Семен Исаакович Кирсанов

Последний современник

Последний современник

Поэма

Итак, повернем истории карусель,

Как сказал Жан-Жак Руссель…

– Прстите, товарищ, не Руссель, а Руссо.

– Хорошо, повернем колесо.

Вольпин

1

Я свой корабль

на север вёл,

на север…

далеко…

Ворочался,

как черный вол

на бойне,

ледокол.

Крепился Цельсий

худ и хмур,

и, сжавши ртуть

в комок,

так низко пал,

что Реомюр

его достать

не мог!

На пуговицы и очки

ветвистый

лег налет,

и я, остекленев почти,

как мамонт,

лег на лед.

И чуял

зыбкой льдины

крен,

и тихо подмерзал,

друзьями брошенный Мальмгрен –

снежинками мерцал.

Я дрыхнул

массу тысяч лет

в постели

белых глыб,

и оставляла

в небе след

дорога

звезд и мглы.

Когда же

я продрал глаза,

(не дождь!

не лёд!

не зной!) –

белел пятиугольный зал

больничной белизной.

– Спасли…

Не Красин ли?

Но ах!

Но – грудь моя нага…

Сиделка – галка

в головах,

и два врача

в ногах…

– Ну, что же!

Выспался часок!

Но этот дом –

он чей?

Но голос

тихий, как песок,

шуршащий шаг

врачей?

Лежу,

и явно без кальсон.

Опущен стыд

ресниц….

Я бы

подумал:

– Это сон! –

когда-б я не проснись.

Вот календарь.

И отворя

глаза,

взглянул наверх:

Три пары букв

календаря –

МАЙ.

ПЯТИСОТЫЙ ВЕК.

– Вот это выспался!

Сия

оказия чудна!

Что ж! Пятисотый век!

И я

рукой ищу судна.

Но нет судна

у этих дядь!

Невыносимо мне!

Они-ж не пьют

и не едят,

у них желудков нет.

Я, озабоченный

бельем,

ищу, хотя б забор!

И вижу:

не забор –

мильон,

мильард!

бильардных лбов.

Я голый

прячусь по углам,

и слышу

крик врача,

без помощи

катодных ламп

сильней громов

крича:

«Аано дао

Амбио

Эора паоадо,

Теаро? ао! аио,

Анабиои, ао!

Каиоэо? Эоту

Миэи аниою»

А я стараюсь

наготу

прикрыть

хоть простынею.

Но два

безротых молодца

берут меня

на вынос,

зал щупает

мои глаза

и руки,

и невинность.

Глазеет

пятисотый век

распущен

и разнуздан.

Пустите!

Я же человек!

Я только что

проснулся!

А дальше

улицей текла,

медлительно слаба

в одеждах

тонкого стекла

спокойная толпа.

Их небледнеющие дни

в стекло

погружены,

глаза-ж

настолько холодны,

что словно

не нужны.

Растительности

никакой

в стране

Стеклянных Дуг.

На площади

под колпаком

стоит

последний дуб,

и движимые рычагом

Центрального Ума –

как солнечные часы,

ворочаются дома!..

декабрь, 1927 г.

2

Я живу в пятисотом веке,

в веке, канувшем далеко…

В небе носятся человеки

без пропеллеров и поплавков.

От безмолвия охриплый,

я живу без моих друзей,

мне остались одни архивы…

библиoтека и музей.

В библиoтеке имени Ленина

небо и пол тишиной оклеены.

Много в хранилищах темных скрыто

палимпсестов и манускриптов.

Оком плафона глядит циклоп

белых и бледных дней…

Сколько воды и дней утекло,

сколько осталось на дне?

Много было боев и осад!

Горы сходили вниз…

Тысячу лет тому назад

был коммунизм…

Если бы жил и нес Иловайский

этих столетий налоги,

он потонул бы в супеси вязкой

хронологии:

ИСТОРИЯ МИРА

III-й том

Греция, Рим Египет.

«В Нильской долине, иссохшей потом,

(Гельмгольц. История Ibid)

жил, процветал и шел вперед

сильный и трудолюбивый народ,

как сообщает историк Миронов,

под властью фараонов.

Но в результате частых измен

(что подлежит проверке),

был низложен Тутанхамен

чернью в XX-ом веке.

А фараоны (титул короля)

сброшены были другими,

под руководством раба Хвевраля

(древне-еврейское имя).

Памятники этих эпох:

древне-латинско-скифский сапог,

древне-египетский, рваный и грязный

флаг белосинекрасный».

В бурсе, за это б трудилась лоза,

взяли б студента в розги,

а в Комакадемии все волоса

рвал бы с себя Покровский…

ИСТОРИЯ ПИСЬМЕННОСТИ

Де-Ваб.

«…известна легенда, будто

жил великий писатель Вапп,

но этот вопрос запутан,

так как, как ни старались мы –

От Ваппа остались: „Война и мир“,

и „Слово о полку Игореве“…»

И только среди людей и дат,

живших в веках когда-то –

всегда, навеки одна и та,

навек нерушимая дата,

и долго седины земли серебря,

ею нам осеняться:

25 октября,

1917 г.

Историки, сжатые в книжный плен,

путают forum и plenum,

но имя одно не тронул тлен

и вечно живет нетленным.

Июнь. 1928

3

Хуже чем боль, чем смерть, чем декофт.

О, как тоска наверчена!

В «Комсомольскую правду» ни сдать стихов,

ни поужинать в «Доме Герцена»!

Я от тоски превратился в тень.

Мне – хоть бумаги десть!

Писал бы по тысяче строчек в день,

да некому их прочесть.

Блестит земля, стеклянный лоск

улицами стекает.

С жизнью искусство уже слилось –

все говорят стихами.

Хочется слова простого, но

где-то увязло и спит оно.

Где ты, о, Коган? Приди, начинай!

как прежде, круглые сутки,

читай, прошу, в тишине ночной

доклад «Гораций и Уткин»!

Память о нем – до-красна горит

и сердце лекцию просит!

Где Луначарский? Пускай говорит

о Гельцер и Наркомпросе!

Нет великих! Вернуть нельзя.

Речи великих стихли.

Но сохраняет Колонный зал

древних речей пластинки.

Колонною стражею загнанный вглубь,

в молчаньи громовом –

на камышевом стебле, в углу

цветет голубой граммофон.

Солнечные системы пластинок

на этажерках стынут.

Лестничкой лезу на высоту,

взял одну и приладил.

И закружился черный сатурн

на тонкой иглы

брильянте:

Белей снег гор ли

марли у горл

орлы гор мерли

о вери май герл.

Из гор май вырван

ирландец запел,

ирландия ирлэнд

ты пери и перл.

Мы банк в бок дули

летели в галоп,

и пинг понг пули

спикеру в лоб.

О том, Том Джони, быть вам в Чоне,

том, том рооо

ты наш нач бриттен, а мне быть вридом,

ври там рооо.

Кружится пластинка, шуршит, шуршит,

тихим спешит фокстротом.

Звон фортепьяный, хрипок и шип,

и я до глубин растроган.

Взял другую, она залегла

в шуршащий, странный всхлип.

И вдруг застряла в звон игла.

Слышу:

Вы ушли,

как говорится,

в мир иной!..

Владмир Владимыч!

Сколько лет!

(что кирпичей в мажанге),

а впрочем, только

в феврале

за чаем на Таганке.

Вы дамы ждете

к королю,

на стуле

храп бульдога.

– Володя, хочешь

тюрлю-лю,

конечно,

если много!

А Лиля Юрьевна:

– Зачем?

– Чтобы на всех

хватило.

На Гендриковском,

между тем,

в снегу

хрипит квартира,

В морозах топчется Москва,

Замоскворечье,

ругань…

Звонок.

Пружиня на носках

и потирая руки,

вошел Асеев:

– Драсси, драссссь…

И сел у самовара.

С мажонгом,

Родченкой,

борясь,

в сенях стоит

Варвара.

И как в кают-компании,

в морозный

снежный шторм –

свистит Москва

кабанья

в щелях

сосновых штор.

Москва

в шевре и юфти,

бредут,

молчат,

поют…

– Где Ося?

– Спит в каюте,

в одной

из трех кают…

Бредет мороз

по Трубной,

небо Москвы

в рядне.

Кончается!

Не трудно

сделать жизнь

значительно трудней…

Колонный зал,

как был,

и мертв,

и глуховат,

как прежде.

Москва –

огромный натюрморт,

в морщинах

древних трещин.

Музей –

где жить –

не продохнуть,

где все углы

в таблицах,

а рупор тянется

к окну

и шорохом

теплится!

Тверже шаг держи колонна,

в даль смотри,

слушай песню батальона,

ать, два, три,

шаг второго батальо…

второго батальона

помни точно, брат, второго

ать, два, три

Другая черная змея

шипит какой-то вальс.

Быть может, где нибудь моя

пластинка завалялась?

Хотя б обломок голоса!

На крайней этажерке

ищу, дрожу (от холода?)

нашел – «Kirsanofs Werke»

За горло ручки заводной!

(Одесса… Море… Детство…)

Тупа иголка! За одной

другую!

Наконец то

звук заворочался в тюрьме,

и нет на мне лица –

«Мери-наездница,

у крыльца

с лошади треснется

цаца!»

Врешь, пластинка! Читал не так,

это чужая глотка.

Моя манера не понятa –

нужно легко и лётко.

Нужен звон, а не мертвый лоск,

который не уцелеет, –

чтобы после стихов жилось

выше и веселее.

Я докажу, то что сказал,

не дамся гнилью в растрату –

сегодня полон Колонный зал,

я выхожу на эстраду.

В Колонном зале

тишь,

и даже мухи

стихли.

Ни лиц, ни стульев,

лишь

на полках спят

пластинки.

Июнь. 1928

4

Врос

в пятисотого века быт.

В ихнем кружусь бомонде.

Сплю под стеклом, ни дрязг, ни обид,

и даже одет по моде.

Легко

белье азбестовое,

пенснэ

из бемских звезд,

как встарь

стихи выплескивая,

былые рифмы

свез.

Ночь,

как и прежде, чернеет, толпя

немеркнущие созвездия,

воздушный газетчик в оконный колпак

сбрасывает «Известия».

Чайную дозу шприцем вкрутив,

сглотнув

витаминов таблетки,

я погружаю хрусталик

в курсив

статьи

«О ПЯТИСОТЛЕТКЕ»

Цифры, что кадры Пате текут,

и тут же – нежно и плавно –

поэт воспевает Патетику

пятисотлетнего плана!

«План пелиан паан лааано

пла иово на!

Лейся нежней, чем нарзанная ванна,

вкусней витамина А.

Будет в первом квартале плана

Цвет небес улучшен,

40 процентов озона землянам

кинется а-лучем.

За радио углем кинемся вместе

на дальний Меркурбасс,

по новой дороге на Семизвездье

пойдут поезда, горбясь…»

Душу мою

услаждает поэзия,

но с неба

нежданный выблеск,

и снова газетчик

швыряет лезвия:

«Экстренный,

экстренный выпуск».

Хватаю газету!

Скорее взглянуть

на черных букв зиянье:

ЮГОВОСТОЧНЫЙ ПЛАНЕТНЫЙ ПУТЬ

ЗАНЯЛИ МАРСИЯНЕ.

«В ответ захватчикам мы зовем

немедленно подписаться

на тысячу триста III-ий заем

индустриализации».

И небо века уже сопит

воздушной канонеркою,

и в арсенальных снарядах спит

внутриатомная энергия.

И верхом идут, и низом гудут,

шаги опуская веские,

как в двадцать девятом моем году, –

солдаты древние советские.

На шпалы дней столетья рельс

клади, под звездным реяньем!

Ты слышишь дальний крик, Уэлс,

даешь

машину

времени!

Знамен ракетный фейерверк

земля опять колеблет –

на пять минут

в двадцатый век

пусти меня,

о, Герберт!

5

Какие, правда,

ужасы –

земля – глуха,

нема,

как солнечные

часы,

ворочаются дома.

Куда иду?

Кому нужны

шаги таких

веков,

когда ни друга,

ни жены,

ни пуховиков.

Дошел до пристани,

Дымок

какой то мчится

к пристани,

я разобрать дымка

не мог,

хотя вперялся

пристальней.

Почти вплотную

луч дымка.

Не верю.

Девс екс махина –

из дыма вылезла

рука,

лицо, манишка,

ах! Она –

Машина.

Да!

Какой визит!

Седок окликнул

окриком:

– Алло, май дэр

ват яр из ит.

И снял пылинку

с смокинга.

Пошли вдвоем.

Идем, поем,

почти друзья с британцем.

Ну, как

твой серый Альбион?

– О вэлл!

И ну брататься.

А я хитер:

– За табачком

схожу,

– пою мущине,

а сам за угол

и бочком,

бочком, бочком

к машине.

Схватил машину,

сел, нажал,

нажал, нажал

педаль…

Тебя, о век,

не жаль, не жаль,

лечу.

В какую даль?

Эх, мимо Марсов,

мимо Вег,

мимо

звезд засады. –

Вот мелькнул

ХХХ век.

Вот сверкнул

ХХ-й.

Туже стягивай

ремни,

подожди!

повремени!

Не года –

зыбь, зыбь!

Но куда?

– Сыпь! Сыпь!

Я с лучами заспорю,

рычагами

зазвеню,

Ну-к машину

застопорю,

и зайду

к Карамзину.

Он чаек

пьет в сервизе,

глаз

не обращает,

пишет сказ

о Бедной Лизе

и слезу

пущает.

Не хотите,

и не надо!

Стягивай

ремни,

Перед Семкою

Эллада,

стоп машина

времени!

Льет на землю

мед луна.

Три афинца

спрыгнуло,

я кричу:

– Немедленно

дать сюда

Перикла.

А они:

– Периклов нет.

Новых

не явилось.

Если ж нужен

Архимед,

он из ванны

вылезет.

Мчи машина

времени,

еду

на машине

поболтать с евреями

в древней

Палестине.

Коло храма

римский пост,

яма рядом

вырыта.

В яме той

Исус Христос

дует в кости

с Иродом.

Стягивай

ремни,

мчи машина

времени,

время дует,

дует в бок.

Вижу – бог.

Дядя бог,

это что за дама?

Отвечает хмуро

бог:

– Та?

Жена Адама.

Дальше!

Дома

буду завтра,

в свой пинжак

оденусь,

а пока

с динозавром

гомо

примигениус;

питекантропы

ползут,

звери

об одном глазу,

торможу

у дуба я,

ан!

кинжалозубое.

Лезет ящер

носат,

поворачивай

назад,

век-век,

год-год,

средний ход!

Полный ход!

Мимо

пещерного дыма!

Во-на!

упала колонна,

с вида

уйди пирамида.

Упал

купол,

сбили

готики шпили,

ближе

московские крыши.

Громом

на голову Бронной.

Дома!

и сразу в софу –

ффу!

1929

Content

Семен Исаакович Кирсанов
Последний современник

Последний современник