако «Ролексы» и видеодиски, которые там продавались, были фальшивыми, как трехдолларовая купюра. Но несмотря на это, рынок фальшивых DVD-дисков достиг такого уровня развития, что некоторые пиратские марки преподносят себя как «настоящие подделки», то есть стопроцентно надежные копии, сделанные с мастер-копий. Такие торговые марки появились для того, чтобы оградить продукцию от конкуренции со стороны еще более дешевых DVD-дисков. Для меня, как для потребителя, причина этого вскоре становится очевидной. В Шанхае продавцы, у которых я покупал диски, сначала вставляли их в проигрыватели, чтобы перед покупкой можно было убедиться: это диск студийного качества с английскими диалогами или субтитрами. В Фучжоу такой услуги не оказывали, и в результате я покупаю копию фильма «Ночь в музее» с диалогами только на русском и украинском (для меня это хорошая практика, а вот мой девятилетний сын был разочарован) и заодно «Возвращение», английские субтитры которого не имеют ничего общего с историей матери-одиночки, а относятся к какой-то нелепой шпионской кинохалтуре.

Однако сильнее всего я был очарован магазином DVD-дисков, расположенным на границе Шеньчженя и Гонконга, – не из-за качества подделок, а из-за того, что они были выложены на прилавок в одном из регионов страны, где контроль со стороны милиции особенно силен. Когда я покупал пиратские диски по цене менее доллара за штуку (разумеется, только в исследовательских целях), поблизости даже беззаботно прогуливались офицеры таможни. Во многих частях мира предложение пиратского диска китайским продавцом – самое обыденное дело. Однако в Китае вы можете быть и куда более амбициозны, если желаете «показать лицо» внешнему миру. Зачем покупать «Мерседес», если можно купить «Джили»! Стоит эта машина вчетверо дешевле «мерса», но внешне – почти точная его копия. На этом, впрочем, страсть к подделкам у китайцев не заканчивается.

В январе 2004 года два немецких инженерных и электротехнических гиганта, компании «Сименс» и «Тиссен-Крупп», с гордостью смотрели, как их «Трансрапид», поезд на магнитной подвеске, вышел с вокзала Лон Ян в Шанхае в свой первый коммерческий рейс до аэропорта Пудун. Электромагнитная технология «Трансрапида» позволила этому замечательному поезду преодолеть тридцать километров менее чем за восемь минут: он развил максимальную скорость в 270 миль (430 километров) в час. Этот поезд – самая быстрая система наземного транспорта в мире. Однако стоил «Трансрапид» дорого. Когда китайцы объявили о том, что подумывают о продлении трассы на 130 километров до туристского центра Ханьчжоу, то были шокированы тем, что немецкий консорциум оценил этот проект в 6 млрд долларов.

Декабрьским вечером 2004 года камеры внутреннего наблюдения в шанхайском депо техобслуживания «Трансрапида» зафиксировали неожиданное прибытие команды китайских инженеров. Китайцы принялись измерять, взвешивать и тестировать весь поезд. Не прошло и года, как Китай объявил, что будет строить собственную высокоскоростную трассу для поезда на магнитной подвеске. К делу быстро подключился немецкий министр иностранных дел Петер Штейнмейер, и немецкая пресса обвинила китайцев в том, что те украли технологию и «содрали» немецкое ноу-хау в невероятном масштабе. «Сименс» и «Тиссен-Крупп» оказались перед дилеммой. Хотя «Трансрапид» и сам был огромным проектом, немцы претендовали и на другие крупные китайские инвестиции и поэтому действовали очень осторожно. Более того, Шанхай является единственным в мире примером действующего «Трансрапида», и поэтому консорциуму необходимо поддерживать с Китаем теплые отношения, чтобы он мог демонстрировать свои достижения другим перспективным покупателям. В итоге был достигнут компромисс: хотя 90 % новых составов будут собираться в Китае под немецким контролем, консорциум тем не менее потерял немалые деньги.

Нет ничего, что китайцы не смогли бы скопировать. Китайские производители подделок возьмутся за все, что производит мир, будь то Гарри Поттер, которого они отправляют за никому не известными приключениями («Гарри Поттер и Хрустальная Черепаха»), шведская сантехника, запчасти для самолетов, продукты питания, одежда или нетоксичные краски (естественно, сделанные из высокотоксичных материалов). По подсчетам Комиссии Евросоюза, весь объем контрафактных товаров, которые ежегодно продаются в мире, стоит от 250 до 500 миллиардов долларов. Примерно 60 % пиратских товаров изготовляются в Китайской Народной Республике: 20–25 % китайского экспорта – это подделки, а на внутреннем рынке страны объем контрафактной продукции составляет 85–90 процентов.

Воровство интеллектуальной собственности стало центральным вопросом в отношениях между Китаем с одной стороны, и тремя другими лидерами мировой торговли – США, Евросоюзом и Японией – с другой. Последние (в особенности США) выдвигают два аргумента, подкрепляющие их требование к китайскому правительству как-то решить проблему пиратства. Во-первых, они настаивали, что нечестно, когда производители-пираты получают прибыль от товаров, в создание или маркетинг которых они не вкладывали деньги. Второй вопрос связан с безопасностью. Эту тему подняло немецкое правительство после того, как таможенники Германии конфисковали в 2002 году партию контрафактных товаров стоимостью 200 млн долларов, в которой обнаружили запасные части для автомобилей «Фольксваген» – тормозные диски. Хотя запчасти выглядели как настоящие, все они были собраны наспех: безопасность не является первоочередной заботой пиратов, поэтому такие тормоза могли превратить машины своих владельцев в смертельные ловушки. И хотя производство таких товаров демонстрирует молодой предпринимательский дух, производят и продают такие товары организованные преступные синдикаты.

С тех пор как в 2001 году Китай был принят во Всемирную торговую организацию, его правительство поспешно приняло базовое законодательство для борьбы с воровством интеллектуальной собственности. Однако существуют три серьезные проблемы, которые доказывают, что теория и практика – вещи разные. Во-первых, несмотря на то что Китай является однопартийным полицейским государством, его полицейские силы страдают от недофинансирования, а также отличаются исключительной неэффективностью и коррумпированностью. Во-вторых, правительство не горит желанием приступать к продуманной кампании против компаний-пиратов, в которых занято бесчисленное количество работников, рискующих в таком случае оказаться на улице. И, наконец, криминально-политические альянсы, которые управляют экономикой в провинциях, заинтересованы в игре по правилам еще меньше, чем центральное правительство, даже если это означает оттолкнуть от себя западных партнеров.

Расширение мировой торговли, которое сопровождало подъем Китая на протяжении последних двух десятилетий, вне всякого сомнения, способствовало тому, что десятки миллионов человек поднялись из нищеты – это впечатляющий шаг вперед для Китая и других развивающихся экономик. Однако бурный рост торговли нанес серьезный удар по способности всего мира поддерживать порядок в торговых отношениях и отслеживать товарные потоки. ВТО, как предполагается, должна следить за тем, чтобы все играли по правилам, а обмен товарами между странами мира максимально соответствовал бы действующим правилам. Но хотя эти цели и выглядят благородными, на деле ВТО соблюдает здесь нейтралитет, являясь объединением дерущихся за прибыли стран, которые пускают в ход всю свою мощь и коварство, чтобы заполучить максимальные преимущества за счет других. В синем углу этого ринга расположилась команда правообладателей, защищающая свои неправедные денежные поступления, и она обрабатывает команду пиратов, занявшую красный угол. В этом состязании тот, кто слабее и беззащитнее, получит хорошую трепку. В 2007 году очередной раунд переговоров по мировой торговле в Дохе закончился отчаянным провалом, хотя должен был урегулировать подобные конфликты и противоречия, и это указывает на то, что в ближайшие годы подобные споры будут еще более ожесточенными. Основополагающее стремление создавать рабочие места благодаря экспорту, которое движет Китаем, означает, что его по-прежнему будет обуревать сильное искушение оставить пиратов в покое, тем более что и возможности его правоохранительных органов ограниченны.

Отдельные западные компании уже убедились в том, что китайское Бюро государственной безопасности – партнер слабый, неэффективный, коррумпированный и не желающий сотрудничать. Поэтому они все чаще обращаются к многочисленным консультантам по иностранному и китайскому бизнесу, которые встречаются сегодня во всем Китае. Компании привлекают этих консультантов для оказания самых разных услуг, – в основном для того, чтобы те помогли им пройти между Сциллой и Харибдой общекитайской и местной бюрократиями. Однако они часто нанимают их для того, чтобы эти консультанты отслеживали нелегальные предприятия, которые имитируют западные торговые марки. Некоторые из консультантов, такие как шанхайская компания «Доступ к Азии» (Access Asia) Пола Френча и Мэттью Кребба, ценой нелегких трудов налаживая контакты с местными отделениями КПК (не говоря уже о том, чтобы «обеспечивать будущее» чиновников), связи в милиции и в западных торговых представительствах, способны организовывать рейды против пиратов при содействии местных правоохранительных структур. «Нам нужно искать фабрики», – поясняет Френч.

«Нам необходимо провести комплексную юридическую оценку. Затем мы получаем от суда ордер на проведение рейда и привлекаем милицию – с шанхайской милицией мы хорошо ладим. Проблема в том, что они должны сообщить обо всем местной милиции, а та может оповестить об этом тех, против кого мы проводим рейд, хотя может и не оповестить. Поэтому мы сначала высылаем на фабрику передовую группу, а в милицию обращаемся только потом. Если вы имеете дело с американской торговой маркой, то консульство США посылает кого-нибудь в суд и на рейд. Затем мы врываемся туда в духе Рембо, с выбиванием дверей и захватом товаров. Однако пиратство в этой стране считается только гражданским правонарушением. Мы можем оштрафовать пиратов, но посадить их в тюрьму не можем, и через несколько дней они открывают свое дело еще где-нибудь».

Китай позволяет работать этим частным правоохранительным структурам, но только под строгим контролем – причем вся силовая часть обычно поручается милиции. Борьба с беспринципными производителями, которые заполняют рынок поддельными сумками «Луи Вюттон», – работа изматывающая. Разумеется, они уязвимы для грубой полицейской силы, если местные власти на самом деле желают помочь. Однако сейчас в различных районах Китая плодятся более крупные предприятия, хлопот с которыми куда больше – причем испугать их нелегко. Империя Пиратов наносит ответный удар, и Темная Сторона Силы растет с пугающей скоростью.

Если двигаться в глубь континента, из Сямыня на юг провинции Фуцзянь, дорога начинает забираться вверх. Когда вы поднимаетесь достаточно высоко, растительность становится менее пышной, а очертания деревьев – кривыми и резкими. Здесь нескончаемая деловая суета китайских городов уступает место конфуцианскому уединению. В ноябре 2006 года молодой офицер Департамента по соблюдению табачной монополии стоял на блокпосте, когда заметил мотоцикл с водителем и пассажиром, быстро приближавшийся к нему. Департамент является силовым подразделением, и большую часть своего времени его сотрудники проводят в этих горах, которые печально известны тем, что стали приютом для огромных фабрик, которые работают в подполье (в прямом и переносном смысле), производя контрафактные сигареты. Молодой офицер, человек сильный и строгий, поднял руку, веля мотоциклистам остановиться. Но едва он сделал это, пассажир мотоцикла выхватил из-под куртки мачете и со страшной силой обрушил его на руку офицера, отрубив ее полностью. И хотя товарищи пострадавшего немедленно доставили его в ближайшую больницу в Сямыне, пришить ему руку хирурги не смогли.

В Департаменте установили, из какой деревни приехали нападавшие, и обратились к ее старейшинам с просьбой выдать их. Старейшины помогать следствию отказались, и в результате нападения Департамент свернул программу блокпостов, которая до этого воспевалась как крупная инициатива в рамках плана по нейтрализации ряда могущественнейших китайских гангстеров. Это преследовало такую цель: установить местонахождение крупной подпольной фабрики, которая производила сигареты японских и американских марок.

Эта часть провинции Фуцзянь носит название Да Шан (Большая Гора), и здесь расположились некоторые из крупнейших и самых прибыльных пиратских фабрик в мире. Эти предприятия, сооруженные в горной глуши, ежедневно выпускают миллионы сигарет, которые затем или поступают на громадный китайский рынок, или развозятся контейнерами по всей Азии и попадают даже в Соединенные Штаты и дальше. Возможно, соображения здравоохранения и законы, направленные на борьбу с курением, и урезали прибыли табачных компаний на Западе, но в Китае и остальной Азии праздник в самом разгаре! Пока азиаты штампуют сигареты с «виргинской смесью табаков» во все более крупных размерах, исключительно прибыльные незаконные предприятия Да Шана нанимают работников в этом глухом краю Фуцзяня целыми деревнями и городками, с целью переполнить рынок своими недорогими и все улучшающимися подделками. Разумеется, тем самым они уменьшают доходы китайского правительства от табачных акцизов, и то, что Пекин создал Китайскую государственную табачную монополию – возможно, самую эффективную полицейскую силу в стране, – доказывает, что власть относится к этой проблеме серьезно.

Это еще не война, но нечто близкое к ней: производители поддельных сигарет создали собственные разведывательные сети, которые отслеживают деятельность КГТМ и сотрудников таможни. Ежегодно правоохранительные структуры или частный сектор теряют нескольких человек, которые становятся жертвами сигаретных пиратов, а когда Монополия проводит свои рейды, то использует в них мощные военизированные формирования. «А что, если я поезжу по Да Шану в качестве туриста и посмотрю, что я могу там накопать?» – спрашиваю я у одного оперативника, который участвует в борьбе с табачной мафией. «Поехать туда вы можете, только обратно не вернетесь», – ответил он.

Был один человек, хорошо известный как табачной мафии, так и китайской милиции, – Тун Ян Юк, он же Тони Тун, который начинал как торговец рыбой севернее Сямыня, в провинции Фуцзянь. В конце 90-х годов китайская милиция выдала ордер на его арест, а заодно и на арест двух его младших братьев. Их обвиняли как соучастников в уклонении от уплаты налогов и в контрабанде сигарет на сумму в 600 млн юаней (78 млн долларов). В 2001 году один из братьев был схвачен и получил пожизненный срок, но Тони и другому его брату удалось ускользнуть. Согласно секретным ориентировкам на Туна, из опасения быть арестованным он больше не бывает ни в Гонконге, ни в материковом Китае. Впрочем, он благополучно укрылся в Сингапуре, откуда контролирует одну из крупнейших контрабандистских и контейнерных империй в Азии. По утверждению милиции, ежемесячно предприятие Туна по контрабанде сигарет перевозит от 20 до 50 сорокафутовых (двенадцатиметровых) контейнеров сигарет всемирно известных марок. Сигареты обычно набиваются и собираются в партии в Сингапуре и затем доставляются через Манилу и залив Субик в филиппинский порт Куримао в провинции Льокос-Норте для отправки в Китай, напрямую или через Вьетнам. Тун имеет в собственности либо под контролем три контейнеровоза, целых семь океанских танкеров и неизвестное количество прочих судов, которые он использует для контрабанды сигарет и топливной нефти между Тайванем, Китаем, Филиппинами и, возможно, другими странами Восточной Азии.

Свет на многие подробности деятельности Туна был пролит, когда Национальная полиция Филиппин организовала рейд на его фабрику «Форитранс», где незаконно производились сотни миллионов сигарет. Это была нелегкая работа: «Фабрика Туна, где он выпускал по полмиллиарда контрафактных сигарет «Майлд Севен», находилась в Пампанге, к северу от Манилы, – вспоминал один оперативный сотрудник, участвовавший в рейде. – Этот город входит в избирательный округ, который представляет конгрессмен Майки Арройо, сын президента Арройо. За покровительство фабрике Тун платил Арройо. После того как мы провели на фабрике рейд, мы нашли там документы, свидетельствующие, что люди Туна платили еще и мэру города Анхелес, к которому относится Пампанга, а также местному отделению Национального бюро расследований».

В ходе расследования также подтвердилось то, что следователи давно подозревали: улики указывали, что Тун давал взятки представителям законодательной власти Тайваня и наладил контакты с одной фабрикой в Райджине, мизерной северокорейской зоне свободной торговли, которая также выбрасывала в розничную сеть контрафактные сигареты.

В том, что касается криминала, эти связи с Северной Кореей настораживают. Это государство, с его дешевым апломбом, почти воплотило в жизнь тоталитарную утопию, изображенную в фильме Фрица Ланга «Метрополис», снятом в 1923 году. Сам Сталин, должно быть, покраснел бы от стыда, столкнувшись с культом, который состряпала себе династия Ким, – ее дутое самомнение тем выше, чем сильнее становится та нищета, в которую она повергает страну. Миллионы граждан КНДР каждый день стараются спастись от голодной смерти, в то время как их вожди ублажают себя роскошными импортными деликатесами. А чтобы иметь средства для столь помпезного образа жизни, Ким Чен Ир и его присные превратили Северную Корею в крупный азиатский центр теневой и криминальной экономики. КНДР известна как крупнейший в мире производитель фальшивых стодолларовых банкнот, «супербанкнот», практически неотличимых от настоящих, а часть ее фармацевтической промышленности занята выпуском амфетаминов, которыми насыщает японский рынок. А по данным ЦРУ, в 90-е годы некий российский криминальный олигарх наладил с КНДР торговлю расщепляемыми материалами.

В последнее время Северная Корея открыла для себя такой источник доходов, как контрафактные товары. Как и китайцы, они стремятся класть в свой карман все, до чего дотягиваются, однако особенную ловкость они проявляют в производстве поддельных сигарет.

Усиливающаяся репутация Северной Кореи как промышленного пирата – это промежуточный продукт теневой экономики, поскольку таким образом эта страна становится еще ближе к «серой экономике» Китая. Тем не менее включение КНДР в глобальную криминальную экономику возымело неожиданный положительный побочный эффект. Как ни парадоксально, в Азии благодаря этому стало спокойнее: чем глубже Северная Корея втягивается в экономическую орбиту Китая, тем более сильное влияние Пекин оказывает на Пхеньян. А Пекин не заинтересован в соседстве с ядерным изгоем, который отличается непредсказуемостью в регионе, где обстановка изменяется весьма стремительно.

Превращение Китая в региональную сверхдержаву, которая стремится играть такую же роль и на международной арене, стремительно изменило всю обстановку в сфере безопасности в Азии. Трения между Китаем, обеими Кореями, Японией, Тайванем и Россией, казавшиеся до недавнего времени чем-то абстрактным, обретают все более конкретные формы. Наиболее серьезной тревогой для Соединенных Штатов, как и для других крупных игроков региональной политики – Китая, Японии и Южной Кореи, – является то, что КНДР все больше напоминает несостоятельное государство с ядерными бомбами. Япония и США, кроме того, выражают беспокойство по поводу растущего влияния Китая на безопасность всего Азиатско-Тихоокеанского региона. В сущности, те дни, когда Соединенные Штаты были силой, чуть ли не единолично устанавливавшей параметры безопасности в этом регионе, подходят к концу.

Это уже породило нервозность, замешенную на неопределенности, однако взлет Китая и его жадный экономический рост оказывают также явный стабилизирующий эффект на его меньших и не столь стабильных соседей.

Экономический рывок Китая и в качестве производителя, и в качестве рынка оказывает влияние и на переживающих переходный период соседей, таких как Вьетнам и Филиппины, но также и на более стабильные страны, такие как Таиланд. Он стимулирует рост всего региона. Даже некогда изолированные экономики таких стран, как Северная Корея и Бирма, начинают все теснее соприкасаться с Китаем. В случае с Северной Кореей – он особенно важен – американская политика противодействия Пхеньяну с помощью злобной риторики и скрытых угроз может оказаться куда менее эффективной, чем медленное, но уверенное поглощение северокорейской экономики Пекином. (На Ближнем Востоке, где находятся два других участника «оси зла», которых назначил туда Буш, явно не хватает такой стабилизирующей силы, как Китай.)

Если Китай ощутит необходимость оказать сильнейшее влияние на Северную Корею, это окажется ему по силам. Вместе с тем изучение таких разрастающихся преступных организаций, как империя Туна, показывает, что главным механизмом умиротворения режима Ким Чен Ира со всеми его сумасшедшими стремлениями является экономическая интеграция. Северной Корее Китай не только «поручил производство» поддельных сигарет, фальшивых стодолларовых купюр и амфетаминов. КНДР производит товары еще более дешевые, чем Китай, так что некоторые товары с надписью «сделано в Китае», которые можно встретить в западных магазинах, сделаны на самом деле в Северной Корее. Поэтому вместо того, чтобы угрожать КНДР бомбардировками, Китай с разумной неспешностью превращает ее в экономического вассала.

А благодаря глупейшей программе действий (впрочем, конкуренция за этот титул весьма жесткая), вызванной к жизни «войной с террором», которую ведет администрация Буша, товары, изготовленные в Северной Корее, нередко попадают в Лос-Анджелес или Нью-Йорк беспрепятственно и быстро.

После 11 сентября Вашингтон решил, что ему неплохо было бы подтянуть режим безопасности в своих портах. Девяносто процентов коммерческих грузов мира перевозятся по открытым морям в контейнерах. Одно из заявлений американской таможни гласит: «В 2001 году Таможенная служба США обслужила более 214 тыс. судов и 5,7 млн морских контейнеров». Четырьмя портами с крупнейшими объемами грузов, отправляемых в Соединенные Штаты, были: 1) Гонконг, 2) Шанхай, 3) Сингапур и 4) Гаосюн, порт на Тайване. Поэтому руководитель Таможенной службы США Роберт Боннер решил, что «активная позиция таможни, заключающаяся в просвечивании морских контейнеров, существенно подкрепит общие усилия ведомства по охране границ от угроз, которые могут быть связаны с коммерческими перевозками». Так родилась Инициатива по безопасности контейнерных перевозок (Container Security Initiative или CSI).

Свидетельствуя несколькими месяцами спустя перед конгрессом, Боннер указал, что «конкретная цель Инициативы по безопасности контейнерных перевозок заключается в том, чтобы помешать террористам использовать грузовые контейнеры для перевозки ядерного оружия или радиоактивных материалов. С помощью Инициативы мы сотрудничаем с правительствами других стран для отслеживания и просвечивания с использованием технологических достижений контейнеров из группы особого риска, которые доставляют в американские порты, на предмет содержания в них ядерных и радиоактивных материалов. Рабочие задачи Инициативы предполагают использование сложной автоматизированной просвечивающей технологии для выявления особо опасных контейнеров, в которых могут перевозить оружие для террористов или самих террористов».

Просто прекрасно! И вот Боннер назначает в порты всего мира, присоединившиеся к Инициативе CSI, команды американских таможенников, – причем те порты, которые отказались сотрудничать, естественно, будут проигрывать своим конкурентам, торгующим с Соединенными Штатами, поэтому большинство портов предпочли попасть под крыло этого глобального расширения власти Америки. После того как в Шанхае или Гаосюне контейнеры просветят, они пойдут по Зеленому коридору и будут эффективно доставлены прямиком в Соединенные Штаты.

Большинство сотрудников американской таможни, назначенных работать по всему миру, никогда не работали за рубежом, и лишь немногие из них владели иностранными языками. В тайваньском Гаосюне, одном из крупнейших центров Инициативы CSI, ни один из таможенников не говорил на мандаринском диалекте китайского, не говоря уже о фуцзянском диалекте Тайваня. Поэтому для того, чтобы определить, содержатся ли в контейнерах радиоактивные материалы или нет, они нуждались в помощи таможенных чиновников местного порта. «Эти люди подвержены взяточничеству и коррупции, – объяснил один высокопоставленный сотрудник гонконгской полиции. – Насколько мы понимаем, если вы не провозите радиоактивных материалов и если вы сумеете добиться, чтобы ваши контейнеры прошли досмотр в Гонконге или Гаосюне, тогда путь свободен! Это идеальный способ ввозить в Соединенные Штаты любую контрабанду». А также – любое количество товаров, сделанных в Северной Корее.

Я спросил у Мо Бан Фу, нет ли опасности того, что коррупция и обман, так глубоко въевшиеся в ткань китайской политической и экономической жизни, заразят торговую систему всего мира. «Двести лет назад в Шанхай прибыли англичане, – с укором ответил он, – и это были не ваши прославленные «английские джентльмены»! Это были пираты! Точно так же, как пираты из Великобритании приходили сюда, чтобы грабить наши берега, могут найтись и пираты отсюда, идущие рука об руку с нынешними китайскими трейдерами. Но когда рынки разрастутся до определенного предела, худшие методы отпадут сами собой, и возникнут такие, которые просто потребуют регулирования и действенного механизма регулирования».

Если предположение Мо Бан Фу верно, тогда правительствам всего мира, возможно, и удастся пресечь рост мировой криминальной экономики и сократить масштабы той мощной дозы нестабильности, которую эта экономика придает нашей жизни. Но если нам не удастся создать действенный регулирующий механизм, то есть какую-либо форму глобального правления, тогда организованная преступность и коррупция объединят усилия с протекционизмом и шовинизмом, создавая мир, который будет нестабильным – и очень опасным.

Эпилог

Темный мир транснациональной организованной преступности вовлекает в свою орбиту всех нас, хотя иногда и незаметно для нас самих, – в качестве потребителей. Так, за последние пятнадцать лет доля затрат на продукты питания в семейных бюджетах западных стран резко упала. Расходы сельскохозяйственных производств сократились благодаря труду нелегальных или насильственно ввезенных работников, а инфляцию в Великобритании удается сдерживать на приемлемом уровне отчасти благодаря тому, что рабочим-мигрантам платят мало.

В 2005 году итальянские ученые измерили в реке По содержание одного химического вещества, которое появляется в моче только после употребления кокаина. Благодаря точнейшим процедурам исследований удалось продемонстрировать, что 5 млн человек из числа жителей долины По ежегодно потребляют почти полторы тонны этого наркотика. Это в двадцать раз больше, чем показали предыдущие оценки, которые основывались на небрежных сопоставлениях статистики, полученной благодаря социологическим исследованиям. (Как и в случае с табаком и алкоголем, люди, употребляющие наркотики, обычно преуменьшают количество кокаина, которое они принимают – если вообще готовы признать за собой подобную привычку.) Этот белый порошок по-прежнему является желанным угощением на вечеринках профессионалов из среднего класса Берлина, Лондона и Нью-Йорка. Принимая запрещенные наркотики, потребители не только вносят свою лепту в огромные криминальные прибыли, но и несут косвенную ответственность за тот кровавый след, которым отмечен каждый этап путешествия белого порошка.

В 70-х годах, когда я был студентом, в кругу моих сверстников хождение к проституткам считалось совершенно неприемлемым делом. А сегодня молодые, образованные европейские мужчины не видят ничего дурного в том, чтобы полететь в Эстонию или какую-нибудь другую восточноевропейскую страну на «холостяцкий уик-энд», на котором приглашение проституток является непременным атрибутом веселья. Прибыли от подобных промыслов складываются из готовности тех или иных отдельных личностей нарушить закон или порвать с социальными табу – ради удовлетворения своих желаний.

Но какие бы плюсы рядовые граждане ни получали от организованной преступности в таких областях, как снижение продовольственных цен и употребление рекреационных наркотиков, в других сферах ее деятельности им грозят только убытки и потери. Громадным источником прибыли для криминальных синдикатов – вторым по доходности – являются кражи, от обычного воровства до сложного мошенничества. Киберпреступность угрожает сегодня каждому из нас, а благодаря все более активному применению компьютеров во всех сферах нашей жизни она стала затрагивать и тех людей, которые в жизни не выходили в Интернет. С начала нового тысячелетия электронная преступность растет фантастическими темпами и является, вероятно, самой трудной проблемой для государственных правоохранительных структур во всем мире. Киберполицейские страдают как от скудного финансирования, так и от нехватки квалифицированных кадров.

Но, вероятно, самым привлекательным занятием современных «преступников без границ» является отъем денег у государственных структур. Контрабанда товаров, облагающихся высокими налогами, является древнейшей разновидностью организованной преступности и сохраняет свою популярность и в наши дни – в таких сферах, как незаконная торговля сигаретами. Однако возможность перемещать крупные суммы денег и большие партии товара с большой скоростью породила и новые преступные промыслы, в особенности такие, которые паразитируют на нестыковках в налоговых режимах различных стран. Если уметь пользоваться подобными лазейками, можно получать неимоверные прибыли. Так, в Европе в 2000–2007 годах самой бурно растущей криминальной отраслью стала так называемая «карусельная афера». Банды, которые занимаются импортом товаров в Европейский союз или перевозят их между его странами, незаконно требуют возмещения им НДС, или налога с продаж, а затем реэкспортируют товар. В 2006 году в Евросоюзе сообщили, что не могут назвать точную цифру убытков от таких афер, но предположили, что подобные мошеннические схемы ежегодно обходятся налогоплательщикам как минимум в 100 миллиардов долларов. Такие аферы становятся все популярнее благодаря огромным прибылям, которые они приносят, а также вследствие их запутанных механизмов и статуса «преступления без жертв» (потому что никто конкретно не страдает от того, что были украдены деньги налогоплательщиков).

Переход преступности к крупным финансовым махинациям стал гораздо проще благодаря развитию событий на мировых финансовых рынках после того, как два десятилетия назад там началась либерализация. В 2007 году, когда общемировой ВВП составлял около 50 триллионов долларов, консалтинговая фирма «Маккинси» подсчитала, что мировые финансовые активы превышают эту цифру втрое. Еще более озадачивающей и пугающей оказалась цифра в 300 триллионов – столько стоили тогда «деривативные» ценные бумаги. Если говорить проще, огромные суммы денег, накапливавшиеся в крупнейших мировых банках, хеджевых фондах и частных инвестиционных фирмах, появляются там в результате все более замысловатых спекуляций на рыночных операциях во всем мире. А несколько финансовых кризисов, разразившихся один за другим, продемонстрировали, что уровень риска, сопряженного с подобными видами деятельности, оказался куда выше, чем предсказывали. Летом 2007 года США постиг коллапс так называемого субпервичного ипотечного рынка, который намекнул всему миру, что эта структура изрядно смахивает на карточный домик. Когда десятки тысяч американцев с низким кредитным рейтингом больше не смогли уплачивать постоянно растущие проценты выплат за свои дома, финансовые учреждения по всему миру стали выказывать признаки перенапряжения. Центральные банки стран Евросоюза, банки Японии и Австралии, Американская Федеральная Резервная система, а также Центральный банк Японии закачали в мировые рынки более 150 млрд долларов налогоплательщиков, чтобы предотвратить еще более масштабный коллапс. (Примерно такое же количество денег налогоплательщики Евросоюза ежегодно выкладывают осаждающим их преступникам, которые проворачивают «карусельные аферы».) Банк «Би-Эн-Пи Парибас» стал одним из крупнейших финансовых учреждений мира, которые признали, что им неизвестно, сколько сотен миллионов фунтов стерлингов они потеряли в результате подобных кризисов.

Это признание только подчеркивает необходимость более жесткого регулирования финансовых рынков: в мире, где вполне легитимные учреждения не могут точно отчитываться за свои сделки, преступники получают гораздо больше возможностей для отмывания денег с помощью веселой «карусели» денежных спекуляций. Каймановы острова, Виргинские острова и все прочие офшорные банковские центры – это тот черный ход, который позволяет криминальным капиталам попадать на легальные, хотя и все сильнее мутнеющие рынки. Западные правительства способны расправиться с этой аномалией в одночасье, если станут действовать решительнее и сделают отмывание денег гораздо более трудоемким делом. Однако они ничего не делают. А чем глубже теневые капиталы проникают на легальные финансовые рынки, тем труднее становится отслеживать денежные потоки, что является ключевым условием успешного полицейского контроля над международной организованной преступностью.

Политики делают жесткие заявления на тему закона и порядка. В июне 2005 года Тони Блэр, в ту пору премьер-министр Великобритании, призывал Европейский парламент сосредоточиться на «слежении за организованной преступностью сквозь границы европейских стран и борьбе с ней, на разработке предложений по жестким мерам, применяемых к наркоторговцам (мешать им открывать счета, срывать их акции, арестовывать и судить их лидеров)». По его словам, «необходимо требовать соглашений о возврате нелегальных иммигрантов из соседних и прочих стран и тех, кто обманом претендует на политическое убежище, а также разрабатывать биометрические технологии с целью обезопасить границы Европы».

Никому не надо доказывать, что необходимо создавать сильные, хорошо оснащенные правоохранительные структуры для борьбы с организованной преступностью. Однако подобные решения, основанные лишь на более активном привлечении военной или полицейской силы, выдают откровенный отказ от политической ответственности. Это не что иное, как продукт мышления неизобретательных политиков, которые не могут или не хотят создавать новые концепции преодоления серьезнейших проявлений неравенства в структуре мировой экономики, которые и создают благотворную среду для нестабильности и преступности.

Рост организованной преступности в последние годы породила не глобализация сама по себе, а мировые рынки, которые либо недостаточно регулируются – в особенности в финансовом секторе, – либо регулируются слишком жестко, как, например, в сфере трудовых отношений или сельского хозяйства. В 1990-х годах все мы наблюдали первые шаги режима глобального регулирования в финансовой сфере, которые породили надежду на то, что можно сохранить контроль и над частично регулируемой легальной экономикой, и над нерегулируемой теневой экономикой. Но уже с первых лет нового тысячелетия агрессивная Америка, некомпетентный Европейский союз, циничная Россия и равнодушная Япония заодно с Индией и Китаем, которые не сдерживают своих амбиций, возвестили о новой поре процветания как для международных корпораций, так и для транснациональной организованной преступности.

Приложение

Вячеслав Кириллович Иваньков (Япончик)

Биографическая справка

14 октября 2009 г. депутат Государственной думы от партии «Справедливая Россия» Татьяна Москалькова назвала «истерией» внимание СМИ к прошедшим накануне на Ваганьковском кладбище Москвы похоронам Вячеслава Кирилловича Иванькова. «Мы не провожаем так в последний путь героев России, погибших в Афгане, погибших в Чечне», – заявила она. Москалькову поддержал вице-спикер нижней палаты российского парламента Олег Морозов, по мнению которого, и остальные депутаты думают так же, как он. Однако остальные депутаты свое мнение высказывать не спешили.

Да и странно было бы возмущаться действиями СМИ, которые только отражали повышенный интерес общества к этому отнюдь не рядовому событию. И интерес этот общество могло удовлетворить только через полученную из ТВ и газет информацию – хотя даже представители прессы так и не смогли попасть на кладбище в день похорон, 13 октября.

На время проведения траурных мероприятий кладбище находилось под усиленной охраной правоохранительных органов, вход и выход из него контролировались, а сотрудники инженерно-саперного отдела московского ГУВД в поисках взрывчатки осмотрели территорию с собаками, но не нашли ничего подозрительного.

Такие меры не казались лишними. Ведь Вячеслав Иваньков был фигурой, известной не только в России, но и во многих других странах. По словам «Новой газеты», этого человека можно было назвать генерал-полковником криминального мира.

Вячеслав Кириллович Иваньков (2 января 1940—9 октября 2009, Москва) – известный вор в законе. Известен также как Япончик, Японец, Слава Японец, Дед, Ассирийский зять, Иванец. Есть несколько версий о том, как появилось прозвище Япончик. По одной, оно связано с характерным разрезом глаз В. Иванькова, по другой – дано ему в честь Мишки Япончика, известного одесского уголовного авторитета 1920-х гг. Говорят также, что такое прозвище Иваньков получил за успехи в японской борьбе джиу-джитсу.

Свою криминальную деятельность Вячеслав Иваньков начал в конце 1960-х годов в ОПГ известного вора в законе Монгола (Геннадия Александровича Карькова), в которую входило от 20 до 30 человек.

Группа специализировалась на вымогательстве денег у подпольных советских миллионеров: так называемых «цеховиков», фарцовщиков, работников торговли, коллекционеров.

Когда в 1972 г. группа Монгола была арестована сотрудниками МУРа, Вячеслав Иваньков смог избежать ареста и создал собственную криминальную организацию. Ее члены под видом сотрудников милиции совершали «обыски» у тех же подпольных дельцов. ОПГ начала гастролировать по всему Союзу.

Однако вскоре Иваньков был также арестован. В начале 1974 года он попал в Бутырку по обвинению в убийстве: в результате драки с грузинскими бандитами в ресторане один из кавказцев погиб. Но доказать в суде участие Иванькова в ресторанной потасовке не удалось – свидетели отказались от показаний. Иванькова обвинили только в подделке документов – у него изъяли фальшивые водительские права. Тогда же, в 1974 г., в Бутырской тюрьме Вячеслав Иваньков был коронован в воры в законе.

Всего Иваньков был судим пять раз по обвинениям: использование заведомо подложного документа; грабеж, сопряженный с насилием; посягательство на жизнь сотрудника милиции; разбой с применением оружия, совершенный по предварительному сговору группой лиц; незаконное ношение оружия; подделка документов; применение насилия в отношении гражданина, выполняющего общественный долг; умышленное тяжкое телесное повреждение, совершенное в состоянии аффекта.

В 1980 году Иваньковым, к тому времени крупным уголовным авторитетом, заинтересовался КГБ СССР. В ходе совместной операции КГБ и МУРа Иванькова арестовали. При задержании он попытался скрыться, но не сумел. При аресте у него изъяли несколько поддельных документов: водительские удостоверения и паспорта на разные имена.

29 апреля 1982 года народный суд Люблинского района Москвы приговорил гражданина Иванькова к четырнадцати годам лишения свободы.

В конце 1980-х годов Иваньков начал добиваться досрочного освобождения. Через адвокатов он стал рассылать жалобы на свое якобы незаконное осуждение. За Иванькова ходатайствовали известные деятели культуры и спорта. Кампания увенчалась успехом: 25 февраля 1991 года в отношении Иванькова было принято решение о смягчении наказания, а 5 ноября того же года он вышел на свободу.

После освобождения Вячеслав Иваньков уехал в 1992 г. в США, где 8 июня 1995 г. был арестован агентами ФБР за вымогательство. Американские СМИ поспешили сообщить, что ФБР арестовало настоящего «крестного отца» всей русской мафии, известного как в Америке, так и за ее пределами. Американский суд признал Иванькова виновным в вымогательстве 3,5 миллиона долларов и приговорил к 9 годам тюрьмы.

После окончания срока, в 2005 г. Иваньков был экстрадирован из США в Россию, где сразу же арестован по обвинению в убийстве в 1992 г. двух граждан Турции и покушении на убийство третьего.

18 июля 2005 г. Иваньков был оправдан судом присяжных, при этом случился скандал: исполняющий обязанности прокурора Москвы Владимир Бакун заявил, что 7 из 12 присяжных были якобы ранее судимыми, но Верховный суд РФ оставил приговор в силе.

28 июля 2009 г. в Москве на Вячеслава Иванькова было совершено покушение. Его обстреляли на выходе из ресторана, расположенного на Хорошевском шоссе. По информации источников РИА «Новости» в правоохранительных органах Москвы, неизвестные стреляли в Иванькова из двух снайперских винтовок «СВД» с оптическим прицелом. Киллер стрелял в него из «Газели», припаркованной в 40 м от ресторана. Иванькова отвезли в расположенную неподалеку Боткинскую больницу, в реанимационном отделении которой он провел около месяца. Врачи оценили его состояние как крайне тяжелое. Пуля в пяти местах пробила тонкий кишечник. Было сделано несколько операций, но состояние потерпевшего только ухудшалось.

В ночь с 13 сентября 2009 г. на 14 сентября 2009 г. Вячеслав Иваньков пережил клиническую смерть. По словам врачей, у него произошла остановка сердца. Врачи клиники экстренно провели комплекс реанимационных мероприятий и «завели» сердце пациента. Но ранение вызвало развитие перитонита (гнойное воспаление брюшины), и Иванькову провели несколько так называемых чисток. Это тяжело переносимая процедура, во время которой врачи вручную вычищают брюшную полость от гнойных образований.

Когда состояние больного немного стабилизировалось, родственники приняли решение о его переводе на лечение в частную клинику при Онкологическом центре на Каширском шоссе. Здесь Иванькову пытались помочь, применяя новые методики лечения с использованием стволовых клеток. Одно время наметилась положительная динамика в лечении. Но в ночь на 8 октября состояние больного резко ухудшилось. У Вячеслава Иванькова снова стал развиваться перитонит. Кроме того, из-за сильного ослабления иммунитета возникло воспаление легких. Вячеслав Кириллович Иваньков скончался 9 октября 2009 г. в 3 часа ночи.

В связи с проведением судебно-медицинских экспертиз похороны Вячеслава Иванькова были перенесены с 11 октября на 13 октября 2009 г. Утром 13 октября в храме Воскресения Словущего на Ваганьковском кладбище, где состоялось погребение, началась церемония прощания с усопшим. Рядом с гробом стоял портрет В. Иванькова, несколько ведер с розами, а также находились 10 женщин и несколько мужчин. Доступ в церковь для желающих был ограничен, охрана пускала по 5–6 человек в минуту. У входа в церковь постоянно стояли около 30–40 крепкого вида мужчин с букетами цветов, преимущественно роз и гвоздик.

Как уже говорилось выше, смерть В. К. Иванькова вызвала огромный резонанс в обществе: возле храма находилась большая группа людей, журналисты крупных СМИ, фотокорреспонденты и телегруппы, но допуск на похороны был ограничен.

Несмотря на оцепление и препятствия со стороны сотрудников ЧОПа, агентства «РИА Новости», АП и Франс Пресс смогли сделать фотографии траурной церемонии. На похоронах присутствовало около 500 человек. На многочисленных венках, которые стояли у гроба, было написано: «От братвы из Кирова», «От братвы из Ярославля», «Любимому другу»…

Примечания

1

3 тыс. марок – в то время около 1500 долларов, сказочная зарплата для безработной болгарки. – Примеч. авт.

2

Золотой Треугольник – гористый район в Юго-Восточной Азии на территории Бирмы, Лаоса, Вьетнама и Таиланда, с 1950-х годов – центр массового производства опиума. – Примеч. перев.

3

Саша Барон Коэн (р. 1971) – британский комедийный актер, известный благодаря очень успешным персонажам: Али Джи (эмси и гангстер), Борат Сагдиев (казахский репортер) и Бруно (австрийский гомосексуалист – ведущий fashion-шоу). – Примеч. ред.

4

Здесь и в последующих нескольких абзацах курсивом выделены слова, записанные автором с использованием транслитерации: gruppirovki, krysha, vor, glasnost, perestroika, vor-v-zakone. – Примеч. ред.

5

По другим данным, в 1984 году. – Примеч. перев.

6

Белтуэй – окружное шоссе в Вашингтоне. Шоссе M25 – кольцевая автодорога Лондона. – Примеч. перев.

7

В январе 2008 г. Могилевич был задержан в Москве по подозрению в соучастии в уклонении от уплаты налогов. – Примеч. перев.

8

Речь идет о письме от 14 ноября 1998 года, написанном в действительности заместителем министра внутренних дел России генерал-майором А. Мордовцом главе российского Интерпола генерал-майору В. Овценскому. – Примеч. перев.

9

Здесь и далее переговоры Кучмы приводятся по общедоступным материалам российских интернет-сайтов. – Примеч. перев.

10

Тинтин – герой популярных в Европе незамысловатых комиксов и фильмов, репортер, который борется с международной мафией и злодеями. – Примеч. перев.

11

Ириан-Джайи – индонезийская часть острова Новая Гвинея. – Примеч. ред.

12

Инуиты – основное самоназвание эскимосов. – Примеч. ред.

13

Независимость Израиля была провозглашена 14 мая 1948 г. – Примеч. перев.

14

Хотя сейчас эти сообщества стали сближаться и активнее переплетаться. Мне довелось провести приятный вечерок в баре «Путин» в центре Иерусалима, где под низкими потолками собирались русские подростки из второго поколения иммигрантов, общавшиеся только на русском, где не было надписей на иврите – только на кириллице – и где диджей проигрывал последние новинки из Москвы. Но самым странным проявлением нежелания принимать израильскую культуру стало, безусловно, появление в 2005 году в Иерусалиме, Тель-Авиве и Хайфе политической группки под названием «Русский национальный центр». Ее члены – еврейские подростки из России, провозгласившие своей целью «очистить Мать-Россию от жидов, чеченов и других меньшинств». – Примеч. авт.

15

Верхний Вест-Сайд – еврейский район в Нью-Йорке, где проживает особенно много ортодоксальных евреев. – Примеч. перев.

16

«Стеклянный потолок» – термин американского менеджмента, введенный в начале 1980-х годов для описания невидимого барьера, ограничивающего продвижение женщины по служебной лестнице. – Примеч. ред.

17

Ксанаду – роскошная резиденция монгольского правителя Кубла-хана (Хубилая) в окрестностях Пекина. – Примеч. перев.

18

В 1997 году город стал называться Мумбаи. Название «Бомбей» указывает на события, происходившие до переименования. – Примеч. авт.

19

Тайгер Вудс (р. 1975) – американский гольфист, самый высокооплачиваемый спортсмен мира последних лет. – Примеч. ред.

20

Род Стюарт (р. 1945) – английский певец и автор песен. – Примеч. ред.

21

Конкани – народ, проживающий на западном побережье Индии. – Примеч. ред.

22

Болливуд – синоним киноиндустрии индийского города Мумбай (бывш. Бомбей), названной так по аналогии с Голливудом. Название включает две составляющие: Бомбей и Голливуд. – Примеч. ред.

23

Персонажи телесериала «Династия», состоятельная семья, владеющая нефтяным бизнесом. – Примеч. ред.

24

Эллиот Несс (1903–1957) – легендарный американский борец с мафией времен сухого закона, добившийся осуждения мафиози Аль Капоне, символ честности и неподкупности. – Примеч. перев.

25

Марта Стюарт – известная американская предпринимательница и общественный деятель, автор ряда книг, телеведущая, бывшая фотомодель. В 2004 году, в возрасте 63 лет, Стюарт получила пять месяцев тюрьмы за дачу ложных показаний. – Примеч. перев.

26

Оскорбительное зулусское название африканских негров, живущих за пределами Южно-Африканской Республики. – Примеч. авт.

27

Крэком называют сильнодействующую неочищенную разновидность героина или кокаина; в обоих случаях курится или употребляется внутривенно и дает быстрое привыкание. В данном случае речь идет о неочищенном кокаине. – Примеч. перев.

28

Колтан (колумбит-танталит) – жаропрочный минерал, одна из наиболее ценных статей африканского экспорта; используется в производстве электронных приборов. – Примеч. ред.

29

Майкл Джей Фокс – актер кино и телевидения («Назад в будущее»), Шани Твен – певица и автор песен, Гленн Гульд – знаменитый пианист, Джон Гэлбрейт – видный экономист. – Примеч. ред.

30

Шприц-Парк (Needle Park) – популярное пристанище наркоманов в нью-йоркском Манхэттене. – Примеч. перев.

31

В академической и политической среде ведутся бесконечные дебаты об относительном и абсолютном масштабе рынков незаконных товаров и услуг. Однако в силу очевидных трудностей в сборе подобной информации эти дебаты не относятся к числу тех, в которых я собираюсь участвовать. Когда я считаю нужным, то привожу данные, опубликованные источниками, в целом заслуживающими доверия, – с предостережениями, если это необходимо. – Примеч. авт.

32

Пер. с испанского М. Былинкиной.

33

«Студио-54» – роскошный нью-йоркский дискоклуб 70-х, центр ночной жизни города, скандально известный сексуальными оргиями, открытым употреблением наркотиков и пьяными выходками знаменитостей. – Примеч. перев.

34

Мост Риальто – мост в Венеции через Гранд-канал. – Примеч. ред.

35

Фавелы – трущобы крупных бразильских городов. – Примеч. перев.

36

«Кумбайя» – искаженное негритянское «Come by here», т. е. «Приди, Господи» – название популярного у американских негров церковного гимна; ироническое обозначение пустого и фальшивого социального протеста, обычно среди расовых меньшинств. – Примеч. перев.

37

«Шаровая молния» (Thunderball) – четвертый фильм о Джеймсе Бонде, снятый в 1964 г. – Примеч. ред.

38

Новое название якудзы. – Примеч. перев.

39

Лингва франка (ит. lingua franca, «язык франков») – язык, используемый как средство межэтнического общения в определенной сфере деятельности. – Примеч. ред.

Content

Миша Гленни
МакМафия. Серьезно организованная преступность

Введение

Часть 1 Крах коммунизма

Глава первая Смерть американца

Глава вторая Кровавая нажива

Глава третья Мафия: повивальная бабка капитализма

Глава четвертая Русские идут!

Часть 2 Золото, деньги, алмазы и банки

Глава пятая Алия

Глава шестая Ксанаду, часть первая

Глава седьмая Ксанаду, часть вторая

Глава восьмая Криминальное шоу

Глава девятая Черные и белые

Часть 3 Наркотики

Глава десятая Приятели

Глава одиннадцатая Когда становится страшно

Глава двенадцатая Апельсины и компьютеры

Часть 4 Будущее организованной преступности

Глава тринадцатая Вершины подземного мира

Глава четырнадцатая Будущее организованной преступности

Эпилог

Приложение Вячеслав Кириллович Иваньков (Япончик)

Примечания