Хорхенсен Меган

Измена

Предисловие издателя (дочери Вадима Шмакова)

Перед Вами, уважаемый читатель, невероятная книга. Надо признать, что разоблачений такого уровня мир ещё не знал. Почему автор назвал своё произведение романом, остаётся только догадываться. Возможно и даже вероятно, что автор оставляет лазейку: это не документальное исследование, проливающее свет на тайны мировой политики, а просто развлечение — наслаждайтесь шпионским детективом…

И однако… Однако стоит только проверить события, участниками которых стали герои романа, и читатель испытает глубочайшее изумление — ведь все факты; все цитаты; ссылки на документы, включая официальные отчёты, рапорты, мемуары, газетные статьи, имена и должности упомянутых лиц; описание деталей покушения на президента Кеннеди и прочее, и прочее, и прочее — абсолютно всё подлинно. Нет ни одного вымысла, ни одного искажения фактов. Достоверно изложены истории полёта Матиаса Руста, побега Виталия Юрченко, гибели Роберта Кеннеди и детей Онассиса, налёта террористов на круизный лайнер «Акилле Лауро» и десятки других известных и не очень известных эпизодов из прошлого и настоящего.

У любого вдумчивого читателя невольно возникнет вопрос: если все факты верны, если автор книги даёт логичное и исчерпывающее объяснение каждому случаю, то насколько соответствует правде утверждение автора, что президент Кеннеди не был убит 22 ноября 1963 года, а благополучно дожил до октября 1985 года, когда и был уничтожен совместными усилиями ЦРУ и КГБ?

Итак, уважаемый читатель, читайте, думайте, проверяйте факты и делайте выводы…

О себе

Почему я решила издать книгу, раскрывающую тайну дела президента Кеннеди? Конечно же, не ради славы. Просто, если книга поможет хотя бы одному человеку увидеть истину, значит она опубликована не напрасно.

Нет, эта книга не перевернёт мир в очередной раз — сколько раз его переворачивали? Но она мир изменит. Потому что всё в ней — правда, — всё доказывается как документами, так и аналитикой, не требующей сверхъестественных способностей.

И да, эта книга ставит точку в расследовании покушения на Кеннеди.

Об отце

Мой отец служил офицером-аналитиком в Главном разведывательном управлении Генерального штаба вооружённых сил СССР. Любить родину и выполнять её поручения — святая обязанность советского гражданина. Честно говоря, отец и сам не сомневался в праве родины распоряжаться его жизнью.

Когда получила отцовские записи, то лишь мельком их просмотрела. Особого значения не придала. Через несколько лет нашла время для чтения. Прочитала за ночь. Вспомнила, что папа никогда не увлекался сочинением историй. Сопоставила факты. Поняла, что в основе романа — правда. Иначе быть не могло.

Судя по отзывам начальства отец был талантливым аналитиком. Знание языков, интерес к политике, равнодушие к роскоши и исполнительность делали его отличным специалистом. Ведь хороший аналитик — это человек, который не выходя из кабинета и поработав с бумагами, делает выводы, на получение которых может быть затрачено колоссальное количество сил и средств. Отец был профессионалом, умеющим находить выход из любых ситуаций и очень надежным человеком.

Повторю ещё раз, при проверке всех фактов, мест, фамилий всё сходится, абсолютно. Не верите? Проверяйте.

При подготовке текста к изданию я сделала небольшие стилистические правки. Дополнений, искажений смысла, сокращений не допускала. Оставила пафос, красивости, очевидные противоречия. Пожалуй всё. Читайте и думайте. Вся правда о покушении на президента Джона Кеннеди и последующих за ним событиях. Публикуется впервые.

В заключение замечу, что издатель не несёт ответственности за последствия, которые публикация может вызвать в мировой политике.

Меган Хорхенсен

Часть первая. Вадим, Виктор, Глеб, Мари

Глава первая. Реальность

Исчезает всё. Исчезает, не оставляя следа.

В этом и состоит подлинная сущность реальности.

Генрих Латвийский. Хроники

1.1. Мари и Вадим

Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.

Час ночи. Наш чартер прилетел с опозданием. Прохладно, темно, неуютно.

Небольшая очередь у таможни рассасывается за пять минут — португальцы к туристам относятся трепетно.

Парень с плакатиком в руках. Гид. Нам к нему. Полчаса у паренька уходит на организацию толпы весенних отпускников, ничего не соображающих после ожидания вылета в Москве и четырех часов полета. Средний класс, средний возраст, средние цены, средние заботы…

Стоим в ночной тишине, курим. Мерцание сигарет, режущий свет фонарей, звёзды.

Автобус, наконец, отправляется. Сначала медленно и натужно пытается выбраться из аэропорта, затем набирает скорость.

Высаживаемся в Фалезии, где заказан трехзвездочный «Альфамар» — большой комплекс с центральным корпусом, десятками домиков-бунгало и отдельным трехэтажным зданием на отшибе (для бедных).

— Устал?

— Немного. Ты тоже с ног валишься, да?

Пытаюсь проявить нежность. И знаю, что ничего не получится. Не умею я нежность проявлять. Но Мари не задевает моя сухость. Никогда. Что она чувствует, когда думает о том, что я безразличен к её усталости, мелким волнениям и ненужным поискам? Больно ли ей? Не знаю. Мари беспредельно терпелива.

Как всегда, в ответ на привычную заботу, чувствую себя неловко. И, как всегда, не находится слов объяснить, что она, и только она важна для меня в этой жизни.

Регистрация в отеле. В графе «количество человек» вписываю себя и ставлю плюсик — «с супругой». Получаю ключи. Портье объясняет, размахивая руками, как дойти до здания — того самого, на отшибе, для бедных.

Обе сумки несу сам. Носильщиков здесь не полагается. Махонькая Мари семенит рядом. Молчим. Минуты через три упираемся в четырёхэтажный дом, входим в подъезд.

Никого. Тишина. Перед нами большое пустое пространство, до самой стеклянной крыши. Атриум. Двери комнат выходят на галереи, опоясывающие стены.

Поднимаемся на третий этаж… Плита, холодильник, две односпальные кровати. Стол, пара стульев. Тарелки, вилки, ложки, ножи. Выхожу на балкон и нахожу там ещё один столик и пластиковые кресла.

Пока Мари раскладывает в ванной женские принадлежности, закуриваю.

— Ты в туалет пойдешь? А то я хочу душ принять, если ты не против…

Мари никогда не указывает мне, что нужно делать, не станет настаивать. Только мягкие вопросы: «тебе не надо в ванную?», «не хочешь пообедать?»… Иногда следует краткое пояснение: «а то я хочу принять душ» или «а то обед остынет, будет невкусно».

Никаких просьб. Никогда. Только ненавязчивые пояснения. Поэтому всегда приходится соглашаться с её желаниями. Но выполнять их приятно. Вот уже много лет.

Иногда Мари посмеивается:

— Главная добродетель женщины — повиновение супругу!

Иногда мне кажется, что Мари на самом деле так считает.

— Да, сейчас. Докурю и займу ванну минуты на три, не больше.

* * *

За двенадцать лет мы поругались раза три. Даже не поругались, а так, попрепирались. Точнее, препирался я, совершенно без причины, а Мари в ответ не сдерживала слёз. Тогда мне становилось стыдно, к горлу подкатывался комок и я просил прощения. Через полчаса размолвка забывалась. Навсегда. Без напоминаний, без ворошения прошлого, без упреков.

— Тихо как, да?

Мари молча кивает, всматривается в темноту. Может быть, пытается рассмотреть ночной пейзаж. Но луны нет — скрыли тучи… Мы на третьем этаже, однако, высота не ощущается из-за кромешной тьмы за балконом.

— Ты чем-то недовольна? Что-то не так?

— Нет-нет. Просто устала. Честно. Знаешь, я очень рада, что мы сюда выбрались…

Мне хочется прижать её к себе, обнять, поцеловать прямые длинные волосы. Но я ни разу так не делал, и поэтому моя неожиданная нежность будет выглядеть странно. Мари знает, что я человек жёсткий. Не люблю проявлять эмоции, не люблю ласковых слов. Для Мари моя сухость — почти единственный недостаток, — по крайней мере, она так утверждает. Но с этим недостатком Мари смирилась. Ещё я недостаточно упитан, ей нравится мужской типаж увальня-коалы, но тут ничего не поделаешь, пока я на службе, приходится за собой следить.

— А если ты расскажешь о наших планах на ближайшие недели, будет совсем хорошо!

И опять вопроса нет, высказано только желание: сочтёшь нужным рассказать, чем мы собираемся заняться, то и хорошо. Не сочтёшь — не надо.

— Дня три проведем здесь, я же говорил… Может быть, пять…

— Да, я помню, а потом?

— Если надоест, переберемся в Фаро, всё-таки настоящий город…Будем отдыхать, загорать, бродить по городу, поглощать зелёное вино и местные сыры… Благо здесь даже в марте уже тепло и солнечно… Через неделю поедем в Лиссабон.

— Неужели такой интересный город?

Пожимаю плечами:

— Увидишь. Не волнуйся, отпуск получится.

— Хорошо. Раз ты так уверен… Ну, я пошла в ванную. Полежу полчасика. Ложись спать, не жди. На утро кофе, сливки, сахар есть. А потом где-нибудь перекусим…

— Тут в двух шагах магазин, он рано открывается… Пока ты будешь спать, сбегаю за йогуртом.

— А ты уверен, что он работает?

— Да, конечно.

— Я магазин не заметила.

— Он не по пути. Я на карте видел, на стойке отеля.

— Понятно. Ладно, пошла я. Честное слово, я очень рада. Неделя на пляже и потом две недели в Лиссабоне, что может быть лучше.

Она улыбается. Устало, но искренне. И уходит в ванную комнату, заперев дверь: у Мари есть безобидная привычка постоянно запирать все двери, которые запираются.

Про магазин я, конечно, зря сказал. Но хотелось проявить заботу. Даже в такой мелочи, как покупка обязательного утреннего йогурта. Даже после дюжины лет совместной жизни.

Но сказал всё равно зря. Мари удивилась, откуда я про магазинчик знаю. А я пока не могу объяснить ей, что я тут не впервые. И что гостиница выбрана не по каталогу. И что она, Мари, — моя единственная слабость, из-за которой я иногда совершаю ошибки. Ошибки редкие, не имеющие значения, — вот как эта, с магазином, — но всё же ошибки.

Завтра я попытаюсь объяснить Мари, что все наши планы на отдых — ложь. И отдыхать нам не придётся. Потому что не позднее, чем через три дня, я буду убит.

1.2. Вадим и Глеб

Москва. 12 декабря 1991 года.

— Почему я, товарищ полковник?

— Давай без глупых вопросов.

— Это не глупый вопрос. Мне надо знать, по каким критериям отобран именно я.

— Языки. Интерес к политике. Равнодушие к роскоши. Исполнительность. Пренебрежение к окружающим.

— В порядке убывания?

— Нет. Как в голову приходит. Может быть, что-то упускаю.

— Пренебрежение к окружающим? Это вы о чём. Я не замечал в себе подобного.

— А ты тут при чём? Главное, умные люди заметили…

Шутит. Деловая часть беседы закончена? Нет, вроде бы, ещё и не начиналась.

— Не торопись, майор. Именно — не торопись. Через годик досье доделаешь — и ладно. Думаю, раньше папочка не понадобится. Хорошего понемножку. Сначала схема жучков в посольстве, потом сокращение разведсетей, а там и до этого доберутся.

— Схемы жучков за день передать можно, а сети параллельно сокращать. А начальство отметиться побыстрее захочет.

— Всё так, но на ближайший год им этот козырь не нужен. Осложнений не намечается. Наоборот. Да и следующие года три, не меньше, будут получать и разворовывать «материальную помощь», делить имущество, налаживать связи. А вот позже, когда сообразят, что пора снова грудь колесом выпячивать, а голый зад лозунгами не прикроешь, вот тогда эта папка и сработает.

— Товарищ полковник, я понимаю, что российской публике до всего этого дела нет. И понимаю, что американцам получить папку будет интересно. Ну а дальше что? Поаплодируют в сенатских кулуарах, тиснут пару статеек в исторических журналах. Дивидендов этим не заработаешь.

Молчание. Долгое молчание. Глеб закуривает. Смотрит поверх головы. Потирает подбородок.

— Лобби… Ты не понимаешь… И я не понимаю. Сообразишь, о чём я говорю, когда приступишь к работе. Подготовка бумаг по этому делу для передачи американцам — главная и официальная часть. Но в них что-то есть. И вот этого я не понимаю. И никогда не пойму. Мне этого не надо. Не хочу. Это твоя забота. Теперь твоя.

— Будет противодействие передаче? Вы об этом?

— Ты не маленький. Во-первых, радетели-патриоты начнут вой, мол, зачем архивы отдавать, как смеете Россию на колени ставить. Это, как с жучками в посольстве, — никому они не нужны, американцам всё известно до последнего винтика — но вопль об измене Бакатина уже нарастает. Орут либо из искренней тупости, либо желая сыграть на патриотизме. Во-вторых, кому-то обязательно покажется, что продешевили. В-третьих, кто-то обидится, что с ним не поделились.

(Примечание Вадима: Осенью 1991 года назначенный Ельциным на пост председателя КГБ Вадим Бакатин официально передал посольству США схему жучков, установленных в стенах нового здания посольства, как знак доброй воли. В США и до этого прекрасно знали, где эти жучки размещены).

— Вы мне как ребёнку поясняете.

— Не обижайся. Я привык в последние месяцы к тому, что приходится разжевывать всем и каждому, что такое демократия и как теперь работать.

— Так какое противодействие, кроме традиционных форм, мне следует ожидать?

Глеб курит. Опять молчание. Взгляд из окна на накрапывающий дождик. Небольшой, моросящий. Скоро пройдёт.

— Повторяю. Там что-то есть. То, чего я не понимаю. Что-то очень странное. Не хочу разбираться. Сам найдёшь ответ. Если захочешь. Я уверен, что никто из нынешнего начальства не замечает подводных камней. Для них ситуация заурядна: ради укрепления взаимовыгодных отношений Россия передаёт Соединенным Штатам материалы советских архивов по убийству президента США, имевшему место в шестьдесят третьем году.

Глеб гасит сигарету. И тут же прикуривает снова. Я ещё не знаю, что его дочь курит столько же, сколько он. Я ещё с ней не знаком.

— Но, Вадим, я уже три месяца копаюсь в архивах — партийных, наших, тассовских, гэбистских — благо, пока они там приходят в себя после путча, им не до запретов и проволочек; пусть спасибо скажут, что уцелели. В деле что-то есть… Я не о выводах следствия и не о том, сколько было убийц и откуда они стреляли. Сперва я сам был уверен, что достаточно порыться в архивах, отсортировать, обработать так, чтобы выглядело повесомее, запечатать поосанистей, приложить с десяток восклицательных знаков и отправить в Вашингтон в надежде на умиление. Но хватило трёх недель, чтобы понять основное — в этих бумагах есть странности.

Вадим, я не знаю, о чём речь. Но американцы что-то скрывают. Может быть, и впрямь к покушению причастен Кастро. Может быть, где-то сзади маячил Хрущёв. Может быть, мы убийцу загипнотизировали и на дело послали. Может быть, организовал убийство де Голль с подачи Мао Цзе Дуна. Повторяю, я не понимаю, что на самом деле произошло. Но американцы скрывают то, что им прекрасно известно. Ты прирождённый аналитик, Вадим. Я не назвал это качество, отвечая на твой вопрос «почему ты». Но оно — главное.

Я понимаю, о чём говорит Глеб Сергеевич. Хороший аналитик — это человек, который не выходя из кабинета, внимательно изучив доступные, малодоступные, недоступные источники, сделает выводы, на получение которых иным путём будет затрачено несравнимо большее, иногда колоссальное количество сил и средств.

Справка: принципы аналитики

Цель и задачи военной аналитики заключаются в анализе информации, её обработке, вычленению, систематизации; в организации действий, направленных на получение дополнительных сведений; в составлении рекомендаций на основе сделанных выводов.

Классический пример военной аналитики:

В 1943 году самолёт-разведчик союзных ВВС ведёт регулярную фотосъемку сельского района Германии. На двух фотографиях, сделанных с разницей в месяц, ясно видно, что между небольшой деревушкой и лесом появилась новая пешеходная тропинка.

Аналитик, сидя в свой Англии, прогоняет по такому же полю роту солдат. Десятки раз. Туда и обратно. Выясняется, что по тропе ежедневно ходят не меньше пяти сотен человек.

(Между прочим, солдатам никто, разумеется, не объясняет, с какой целью сотня здоровенных мужиков идёт в одну сторону, доходит до края поля, поворачивает и топает назад. И так, два дня подряд. С точки зрения солдата, глупость начальства налицо).

Пять сотен человек, ходящих каждый день туда и обратно, это уже, возможно, спрятанный в лесу завод. Виновата заводская служба безопасности: либо забыли запретить ходить по полю, либо посчитали, что усталых людей не следует наказывать за попытки сократить дорогу…

(Кстати, если бы немецкий кадровик настоял на запрете и сурово наказывал бегающих напрямик, то рабочие считали бы кадровика идиотом — мол, ну, чего привязался. Жалко чурбану, что я иду на ночлег полем, а не вокруг по щебёнке).

Аналитик не забывает о возможности дезинформации, то есть специального создания видимости тропы, но это уже детали.

Убедившись, что в лесу действует новый объект, аналитик изучает сообщения с мест, запрашивает все документы, в которых упоминается любой пункт в радиусе двадцати километров от поля.

Оказывается, в Восточной Африке месяц назад на территории союзных войск упал немецкий истребитель. В обломках разведчик обнаружил обрывок газеты, засунутый в пилотское кресло. Газета издана в германском районном городке, что расположен рядом с изучаемой деревушкой…

(Немка-работница, зашивающая обшивку, поленилась сбегать на склад за прокладочной ватой и заткнула угол куском газеты, в которую был завёрнут завтрак, — невелика беда и невелико нарушение. А английские солдаты, наблюдавшие, как лейтенант-разведчик целый день обнюхивал обломки сбитого самолета, взрезая и вскрывая все щели и уголки, но добыл только грязный кусок бумаги, в очередной раз убедились, что пока они, пехотинцы, воюют и погибают, тыловые крысы-штабисты дурью маются от безделья).

Аналитик находит сообщение от наблюдателей в швейцарском приграничном санатории, из окон которого видна немецкая железная дорога. Три недели назад по ней проехали две цистерны с названием конечного пункта на боку — того самого городка. На цистернах был указан состав перевозимой жидкости — нечто сложное, с непроизносимым названием.

Аналитик отправляется в ближайший колледж и, предупредив старичка-учителя химии о соблюдении секретности, показывает название. Учитель поясняет, что вещество известно каждому студенту — это раствор, используемый в обработке алюминия.

(Кстати, после того, как аналитик благодарит и прощается, учитель остаётся в полной уверенности, что тыловики ищут себе работу, чтобы их на фронт не послали).

По аэрофотографиям аналитик проверяет состояние железных дорог, например, блеск рельсов — ведь по ним определяется интенсивность пользования железнодорожной веткой. Сверяет состояние станций в сравнении с прошлым годом — не расширены ли платформы, не установлены ли новые водокачки, не укреплены ли подмостки…

Аналитику поступает копия письма от жены, найденного на теле убитого немецкого солдата: «Дорогой, за меня не беспокойся, работа у меня по специальности, хотя я опасалась, что в эвакуации придётся за коровами ухаживать…». Семейная фотография, найденная в кармане этого же солдата, сделана на фоне инженерного факультета. И муж, и жена в студенческой форме. Жена пишет хоть и не из той деревни, к которой ведет тропа из леса, но из соседней.

(Ежедневно союзная разведка захватывает в среднем до тысячи солдатских писем. Отсортировать и разложить их — не такая простая задача).

Изучаются схемы и графики, технологии, карты путей, объемы добычи ископаемых, места расположения известных военных заводов, мобилизационных пунктов, возможности обеспечения технической водой нужд производства.

(Немец-военнопленный, что сидит в лагере вот уже третий год, вернувшись в барак с неожиданного допроса, крутит пальцем у виска — вражий особист спросил меня о температуре ручья в нашем лесу и о том, можно ли его вброд перейти. Они что, десант туда собираются бросать? Курам на смех. Что наши, что их особисты — делать им нечего, только хлеб проедают).

После недельной работы аналитик делает вывод: с высокой долей уверенности можно утверждать, что в лесу расположен небольшой авиационный завод, производящий до семи самолетов в сутки. Скорее всего, готовая продукция вывозится раз в пять дней, работа в четыре смены, в смене по двести человек… Рекомендуется бомбовый удар.

На этом аналитик идёт отдыхать. Принятие решения, организация успешного налёта, с учётом средств ПВО противника, сезонной скорости ветра, технологий наиболее эффективных ударов по стационарным объектам и многое другое — уже не его дело.

Налет совершен силами двух бомбардировочных авиаполков в составе 64 машин. Во время налёта сбито четыре самолета, потеряны 32 человека.

Немцы теряют завод, который полгода возводили и полгода будут восстанавливать. Из-за потери завода фронт получит на тысячу самолетов меньше. Это жизни десятков тысяч союзных солдат, моряков и партизан (исходя из известного расчета, что каждый немецкий самолет в среднем уносит жизни двадцати бойцов). Это результат недельной работы небольшой группы аналитиков и военных разведчиков, которые либо спокойно попивали кофе, наблюдая за сопредельной стороной из окна швейцарского санатория, либо ползали по беспомощно разбросанным в песках обломкам самолёта, либо допрашивали военнопленных, либо сидели у себя в кабинетах, а после работы играли в теннис, чтобы освежить голову.

Запомнится лишь гибель тридцати двух летчиков.

Так же работают аналитики и сегодня. Информацию они черпают из открытых источников. Иногда пользуются источниками, недоступными широкому кругу. Редко организуют какие-то действия ради уточнения ситуации. Ещё реже сами принимают участие в таких действиях.

Опытный аналитик замечает любую деталь, любую несуразность, любое противоречие в тексте. Опытный аналитик замечает истину, скрытую между строк…

Опытный аналитик, в конце концов, опирается на интуицию. Даже если после первого прочтения невозможно придти к правильному выводу, опытный аналитик всегда чувствует присутствие недосказанного… Опытный аналитик обладает даром предчувствия.

1.3. Прогулка

Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.

Пляж. Красноватый песок и раскаленное солнце. Мы бредём к еле заметным вдали острым башенкам Кинтейры. Купаться невозможно, вода ещё холодна. Из-за ветра солнце не обжигает кожу, и поэтому мне легко удаётся склонить Мари к прогулке в городок на горизонте.

Держимся за руки, как обычно. Если мы куда-то идём вместе, я всегда по-мальчишески стараюсь взять Мари за руку. Мне приятно ощущать в руке её маленькую ладошку. Мари очень маленького роста, и Мари очень грациозна. Всё, что она делает. Любое движение, любой жест — всё делается плавно, вкусно, обжигающе красиво.

Пляж пустынен. С одной стороны волны, с другой — поднимаются отвесные скалы. Подслушать нас невозможно. Невозможно снимать телеобъективом, считывая движение губ. Поэтому я могу открыто рассказать всё, что скрывал много лет.

Я не готовился к разговору, хотя так поступать нельзя. Но это Мари. Мы слишком хорошо друг друга знаем. К тому же, мы слишком любим друг друга, чтобы прибегать к уловкам и делать подходы.

Я — аналитик. Я занимаюсь важным делом, которое может опрокинуть судьбы цивилизации (впрочем, эти судьбы столько раз опрокидывали, что, возможно, при очередном опрокидывании цивилизация, наконец-то, встанет на ноги). Я — профессионал, умеющий находить выход из любых ситуаций. Но это Мари.

Я не умею вести себя с Мари профессионально. Я не могу причинить ей боль. Потому что она делать больно не умеет.

* * *

Не знаю, с чего начать. Бредём по мокрому песку. Ослепительное солнце бьёт в глаза.

Мари, мне хочется прижать тебя к груди, обнять, гладить тёмные волосы, осторожно целовать их, чуть касаясь губами… Мне нельзя терять тебя, но у меня два дня жизни. Потом я умру. Буду убит. Но, если ты мне поможешь, то, возможно, мне удастся лишь притвориться мертвым. А чтобы просить тебя о помощи, Мари, мне надо всё рассказать.

* * *

И поэтому мы, пройдя жарким пляжем, доберёмся до далекого, мерцающего городка, а затем прогуляемся по безлюдным улочкам и зайдём в небольшое угловое кафе, где никого нет, кроме высокой и худой блондинки-барменши… Сядем за столик, заказав стакан кока-колы для тебя и спрайта для меня, и будем долго сидеть, болтая ни о чём. Потом вдруг в кафе вбежит человечек, выпьет прямо у стойки чашечку кофе, скинет на прилавок монеты и выскочит, не бросив в нашу сторону ни одного взгляда. И тогда я пойму, что потеряться не удалось. Сегодня воскресенье. Полдень. Жара. Курортный городок. И мужчина в костюме, с галстуком, в расстегнутом пиджаке — единственное послабление от официоза никому не нужного в этот день, в это время, в этом городке, но предписанного правилами… Человечек, ни разу не поглядевший в нашу сторону, дабы не встретиться случайно взглядом — то есть, прекрасно понимающий, что я смотрю на его затылок… Тут же исчезнувший в веренице вымерших улочек…

Сколько их, таких человечков, обшаривающих сейчас каждый ресторанчик, каждую лавку, каждый закоулок? И получающих в эту секунду сигнал отбоя, так как «объект обнаружен… оставайтесь на связи». Теперь они успокоились — я не исчез, оставив в номере ненужные вещи.

* * *

Гуляем по пустому городу. Тихонько доходим до набережной, но и тут никого. Почти никого. В воскресенье, в жару. Пустынный пляж. Каждый человек на виду… Где, в какой европейской стране можно увидеть подобное? Не зря Виктор вежливо попросил меня приехать именно сюда — здесь ничего не стоило убедиться, что я прибыл один, без сопровождения.

Обедаем в небольшом испанском ресторанчике — любимая нами паэлья, которую тут готовят не хуже, чем в Испании, и сангрия — холодное красное вино, в котором намешаны свежие фрукты. В зале пусто. Позже пара танцоров станет танцевать фламенко. Танцуют они замечательно, но начнут через пару часов, когда мы уже уйдём. Мне хочется дождаться выступления, но пока рано говорить, что я был здесь всего две недели назад, разговаривая с Виктором, глядя ему в глаза и понимая, что вижу его в последний раз…

1.4. Вадим и Виктор

Португалия, южное побережье. 27 февраля 2004 года.

Виктор постарел, и это бросается в глаза. Заказываем жаркое. Мы оба исповедуем закон о неприятии спиртного во время работы, поэтому к мясу просим минералку. После еды, благодушно откинувшись на спинку стула, закурив сигарету и лениво поглядывая на танцующую пару, я спрашиваю, не отводя глаз от танцующих:

— Виктор, а в каком году он умер? И как?

— Кто?

В голосе Виктора непонимание. Если бы я хоть в чем-то сомневался, то решил бы, что искреннее. Хотя, возможно, до него в первый момент на самом деле не дошло, о ком я спрашиваю — слишком неожиданный у меня вопрос.

— Он. Лансер.

— …

Виктор молчит. Он мог начать игру: Вытаращить глаза. Поперхнуться, закашляться. Удивленно переспросить. Задумчиво покачать головой — мол, надо же до такого додуматься. Мог даже поддакнуть, сказав, что такие версии встречались и раньше, хотя и не в отношении Лансера.

Но Виктор знает, что раз я спросил, значит играть не надо. У нас традиция — друг другу не врать. И задавать вопросы только тогда, когда в ответ нужна правда.

— Ты давно понял?

Замечаю две вещи: во-первых, Виктор перешёл с английского на испанский. Несомненно, чтобы подчеркнуть обращение на «ты» и именно в единственном числе — он не сомневается, что кроме меня, никто ничего не знает. Во-вторых, Виктор вдруг становится как-то более спокойным, как будто гора упала с плеч. Почему? Почему моё знание вдруг вызывает такое облегчение? Почему буквально за секунду этот человек как-будто скидывает ношу, которую носил всю жизнь?

— А ведь тебе, Вадим, дюжина лет понадобилась, чтобы добраться до правды.

— Меньше. Гораздо меньше. Но не хотел взрывать бомбу, которую не я закладывал.

— Может быть, просто выжидал удобный момент?

— Может быть. Только я не Герострат, чтобы переворачивать мир ради славы.

— Брось… Сколько раз уже мир переворачивали. Рухнет правительство, посудачат газеты, упадут акции… Как там твой Глеб говорил? Лишний раз миру перевернуться только полезно?

— Виктор, перестань. Мы оба прекрасно понимаем, что станет с мировым порядком, если правда вылезет наружу.

— Ты уже заголовками передовиц вещаешь. Как в вашей песне: «Эту правду не задушишь, не убьешь»?

— Это не наша песня, её в Союз Ив Монтан привёз.

— Какая разница. Пели-то вы.

— Придумали-то французы.

— Ну, даже если мировой порядок рухнет, не французы займут верхнюю ступеньку…

— Не французы.

И не мы. Арабы? Китайцы? Бразильцы? Зачем гадать. Я молчал, потому что не хотел потрясений.

— Вадим, Вадим…

А теперь ты внезапно осознал, что молчание — это преступление.

— Виктор, Виктор, не говори красиво… Я же задал вопрос: «Давно он умер? И как?»

Опять молчание. С дымящейся сигаретой. Точно такое же, как молчание многолетней давности. Только тогда, в беседе на эту же тему, делал длинные паузы и курил полковник Голиков, а сегодня — Виктор Фуэнтес, американец, сотрудник ЦРУ, мой напарник.

В 1991 Глеб чувствовал странности, но воспринимал ситуацию, как обычное рабочее задание: Надо подготовить для передачи американцам досье с материалами по убийству их президента. В качестве жеста доброй воли. Для налаживания отношений. Для зарабатывания очков в большой политике. Собрать досье по крупицам из кучи архивов — военных, партийных, гэбистских, газетных. Из разных регионов, уровней, отраслей. Порыться в хрупких страницах. Отбросить хлам, придать материалу солидности, весомости и значимости, если таковых изначально не окажется. Создать цельную картину, чтобы старый-новый враг-союзник увидел, какими мы стали хорошими и с какой готовностью готовы его порадовать.

Почувствовав странности, Глеб Сергеевич поставил на дело меня. В классических пьесах иногда присутствует молчаливый лакей, споро и незаметно подающий завтрак главному персонажу. Меня Глеб выбрал на роль лакея. Скажем, на роль клерка, если «лакей» звучит обидно.

Работу над делом я начал в декабре девяносто первого. А в феврале две тысячи четвёртого я обедаю в уютном португальском ресторанчике с Виктором Фуэнтесом, моим партнёром из ЦРУ. За эти годы из клерка-лакея я вырос в одну из самых важных фигур в колоде карт, определяющих развитие нашего мира. Но об этом пока никто не знает, кроме меня. В этот момент начинает догадываться и Виктор.

— Лансер умер в 1985 году. В октябре.

— «Акилле Лауро»?

— Ты и об этом догадался?

— У меня были три версии, эта последняя.

— Хм… любопытно, а первые две?

— Сначала я решил, что в семьдесят втором, когда Жаклин покинула остров.

— Логично.

— Однако, когда дошло, что значимые события — скажем, начало развала крупнейшей державы, — должны были обязательно совпадать со смертью Лансера, то стал копаться в восемьдесят пятом. Рим, Вена… «Акилле Лауро»…

— Но ведь могли убрать тихо и незаметно?

— Исключено. Кто отдал бы приказ? Кто исполнил бы? Если в день покушения вы на убийство не решились, то в семидесятых или восьмидесятых — исключено…

— Ты забываешь, что в шестьдесят третьем не было времени на размышления.

— Не забываю. Но тогда, в шестьдесят третьем ещё можно было скомандовать, в крайнем случае, в порыве смелости. А позже… Чтобы президент страны лично отдал приказ об убийстве предыдущего президента, объявленного мёртвым? Никогда! Это даже не импичмент, это падение империи. Понимаю, что Лансер мог тихо скончаться, как самый незаметный обыватель. От рака, в автокатастрофе, упав с лестницы. Но и такая смерть ему была запрещена — всегда найдутся желающие обвинить в убийстве. Остаётся ликвидация чужими руками.

— Слабость твоей версии в том, что в любом случае надо отдавать приказ на убийство, хотя бы и руками террористов. И кривотолков такая схема вызовет побольше, чем случайная гибель в бассейне, к примеру. К тому же, какие там кривотолки. Умер бы, и делу конец.

— Нет. Не так. Если Лансера убьют террористы, вас никто обвинить в убийстве не сможет. Не будет улик. Можно будет допустить, что развязка подстроена, но свалить на его охрану не удастся. Мало ли совершается преступлений…

— По-твоему, легко организовать и направить группу фанатиков на захват океанского судна, да так, чтобы убили только того, кого нам надо?

— Хм… мне, почему-то, кажется, что у вас что-то не сложилось. Лансер должен был погибнуть первым, как и произошло, но затем наступило бы время всеобщей резни на корабле, с сотнями трупов, среди которых Лансер затерялся бы.

— Ошибаешься. Логика «малой крови» присутствовала: для арабов логично начать демонстрацию силы с убийства инвалида. Никто ничего не заподозрит. Да, мы просили Абу Нидаля убить инвалида. Но после смерти Лансера развитие событий уже не важно.

— Насколько я знаю, Абу Нидаль жив до сих пор. Вы не боитесь?

— А откуда ему знать, кем был тот инвалид? Смысла в ликвидации Абу Нидаля не было. По принципу — «не совершай необратимых поступков». Пока Абу Нидаль не опасен, мы его держим в резерве. А вот ликвидация его становится необходимой лишь тогда…

— …лишь тогда, когда станет очевидным, что кроме вас, в ситуации разобрались и другие. Тогда Абу Нидаль — лишнее звено. Его же обязательно попытаются завербовать те, кто раскрыл тайну. Чтобы подтвердить версию, чтобы получить улики. Даже если он хранит какие-то документы, чтобы вас шантажировать, для вас его ликвидация — наименьшее зло…

— Вот видишь. Тем более, что никакого шантажа и быть не может. Документов у Абу Нидаля нет. Он их спрятал в боинге, на котором этих ребят должны были доставить в Тунис. На Сицилии обыскать самолёт не дали итальянцы. Этот чёртов социалист Бетино Кракси не позволил. Так бы и лежали бумаги, упакованные в стенку салона, если бы не Мальта.

— Это-то понятно. Сразу было ясно, что на Мальте дело было в самом самолёте, а не в людях. А чем интересен самолёт, если в нём ничего не спрятано? Ничем! Значит, кто-то уничтожал тайник. То же касается и корабля. Удачно утонул «Акилле Лауро» перед самым ремонтом. Замечательное решение. Зачем искать иголку в стогу сена, если стог можно сжечь? Зачем искать спрятанные на огромном корабле бумаги, если корабль можно утопить. Кстати, а где Абу Нидаль?

— В Багдаде, сидит в нашей тюрьме.

— Насколько я понимаю, я только что подписал ему смертный приговор?

— Тебе его жалко?

— Нисколько. Но, честное слово, я не собирался его вербовать.

— Верю. Но на всякий случай. Сделаю подарок начальству напоследок.

Виктор улыбается. Почти незаметно. Как обычно. Снова затягивается. Снова отпивает глоток воды. И мы снова замолкаем, хотя разговор продолжается. Без слов. Мы понимаем друг друга.

— Виктор, поверь, я никому не говорил. Только я знаю про Лансера.

— Верю. Но твои действия могли контролироваться. Кто-то мог идти по пятам и придти к тем же выводам. И преследователю легче — не надо проверять отбрасываемые тобой материалы…

— Я не вчера родился, друг мой. Кроме меня, никто ни о чём не догадывается.

— Они тоже не вчера родились. Даже я не знаю, кто ещё стоит за делом Лансера, что скрывается за той стеной, за которую хода нет даже мне…

Теперь улыбаемся оба. Я с недоверием, Виктор печально.

— Замечательно, что ты сам всё понял. Мне казалось, ты только на пороге решения, и я собирался тебе раскрывать глаза. Хорошо, что не понадобилось — сплошная экономия времени. В принципе, для этого я и просил о встрече. К моему глубокому сожалению.

Справка: история захвата «Акилле Лауро»

«Акилле Лауро» (Achille Lauro) — итальянский круизный лайнер. 7 октября 1985 года захвачен четырьмя членами Фронта освобождения Палестины, которым руководил некий Абу Нидаль (он же Абул Аббас, он же Муххамед Аббас). На борту находилось более 450 пассажиров.

После захвата было объявлено о расправе террористов над одним туристом — парализованным стариком, передвигавшимся в инвалидной коляске. Его застрелили, а тело выбросили в море. Сообщение неоднократно опровергалось и вновь подтверждалось. Согласно окончательной версии, пассажир-инвалид всё же убит.

За двадцать лет деятельности Фронт освобождения Палестины убил более тысячи человек, в том числе во время кровавых нападений на аэропорты в Риме и Вене в том же году. На таком фоне убийство одного туриста-инвалида прошло незамеченным.

Два месяца спустя вдова убитого скончалась от тяжелой болезни. Обнаружить других родственников погибшего старика журналисты не смогли.

Через день после захвата террористы освобождают заложников и вылетают в Тунис на египетском Boeing 737. Самолет перехватывают истребители США и сажают на Сицилии. Итальянское правительство, возглавляемое социалистом Бетино Кракси, не позволяет американцам арестовать преступников и даёт тем разрешение вылететь в Югославию.

Самолёт даже не обыскивается, несмотря на логичное предположение о том, что в момент перехвата террористы могли спрятать внутри боинга важные документы. Считается, что итальянцы принимали решения в страхе перед ответными ударами террористов.

Ещё через месяц этот же самолёт вновь захвачен террористами, теперь уже на Мальте. При попытке освобождения его египетскими коммандос, погибают шестьдесят пассажиров. Самолёт сгорает. Все террористы убиты. Почему и зачем был начат безнадёжный штурм, никто не знает.

Через девять лет, 30 ноября 1994 года, теплоход «Акилле Лауро», совершавший круиз в Индийском океане, тонет в результате пожара на борту. Пассажиры спасены. После круиза «Акилле Лауро» должен был отправиться в первый капитальный ремонт с момента захвата девять лет назад. Впервые должны были быть вскрыты переборки и стенки всех помещений.

В 2003 году при взятии Багдада американцами в первую очередь был арестован Абу Нидаль. 9 марта 2004 года он внезапно скончался в тюрьме при странных обстоятельствах.

1.5. Пляж

Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.

…И мы отправляемся в обратный путь. Всё так же по пустынному пляжу, только теперь обрыв возвышается по правую руку, а океан лежит слева. Обходим бухточку, забитую яхтами, а затем, перейдя по дощатому мостику впадающий в океан ручеёк, добираемся до деревянной скамеечки и садимся перекурить перед долгим походом — белые башенки нашей гостиницы еле-еле видны на горизонте, и нам предстоит брести по горячему песку часа два, не меньше.

Мы устали. Хочется подремать. Но полчаса на лавочке взбодрили — под сигарету, попивая колу, купленную в киоске на окраине. Прохладный ветерок, прибегающий с моря, сдувает усталость.

Пора начинать разговор. В гостинице не получится. Там меня терпеливо подслушивают.

* * *

Я знаю, почему они не начинают. Пытаются сообразить, какая схема задействована на случай моей гибели, исчезновения или потери разума. Не зная степени моей защищенности, они не осмеливаются напасть. Любое действие может вызвать автоматическую реакцию — от вскрытия пакета в сейфе неизвестного им банка до подробных инструкций далёким организациям-конкурентам в Японии или Бразилии. Поэтому они ждут. Пытаются понять, просчитать, определить мои действия. Ждут новых данных, деталей, контактов.

Они нападут, как только убедятся, что захватили оригиналы, а копий у меня не осталось. До этого меня не убьют.

Разумеется, они допускают, что я расскажу или уже рассказал Мари основу. Разумеется, они понимают, что раз Мари со мной, то я включил её в схему. И наш совместный приезд их пока останавливает. Только благодаря Мари они пока не понимают, что происходит.

Им очень не хотелось выпускать меня из Москвы, но они понимают, что бумаги где-то здесь — в Португалии. И понимают, что я к бумагам их приведу.

Считают ли они, что мы с Мари работаем вместе с самого начала? Нет, конечно. Биография её известна им не хуже, чем мне. Мягкая женщина, замкнутая на внутреннем мире. Женщина, под обаяние которой попадают все, кто её знает. Женщина, которая не умеет настаивать на своём, но которая не считает себя несчастной. Женщина, которая ценит прелести жизни — утренний кофе с бутербродом (где масло обязательно должно лежать тонким слоем на таком же тонком и аккуратном кусочке хлеба), хорошую сигарету, тихую плавную и щемящую музыку… Но она равнодушно созерцает окружающий мир, если только этот мир не ударяет её напрямую.

Мари не боец, не воин, не амазонка. Она никогда не выходила за пределы собственного небольшого мира, в котором умещаются все её надежды и радости.

Единственные интриги и игры, на которые способна Мари, это милые женские уловки ради достижения весёлых и симпатичных целей. Мари — настоящая женщина, обладающая ненавязчивым талантом, — как каждая настоящая женщина, она умеет заставить мужчину выполнять свои прихоти и скоротечные желания.

Скорбный взгляд на витрину с модным женским бельём. Лёгкий вздох сожаления по поводу недоступности дорогих духов. Равнодушное замечание о приобретённых подругой сапожках. И ты внезапно осознаёшь крайнюю необходимость совершенно ненужных безделушек, задача приобретения которых вдруг становится твоей обязанностью, включая мучения длиннющих очередей и тщательное изыскание дополнительных средств. Ты бежишь за сапогами, выбираешь духи, рыскаешь в поисках доступного (и недоступного) по зарплате белья…

К тому же, Мари, как настоящая женщина, ставит задачу так, что ты веришь, будто бегаешь по магазинам по собственной инициативе.

Если бы качества прирождённого управляющего ограничивались только умением постановки задач подчинённым, то Мари стала бы идеалом руководителя. Но она мягка, незлобива, нежна и обаятельна. Притягательность Мари для окружающих именно в спокойствии души. Поэтому люди к ней тянутся. Поэтому второстепенный приятель может подарить ей мобильный телефон или кофеварку, ничего не прося взамен и ничего не требуя. Просто потому, что Мари вызывает непреодолимое желание делать ей добро.

И поэтому я счастлив в подчинении у Мари.

Конечно, я вижу её недостатки. Равно, как Мари видит мои…

К примеру, Мари не умеет и не любит готовить. У неё, правда, есть пара любимых рецептов — пирожки с картошкой и беляши, — но вкушать приготовленный ею обед мне приходится крайне редко. К тому же, Мари много курит. Она погружена в свою йогу, отвлекающую внимание от детей, мамы, меня. Но все эти мелочи только оттеняют достоинства Мари, придавая им присущие человеку, а не кукле, шероховатости…

* * *

Понять внутренний мир моей жены невероятно сложно, но невозможность её включения в шпионскую схему очевидна для любого наблюдателя-профессионала.

Я не хочу подвергать риску Мари. Единственную женщину, которую я любил и люблю. Степень риска для неё ни в коем случае не увеличивается ни на йоту. От того, расскажу я или нет разгаданную мною историю, её жизнь не станет безопасней. Для Мари уровень опасности определяется уровнем наших отношений.

Если бы тогда, в девяносто втором, мы не встретились, как бы она жила?

Странный вопрос, ответ на который я не могу найти. Если бы тогда, двенадцать с лишним лет назад, я знал то, что знаю сегодня. Если бы тогда я понимал, насколько эти знания опасны, не оттолкнул бы я её тогда? Начинал бы ухаживать по стандартной схеме — приглашая в рестораны и завязывая шнурочки на маленьких зимних сапожках? Когда остановился бы?

1.6. Встреча

Москва. Вторая половина восьмидесятых — начало девяностых годов.

Впервые я увидел Мари за праздничным столом. Мы сели напротив друг друга совершенно случайно — в этом я не сомневаюсь, так как я сам выбрал одно из десятка свободных мест, — и только потом увидел сидящую напротив миниатюрную красавицу. Улыбка с примесью печали и грустная мягкость в каждом движении. Грациозность? Естественность? Чистота? Никто, никогда не сумел сформулировать, какие детали нас в человеке поражают, после чего он вдруг навсегда становится для нас самым близким, даже если сам человек и не подозревает о произведённом впечатлении. Даже если ты сам пока ещё не подозреваешь, что встретил того, любить которого обречён до конца жизни.

* * *

Началось с обычного флирта — без примеси надежд на будущее, — глядя на неё, я понимал, что шансов нет: такая женщина обязательно любит и такую женщину обязательно любят. Такой женщине нет необходимости принимать заигрывания и играть самой. Рядом с ней обязательно есть спокойный, уверенно и достойно влюбленный муж, двое очаровательных детишек — мальчик и девочка, причём мальчик обязательно на пару лет старше. У неё хорошая работа и понимающий начальник (у таких женщин не может быть плохих начальников — любой босс незамедлительно попадает под её чары). К ней любят забегать на огонёк бывшие одноклассники, несмотря на то, что школа закончена двадцать лет назад. И даже подруги смотрят без зависти, безропотно признавая её превосходство. Обаяние такой женщины так же естественно, как ее дыхание… Я смотрел на неё и знал, что проваливаюсь в пустоту.

Когда мы вышли на мороз перекурить и я спросил кого-то, что это за дама в элегантном черном свитере с белой брошкой сидит напротив меня, а парень вдруг удивился, как это я до сих пор не знаю, и обрисовал даму несколькими выпуклыми штрихами, то даже тогда не появилась надежды на нечто большее, чем застольное знакомство, — статус дочери начальника и жены коллеги никакой надежды не вселял.

* * *

Оказалось, что заочно я Мари знал — с того самого момента, когда я позвонил домой Стасу, нашему новому сотруднику, и женский голос ответил, что Стаса дома нет, когда будет, сказать не берусь, попробуйте перезвонить попозже.

С тех пор мы со Стасом проработали вместе несколько лет — иногда сидели в кабинете одновременно, что-то писали, читали, подчеркивали, вырезали. Выходили вместе и порознь покурить. Бегали в замечательную подвальную столовую.

По всей стране, в пунктах общественного питания, травились ежедневно сотни человек, но только не в нашем заведении. Попасть к нам в качестве обслуживающего персонала считалось одним из высших благ, доступных смертному, посему те, кто удостаивались, продукты не воровали. Немедленно избавлялись даже от тех, кого ловили на нарушении незначительных правил. Поэтому даже столовые ножи у нас не пропадали.

* * *

Женой Стаса была Мари — дочь Глеба Сергеевича Голикова (в просторечии — Глеба), нашего любимого начальника, полковника Советской Армии, начальника Специального аналитического бюро Второго главного управления Генерального штаба вооруженных сил СССР.

В историю женитьбы Стас не вдавался, так как у нас не принято было делиться подробностями личной жизни. Мари в здании никогда не появлялась (да её бы и не пустили, несмотря на двойное родство и с начальником, и с одним из старших офицеров). Иногда звонила мужу. Иногда трубку брал я (телефон был общим) и, если мужа не было на месте, просил перезвонить.

Звонили не только Стасу и не только Мари, но жена Стаса выделялась из сонма всех остальных жён, матерей, подруг и детей: она никогда не спрашивала, где находится муж (а находиться он мог, где угодно — в столовой, в библиотеке, в кабинете у начальства, в курилке, в кинозале, в дискуссионной, где на полках, расставленных вдоль стен, пылились сотни томов самых разных энциклопедий, а на больших столах лежали десятки физических, политических, экономических, этнических, исторических и других карт мира). Мари никогда не задавала вопросов о том, когда супруг вернётся на рабочее место, и не просила перезвонить, как только вернётся.

Тогда я считал, что на поведении Мари сказывались отцовские гены и школа мужа, и именно поэтому она не проявляла ненужного любопытства: любой аналитик понимает, что даже по простейшим ответам на безобидные вопросы можно, в конце концов, накопив материал и тщательно его проанализировав, воспроизвести правдивую картину работы сотрудников бюро, определить их привычки и пристрастия, а это уже достаточная основа для их разработки.

(В идеале нас всех стоило посадить за высочайшие железные стены и не выпускать в город даже по большим праздникам, однако, идеал недостижим. Да и люди, ограниченные в правах до уровня заключенного, не способны думать продуктивно).

В любом случае, Мари любопытства не проявляла. Благодарила, если мужа на месте не оказывалось, прощалась и вешала трубку. Уже гораздо позже я пытался вспомнить, о чём Мари и Стас болтали по телефону, если тот оказывался на месте. Ничего на память не пришло. Видимо, традиционные темы: «не забудь купить хлеб», «ужин будет на столе, я поехала к маме», «звонила Люда, у них в магазине шкафы болгарские завезли, спрашивает, не нужно ли нам».

* * *

Стаса убили в восемьдесят седьмом. Кто убил, за что, почему, этого коллеги так и не узнали — нас расследование не касалось.

1.7. Пляж (продолжение)

Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.

…Мы бредём по пустому пляжу. В воскресный день, на южном берегу Португалии, в курортном местечке, где вода всегда холодна, но где прекрасно проводят время любители спокойного неторопливого отдыха. Например, семейные пары после долгих лет жизни.

Пора начинать разговор. Через несколько минут отдых закончится. Точнее, закончится отдых Мари. Для меня с самого начала это не отпуск, а отчаянная попытка найти решение в безнадежной ситуации.

* * *

Я люблю Мари и я знаю, что Мари любит меня. Двенадцать лет — срок достаточный для того, чтобы понять и оценить наши чувства. Я обречён на эту любовь до конца дней, сколько бы их ни оставалось. Что же касается Мари, то если меня не станет, ей придётся второй раз пройти через пытку, уже однажды испытанную.

Мари вспоминала, как однажды, через несколько дней после гибели Стаса, он пришёл к ней. Стоял прямо перед глазами — молча, тихо, печально. Смотрел, прощаясь, протягивая руку, пытаясь что-то сказать. Был реален и ощутим. Даже тепло исходило от тела. Потом стал удаляться, уменьшаться, уходя в рамочку, похожую на на экран телевизора. И ушёл навсегда.

В тот момент, когда Стас появился, Мари лежала на диване и плакала. Плакала в сотый раз за те жуткие недели после выстрелов в прихожей. Заснула? Забылась? Привиделось? Мы слишком материалисты, чтобы верить в приход призраков. Мари понадобилось ещё два года для того, чтобы боль утихла и спряталась.

Ещё через пару лет появился я (несколько неровных связей с симпатичными партнерами не считаются). С первым мужем Мари прожила пятнадцать лет, со мной пока меньше.

* * *

Пора начинать разговор. Я теряюсь. Я всегда теряюсь, когда знаю, что веду себя по отношению к Мари не очень честно (хотя никогда ей не лгу). Но у меня нет выхода.

— Ты помнишь нашу первую поездку?

— Черногория? Где вдоль пляжа ездил чуть ли не игрушечный паровозик, на котором можно было доехать до рынка?

Улыбаюсь. Понятно, почему Мари вспомнилась Черногория. Горячий пляж, усталость, поход к далёкому городку. Жаль, что здесь, в Португалии, нет такого паровозика. Правда, в Черногории был не паровозик, а автомобильчик, украшенный игрушечной паровозной трубой, с десятком прицепов-вагончиков. Всё равно удобней, чем топать пешком несколько километров по песку.

— Нет, путаешь. В первый раз мы вместе ездили в Аргентину!

— Разве?.. Подожди… Да, действительно. Но ведь мы не вместе летели?

— Ты невнимательна. Я спросил, помнишь ли ты нашу первую поездку. А как именно мы до Аргентины доехали или долетели, я не спрашивал.

Мари смеётся. Она привыкла к подобным шутливым уколам, незаметным собеседнику, от которых получаю удовольствие только я — эксперт и профессионал по вылавливанию подобных противоречивых мелочей, автоматически их отмечающий даже в разговоре с женой. Остальным — нормальным — людям эти тонкости не нужны.

— Помню. Я прилетела из Москвы, а ты из Нью-Йорка. Ты встречал меня в аэропорту Буэнос-Айреса. Летела я больше суток, с тремя посадками, меня укачало, какой-то дядька весь полёт напрашивался на знакомство. Была полумертва от усталости. Пройдя таможню, шла к выходу, не зная, сохранил ли ты чувства, о которых говорил перед расставанием. Мы переписывались, переговаривались по телефону, но в первый раз встречались после большой разлуки длиною в нескончаемые три месяца.

— Да, в Нью-Йорке я просидел в два раза дольше, чем предполагалось.

— Помню. Когда ты сказал по телефону, что задерживаешься, мне показалось, будто ты не хочешь встречаться. Сейчас не помню, плакала ли, положив трубку, или сдержалась. Но было очень больно. А когда ты сказал, что командировка продлевается из-за поездки в Аргентину, я поняла, что больше мы не увидимся.

— Странный ты человечек, Мари. Ведь я же сказал тогда, что ты должна прилететь, что я буду ждать тебя в аэропорту, что коллега купит и привезёт билет.

— Да, конечно. Но тогда я не знала тебя так, как сейчас. Мне казалось, будто всё это отговорки и пустые обещания. Пока не появился какой-то парень, не вручил торжественно билет и не забрал паспорт, чтобы проставить в нём визу, — немного помолчав, она продолжила: — В аэропорту Буэнос-Айреса я очень боялась встречи. Боялась ощутить равнодушие, рыцарский долг сохранять дружеские отношения, прощальный подарок — перед расставанием джентльмен свозил бывшую любовницу в экзотическую страну. И только увидев тебя, увидев, как ты на меня смотришь, вдруг стало легко. Очень легко. Примерно так же, как героям картин Шагала, летающим в оранжевых небесах.

Я сжимаю её ладонь. Наклоняюсь и осторожно целую в щёку. Я не знаю, что сказать. Я не умею выражать чувства словами. Поэтому Мари считает меня чёрствым и холодным. Но она любит меня, несмотря на мою холодность.

— В Буэнос-Айресе мне приходилось оставлять тебя каждый день, с утра до вечера. Я никогда не говорил тебе, зачем туда ездил…

— У тебя были какие-то встречи в посольстве. И с адвокатами. Но я не скучала. По-моему, мы не так уж плохо провели время.

Мари снова смеётся. Тогда мы действительно неплохо провели время. Утром, когда я уходил, Мари ещё спала — из-за разницы во времени с Москвой для неё местное утро было поздним вечером. Мне, прилетевшему из Нью-Йорка, было легко вставать, быстренько завтракать и бежать по делам. Мари же мучительно медленно просыпалась после полудня, прихорашивалась, пила кофе с местными булочками — свежайшими, ароматными и невероятно вкусными, — а затем шла гулять по огромному городу-монстру.

Гостиница стояла в самом центре, поэтому Мари удавалось обойти модные магазины и сувенирные лавки, не заходя слишком далеко. К пяти вечера возвращался я, и тогда мы вместе отправлялись на настоящую прогулку по таинственным портовым кварталам и старинным улочкам. Два дня из семи мы были вместе с утра до вечера. В первый из них покатались на прогулочном катере по дельте реки, во второй отправились в пригородный посёлок за покупками — там одежду продавали оптом, а значит, дешевле.

Затем Мари улетела в Москву. Я же, проведя в Аргентине ещё три дня и слетав на север, вернулся в Нью-Йорк, где проработал ещё пару недель, после чего отправился домой, где сразу же, прямо с аэродрома, поехал к Мари, у которой и остановился. Решение жить вместе было принято обоими, без лишних разговоров и неловких просьб.

Если бы мы расходились, больней всего было бы именно изгнание меня из её квартиры — не потому, что мне эта квартира необходима, а потому, что невероятно больно, когда ты вдруг понимаешь, что это не твой дом и тебе, оказывается, только позволили примоститься на постели хозяйки по ее величайшей милости. Но Мари не выгнала бы меня даже, если бы разлюбила. Она не умеет причинять боль. Да, Мари мягко дала бы понять, что мне пора уходить, но не поступила бы подло. Мари не умеет совершать низкие поступки. Мари не способна на подлость.

* * *

— Мари, я расскажу тебе, зачем ездил в Аргентину. Хорошо?

— Как хочешь. Столько лет прошло…

Она пожимает плечами. Она никогда не задаёт вопросов и никогда не скажет, что ей неинтересны мои рассказы о поездках, случайных встречах в самолётах и поездах, о прочитанных книгах и услышанных разговорах. После всех лет, проведенных вместе, даже я, человек, получающий зарплату за разгадывание тайн человеческого поведения (но не только за это), так и не могу понять, слушает ли Мари меня с интересом или же только терпит ненужную ей болтовню, не желая обидеть.

Но пока Мари не понимает, что сейчас я заговорю о том, что на самом деле важно. Впереди два часа неспешного похода. Два часа, за которые надо рассказать главное, чтобы Мари осознала значение событий. Чтобы оставалась надежда на красивый финал сказки.

Очень хочется надеяться, что история нашей жизни завершится красивой фразой: «…и они жили долго и счастливо, и умерли в один день». Надеяться, что этот день наступит очень и очень не скоро, что наша история не заканчивается сегодня.

* * *

— Почему мы летали в Аргентину… Рассказывать придётся подробно. Если что-то не поймёшь, спрашивай, но детали нужны, поверь. Поэтому я о них и рассказываю. Не обижайся, если лекция покажется долгой и нудной.

— Вадим, мне всегда интересно тебя слушать, особенно, раз речь пойдёт о вашей работе. Ни папа, ни Стас, ни ты никогда не говорили, чем вы там занимаетесь.

— Нет, Мари, интересно не будет. Будет печально. Многое, наверно, покажется длинным и ненужным, однако иначе не получится. Если ты не поймёшь всего, то я не смогу просить тебя о помощи.

— О чём ты? Вадим, ты разве сомневаешься в моей готовности тебе помочь?

— Не сомневаюсь. Но хочу, чтобы ты действовала не вслепую.

Диалог звучит вычурно и пафосно, напоминая сценки из мексиканских сериалов, и я пытаюсь придать ему иронии. Не знаю, получается ли. А впереди долгий монолог, рассказ как о событиях сорокалетней давности, так и о делах последнего месяца.

* * *

Мне до сих пор не удалось разгадать, слушает ли Мари мои повествования внимательно или только делает вид? Но сегодня ей придётся слушать. Потому что мне не удастся научить Мари, как действовать, если она не поймёт цели.

Студента можно сколько угодно заставлять заучивать формулы и даты. Однако, до тех пор, пока он не осознает, для чего эти даты и формулы нужны, ждать отдачи не имеет смысла. Любая информация бесполезна, если человек не понимает её значения.

Поэтому мне приходится подробно рассказывать Мари о событиях тех лет. Тогда мы только-только познакомились. И тогда же Глеб, ещё не представляя себе, что вскоре станет моим тестем, направил мне в Нью-Йорк дипломатической почтой заметку из «Ла Насьон».

Справка: покушение на Джона Кеннеди

22 ноября 1963 года, в 12.38 по средневосточному времени США, самолет президента США Джона Фицджеральда Кеннеди приземляется в далласком аэропорту Лав-Филдс, штат Техас. Через четверть часа президентский кортеж отправляется в город. В 13.30 на площади Дили-Пласа в автомобиль президента трижды стреляют. Одна пуля попадает в голову Кеннеди.

Раненного доставляют в Паркландскую больницу, где он и умирает приблизительно в 14 часов (точное время смерти в разных источниках различается на несколько минут).

В 14.38, после срочных консультаций с министром юстиции страны Робертом Кеннеди — братом покойного, — вице-президент Линдон Джонсон приносит присягу в качестве тридцать шестого президента США.

Одновременно, задержан человек по имени Ли Харви Освальд, которому предъявляется обвинение в убийстве президента и который при бегстве с места покушения застрелил ешё и патрульного полицейского Типпита.

Тело Кеннеди доставляют в центральный госпиталь ВМС. Похороны состоялись на Арлингтонском кладбище в понедельник 25 ноября.

За день до похорон, 24 ноября, некий Джек Руби, несмотря на многочисленную (до семидесяти человек) охрану, проникает в здание полицейского управления Далласа и убивает Освальда пистолетным выстрелом в упор. На допросах Руби утверждает, что стрелял по собственной инициативе, дабы наказать убийцу президента. Руби приговаривают к пожизненному заключению.

Через три года он умирает в тюремной больнице от рака.

Согласно заключению следствия, Ли Харви Освальд был убийцей-одиночкой, неуравновешенным типом, страдающим шизофренией.

Вокруг покушения немедленно возникают слухи и споры. Журналисты, эксперты, политики отмечают огромное количество неувязок в официальных заключениях. Утверждается, что следствие намеренно скрыло истину.

Ходят упорные слухи о связях Освальда с ЦРУ. Говорят об участии в покушении нескольких стрелков. Прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон проводит независимое расследование, доводит дело до суда, но суд оправдывает обвинённых им лиц.

Утверждают, что за первые четыре года после покушения было убито не менее двадцати пяти человек (иногда говорят о шести десятках), имевших хотя бы отдалённое касательство к событиям в Далласе.

Летом 1968 года от пуль убийцы погибает Роберт Кеннеди, выдвинувший за неделю до гибели свою кандидатуру на пост президента страны.

Спустя несколько месяцев Жаклин Кеннеди, вдова президента, неожиданно выходит замуж за греческого корабельного магната Аристотеля Онассиса и уезжает на маленький островок в Эгейском море, где и живет в одиночестве, почти не встречаясь с новым супругом. В 1972 году Жаклин покидает Грецию. В 1994 году она умирает.

Летом 1999 года в авиакатастрофе погибает Джон Кеннеди-младший, сын убитого президента.

До сего дня различные комиссии и комитеты вновь и вновь возвращаются к расследованию покушения. Несмотря на постоянные официальные заверения, что заговора не было, так и нет ответа на многочисленные вопросы по самым разным сторонам дела.

На сегодняшний день опубликовано не менее трёх тысяч книг, посвящённых анализу покушения, следствию, личностям жертв, свидетелей, подозреваемых и других участников событий. В том числе, вышли в свет мемуары сотрудников различных президентских служб, а также рассекречены десятки ранее закрытых материалов.

Странностей в деле Кеннеди так много, что практически никто не сомневается в том, что всю правду люди никогда не узнают.

Глава вторая. Прикосновение

2.1. Вдова

Аргентина. Весна 1992 года.

Газета «Ла Насьон» от 20 декабря 1963 года. Первая страница.

«Буэнос-Айрес. Как стало известно, Жаклин Бувер Кеннеди, вдова убитого меньше месяца назад президента Соединённых Штатов Америки, собирается в ближайшие дни посетить Аргентину, где она проведёт рождественские праздники и Новый год. Кроме Буэнос-Айреса, госпожа Кеннеди собирается посетить север страны.

Согласно нашим сведениям, госпожа Кеннеди рассматривает возможность приобретения в Аргентине уединённого ранчо, где она могла бы проводить время вдали от мирской суеты. Представители вдовы уже установили контакты с одним из самых престижных аргентинских агентств недвижимости, поручив ему поиски вариантов.

Поездка госпожи Кеннеди носит частный характер. Правительство Аргентины с пониманием относится к желанию вдовы покойного президента избежать протокольных мероприятий и встреч с прессой. Слишком сильна в её памяти пережитая трагедия. Никаких официальных заявлений по поводу поездки не будет.»

Любопытно. Вдова президента не должна планировать вояж в далёкую страну спустя месяц после злодейского убийства супруга. Тем более на Рождество. Она не принадлежит себе. У неё есть обязанности, главная из которых — провести эти дни вместе с горюющим народом. Если вдова не понимает, в чём заключается её долг, ей подскажут советники и брат покойного.

Но Жаклин не была взбалмошной девчонкой. Раз она запланировала поездку в Аргентину сразу же после гибели мужа, значит на то были причины.

* * *

Глеб нашел заметку, копаясь в архивных завалах. Советские посольства слали в центр любые попавшие в руки материалы о покушении. Шли первые недели, никто не понимал, что происходит, кто стоит за убийством, куда выведет расследование. Каждый репортёр пытался найти что-то своё, обнаружить изюминку, впечатляюще её подать.

В основном печатали откровенную чепуху, но иногда всплывали и факты. Например, эта заметка, присланная нашим военным атташе в Аргентине среди вороха других статей, осталась незамеченной, так как сообщения из далекой страны никого не интересовали.

Как только Глеб увидел «аргентинский след», он понял его важность: понял значение первого шага президентской вдовы после случившейся трагедии.

И в Аргентину я летал, пытаясь нащупать неуловимую, едва заметную ниточку. Пытаясь разобраться, зачем и почему вдова только что невинно убиенного лидера самой мощной державы планеты, принимает решение лететь в далёкую, мало кому известную страну с непролазными джунглями и позабытыми городками, на обширных пространствах которой успешно затерялись в своё время чуть ли не дивизии беглых гестаповцев.

* * *

Я — профессионал. И за неделю работы мне удалось найти маклерскую контору Patagonia Inmobiliaria, занимавшуюся в те далёкие времена подбором ранчо для проживания безутешной вдовы, благо контора была серьёзная, а такие фирмы живут десятки лет.

Удалось порыться в архивах — убалтывая библиотекарей по стандартной схеме: журналист пишет очередную биографию Жаклин. В реестрах городских архивов Буэнос-Айреса нашёлся контракт, в котором чётко изложены выдвинутые условия — ранчо для постоянного (!) проживания двух десятков человек, включая саму вдову. Место подыскивалось достаточно уединённое, с возможностью снабжения, но с ограниченным доступом для посторонних.

Прочитал присланный самой Жаклин отказ от выполнения контракта — в связи с изменившимися обстоятельствами и с гарантией выплаты неустойки. Причем контракт подписывался 15 декабря 1963 года, а расторгнут был через неделю, на следующий день после публикации махонькой заметки о готовящейся поездке в «Ла Насьон», подхваченной затем аргентинскими газетами «Пренса» и «Кларин».

Слетал я и на север, где обнаружил старика, возившего в те дни по подобранным поместьям статного американца, говорившего по-испански с кубинским акцентом. Убедился, что поездка действительно была отменена сразу после того, как несдержанный на язык сотрудник конторы, в надежде урвать призовые, проболтался журналистам, причём вдова даже не пыталась сослаться на нарушение конфиденциальности сделки, оговоренной в контракте.

И убедился в очередной раз, что жизнь, это не кинофильм о шпионах. В реальной жизни обязательно возникают бухгалтерские отчёты о выдаче непонятных сумм, корешки авиабилетов, хранящиеся в архивах турагентства, хрупкие пожелтевшие листочки, подшитые десятки лет назад в толстенные городские реестры, нотариальные записи, забытые газетные заметки…

В кино, как правило, если нужно показать таинственность происходящего, наклеиваются усы или напяливаются тёмные очки. В реальной жизни секреты операции сорокалетней давности вскроются самым обыденным образом.

В поисках истины самая большая сложность — уговорить бухгалтерию оплатить проезд и выписать командировочные. А остальное — проще простого.

Если поиск ведёт профессионал, разумеется.

* * *

Вернувшись в Нью-Йорк, я вновь полез в архивы и мемуары. И убедился, что в те месяцы вдова планировала поездки в Югославию, Швецию, Индонезию, Панаму, Аргентину, Финляндию и Бразилию. В некоторые из этих стран даже слетала на пару дней.

В Бразилии пробыла неделю, поездив по джунглям Амазонки и наметив новую поездку. Но новый визит отменила после местного путча и появления Бразилии на первых страницах газет (только тогда и стало известно, что в марте шестьдесят четвёртого года Жаклин тайно в этой стране побывала).

Все планируемые и совершённые поездки объединяла странная черта: выбирала вдова страны удалённые, никого не интересовавшие, не игравшие никакой роли в борьбе за мировое господство. Более того, ни одна из этих стран не была членом военных и политических блоков, не собиралась выдвигаться на первые места в экономике, не испытывала особых внутренних потрясений. То есть в первые месяцы после гибели мужа Жаклин выбирала для своих поездок не любимые ею Францию или Англию, а задворки мира, хотя задворки стабильные.

И каждый раз, как только сведения о готовящейся поездке вдруг просачивались в печать, визит отменялся. В Индонезию, например, Жаклин решила не ехать, когда в начале апреля министр иностранных дел страны господин Субандрио обмолвился на пресс-конференции, посвящённой окончанию переговоров с голландским коллегой, что в ближайшее время в Индонезию из США собирается переехать на ПМЖ некая весьма важная и знаменитая дама, дабы найти отдохновение после обрушившейся на неё трагедии. Уже купленные на рейс Нью-Йорк — Джакарта билеты были сданы на следующий день после выступления болтливого министра.

Но в апреле шестьдесят четвёртого года, как отрезало. Никаких очередных подготовок к странным поездкам. Никуда. Как будто дама и её друзья убедились в невозможности сохранять инкогнито в этих богом забытых странах. Как будто приняли решение жить только дома, осознав, что самое незаметное место — это самое заметное.

Итак, создавалось впечатление, что Жаклин собиралась поселиться в Аргентине, а когда не получилось, решила обосноваться то ли в Бразилии, то ли в Индонезии, то ли в Югославии (стране социалистической, но стоявшей особняком, в друзьях Советского Союза не числящейся).

Впечатление надо было подтвердить или опровергнуть.

Проверять Бразилию и Индонезию не имело смысла. Найти следы пребывания вдовы я бы сумел и там, но зачем? Для подтверждения выводов достаточно было слетать в близкую Черногорию — тихий осколок былой Югославии. Поэтому, решив плодотворно использовать положенный отпуск, я взял Мари и укатил на Адриатическое море.

Побеседовав с тамошними пенсионерами из горисполкома, убедился, что в феврале шестьдесят четвертого Жаклин действительно собиралась купить жильё в Югославии. Кстати, в Черногории искать её следы было легче, всё-таки «социализм — это учёт и контроль». Поэтому вместо беготни по десяткам контор достаточно найти человека, сидевшего когда-то на нужном месте в тихой и уютной госконторе, и мило с ним побеседовать.

Я сделал очевидный вывод: сразу же после гибели мужа Жаклин пытается найти место подальше от США, потише, понезаметней. Место, где можно укрыться от людских взглядов и спокойно жить, будучи забытой окружающим миром.

На тот момент практических аргументов в пользу версии почти не было, но алгоритм поведения вдовушки просматривался чётко: когда люди пытаются что-то скрыть, но вынуждены действовать хаотично, в спешке, они ищут необычные тайники. В ходе поисков люди убеждаются, что таинственное и замысловатое убежище привлекает больше внимания и информация быстрее просачивается наружу. Наконец, они приходят к выводу, что лучший тайник — место под боком, обычное и потому незаметное.

Оставалось понять, почему Жаклин так стремилась уединиться, почему так долго и тщательно выбирала надёжное место. Что скрывала? Что прятала?

Если бы она просто хотела отдохнуть от надоедливых репортёров, то достаточно было выбрать любой фешенебельный курорт, доступ к которому охранялся сворами цепных псов и ватагами добрых молодцев, прошедших не одну войну. В те времена и папарацци не умели так просачиваться, как сегодня, и жизнь репортёрская ценилась не столь высоко. Так что желанием отдохнуть в одиночестве поведение Жаклин не объяснить.

Отбрасывая по схеме Видока имеющиеся версии, я, в конце концов, увидел верную. Ту самую, которую Глеб поручил обнаружить мне, понимая, что ему самому — человеку за порогом старости, почти оглохшему, хотя и пытающемуся наивно-трогательно старческую немощь скрывать — найти разгадку уже не удастся.

Справка: Эжен Франсуа Видок

Схема Видока — стандартная система действий при проведении следственных мероприятий.

Эжен Франсуа Видок — родоначальник детективной службы Франции, ставший в 1811 году её первым начальником, впервые в истории разработавший и применивший научные методы следствия. Именно Видок ввел в обиход картотеки преступного мира с возможностью поиска преступника по отличительным особенностям. Он же впервые применил баллистическую экспертизу, создал картотеку ножей, начал делать слепки следов, основал фонд поддержки нищих, убедив власти, что траты на пособия окупаются снижением уровня преступности.

В молодости был грабителем, отсидел срок на каторге. Выйдя на свободу, посвятил жизнь борьбе с преступностью. На пенсии написал мемуары, в которых подробно рассказал о своих методах и о мерах, необходимых для успешной работы полиции.

Видок стал прототипом многих героев в мировой литературе. У Виктора Гюго в «Отверженных» и Жан Вальжан, и инспектор Жавьер списаны с Видока. Вотрен в «Отце Горио» Бальзака, беглый каторжник в «Больших Надеждах» Диккенса, сыщик в «Убийстве на улице Морг» Эдгара По и ряд других классических персонажей несут черты Видока.

До сего дня во всех следственных мероприятиях применяется схема Видока: перед началом следствия составляется так называемый план-список (название может меняться в зависимости от целей следствия и от ведомства). В план-список вносятся все возможные версии события. На самом деле версий не так много, как может показаться. Даже во всей мировой литературе существует всего около десятка основных сюжетов, а если каждый из них детализировать, то число их увеличится в три-четыре раза, не больше.

Версии вносятся в список в соответствии с имеющимся опытом. Из первичного списка не выбрасывается ни одна из них. И только по мере работы список сокращается.

В детективных романах никогда об этой схеме не говорится — она скучна. В романах и в кино сыщик добавляет всё новые версии по мере отказа от предыдущих, тогда как в действительности он приходит к очередному решению, вычеркивая предыдущие.

Любопытно, что при расследовании убийств под первым номером в первичном списке всегда стоит пункт «убийство совершено сумасшедшим без конкретной причины». И только по мере поступления дополнительных сведений, эта версия изымается. Но в любом случае, убийства, совершенные безумцами, наиболее распространёны.

Схема Видока применяется не только при расследовании преступлений. Те же методы используются в науке (на них, в частности, строятся принципы работы электронно-вычислительной техники), в политике, в военном искусстве. Дипломаты тоже начинают анализ действий оппонента с составления полного списка возможных его действий, а затем, по мере работы, сокращают количество вариантов.

Так же стандартно действует и военный аналитик. Работая над задачей, аналитик составляет полный список возможных решений, постепенно вычеркивая отпадающие. Среди вариантов присутствуют даже самые безумные, причём, нередко именно безумные опции поначалу занимают первое место.

2.2. Память

Москва. Осень 1991 — зима 1992 года.

Заметка о готовности вдовы Кеннеди слетать в Аргентину, удачно легла в уже собранную колоду.

Осенью девяносто первого года Россия приняла решение вернуться к полузабытым событиям тридцатилетней давности и собрать для передачи Соединённым Штатам папку с когда-то секретными материалами по покушению на их президента…

Подготовить материалы решили с единственной целью — продемонстрировать победителю в холодной войне добрую волю, заработав на этом очки. Что с большой вероятностью затронет умы и сердца американцев и причинит наименьший вред российским спецслужбам, как не красивая передача такой информации? В реальности никакие секреты раскрыты не будут, однако интерес американской публики будет приятно взбудоражен.

Дело вёл Глеб — в девяносто первом у аналитиков особой работы не было — начальники в первую, и единственную, очередь мечтали только о том, как бы усидеть на месте. На постановку задач подчинённым времени не оставалось. Не то чтобы руководство всерьёз опасалось закрытия нашего ведомства на волне борьбы с остатками коммунистического режима — от военной разведки никакой новый правитель отказываться на станет, а «душителями свобод» мы не считались. Но новая метла по-новому метёт, мало ли, что кому покажется. Поэтому, когда чья-то умная голова предложила сделать американцам очередной подарок, начальство за идею ухватилось. А ухватившись, обратилось к Глебу.

Будучи хорошим аналитиком, Глеб почувствовал странности сразу. Пахло палёным от каждой бумажки. В деле не стыковались заключения разных комиссий, не сходились мнения различных служб, не совпадали показания свидетелей.

Всё бы ничего. О нестыковках в самом знаменитом покушении двадцатого века только ленивый не писал. Но Глеб заметил главную странность. А именно, профессионалы, которым по долгу службы полагалось работать тщательно и придирчиво, вели себя на удивление глупо.

Если спецслужбы принимали участие в покушении, они обязаны были спрятать свои следы так, чтобы и комар носа не подточил. Если умеют в президента страны стрельнуть, то для них стереть следы своей деятельности — раз плюнуть. А тут каждый уважающий себя журналист в каждой желтой газетёнке приводит улики, подтверждающие причастность рыцарей плаща и кинжала, причем, улики яркие, выпуклые, — чуть щёлкни по литавре, и пойдёт труба гудеть.

Оправдания же спецслужб звучат на редкость бестолково, по-детски. Вне зависимости от того, в пушку у них рыльце или нет.

Пресса есть пресса — в погоне за наживой чего только не придумаешь. Но реакция властей совершенно не поддавалась логическому объяснению.

Если только не принять абсурднейшую версию — заговора не было, но вера в его наличие кому-то была крайне необходима.

Тогда возникает простой вопрос: если кто-то — причем кто-то из самых верхов, кто-то, расследующий покушение на президента Соединенных Штатов Америки, — если этот кто-то не желает на корню разбить абсурдную версию широкого заговора с целью убийства Джона Кеннеди, то для чего эта версия создана? Что прикрывает? От чего отвлекает внимание? Какие факты настолько важны, что власть подставляется под удар, создаёт и поддерживает впечатление своей причастности к убийству?

Поставив этот вопрос, Глеб продолжил работу по собственной инициативе.

Ему поручили всего лишь собрать бумаги, хранившихся в архивах советских ведомств, отсортировать их, выбрать наиболее эффектные для американцев (и наиболее безобидные для нас). В первую очередь, материалы, связанные с годом жизни Освальда в Минске, куда того определили после предоставления ему убежища в пятьдесят девятом году, за четыре года до покушения. Затем реляции, докладные записки в ЦК, справки, донесения, вырезки из газет, тассовские релизы, донесения из посольств… Всё то, что уже не принесёт никакого вреда за давностью лет, однако пробудит у американцев интерес и преисполнит чувством благодарности.

Но Глеб был аналитиком. Глеб был хорошим аналитиком. Работая, он не мог пропускать несуразности. Поэтому, почуяв, что в глубинах скрывается бомба невероятно разрушительной силы, попросил меня этим делом заняться, избавив от остальной рутины.

* * *

Все сведения, необходимые аналитику, можно получить из открытой печати. Это аксиома. Чем больше о деле пишут в газетах, тем легче найти разгадку. Когда не видишь нужной информации, это всего лишь означает, что она в другом месте. Если время позволяет, ты это место найдёшь.

Через месяц, перекопав все московские архивы и поняв, что из них больше ничего выудить не удастся, я поехал в Нью-Йорк. Разрешение Глеб пробил быстро. Визу ставили в дипломатический паспорт, вписав меня в состав какой-то российской делегации то ли в ЮНЕСКО, то ли Всемирной организации здравоохранения.

Я не собираюсь рассказывать сказки. Правильная версия пришла мне в голову сразу же. Для этого не надо было быть очень умным.

Точнее, ввёл правильную версию в схему Видока сам Глеб, как только сообразил, что кроме событий, лежащих на поверхности, в деле есть нечто, тщательно охраняемое от посторонних глаз. Поступил стандартно, согласно правилам.

Элементарно, Ватсон… Если быть очень привередливым, то у Глеба только одна заслуга — он понял важность скрываемой информации. А поняв, поставил на раскопки меня.

И я тоже прикоснулся к истине…

Справка: комиссия Уоррена

Следствие по делу об убийстве президента США Джона Кеннеди Конгресс США поручил комиссии Уоррена, названной так по имени её председателя Ирла Уоррена. Комиссия была создана 29 ноября 1963 года по предложению депутата Чарльза Гудела. После споров о составе, утверждена в количестве семи постоянных членов и четырёх кандидатов.

Официальное заключение комиссии состоит из 26 томов. К тому же, в качестве приложений, фигурируют ещё несколько десятков томов дополнительных материалов. Всего в досье 254 тысячи страниц. В них приведены 3100 отчётов и рапортов спецслужб, описаны 264 следственных эксперимента, приводятся протоколы допросов 522 свидетелей. Общий вес хранящихся в архивах бумаг и улик по делу составляет свыше семи тонн.

Материалы комиссии общедоступны. Утверждения об их секретном характере — вздор! Мнение о недоступности материалов основано на первоначальном решении, согласно которому протоколы должны были сохранять секретность в течение семидесяти пяти лет. Однако, начиная уже с шестьдесят четвёртого года, гриф секретности постепенно был снят со всех материалов.

Все члены комиссии имели отношение к государственным службам — Аллен Даллес в течение девяти лет возглавлял ЦРУ, Джеральд Форд (будущий президент США) контролировал ЦРУ со стороны конгресса, Ричард Рассел занимал пост председателя сенатского комитета по контролю над вооруженными силами, Джон МакКлой работал в министерстве обороны, к тому же занимался вопросами, связанными с работой полиции. Иными словами, в комиссии Уоррена были собраны прекрасные организаторы, вплотную знакомые с системой расследований серьезных дел. В помощь им были приданы сотни следователей и экспертов.

В десятках томов официального заключения очевиден серьёзный, вдумчивый, профессиональный подход. Упоминаются все версии, включая абсурдные. Но даже неприкрытая чепуха не отвергается просто так. Вывод о несоответствии истине делается, только когда улики проверены, свидетели допрошены, следственные эксперименты проведены.

При внимательном изучении выводов комиссии сомнений в их правдивости не остаётся.

Понятно, кому и зачем необходимо на всех уровнях утверждать, что выводы следствия весьма спорны, — для репортёров и любителей теорий заговора это хлеб насущный. Непонятно, почему сами власти мнутся и не пытаются толково оправдаться, поддерживая вот уже десятки лет мнение о том, что комиссия Уоррена скрыла реальные факты.

(Часто в исследованиях по делу Кеннеди упоминается церковный комитет конгресса, в него, мол, входят представители разных религий. Якобы, церковный комитет занимался собственным расследованием покушения и пришёл к иным выводам. На самом деле речь идёт о так называемом Church Committee. Название не имеет отношения к церкви (church по-английски — церковь). Комитет был назван по имени его председателя Франка Чёрча. Он расследовал обвинения в заговорах, направленных на ликвидацию зарубежных лидеров. Комитет Чёрча проверял на конституционность признание президента об участии США в подготовке десанта на Кубу; анализировал решение о блокаде Кубы, принятое 3 февраля 1962 года; рассматривал сведения о причастности США к убийству в ноябре 1963 года Нго Динь Дьема, южновьетнамского диктатора. Россказни о параллельном расследовании — результат путаницы в умах, а то и выдумки досужих репортёров).

2.3. Рассказ

Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.

Мари слушает. Отца она любит больше, тут ничего не поделаешь. Глеб — редчайший человек. Такие люди рождаются раз в столетие, и только у таких людей рождаются такие дочери.

Разница между Глебом и Мари огромная: у Мари нет аналитических способностей, она не умеет решать сложные задачи и разгадывать загадки. Мари не сможет скроить из разномастных газетных вырезок точную вязь событий, с достоверным предсказанием дальнейшего их развития и формулированием точных рекомендаций.

Впрочем Мари любит кроссворды, а ещё во время Второй мировой англичане набирали аналитиков из числа победителей конкурсов кроссвордов. Однако умение разгадывать шарады — только основа. Затем требуется долгая и нудная подготовка.

У Мари есть одна общая черта с Глебом: она умеет любить и испытывать боль за любимых. И Мари очень добра. От неё исходит притягательная сила, лечащая любую хандру, заставляющая самого злого и обиженного жизнью человека приходить в себя и оглядываться.

* * *

Мари понимает, что ситуация необычна. Я никогда не говорил с ней о работе. Никогда не рассказывал о методах анализа. Если сегодня, сейчас, на этом пляже она вдруг впервые слышит от меня такой рассказ, следовательно, происходит нечто невероятное.

Закуриваю. Мари тоже берёт сигарету — тоненькую трубочку Vogue. Подношу зажигалку, Мари автоматически кивает, затягивается.

— Версия о том, что президент остался жив, казалось слишком фантастической, чтобы рассматривать её серьезно. В план-список, конечно, она попала, но только чтобы отсечь после получения первых серьёзных контраргументов. Повторю, версия не мне принадлежит. Из трёх десятков возможных ответов на вопросы о странностях дела Кеннеди, этот вариант у нас считался наиболее безумным. Наряду с инопланетным заговором. У меня, кстати, мелькала мысль, что абсурдные варианты добавляются в схему с единственной целью — начальству всегда можно с гордостью доложить о подтверждении ложности трёх версий. Начальство всё понимает, но ему тоже приятно, что аж три версии отмели… — дело движется, есть о чем отчитаться.

— Подожди, Вадим… О чём ты? Я сегодня впервые услышала, что ты занимался расследованием убийства Кеннеди. А ты начинаешь с самого невероятного…

— Нет. Мы с твоим отцом не занимались расследованием убийства. Мы готовили материалы для передачи американцам. В ходе работы наткнулись на странный клубок противоречий. И в Аргентину я поехал, сообразив, что именно там находится кончик ниточки. Насколько ниточка окажется реальной зацепкой, знать я не мог. Возможно, эфемерная надежда. Однако без поездки вывод сделать было нельзя.

В этот момент мы сидим на горячих камешках и курим, отдыхая после первого часа пути. Мари поднимает голову и смотрит мне в глаза. Потом резко произносит:

— В Аргентину ты брал меня в качестве прикрытия? Это у вас так называется?

— Нет. Кого волновало в Аргентине, один человек приехал или с подругой?

(Немного кривлю душой, конечно. Если бы вдруг аргентинцы решили обратить внимание на странного русского дипломата, то увидели бы человека, днём бегающего по агентствам недвижимости, а вечера проводящего в обществе привезённой из Москвы леди с другой фамилией, несомненно, чужой жены. Обычные проделки среднего клерка. Но и Мари я сейчас не лгу — без неё я невероятно скучал и больше не мог выдержать даже неделю).

Не сомневаюсь, что Мари всё поймёт, но для понимания необходимо время. Именно поэтому мне приходится терпеливо и нудно, бродя по кругу, вспоминая подробности, возвращаясь к уже изложенным деталям, рисовать ей картину происходящего.

Когда Мари разберётся в ситуации, я смогу на неё опереться.

* * *

В нашей жизни не всё так просто. Иногда у Мари проскальзывает нотка горечи: ей кажется, что я не только холоден, но и равнодушен к её заботам и тревогам.

Однажды, когда я был в командировке, в доме кончились деньги. В шкатулке на моём домашнем рабочем столе хранится стопка банкнот на чёрный день. Когда я созвонился с Мари, чтобы расспросить о повседневных печалях и радостях, она пожаловалась на безденежье.

Мне и в голову не пришло напомнить о шкатулке. Ведь та не заперта, деньги на виду — бери и трать… Но Мари так не умеет. Ни взять без спроса, ни попросить разрешения. Только спустя годы я узнал, что тогда она обиделась на моё безразличие.

Когда мы вместе едем отдыхать, идём в кино или ресторанчик, Мари воспринимает как должное, что деньги трачу я, поскольку моя зарплата выше. Если у меня карманы пусты, Мари заплатит за билеты сама или купит приглянувшуюся книгу, которая, по её мнению, мне нужна (это удивительно — Мари удаётся улавливать мельчайшие оттенки моих увлечений в каждый момент жизни). Но Мари так и не научилась объединять наши средства. Что за этим стоит? Боязнь остаться одной? Подспудное недоверие даже ко мне? Опора только на собственные силы, когда человек принимает как должное любой подарок, вплоть до поездки куда-нибудь в Таиланд или Испанию, но не считает себя купленной куклой?

Для меня сделать Мари подарок, заметить искорку радости в её глазах — главное удовольствие в жизни. Но у Мари иногда проскальзывает нотка горечи, штришок сомнений. Поэтому мне трудно. Мне надо убедить Мари в том, что у меня нет другого выхода — без её помощи нам обоим не выбраться. Поэтому я продолжаю рассказывать ей то, что скрывал все эти годы.

2.4. Манипуляция с абсурдом

Москва. Осень 1991.

Наверно, отправной точкой для Глеба стал момент, когда он наткнулся на «ошеломляющие» доказательства участия в покушении не менее двух снайперов.

И сразу же у него глаза на лоб полезли. Не потому, что Глеб этой версии не знал — даже те, кого убийство президента Кеннеди не слишком трогало, наслышаны о двух убийцах, в противовес «лживому» утверждению следствия, что действовал убийца-одиночка. И не потому что, сколько Глеб ни старался, никаких доказательств в пользу двух стрелков он так не нашёл.

А потому что попытки властей поддержать выводы комиссии Уоррена звучали жалко, беспомощно и наивно. Власти оправдывались настолько тупо, что складывалось впечатление, будто Освальд — второстепенная фигура (если он вообще имел какое-то касательство к покушению), а истинные зловещие убийцы надёжно властями укрываются.

Из года в год, из книги в книгу, из статьи в статью кочуют одни и те же удивительные подсчёты секунд, необходимых на перезарядку карабина. Мол, Освальд не мог стрелять в одиночку, так как не успевал свой Mannlicher-Carcano перезарядить.

Глеба не удивило появление версии о нескольких стрелках — ведь всех интересует, сколько человек стреляло и где снайперы располагались. Удивило то, что самому Глебу хватило пары дней, чтобы убедиться, что стрелял один человек — Освальд.

Журналистов и писателей понять можно — хлеб у них нелёгкий. Читатели верят на слово, проверять утверждения не торопятся. Это тоже понятно — читатель любит факты погорячее. А вот почему власть, вместо того, чтобы раз и навсегда закрыть тему, объяснив простейший фокус, застенчиво заикается, — вот что мучало Глеба, пульсировало в мозгу, не давало успокоиться. Ведь речь шла об одном из важнейших аргументов, опровергающих выводы официального следствия. А власть стыдливо отворачивается, подставляя себя нападкам.

Ошеломили Глеба и выводы Комитета по расследованию тяжких преступлений (есть такой в нижней палате конгресса) — в конце семидесятых этот комитет под давлением общественного мнения провёл повторное расследование убийства президента.

Комитет пришёл к заключению о возможности участия нескольких стрелков. Причём вывод делался на основании всё тех же подсчётов времени, необходимого для трёх выстрелов. Не успевал Освальд перезарядить свой карабин три раза за те секунды, что шла стрельба! Не мог! А выстрелов было три! Значит, кто-то ещё стрелял. Комитет конгресса тоже не заметил бросающийся в глаза идиотизм подсчёта.

Глеб же абсурдность исходной посылки увидел сразу. Проверил и перепроверил выводы. Убедился в смехотворности доказательств. Сначала подивился тому, что никто абсурда не замечает. Затем пожал плечами и сказал себе, что такого не может быть, — хоть один здравомыслящий человек у властей должен был найтись.

Раз смешные подсчёты не опровергаются, следовательно, задача ставилась иная — не разбить дурацкие домыслы, а посеять сомнения в выводах комиссии Уоррена, создать впечатление, будто бы в официальном заключении что-то нечисто.

* * *

Толпа впечатлительна. Манипулировать людьми легко. При работе с толпой нет необходимости в серьёзных аргументах. Людская психология устроена так, что человек принимает на веру самую тупую информацию, если она отвечает его запросам.

Если человек влюблён, то с готовностью верит пустым клятвам и заверениям в вечной любви. Если болен, то скорее поверит обещаниям псевдоцелителей, чем серьезным врачам.

А если человеку хочется услышать нечто любопытное, нарушающее размеренный ход скучно-постылого однообразия, то он готов поверить любой наукообразной теории.

Растиражируйте заявление о полевых экспериментах, в которых принимали участие независимо друг от друга десятки оружейников, доказавших невозможность трёхразовой перезарядки карабина за несколько секунд, и народ начнет в массовом порядке истово этим бредням поклоняться. Рождается вера в заговор с целью убийства президента.

Главное, чтобы бредни излагались с серьёзной миной. Это непреложное условие завоевания безграничного доверия! (Хотя, если речь идёт о клятвах в вечной любви и мольбах не бросать её, то женщине дозволяется пустить слезу — помогает!).

Справка: сколько было снайперов

У версии о наличии двух или более стрелков, покушавшихся на президента США, четыре основных аргумента:

1. Всего стреляли трижды. С момента первого выстрела до последнего прошло 5,9 секунды. Это ясно видно на снятой случайным свидетелем киноплёнке, это подтверждено следственными экспериментами. Один снайпер не мог сделать три выстрела, так как на подготовку к одному выстрелу из карабина Mannlicher уходит не менее трёх секунд. То есть на три выстрела убийца должен был потратить девять секунд. Проводя опыты на полигонах, десятки снайперов-профессионалов пытались стрелять быстрее, но безуспешно.

Вопрос: как Ли Харви Освальд умудрился сделать три выстрела менее, чем за шесть секунд?

2. Десятки свидетелей показали, что явно слышали выстрел с поросшего травой холма на другой стороне площади, а не из книжного склада, откуда стреляли согласно официальному заключению. Другие свидетели слышали выстрелы и из склада, и с холма…

Вопрос: почему следствие проигнорировало показания этих свидетелей?

3. Некоторые свидетели явно видели дымок от выстрелов, поднимающийся с холма.

Вопрос: почему следствие не обратило внимания на заявления этих лиц?

4. Полицейские нашли на холме ещё одну винтовку!

Вопрос: почему в официальных выводах об этой винтовке ничего не говорится?

Эти четыре пункта и считаются убедительными доказательствами, опровергающими выводы комиссии Уоррена о стрелке-одиночке Освальде. Все эти пункты легко разбиваются:

1. За 5,9 секунды перезарядить карабин три раза и сделать три выстрела невозможно. Это верно. Но ведь учитывать надо только два выстрела — второй и третий! Время, затраченное на подготовку к первому выстрелу, в расчёт не принимается, так как Освальд заряжал карабин и целился до открытия огня. Нельзя учитывать и время, затраченное на выброс третьей гильзы. Таким образом, за 5,9 секунд было произведено всего два выстрела. А это средний показатель для недавнего морского пехотинца. Первым выстрелом Освальд поражает цель, два следующих — промахи, — несмотря на то, что медленно движущийся автомобиль находится на расстоянии 80 метров. Но даже знаменитые 5,9 секунды выдуманы прессой. На самом деле, стрельба длилась до восьми секунд. На плёнке Запрудера выстрелы следуют от кадра 210 до кадра 313. Длительность экранного времени от первого выстрела до последнего — 7,6 секунды. У Освальда оставалось время даже на четвёртый выстрел.

Вывод: затраченное на стрельбу время и её результаты соответствуют официальной версии.

2. Действительно, десятки свидетелей слышали звук выстрелов с холма. Следователи опросили двести десять человек из толпы. Шестьдесят из опрошенных подтвердили, что слышали стрельбу с холма. Еще около пятидесяти слышали выстрелы и с холма, и из склада. Но достаточно сверить схемы расположения этих свидетелей по отношению к холму и складу, чтобы убедиться в том, что речь идёт об элементарном эхе.

Вывод: свидетели, слышавшие выстрелы с холма, слышали эхо.

3. Дымок на холме, замеченный десятком человек, имел место. Чтобы понять, что это за дым, достаточно в жаркий погожий день найти в центре города травяной холм и посмотреть на него. С холма обязательно будет виться дымок… испарений. Воздух вибрирует, и это можно принять за дымок. Если рядом начнут палить из винтовки, а потом наблюдателя расспросить о виденном, то не стоит удивляться замеченному дымку от выстрелов.

Вывод: дымок на холме — не дым от пороха, а обычные испарения в жаркий день.

4. Винтовка, обнаруженная на холме. Первоисточник слуха определить не удаётся. Нет никаких фамилий, фотографий, свидетельских показаний. Возможно, слух родился после того, как репортёры заметили полицейских, несущих карабин Освальда мимо холма. Возможно, в винтовку на холме причудливо трансформировался найденный в помещении книжного склада игрушечный автомат, принадлежавший сынишке одного из работников. В любом случае, никаких подробностей нигде не приводится. Кто нашел вторую винтовку? Когда? Кто первым об этом заявил? Ответа нет. Всюду, в любой публикации только ссылаются на предыдущую.

Вывод: довод придуман репортёрами в погоне за сенсацией. А может и не репортёрами, а может и не ради сенсации…

Несмотря на то, что все доказательства участия нескольких стрелков легко разбиваются, власти их не опровергают. В 1979 году Комитет конгресса по расследованию тяжких преступлений на основании именно этих доказательств делает вывод о возможности заговора.

Между тем, писатель Бернард Корнвел в одной из книг о майоре Шарпе (знаменитая серия о наполеоновских войнах) описывает, как Шарп рисуется перед новобранцами, заявляя, что может за минуту выстрелить из ружья три раза, тогда как по регламенту полагается сделать один выстрел, а очень хорошие стрелки успевают сделать два. Шарп за минуту стреляет трижды! Солдатики поражены. И только старый сержант ухмыляется в усы. Он-то знает, в чем фокус — в первый раз Шарп заряжал ружьё до начала отсчёта…

Даже в историческом романе демонстрируется невинное мошенничество при подсчётах секунд. Власти США до сих пор не удосужились опровергнуть надуманные аргументы, подогревающие общественное мнение вот уже десятки лет.

2.5. Семья

Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга…» Если все остальные счастливые семьи похожи на нас, то любопытно, сколько счастливых семей останется в живых через пару суток?

Мари в ответ на шутку посмеивается. Вообще-то, шутки мои ей не нравятся — она их воспринимает слишком серьёзно, а шутки у меня бывают резкими, иногда на грани жестокости. Часто Мари мягко просит не шутить. Но для меня чёрный юмор — отдушина, выплеск злости и раздражения из-за абсурдности ситуации. Конечно так нельзя, я понимаю, что мои шутки могут быть неприятны. Но ничего поделать с собой не могу — мы все выплёскиваем раздражение на самых близких. Иначе облегчить душу не получается. Видимо, близкий человек должен принимать на себя часть наших настроений.

* * *

В чём-то Мари обычная женщина. Однажды давным-давно, в первые дни нашей любви, ей показалось, что я собираюсь её бросить — тогда мы ещё только притирались друг к другу. Она горько плакала, просила не уходить.

Я увидел, что она меня любит не меньше, чем я её. И с тех пор у нас не было размолвок. Или почти не было. В этом отношении мы — исключение из правил. Даже счастливые семьи иногда поругиваются. Мы же не ругались. Почти ни разу. А когда ругались, то виноват был я и только я — выходил из себя по пустякам, спускал на Мари ненужных собак, выпускал пары. Причина всегда лежала в стороне: нелады на работе… зуб болит… погода подкачала…

Но Мари невероятная женщина. Несколько поползновений к ссоре закончились ничем как раз из-за её реакции. Чего стоило спокойствие Мари, мне никогда не узнать, но после того, как она дважды или трижды не дала ссоре развиться, ссориться стало неинтересно.

Мари — единственный человек, кому я доверяю безоговорочно и безраздельно. Поэтому я не могу излагать дело профессионально. Срываюсь, перепрыгиваю. Волнуюсь как мальчишка. Топчусь-топчусь, а рассказ не двигается. Хотя Мари постепенно узнаёт сведения, необходимые для понимания. И то хорошо.

Сколько в Мари от Глеба? Сколько от мамы? Сколько от мужа, с которым провела долгие годы? От детей? От меня? Сколько только своего, только того, что было даровано природой только ей?

Пока я знаю одно — мы любим друг друга и готовы на всё ради друг друга. К нам не относятся утверждения, будто за дымовой завесой показной заботы о ближнем люди скрывают стремление обеспечить собственное благополучие.

* * *

Когда мы поженились, Мари рассказала, как убили Стаса.

Пулей. Точнее шестью пулями. В дверь позвонили, он пошёл открывать. Не поглядел в глазок, не спросил, кто там. Открыл дверь, раздались хлопки — шесть тихих хлопков. Стас упал и умер. Обычно дверь открывала сама Мари. Если бы она открыла дверь и в тот раз, то сначала застрелили бы её, а потом Стаса.

Но открыл двери Стас, Мари осталась жива, и мы познакомились за праздничным столом, когда случайно оказались друг против друга во время празднования то ли годовщины свадьбы Глеба, то ли очередной круглой даты его военной службы. На ней был черный свитер и белая брошь. И у неё была мягкая, спокойная улыбка. Мари улыбается далеко не всегда — только у сумасшедших постоянно ровное и прекрасное настроение. Но с тех пор без её улыбки жить мне стало если не невозможно, то очень и очень трудно.

* * *

«…каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Вряд ли где-то в мире есть ещё одна семья, в которой сегодня происходит то же, что с нами… Значит, мы несчастливая семья? Поживём — увидим.

И они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Глава третья. Легенда

3.1. Глеб (обыкновенная биография в обыкновенное время)

Предисловие Вадима Шмакова: «Это черновик мемуаров Глеба Сергеевича Голикова, найденный мною на его даче. Несколько рукописных страничек хранились в стареньком письменном столе. Обнаружил я их, копаясь в бумагах по просьбе Натальи Петровны, вдовы покойного. До меня на даче побывали специалисты, забравшие всё, что им показалось достойным внимания, поэтому остаётся загадкой, каким чудом бумаги уцелели среди ненужного хлама: выписанных на карточки слов, конспектов классиков марксизма-ленинизма, газетных вырезок на тему партийных съездов. В записках схематично охвачен весь период военной службы, но упор делается на последний год работы. Видимо, Глеб Сергеевич хотел написать именно о последнем поручении. Скончался он в девяносто третьем году, через год после выхода в отставку. Успел написать мало. Подзаголовки придуманы мною, деление на главы тоже моё. Ниже, несколько отрывков из записок Глеба».

«Умных убийц не бывает по определению. Раз человек убивает, значит он глуп» — броская и ёмкая фраза, согласен. Но, к сожалению, иногда другого выхода не остаётся.

Мне повезло, потому что убивать не приходилось. Пару раз присутствовал на совещаниях, где другие люди, занимающие более важные посты, принимали решения о ликвидации. Но оба раза моё участие ограничивалось невнятным молчанием.

На совещаниях я любил рисовать дерущихся человечков и пиратские рожицы, напоминая самому себе скучающего на неинтересном уроке школьника. А после окончания совещания черновики собирал секретчик.

Не было сомнений, что бумажки тут же сжигаются, однако как-то раз начальник поймал меня в коридоре и скучающим голосом, глядя вдаль поверх головы, поведал, что руководство заинтересовалось моими упражнениями по рисованию, — мол, не представляют ли фигурки беснующихся пиратов моё видение начальства. Возможно подсознательно, я именно так нашу кухню и видел — засилье пиратских рож, вдохновенно режущих друг друга.

Начал я службу лейтенантом, потому что мне удалось поступить в Московский институт иностранных языков — так тогда назывался многострадальный (в смысле переименований) нынешний Московский лингвистический университет. Большая же часть сверстников после окончания школы пошла служить рядовыми, и к моменту окончания учёбы выяснилось, что призывники сорок девятого домой всё еще не вернулись, так как по срокам этот год оказался самым неудачным из всех послевоенных, и солдаты служили шесть лет.

Не успел порадоваться, что избежал долгих лет военной каторги, как меня, вместе с большей частью выпускников института, тоже забрали. Согласия нашего, разумеется, никто не спрашивал, так как выяснением мнения обычного гражданина в те времена не увлекались. Любить родину и выполнять её поручения считалось святой обязанностью. Честно говоря, мы и сами не сомневались в праве родины распоряжаться нашими жизнями.

На пенсию ушёл полковником. Генерала не получил потому, что сначала началась перестройка, затем пришла неразбериха, а затем я был отправлен в отставку — в возрасте шестидесяти лет, на пять лет старше, чем в армии положено.

На первый взгляд это показало, насколько меня ценили, — переслужил. Однако в нашем ведомстве мой возраст считался если не младенческим, то и не пенсионным. Некоторые полковники исправно приходят на работу и в семьдесят — в полном противоречии с уставами и законами о воинской службе. Увольнение в моём возрасте считается, скорее, опалой.

Но меня уволили, когда я перестал слышать сослуживцев, телефонные звонки, доклады и приказания вышестоящих начальников. Попросту говоря, оглох. А глухой разведчик — это нонсенс. Такому даже мышь убить не поручишь. Хотя, как я заметил выше, согласно должностным обязанностям убивать мне не приходилось.

В армии понравилось. Не знаю, чем это объяснить, так как до призыва относился к ней как и вся интеллигенция — называл военных солдафонами и считал эту организацию пустой тратой народных денег (однако своё мнение умело скрывал).

Так уж получилось, что в армии и жену нашёл, и зятя. Жена, Наталья Петровна, работала вольнонаёмной в штабе главного разведуправления. Первый раз побывала замужем неудачно. Муж спился, они разошлись, и Наташа осталась одна с маленькой дочерью по имени Мари. Поэтому у дочки не моё отчество.

С первых дней службы работал в разведке. Набравшись определенного опыта, стал аналитиком. По мере продвижения по службе узнавал всё больше секретов. Довелось поработать за рубежом, причём в те времена, когда советским людям удавалось выехать из страны только по решению ЦК родной партии.

Интересы страны не ограничивались географическими границами, что не удивительно, так как любая уважающая себя держава стремится к упрочению положения в мире, поэтому больше всего за границей было именно армейцев, — как в соседних ГДР или Польше, так и в экзотических алжирах, мали или камбоджах.

Несколько лет служил на Кубе. После первого года, проведённого в одиночестве, разрешили приехать семье. На Кубе провёл самые приятные и беззаботные годы жизни. Даже прислуга была — местная негритянка, как будто бы сошедшая со страниц романа о добропорядочной белой семье, в которой прижилась любимая няня, она же повар, она же уборщица, она же мастерица на все руки, не представляющая себе жизни без хозяев. Наташа бегала по посольским магазинам, весело закупая дефицитные в стране продукты (в дефиците было всё, включая картошку и хлеб). Негритянка готовила обеды и гладила рубашки. Мари училась в посольской школе и поступала в пионеры. По воскресеньям все вместе ездили на пляж, где Мари под моим руководством прилежно училась плавать, а Наташа зорко следила, чтобы я не заводил знакомство с местными барышнями.

Так как работа была связана со стратегической аналитикой, то на самой Кубе мои донесения и доклады никого не интересовали, да и в Москве на них смотрели как на обязательное, но не очень нужное приложение к действительно важным разработкам.

Конкретные схемы моей тогдашней деятельности придётся оставить в стороне, так как они с тех времен не очень изменились, и лучше их не обсуждать. Хотя я и на пенсии, хотя страны, которой я приносил присягу, уже нет, но законы чести остаются в силе, а поэтому не хочется приводить лишние подробности.

* * *

На Кубу я приехал в тот момент, когда о знаменитом октябрьском кризисе шестьдесят второго года стали забывать, поэтому самое интересное рабочее воспоминание относится к покушению на президента Соединенных Штатов Америки.

Нет, в то время я не интересовался ни биографией Кеннеди, ни перипетиями, связанными с этим делом. Я был обычным советским офицером, которого, помимо семейных забот, волновали вопросы денежного содержания, слухи о замене бесполосных сертификатов (которыми выплачивались оклады на Кубе) на гораздо худшие, с синими полосками, продление командировки ещё на год-два и тому подобные вещи, гораздо более важные для советского человека, чем вся мировая политика. Разумеется, в курилках и на дружеских посиделках речь о покушении заходила, однако кампания по повсеместному внедрению кукурузы, из-за которой на родине, по слухам, исчезли хлеб и молоко, вызывала гораздо больше разговоров.

По делу Кеннеди я отправил в Москву сотни материалов, — в основном перехват радиорепортажей, интервью, обзоров на испанском языке. Во Флориде оседали сотни тысяч кубинцев, бегущих из благословенного коммунистического рая, в Калифорнии было много выходцев из Мексики, да и в сопредельных странах чувствовался интерес к событиям. Поэтому на английском языке Москва получала вести прямо из американских столиц, а на испанском сам бог велел собирать информацию нам. Затем интерес центра к делу схлынул, и о Кеннеди временно забыли.

* * *

Через пару лет мы вернулись домой, получили квартиру на последнем этаже кирпичной пятиэтажки в Филях, Наташа вернулась на работу в генштаб, Мари успешно закончила школу и поступила на курсы секретарей-машинисток в Министерство внешней торговли (место блатное, пробить его стоило определённых трудов, но у каждого человека в нашей стране был свой блат, на этом и держались).

Работать Мари не пришлось, она тут же выскочила замуж за Стаса Предельного — тоже офицера разведки, который работал под прикрытием коммерсантом в том самом министерстве и был старше Маришки на дюжину лет. Никакого отношения к их знакомству я не имел. Как к браку отнёсся? Как обычный отец. Ревновал, жалел, понимал, сочувствовал, радовался. Когда родились внуки, возгордился. Всегда защищал дочь в спорах с мамой. Маришка этим хитро пользовалась. С мужем она провела несколько лет в Индии, где он занимался примерно тем же, чем я на Кубе, и где повторилась наша кубинская история — собственный домик, прислуга, весёлая жизнь, разве что вместо одной девчонки в семье были мальчик и девочка.

С зятем никаких проблем не было. Если мои дамы могли и взбрыкнуть, и накричать, и поставить на место, то Стас, как младший по званию, подчинялся безропотно, хотя человеком был тяжёлым, резким, властным.

В семидесятые годы мне пришлось много поездить по миру, но уже в одиночку и только в короткие командировки — Колумбия, Перу, Испания и прочие. Даже в Андорре, каким-то чудом попавшей в поле зрения нашего начальства, побывал.

Из всех дел, которые приходилось вести, то есть заниматься вплотную, анализировать, делать выводы и давать рекомендации по контрдействиям, могу выделить ангольские события семьдесят пятого, китайско-вьетнамский инцидент семьдесят девятого, англо-аргентинскую войну восемьдесят второго. По каждому из этих конфликтов помню чуть ли не наизусть имена, даты, города, номера полков и эскадрилий, и конечно позже я еще расскажу об этом и о многом другом.

* * *

В начале восьмидесятых, мне поручили создать специальное аналитическое бюро, позволив набрать в штат способных мальчишек (некоторым из которых, впрочем, было под сорок лет).

Право на личный подбор подчинённых я затребовал в качестве обязательного условия, хотя такой подход не практикуется даже в гражданских учреждениях, не говоря уже об армии. Однако задача считалась сложнейшей: надо было создать контору, которая сумела бы чётко прогнозировать стратегические действия стран вероятного противника, не ориентируясь на ведомственные интересы главков, ведомств и штабов. Бюро должно было устанавливать истину в кратчайшие сроки на основании минимальных сведений и максимального умения мыслить. А раз так, то требовался коллектив сплочённый, спаянный, умный, получающий удовольствие от работы.

Повезло — начальство проявило неожиданную мудрость и эксперимент с подбором кадров разрешило. Финансирование наладили в считанные дни, остальное шло само собой.

* * *

В людях, как правило, заложено здоровое начало. На свете мало личностей по-настоящему озлобленных и завистливых. Помести человека в изначально тепличные условия, и человек всю жизнь проживёт в любви и согласии с самим собой и окружающим миром.

Вот я и старался наладить работу по-тепличному. Иногда было сложно биться за квартиру для переведенного с Дальнего Востока капитана или за место школьной учительницы для иногородней жены новичка-лейтенанта. Иногда собирал ребят на вечеринки, в походы по родному краю, закрывал глаза на выпивки в разумных пределах, резко обрывал зачатки склок, немедленно избавлялся от потенциальных интриганов. В любых конфликтах отстаивал сторону подчинённых перед начальством. Доходило до угроз хлопнуть дверью и уйти на покой. Ну вот меня и любили «снизу». А «сверху» терпели, потому что результаты бюро давало отменные. Верили ли нам и принимали ли решения на основании наших прогнозов, это другой вопрос. С одной стороны, если бы верили, возможно, и не рухнула бы страна. С другой стороны, когда вся система беспролазно тупа и обречена на гибель, умные аналитики спасти её не в состоянии.

* * *

Последним заданием стало дело, с армией напрямую не связанное. Поручено оно было мне, а не кому-нибудь другому, только потому, что казалось лёгким, как раз для почти пенсионера, а может быть вспомнили, что в молодости мне уже приходилось работать по делу Кеннеди.

Поручение стало одним из самых любопытных эпизодов моей карьеры. Потому что дело в ходе развития поменяло свой знак на прямо противоположный. Сначала казалось, что речь пойдёт об очередном нудном архивном розыске — раскопках груд пожелтевших реляций во всех закрытых архивах от КГБ до министерства сельского хозяйства. Оказалось, я ошибся.

3.2. Записки Глеба. Недоумение первого взгляда

Итак, через месяц с лишним после так называемого августовского путча 1991 года, меня вызвали к руководству и предложили заняться совершенно скучным, на первый взгляд, делом — подготовить для передачи американцам материалы, которые тем или иным образом касались покушения на Джона Кеннеди в далёком 1963 году.

Задание не удивило — во время службы и не такие приказания приходилось получать. Огорчился, что последней предпенсионной работой станет архивная возня. Но спорить не приходилось, поэтому разработал стратегию процеживания и сортировки архивов. Решил для начала отсеивать документы, которые потенциальному противнику лучше не видеть. Эффектно преподнесённые данные, производящие самое благоприятное впечатление… Сократить лишнее, подчеркнуть наиболее интересные для американцев моменты. Рутина, рутина и ещё раз рутина.

Составил план действий, предоставил начальству, получил добро, приступил к работе.

И вскоре недоумённо задумался.

* * *

Началось с того, что под руку попалась вырезка из американской газеты, добросовестно пересланная кем-то из советского посольства в Вашингтоне в семьдесят шестом году.

«Стало известно, что военврач, майор Джеймс Хьюмс, проводивший вскрытие тела президента Кеннеди, сжёг в камине собственного дома оригиналы протокола вскрытия. На основании этого сенсационного признания Специальный комитет Конгресса США принял решение о новом расследовании гибели президента».

Сама по себе заметка представляет интерес только с точки зрения тупости журналиста и толпы, реагирующей на галиматью. Заинтересовался я статьёй лишь из пробудившегося на старости лет интереса к человеческой психологии.

Захотелось разобраться, где затерялись серьёзные основания для нового следствия, но появилась ерунда о признаниях врача, который в своём камине сжёг важные бумаги?

И тут перед глазами встала невероятная картина — именно эти признания привели к новому расследованию! Наряду с заявлением редакторов журнала LIFE о том, что у них сейфе хранилась любительская киноплёнка, на которой были запечатлены кадры, из которых следует, что Кеннеди после выстрела откидывается назад, что и доказывает, будто бы пуля летела спереди, а не сзади, как утверждается в официальных выводах следствия.

И ничего больше! Только эти две причины побудили конгресс засучить рукава и сесть за изучение обстоятельств покушения спустя годы после завершения первого следствия.

Признание врача в том, что он сжёг протоколы вскрытия тела. Признание редакции журнала, что в редакционном сейфе долгие годы хранилась сенсационная киноплёнка.

То ли откровенная глупость, то ли от чего-то отвлекают внимание.

Иначе, перед тем как утверждать бюджет на новое дорогостоящее расследование, поинтересовались бы, а как протоколы вскрытия к доктору попали? Доктор в одиночку работал и подписывал бумаги? Так даже с замёрзшими на улице бомжами не бывает. И как это доктор умудрился бумаги домой притащить через все препоны? Почему сжёг? Выполнял чей-то приказ? Опять же, почему такой странный способ — доктор, крадучись, бежит домой, разжигает камин, бросает в него бумаги и любуется ровным пламенем! А вдруг ему взбредёт в голову не жечь их, а сохранить? Статейка на уровне загадки для первокурсников журфака: найдите сто признаков того, что заметка длиною в пять строчек лжива.

Про плёнку, из которой явно видно, что пуля попадает спереди, даже говорить неприлично. Нет такого на плёнке. Есть несчастный человек, в голову которого попадает пуля, после чего начинаются конвульсии. Как обычно в таких случаях. Ничего другого на плёнке нет.

* * *

Хорошо, я понимаю. В шестьдесят девятом году журнал LIFE дышал на ладан и судорожно искал любые средства, которые помогли бы выжить. Благодаря байкам о таинственной плёнке, сокрытой в сейфах журнала, LIFE агонизировал ещё два года, после чего еженедельник прекратил существование, и вновь появился лишь в семьдесят восьмом году.

Врача-пенсионера, гордо предъявившего свой камин в качестве доказательства уничтожения протоколов вскрытия, тоже понять можно. Слава, гонорары за интервью.

А вот конгресс понять невозможно! Ни у кого не возникает наводящих вопросов по поводу двух «серьёзных» причин для начала нового следствия!

* * *

И очередная комиссия, назначенная законодательной властью, приступает к делу. Исправно работает за народные деньги три года — с семьдесят шестого по семьдесят девятый (а до этого семь лет длилась перепалка на тему возобновлять ли расследование). И после трёх лет работы комитет конгресса рождает гениальное заключение: возможно, заговор имел место! а, возможно, и не имел!

Никаких новых улик. Совершенно никаких! Те же упоминания доктора, любителя каминов; киноплёнка; таинственные бродяги, мелькавшие вокруг места покушения; выстрелы за шесть секунд и тому подобная дребедень, для опровержения которой не то, что трёх лет не требуется, а трёх дней достаточно.

Три года комитету понадобилось, чтобы сделать гениальный по простоте вывод о том, что протоколы вскрытия президентского тела пылятся себе на архивных полках, их никто и не трогал за прошедшие пятнадцать лет. Никто их домой не таскал, в каминах не сжигал. И про голову президента, якобы назад откидывающуюся, тоже правильный вывод — ерунда, нет подобного на плёнке. И много другой пустопорожней болтовни комитетом отметено.

* * *

Только остаётся непонятным, а зачем же Комитет создавали? Зачем три года работали? Чтобы опровергнуть очевидные глупости, придуманные досужими репортёрами? Чтобы конгрессменам да сенаторам было чем заняться? Мне одного взгляда хватило, чтобы убедиться в абсурдности побудительных причин, а они семь лет решали, разбираться ли, а потом три года разбирались, пока к тем же выводам пришли? Однако.

Думал я, думал и решил посмотреть, а как исполнительная власть на возобновление следствия отреагировала? Президентская администрация, министерства, спецслужбы? Несомненно, осудили трату денег законодателями. Несомненно, предупреждали, что нет смысла искать чёрную кошку в тёмной комнате, когда никакой кошки в комнате нет.

Всё так, да не так! Оказывается, никаких препон возобновлению следствия не ставилось. Абсолютно никаких! Президент, министерство юстиции, ЦРУ только утирались, когда их мордой тыкали, — вы скрываете что-то, следствие проведено из рук вон плохо. Даже не отбивались, мол, не мы следствие проводили, а конгресс. Только вздыхали печально: да, не углядели; да, не заметили; да, может быть что-то у нас не так получилось.

Что же это получается, спросил я себя. Всегда, без исключений, как только журналисты набрасываются на власть со лживыми обвинениями, власть незамедлительно и резво предъявляет десятки доказательств своей невинности! А вот если обвинения соответствуют истине, тогда власть начинает ужом на сковородке вертеться, непонятными намёками отделываться, двусмысленные фразы произносить.

Значит, говорю себе, виновна власть? Раз ведёт себя в деле Кеннеди именно так, как подобает поступать только в случае виновности? Значит, замешана в грязи? Значит, знает про заговор, про настоящих убийц, но скрывает?

Беру каждое, без исключений, обвинение, внимательно изучаю, и обвинение рассыпается в пыль и прах. Все обвинения — абсурд и досужие выдумки!

Значит, невиновна власть? Раз каждый вывод официального следствия полностью подтверждается?

Но тогда, почему власть не опровергает абсурдные обвинения убедительно и решительно, как и подобает в таких случаях, раз уж алиби налицо?

Зачем власть создает очередную долгоиграющую комиссию, которая будет годами вести новое следствие, придёт к тем же выводам, что и предыдущая, ничего нового не обнаружит, но отвлечёт внимание толпы, состоящей из обывателей, репортёров и мелких городских прокуроров.

От чего отвлечёт внимание? Вот этот вопрос и возник у меня через неделю после начала работы. Тогда я понял, что это дело — не для глухого старика-пенсионера. И вызвал Вадима.

3.3. Досье от Вадима. Обвинения и бродяги

Я прочитал, просмотрел, проанализировал сотни книг о покушении на Кеннеди. И всюду встречал только дезинформацию, липу, откровенные выдумки, направленные на раздувание мифа о том, что следствие по делу Кеннеди проведено из рук вон плохо, настоящие убийцы не найдены, заговор не вскрыт. В лучшем случае, речь шла о некомпетентности пишущих. Гораздо чаще исследователи и обвинители явно лгут.

* * *

Например, во всех публикациях (включая комитет конгресса!) повествуется о подозрительных типах, бродивших по Далласу в день покушения на президента. Мол, назвались бродягами, но на бродяг похожи не были, слишком хорошо одеты, выбриты, сыты. Полиция, как ни странно, поверила, что они на самом деле бродяги, и отпустила их, вместо того, чтобы задержать для допросов. Бродяги, разумеется, сразу исчезли. Больше их никто не видел, стало быть, речь идёт об участниках заговора.

В любой книге о покушении эти бродяги предстают участниками большого сговора — ведь они подозрительно гуляли по площади в момент выстрелов, были схвачены и тут же отпущены.

Как такой вывод оспорить? Кем были тщательно выбритые бродяги в дорогой одежде и с сигарами в карманах? Почему их отпустили? Нет ответа! Разве не заговор?

Эпизод с бродягами — один из центральных пунктов сторонников версии заговора! Наряду с секундами, затраченными Освальдом на стрельбу по кортежу.

Что за бред, думаю? Неужели заговорщики настолько тупы?

Не сходятся концы с концами. Если уж заговорщики рядились в бродяг, то не брились бы с неделю, напялили бы лохмотья, поголодали бы чуток, от дорогих сигар бы шарахались, чтобы ненароком ароматным дымком не потянуло.

Значит, это были не заговорщики? А кто тогда? Должны же были власти отреагировать на обвинения в потакании заговору! Должен же был хоть один их представителей полиции, ФБР, ЦРУ, правительства снизойти до объяснений, в чём же разгадка сытых бродяг! Ведь чуть ли не полвека уже мучается вся мировая общественность.

Но молчат представители органов, как воды в рот набрали! Пусть, мол, нас обвиняют в том, что мы заговорщиков отпустили, подумаешь.

Неужели молчат, потому что на самом деле рыльце в пушку?

Полез я глубже, пытаясь дойти до сути… Дошёл! Нет загадки. Оказалось, есть ответы на вопросы о пропавших невесть куда бродягах. Объясняется ситуация просто и логично. Однако повторюсь, власти ни разу не удосужились народу ситуацию доступным образом изложить. Чтобы тема о непонятно почему отпущенных на свободу заговорщиках-бродягах исчезла.

Даже мне, сидя в Москве, роясь в дополнительных материалах комиссии Уоррена, той самой, что якобы злонамеренно игнорирует вопиющие факты, удалось скоро обнаружить историю похождений несчастных бродяг.

В Даллас парни приехали за день до покушения. Как перелетали и до сих пор перелетают осенью на юг тысячи и тысячи таких же ребят, ушедших от благ общества и решивших жить без его опеки. Имена «зловещих заговорщиков»: Гас Абрамс, Хароль Дойл, Джон Гедни.

Никто их в день задержания не отпускал. Посидели бедолаги в участке четверо суток, пока не поступил десяток подтверждений рассказанной ими истории. И из Чикаго, и из Детройта, где попрошаек хорошо знали. И из местного отделения Армии Спасения, где предыдущим вечером бродяг приютили, накормили, побрили, подарили чистую и опрятную одежду, даже сигарами снабдили, — точно так же, как поступали и поступают до сего дня славные благотворители со всеми бедолагами, что обращаются туда за помощью.

День за днём, час за часом воссоздали маршрут троих бродяжек. И я до 90-х их жизнь проследил — в США найти человека легко, были бы деньги. Никаких законов нарушать не надо.

Гас Абрамс образумился, на ферме поселился, ни от кого не скрывался, разумеется. Скончался в 1982 году. Двое других, постарев, в приютах осели, тоже ни от кого никогда не скрывались. Джон Гедни умер в 1991, за полгода до того, как я досье готовить стал. Дойл жив до сих пор. Нет-нет да и расскажет друзьям по дому престарелых, как его в ноябре того года ловили, тычет пальцем заскорузлым в книги про покушение, уверяет коллег-старичков, что это о нём речь идёт в главах про бродяг-заговорщиков, только никто ему не верит…

Только один вопрос остаётся неясным, почему точка во вздорном эпизоде не поставлена? Почему везде и всюду вновь и вновь с придыханием рассказывают историю троих богато одетых людей, пытавшихся вскочить в товарный поезд в сотне ярдов от Дили-пласа, назвавшихся при задержании бродягами, немедленно выпущенных на свободу и исчезнувших неизвестно куда.

В зависимости от настроения и серьезности авторов бродягам приписывается разная роль: от команды прикрытия до настоящих убийц президента. И знаменитый прокурор Джим Гаррисон о них повествует, и Оливер Стоун в своем эпохальном фильме «Джон Ф. Кеннеди: Выстрелы в Далласе» вниманием не обошел.

В начале семидесятых, в ходе Уотергейта, подозрительных бродяг пытались связать с кражей документов из штаб-квартиры демократов. Причем очень серьезно связывали, основываясь на неоспоримом факте, — и там трое, и там. И конечно же, в цепи заговора таинственная история бродяг до сих пор считается одним из важнейших звеньев.

Машинист Ли Броверс, обнаруживший бродяг и сообщивший о них в полицию, погиб в августе шестьдесят пятого года. Шина у автомобиля лопнула. Обычная автокатастрофа. С тех пор несчастный машинист числится в длинном списке убранных свидетелей! Его смерть вызвала очередной приступ всеобщей истерии. За что его-то заговорщики убрали?

* * *

Хорошо, сказал я себе. Я понимаю. В момент задержания бродяг местный фоторепортёр их сфотографировал. На сенсацию надеялся. Прокурор Джим Гаррисон, а вместе с ним режиссёр Стоун не читали дополнительные тома следствия. Тоже понятно — там этих томов сотни.

Я не понимаю, почему американские власти ведут себя, будто наслаждение получают от того, что их только ленивый в грязи не валяет в связи с делом бродяг. Ни одна книга, ни один фильм, ни одно исследование этих бродяг не пропустило.

Мазохизм какой-то получается. Администрация президента США, ЦРУ, ФБР напоминают сексообильную даму, млеющую от удовольствия, когда её партнер хлыстом порет. А ведь в нашем случае порят не ласково и не мягкой плёточкой, специально для любовных утех приспособленной, а жёстко бичуют, с оттягом, с кровью.

И ведь дело не ограничивается бродягами. Можно брать сотни других пунктов обвинения и точно так же опровергать. Кое-что легко — за один присест. В чём-то надо покопаться — мне пришлось никуда не пропадавших бродяг искать по всем Соединённым Штатам.

Но обвинения распадаются. Все без исключения. При желании.

Либо властям действительно плевать на всё и всех, включая миллионы избирателей, верящих в заговор. Верящих благодаря неубедительным оправданиям.

Либо из двух зол выбирается меньшее — пусть уж лучше нас в убийстве Кеннеди обвиняют, чем в чём-то ином, где не так просто вздорные обвинения в лепёшку раскатать.

3.4. Глеб и Вадим

Москва. 12 декабря 1991 года.

— Приглядись к обвинениям. К каждому сомнению. К любому доводу.

— Конечно, Глеб Сергеевич… Опять обижаете.

— Не обижаю, и даже не учу. Я тебе время экономлю. Возьми каждое обвинение против властей и пройдись по нему. От начала до конца. Нужна будет помощь — обращайся. Больше ничего пока не делай и ничего не трогай.

— Глеб Сергеевич, что мы ищем? Что вы там заметили?

— Не буду говорить. Не хочу. Может быть, с ума схожу, старческий маразм. Поэтому пройдись сам по всем материалам. Чтобы моя шелуха тебе не мешала, свои выводы не подкладываю. Захочешь найти дополнительные данные, сначала меня спроси, — может быть, я их уже искал. Тогда зачем тебе время тратить?

— А если вы не то нашли или не всё нашли?.

— Может быть и так. Но я говорю о запросах в другие ведомства — наши и ихние. Прежде чем сделать запрос, спроси у меня, не делал ли я его. Потом можешь и сам запросить, если сочтёшь нужным.

— Глеб Сергеевич, я на вас вот уже семь лет работаю. Не люблю я таинственности.

— Я же говорю, старческий маразм у меня. Вот и докажешь, начальству на блюдечке поднесёшь. Меня на пенсию — цветочки в теплице выращивать, — тебя на моё место.

Глеб иногда обидно шутит. Но не для того, чтобы обидеть, а чтобы реакцию увидеть.

— Про начальство и на ваше место — специально? Проверяете, готов ли копать до дна или остановлюсь, если жареным запахнет? Не решу ли рукой на всё махнуть, коли уж вся страна рухнула? Мол, мне что, больше всех надо, что ли?

— Я всегда говорил, что ты сообразительный. Проверяю, конечно.

— Ага, не доверяете, значит.

— Да, да. Вот именно, не доверяю. Я и себе не доверяю… Так, давай о деле. Проверь конкретные пункты. Бери любое заявление: в таком-то году убили такого-то свидетеля, и поработай. Уточни, убили ли; если убили, то был ли покойный и впрямь свидетелем; если был, то что видел; имело ли смысл убивать или случайно зарезали.

— В нашем деле случайностей не бывает.

Глеб хмыкает. С ехидной усмешкой смотрит на меня поверх очков:

— Кино насмотрелся? Али книжек про шпионов начитался? Как будто шпионы не люди. Как будто у шпионов не обычная жизнь, полная совпадений и случайностей.

— Ну, Глеб Сергеевич, вы сегодня не в настроении, как вижу.

— Дошутишься. Не уважаешь начальство. Ладно, не отвлекайся. Проверишь; посмотришь, что получится; сколько аргументов обоснованы, а сколько из пальца высосано. Дальше решим, исходя из соотношения, что происходит. Пока запашок мне всё сильнее чудится.

— Чудится?

— Именно так. Пока чудится. Остальное станет ясно после твоей проверки. Возможно, просто репортёры-щелкопёры воду мутят. Всего в деле обвинительных пунктов тысячи. Проверь главные. Этого хватит. Остальное — чушь, перепевы, откровенное враньё.

— Понятно, могу идти?

Закуривает, держа сигарету как ветераны войны — большим и указательным пальцем, пряча зажжённый конец в ладонь, чтобы огонёк не был заметен. Пауза.

— Нет. Не можешь. Есть ещё одна деталь. Точнее поправка. Составь список участников — охрана, сопровождение, репортёры, врачи, повара. Они не могли не знать правду. Если кто-нибудь из этих ребят до сих пор работает, то через него мы папку передавать будем.

— Глеб Сергеевич, я не понимаю. О чём вы? После убийства Кеннеди охрана занялась новым президентом. При чём тут наша папка?

— Ладно, твоё дело — проверять по пунктам. На твой выбор и усмотрение. Тщательно проверяй. Не забудь список тех, кто сопровождал охраняемых. Думаю, мы документы американцам передадим через того парня, что около Кеннеди в день покушения стоял. Вот увидишь! Всё. Теперь свободен.

3.5. Записки Глеба. Сенсации на выбор

Может быть, власти просто внимания не обращали на вакханалию слухов? Некогда было разбираться? Может и так. Только ведь «ошеломляющие» открытия регулярно появляются. Как будто кому-то очень хочется время от времени выбрасывать их на рынок, снова и снова направляя внимание публики на убийство президента, чтобы она, публика, не слишком сильно задумывалась над дальнейшими событиями.

Впечатление такое, что сенсации не рождаются спонтанно, а появляются лишь тогда, когда необходимо отвлечь народ от чего-то иного, что вот-вот проявится, но вдруг затмевается очередным «ошеломляющим» открытием. Доказать свои ощущения я не могу. Я уже на пенсии. Поиски ведёт Вадим, за ним окончательное слово.

Но то, что заговор с целью убийства Кеннеди был целиком и полностью кем-то выдуман уже после покушения, считаю доказанным. Об этом только что написал. И на закуску приведу ещё несколько фактов, случайных, как легли в колоду. Все факты не упомянуть — слишком их много. Бери любой и копайся. Каждый из них представляет собой абсурдный набор смешных накладок.

* * *

Жила-была в Новом Орлеане проститутка по имени Роза Шерами. Наркоторговка мелкого пошиба. Наркоманка со стажем. Состояла на учёте в полиции. Постукивала на подружек, поэтому в полиции её особо не третировали.

1 февраля 1967 года — спустя четыре года после событий! — в журнале Capital Times города Мэдисон, штат Висконсин, появляется интервью Розы, в котором утверждается, будто за день до покушения два кубинца, снявшие её для группового секса, проболтались спьяну, что едут в Даллас, где собираются застрелить Кеннеди, причём засада будет на Дили-пласа, а командует делом Джек Руби!

Дело не в заявлении шлюхи и даже не в желании журнала подлить бензин в затухающий костёр сенсаций… Розу понять можно — дама стареет, травка дорожает. И редактора понять можно — ведь как тираж поднял публикацией!

Дело в том, что прокурор Гаррисон Розу серьёзно допрашивает! Десятки писателей приобщают интервью шлюхи к делу о попытках властей скрыть правду об убийстве президента. В фильме Оливера Стоуна Роза прославляется.

Никому и в голову не приходит спросить, каким образом исполнение ужасного заговора было поручено двум пропойцам, выдавшим незнакомой проститутке-наркоманке все тайны. А та благополучно забыла об угрозах и вспомнила через четыре года, когда никто её и на полчаса покупать больше не хотел.

В защиту прессы надо признать, что ни одна мало-мальски серьёзная газета байку печатать не захотела. Однако, после публикации мэдисонской газеты и интереса к Розе самого Гаррисона, страна встрепенулась в очередной раз.

Как обычно, после одного признания, незамедлительно косяком пошли следующие.

Некий доктор Вэйн Оуен вспомнил, как за три дня до покушения на приём пришел неизвестный, доверительно сообщивший, что собирается вместе с Джеком Руби убивать президента.

И это заявление тоже кочует с тех пор по всем печатным источникам. Хотя, как и в других случаях, ни у кого и желания не возникает спросить — этот неизвестный сообщник совершенным идиотом был? Пришёл на приём к незнакомому доктору и рассказал, как готовится убивать президента США, причём назвал имя главного убийцы.

Невозможно перечислить всех, кто после первых показаний Розы вдруг устроил забег под девизом: кому первому убийцы поведали о заговоре.

Невозможно перечислить монбланы и эвересты остальных несуразностей, мелькающих в книгах, статьях, обзорах, исследованиях, мемуарах.

* * *

А абсурдные выводы на основе безобидных фактов? Вот этот, например: сразу же после известия о покушении на Кеннеди вашингтонская телефонная сеть рухнула. Телефоны в городе не работали почти час.

Ну и что? Все знают, что ни одна сеть не выдержит, если вдруг все потребители начнут названивать друг другу. Не рассчитаны телефонные сети на такой наплыв. Все инструкции гражданской обороны предупреждают: в случаях бедствий, звоните по телефону только в самом крайнем случае, чтобы не перегрузить сеть.

В столице страны через минуту после выстрелов все службы, бюро и департаменты, разумеется, подняли тревогу. И сеть рухнула. Элементарно, Ватсон…

Но как красочно Вильям Манчестер, автор самой знаменитой эпопеи об покушении, описывает безуспешные попытки Теда, брата президента, найти хоть один работающий телефон в своём офисе. И писатель ненароком подкидывает вопросик на засыпку:

— А не заговорщики ли выключили телефоны в своих грязных и низменных целях? Неужели вы, читатели, сомневаетесь, что раз сразу же после выстрелов телефоны в Вашингтоне почти час не работали, значит имел место заговор!

Сообразить, что сеть заработала, как только люди наговорились и трубку положили, Манчестер не желает. Он не знает, что такое перегрузка сети? Никогда о таком не слышал?

И вместе с ним ничего не желают знать сотни остальных писателей, до сего дня сеющих в умы обывателей факт о странных перерывах связи в Вашингтоне.

* * *

А наваливание глупости на глупость? Уму непостижимо, как можно тиражировать груды галиматьи, утверждая на основе этих, так называемых аргументов, что заговор с целью убийства президента существовал, и власти его покрывают!

При поступлении Кеннеди в Паркландскую больницу, дежурные врачи констатировали входное пулевое ранение в горло спереди. Однако три военных врача, проводивших осмотр тела позже, скрыли этот факт, доказывающий, что в президента попали две пули — это впервые у «честного» прокурора Гаррисона упоминается. А потом у Стоуна опять же, да и у других…

Десятки миллионов читателей, уверовавших в заговор с целью убийства… Хоть кто-то из них задумывался над тем, сколько же на самом деле человек должно было участвовать в заговоре, чтобы три военврача плюс главврач, плюс его заместитель, плюс заведующий хирургическим отделением — консилиум в шесть врачей — скрыли президентскую рану?

Какие дежурные врачи в Паркландской больнице видели рану в горло? Их фамилии, должности?

В регистрационном журнале Паркланда записей о характере ранения Кеннеди вообще нет, кроме одной-единственной, мол, доставлен пациент с пулевым ранением. Дальше больничные врачи доступа к телу президента уже не имели. Откуда же сведения про дежурных врачей, которые констатировали входное отверстие?

Кто, где, когда констатировал ранение в горло? Нет объяснений, никаких. Только вздор про «было второе ранение! Спереди! Но скрыли подлые врачи!».

Причём есть же обратные доказательства. Подполковник Финк — патологоанатом, утверждал на суде, устроенном Гаррисоном, что единственная пуля вошла сзади, не в горло. Но Финку писатели не верят, его показания не цитируют и не тиражируют. Не хотят!

И опять же, властям, чтобы оправдаться и не выглядеть нашкодившими мальчишками, стоит только сунуть под нос скептикам показания Финка. Не суют!

3.6. Записки Глеба. Рождение легенды

В журнале LIFE от 21 февраля 1964 года в статье «Эволюция убийцы» («Evolution of an assasin») впервые появляется знаменитое утверждение, будто бы анализ смыва с ладоней Ли Харви Освальда, сделанный сразу же после покушения, не показал следов пороха, которые должны оставаться после выстрелов не менее суток. Следовательно, он не стрелял в Кеннеди! И тут же, несколькими строками ниже в той же статье рассказывается, что именно Освальд, и никто иной, при бегстве с места покушения застрелил полицейского Типпита!

В том, что Освальд стрелял в Типпита автор статьи не сомневается! Но даже не замечает нонсенса: как же мог Освальд убить копа, если на руках не осталось следов пороха?

Следственная комиссия просто промолчала, не стала комментировать. Остальные то ли не заметили, то ли не захотели замечать очевидного ляпа. Одного из многих.

Но статья стала эталоном всех дальнейших исследований по теме.

Между прочим, в этой же статье последний раз Типпит упомянут как возможный заговорщик. В последний раз, потому что в уже день публикации вдова Типпита, при поддержке всех полицейских Америки, строго заявила, что подаст в суд на любого, кто осмелится ещё раз публично пачкать имя павшего на боевом посту мужа. Пляска на костях погибшего полицейского тут же прекратилась. Навсегда. Достаточно было судом пригрозить.

Но никто, ни разу, нигде не пригрозил подать в суд на сплетников-газетчиков, точно так же разносящих клевету на остальных участников дела — тех, что были гораздо мощнее Типпита (хотя это ещё вопрос, кто сильнее все рядовые полицейские страны, вставшие на защиту погибшего собрата, или миллиардер, считающий себя столпом общества).

Почему же никто из ЦРУ, госдепартамента, администрации США, ФБР, Конгресса, генпрокуратуры, сенатского комитета, крупных компаний, министерства обороны, членов знаменитых семейных кланов США, мафии, наконец, почему никто не счёл нужным и возможным прекратить вакханалию обвинений?

* * *

LIFE задал тон, нагромождая ложь и развивая полубезумные теории. Первая статья о Ли Харви Освальде нашпигована выдумками и подтасовками, как рождественская индейка.

Разбиваются все эти байки так же легко, как абсурдные измышления про следы пороха. Было бы желание разбить. Но желания такого ни у кого не возникло, и с тех пор статья считается чуть ли ни официальной биографией Освальда.

И к вопросу, почему же правительство и спецслужбы пальцем палец не ударили, чтобы себя обелить и оправдаться в глазах общественности, прибавляется ещё один, логично вытекающий из предыдущего: зачем создавали слухи?

Ладно, допустим (с большими натяжками), что власти просто-напросто не сочли «барским делом» разбираться с клеветниками и выдумщиками. Соглашусь, так и быть.

Но с какой целью действовали авторы выдумок? Речь не о досужих репортёрах, а о тех, кто имел доступ к закрытым документам и поставлял репортёрам информацию.

* * *

Если бы статьёй дело ограничивалось… Но ведь все без исключения, все аргументы в пользу заговора не стоят выеденного яйца, но не опровергаются.

Таинственно исчезнувшие бродяги, которые никуда не исчезали… Махинации с секундами… Принимаемые на веру показания проституток и прохиндеев… Очаровательные глупости вокруг обрывов телефонных линий и ухода из жизни никому не нужных свидетелей… Вскрытие старых могил и объявление новых расследований…

Кто-то умело создавал картину…

Сегодня мир уверен, что либо не Освальд стрелял, либо не один стрелял… Либо ЦРУ замешано, либо мафия удар направляла… Либо Кастро постарался, либо Хрущёв злодейство замышлял… Много версий… И все они в одном сходятся: заговор с целью убить президента существовал!

Но ведь достаточно было один раз грозно заявить, чтобы не врали и не придумывали, потому как за клевету наказывать полагается. И успокоились бы все газеты и все писатели. Кому охота платить из своего кармана штрафы за клеветнические обвинения? А доказать клевету проще простого по буквально каждому обвинению.

Вместо этого я видел всё больше доказательств проведения тщательно и хорошо продуманной операции — создания легенды о заговоре, которого не было.

3.7. Записки Глеба. Цель легенды

Есть в разведке правило: если противник не препятствует утечке информации, следовательно утечка ему выгодна. В этом случае мы обязаны разобраться, что же противник от нас прячет? Я вспомнил это правило и спокойно посмотрел на факты.

Никаких невыясненных обстоятельств в покушении на Кеннеди нет. Ли Харви Освальд действовал в одиночку. Заговора не было. Это первый непреложный факт.

Несмотря на лёгкость, с которой можно опровергнуть обвинения в заговоре, правительство и спецслужбы своим поведением буквально вынуждают публику поверить в виновность власти. И это второй несомненный факт.

В деле Кеннеди действительно есть много необъяснимых странностей, но все они касаются не покушения, а событий, имевших место после него. От убийства Освальда до убийства Роберта Кеннеди, от нового замужества Жаклин до гибели детей Онассиса, от неафишируемых решений Конгресса до удивительных мемуаров. Это третий факт.

Вывод очевиден: раз власти США тщательно и искусно подогревают версию несуществующего заговора, следовательно они отвлекают внимание от другой темы.

Если до покушения заговора не существовало, то он возник после покушения! Какой именно заговор возник, с какой целью и против кого направлен?

* * *

Я понял, что ответы на эти вопросы для меня важнее всех остальных дел, вместе взятых. Но понял также, что ответов глухому и почти немощному пенсионеру, уже не получить. Поэтому и привлёк Вадима — человека, которому доверяю больше всех.

По мере того как мы углублялись в тему, по мере того как всплывали всё новые факты, по мере того как мы погружались в водоворот откровений, сравнивая мемуары, перекидывая друг другу очередные находки и противоречивые публикации, копаясь в забытых книжонках, бережно анализируя донесения и доклады… По мере того как мы работали, становилось всё страшнее.

Не за судьбы мира было страшно — мир уже столько раз переворачивали, что очередной переворот ему только на пользу. За Вадима, который за работой успел сдружиться с моей дочерью, и дело быстро идет к свадьбе. За Маришку, первого мужа которой я не уберёг, а второго гоню на гибель. За Наташу, которая даже не представляет себе, насколько она близка к тому, чтобы превратиться в одинокую вдову, причём в самые тяжёлые времена, переживаемые родной страной. Бог с ней, со страной, но если я сегодня исчезну, на крохи от моей пенсии ей не прожить.

Я — человек прагматичный. Не эмоциональный, не импульсивный, не романтик. Идеалы свободы, равенства, братства, в какой бы упаковке они ни подавались, меня уже не волнуют. Меня заботит моя семья и только она.

Вадим слишком молод и честолюбив, чтобы остановиться самому. Маришка слишком мягка и нежна, чтобы уговорить Вадима прекратить поиски.

Я не могу приказать Вадиму обо всём забыть. Вадим будет переть напролом, пока не доберётся до истины или пока не станет мешать тем, кто создал проблему.

К сожалению, если он задачу решить сможет, то станет мешать ещё сильнее.

Справка: принципы критического мышления

Лекция Вадима Шмакова, прочитанная по просьбе Мари её ученикам на курсах йоги.

Мистика, потусторонний мир, медитация, левитация, новая хронология истории мира, НЛО, протоколы сионских мудрецов, реальность полётов на Луну, туринская плащаница, убийство Кеннеди, громкие террористические акты в Москве или Нью-Йорке — всё это явления одного порядка, как ни странно. Мы делаем выводы по каждому из этих них, основываясь на собственной вере, не обращая внимание на доказательства, которые мешают настойчиво верить в то, во что верить хочется…

Что же происходит? Почему люди так верят в желаемое, не обращая внимания на очевидную бессмыслицу? Главная причина заключается в том, что в быту, как правило, для выбора модели поведения достаточен анализ явления на основе собственного опыта.

То есть, практика повседневной жизни убеждает нас, что раз мы наблюдаем предмет или явление, то они реальны.

Парадокс в том, что оценка бытовых явлений и оценка явлений, связанных с глубокими духовными категориями, не имеют ничего общего. Когда мы анализируем один из двух типов событий — бытовые или глобальные, — то в каждом из этих двух случаев мозг обрабатывает поступающую информацию по разному. И восприятие события тоже кардинально меняется.

Человек верит недостоверному только в том случае, когда делает выводы о мировоззренческой (глобальной) категории на основе анализа простого (бытового) события.

На самом деле бытовой подход годится только для оценки обыденных ситуаций. Анализируя сложные категории, необходимо применять критическое мышление, которое задействует иные центры мозга и действует на основе иных рецепторов.

Подмена критического мышления бытовым анализом приводит к неверному восприятию реальности, вере в легенды, мифы и мировые заговоры.

Основополагающий принцип критического мышления таков: если явления или предметы ощущаются нами как реальные, это ещё не означает, что эти явления или предметы реальны. Перед нами не объективно существующий предмет, а наше представление о нём, не более.

Применяя критическое мышление, мы не можем делать заключение на основании того, что если мы видим перед собой яблоко, значит это яблоко. Такой вывод лежит на уровне бытового анализа.

Бытовой вывод верен в повседневной жизни, когда мы оцениваем ситуацию, основываясь на личном опыте, — раз на столе лежит фрукт, с виду не отличающийся от яблока, то это яблоко. Раз в гостиной стоит стол, а на нём ваза с фруктами, я могу взять яблоко и откусить кусочек.

Вывод на основе критического мышления может быть совершенно иным! Но для этого необходимо выйти за пределы бытовых представлений. И тогда человек задаст себе вопрос, действительно ли перед ним яблоко, а не картонный муляж? А возможно, это голографическое изображение яблока? Возможно, это совсем иной фрукт, идентичный по форме и цвету яблоку?

Каждый из этих выводов может быть совершенно верным. Но чтобы такие выводы не становились шизофреническим бредом, требуется различать сферы применения критического мышления и бытового представления (человек, путающий эти сферы, обязательно окажется в психиатрической лечебнице — особенно после того, как усомнится, яблоко или муляж принёс ему официант). Разумеется, и в повседневности могут быть неверные оценки ситуации, но как правило, такие ошибки редки и связаны либо с недостаточностью собственного опыта, либо с неизвестными нам новыми обстоятельствами (но это опять же недостаточность нашего опыта в новых условиях).

А теперь мы принимаем следующий постулат: вне бытовых ситуаций любой реальный факт не является тем, чем выглядит!

Иначе говоря, если в быту предмет или явление, которые мы видим или наблюдаем, являются тем, чем они нам кажутся, то в сферах применения критического мышления существующие предметы и явления не являются таковыми!

Ощущения не только нас обманывают, они видоизменяются в зависимости от внешнего раздражителя и от того, что и как привыкли воспринимать наши органы чувств.

Примеры.

Мы привыкли к тому, что листва зелёная… Но в жаркие, сухие и пыльные дни вереницы деревьев, стоящих вдоль обочин дорог, настолько покрываются пылью, что зелени совершенно не видно. Если семья проедет на машине по такой пыльной дороге, то в ходе опроса выяснится любопытный факт: дети, отвечая на вопрос о цвете листьев на придорожных деревьях, обязательно вспомнят, что те были серыми. Взрослые, чей личный опыт устоялся, скажут, пожав плечами, что листья были зелёные. Всё зависит от того, насколько наш мозг запомнил обычный цвет листвы дерева и насколько мы привыкли мыслить критически.

То же касается размеров, форм, устойчивости объектов. Кстати, в кино успешно используют маленькие модели кораблей или летательных аппаратов. Когда зритель видит на экране вертолёт, он автоматически считает его огромным, тогда как перед ним модель, уменьшенная в десятки раз.

То что дети оценивают реальность правильней (хотя категория правильности сама по себе спорна), не вызывает удивления. Мы не рождаемся с умением оценивать явления, наш мозг учится это делать в ходе всей жизни.

Когда индейцы, живущие в джунглях Амазонки, выходят на равнину, они воспринимают лошадь, стоящую в километре от них, как необычное насекомое. По мере приближения к лошади индейцы начинают бояться. Доходит до паники. Люди считают, что столкнулись с магией и колдовством, — ведь букашка на глазах вырастает в огромное животное! Вот что такое опыт — мозг индейца не привык оценивать открытые пространства и не воспринимает перспективу.

Человечество накапливает опыт постепенно — художники древности не умели создавать трехмерных изображений, все рисунки у них плоские.

Недостаточно осознавать, что наши ощущения, восприятие мира, восприятие логических фактов не означают автоматически правильной оценки. Для получения корректного представления о ситуации необходимо исключить ожидаемый эффект.

Если человек не умеет мыслить критически, то он всегда увидит именно то, что ожидает увидеть, вне зависимости от того, что на самом деле перед ним. И это ошибочное восприятие не зависит от образования, способностей, коэффициента интеллекта.

Один из самых простых и доступных экспериментов: человеку предлагается идти по тропинке до тех пор, пока он не заметит одиночную вспышку фонаря. Причём испытуемого заверяют, что вспышка обязательно будет. Большинство людей, включая детей, вспышку заметят и остановятся, хотя никакой вспышки не было.

Более сложный случай описывает Ганс-Христиан Андерсен в сказке «Новое платье короля»: человеку не только предлагается оценить несуществующее явление — на него оказывается давление, благодаря чему человек перестаёт верить собственным ощущениям.

Реакция типична. Каждый из нас, бросив мимолетный взгляд на механические наручные часы, отмечал, что секундная стрелка движется как обычно, и только потом осознавал, что часы стоят.

Наш мозг готов к привычному и ожидаемому эффекту. Если мы не сумеем исключить этот эффект, то будем не в состоянии верно оценивать ситуацию! И тогда незначительные факты будут довлеть над нашими умозаключениями и искажать картину.

Восприятие ожидаемого эффекта разнится, разумеется, в зависимости от личного опыта.

Пятна на Луне жителям США напоминают фигуру человека, а индусам кролика. Жители островов Самоа считают, что на Луне сидит женщина, ткущая полотно, а китайцы уверены, что это обезьяна, чистящая рисовые зёрнышки.

Облака, клубы дыма, рисунки на обоях, языки пламени, абстрактные картинки вызывают у нас разные ощущения. В каждом случае речь идёт об объектах, которые мы ясно видим, но которые на самом деле не существуют! Причём зачастую избавиться от иллюзии очень сложно. Как только мы увидели предмет, заставить себя поверить в то, что предмета на самом деле нет, практически невозможно.

Много лет назад космический зонд «Викинг» сфотографировал на поверхности Марса якобы человеческое лицо. Эксперты, исследуя снимки, ничего необычного в них не увидели, зато миллионы землян, страстно желающих поверить во внеземные цивилизации, уверовали, что речь идёт о скульптуре.

Для понимания людской психологии не важно, существуют инопланетяне или нет. Важно то, что «лицо» на Марсе имеет весьма отдалённое сходство с лицом человека. Это одна из тысяч фотографий марсианских гор, скал, камней. На Земле в любых горах найдутся сотни таких же причудливых геологических формирований, напоминающих медведя, прильнувшего к воде, человеческую голову или притаившегося барса. И никто не пытается объяснить появление этих фигур действием инопланетян. На Марсе же одна-единственная весьма отдалённо схожая с человеческой рожицей скала вызвала бурю гипотез, версий, книг, положила начало целому направлению в изобразительном искусстве.

Возможно, на Марсе существовала (или даже существует) цивилизация. Возможно, эта цивилизация создавала (или создаёт) скульптурные изображения. Но речь не об этом. Речь только о том, что человеческий мозг обладает способностью видеть и воспринимать то, что ему хочется. А увидев — поверить навсегда, какие бы контраргументы не выдвигались.

В психологии описанные явления получили термин парейдолия. Причем ни в коем случае нельзя считать, что парейдолии подвержены только люди с психическими отклонениями. Наоборот, все обычные, дееспособные люди обладают парейдолийными возможностями, то есть, искренне и спонтанно воспринимают предстающие перед ними явления как реальность.

Примеры коллективных парейдолий можно перечислять сотнями.

Оставим в стороне сотни случаев плачущих икон и явлений народу святых дев. Но вот несколько доведённых до абсурда, но реальных случаев.

В 1977 году домохозяйке из Калифорнии показалось, что пятна сажи на подгоревшей сковороде воспроизводят изображение Иисуса Христа с терновым венцом на голове. Тысячи паломников несколько лет поклонялись сковородке, упакованной в стеклянный ящичек… В фотографиях клубов дыма над башнями, разрушенными в Нью-Йорке, десятки тысяч человек искренне разглядели ухмыляющуюся личину дьявола… В государствах, где правят диктаторы, люди умудряются заметить знаки происков оппозиции, — мол, если посмотреть на свет газету, то на фотографии правителя проявляется бранное слово… Как правило, стоит человеку внушить, что слово есть, он его обязательно заметит.

Без особого труда можно создать обстановку, при которой город, регион, целая страна, а то и целый мир будут охвачены парейдолиным психозом (не имеющим ничего общего с болезненными параноидальным и шизофреническим психозами). Примеров предостаточно: от политических психозов, охватывающих народы при умелом воздействии власти (особенно если указать на врага) до моды на определённых певцов или всеобщей паники, возникшей из-за очень реалистичной радиопостановки.

Наиболее известные коллективные парейдолии в политике: уверенность в собственном превосходстве немецкого народа во времена правления Гитлера, всеобщая вера иракцев в возможность уничтожения современного боевого вертолета выстрелом из охотничьего ружья, наивная вера россиян любому слову их президента.

В заключение хочу сказать, что тираны и демократы, журналисты и писатели, мошенники и священники, политики и учёные — все те, кто пытался выступать в качестве властителя умов, неоднократно пользовались неумением человека разделять бытовой и критический метод анализа. Достаточно подставлять нужные значения в необходимые формулы — и паства истово верит в заданные постулаты. Цели ставятся разные, но средство их достижения одно: замена критического мышления на бытовые представления.

Налицо умелое использование особенностей человеческого мозга, а именно его стремление всё упрощать, применяя бытовые формулы там, где требуется критическое мышление.

Из-за выбора ошибочного метода мозг делает неверные выводы на основе верной информации. И тогда сотни миллионов людей, если не миллиарды, верят в то, чего на самом деле нет и никогда не было, в то время как авторы наведённой иллюзии радостно потирают руки.

Глава четвёртая. Гаспачо

Гаспачо (исп.): 1) андалузский холодный томатный суп, аналог окрошки, солянки; 2) испанская лингвистическая игра с использованием разных значений слов; 3) взросление, возмужание; 4) одиночество, невозможность найти «родную душу».

Простейший рецепт гаспачо:

Ингредиенты: два килограмма помидоров, головка чеснока, болгарский перец, сок двух лимонов, лук репчатый, шесть столовых ложек оливкового масла, соль и молотый перец по вкусу.

Приготовление: помидоры ошпарить, удалить кожицу. Чеснок очистить. В миксере измельчить помидоры, лук, чеснок. Поставить в холодильник на два-три часа. Охлажденную смесь разлить по тарелкам, засыпать зеленью и рубленным болгарским перцем. Подавать с поджаренным белым хлебом, вымоченном в чесночном соусе. Можно заправить сметаной.

4.1. Холод

Португалия, южное побережье. 8 марта 2004 года. Утро.

Раннее солнце бьёт по глазам.

Стих вчерашний ветер, из-за которого мы завтракали в комнате. Сегодня можем устроиться на балконе под открытым небом.

Пока Мари спит, нежно сложив губы бантиком (во сне миниатюрная Мари выглядит по-детски беззащитно и невинно), расставляю тарелки и чашки, готовлю бутерброды: тщательно нарезаю тонкие ломтики белого хлеба, намазывая масло ровным слоем. Сверху укладываю тонкие кусочки сыра и аккуратные пластинки ветчины. Ставлю две баночки йогурта — разных сортов, на выбор. Всё как обычно, как в Москве по утрам, если мы проводим утро вместе и если я умудряюсь проснуться раньше Мари. Впрочем я всегда умудряюсь проснуться раньше.

Мари — типичная «сова». В Москве она, как правило, не просыпается раньше полудня (разве что массажистка попросит придти на сеанс пораньше). На мою зарплату долго не поспишь, но сдаваемая в центре Москвы квартира позволяет Мари не бегать с утра на работу. К тому же помогает небольшой дополнительный заработок за уроки йоги, которые она даёт взбалмошным сорокалетним тёткам и заблудившимся в этой жизни прыщавым юнцам.

По утрам Мари ест мало. Чашка хорошего кофе, желательно, капучино, пара бутербродиков, йогурт. Иногда гаспачо, остуженный в холодильнике со вчерашнего вечера.

Просыпается Мари тягуче медленно. Тихонько притаившись, лежит под одеялом, готовя себя к новому дню. Затем встаёт, мелкими шажками семенит в туалет, в ванную, готовит кофе, долго смакует его, лёжа в постели и лениво поглядывая в экран телевизора.

В своё время, одним из самых приятных подарков для Мари стал поднос с раскладными ножками, придуманной чей-то умной головой как раз для утренних завтраков в постели. К сожалению, удобен поднос только тогда, когда кто-то аккуратно поставит его поверх груди и так же аккуратно уберёт, а мне не часто удаётся делить с Мари утренние часы.

* * *

Закуриваю, созерцая сосновый лесок. Любопытно, за нами подглядывают? Наверно. Средств у пастухов хватит на аренду сотни ищеек. А влияния достаточно, чтобы местная полиция слежке не препятствовала, напротив, своевременно и с готовностью поставляла информацию.

Солнышко уже припекает. Судя по соснам, склонившимся в сторону суши, морской ветер здесь частый гость. Но сегодня тихо.

Оборачиваюсь, вглядываюсь в темноту комнаты и вижу Мари, заспанно бредущую в ванную комнату. Ставлю воду и к появлению любимой жены на балконе успеваю разлить кипяток по чашкам с растворимым кофе.

Мари в ночной рубашке. На ногах шлёпанцы. Волосы перехвачены обручем. Мягко отодвигает штору, грациозно проходит к балконному столику.

В мозгу колет иголочка. Странное беспокойство, волнение, непонятное ощущение нарушенной гармонии, несоответствие стоящей перед глазами мирной сцены и реальности. Как будто мозг пытается приглушённо подать сигнал о невидимой, но надвигающейся опасности. Резко оборачиваюсь, вглядываюсь в лес, — возможно, разум отметил странное движение, изменение пейзажа, неестественность. Отметил неосознанно для себя самого, замедленно и невнятно.

Нет. Ничего и никого. Тишина. Спокойствие.

Отмахиваюсь от ощущения опасности, — понятно, что они могут наблюдать из леса. Однако они пока не знают, имеют ли право напасть. Но мы постараемся уйти до того, как они расшифруют головоломку. Для этого мы сюда прилетели. Для этого я вчера на пляже рассказывал Мари о том, что мучило меня все эти годы. Для этого сегодня мы едем в Лиссабон.

Списываю укольчик на общую усталость и нервозность, — несомненно, нервы расшатаны. Если в ближайшие пару дней ситуация не разрешится, начну совершать ошибки.

* * *

Завтракаем. Болтовня ни о чём. Задаю несколько пустых вопросов о йоге — давнему увлечению Мари, которому она посвящает большую часть жизни и с которой она слилась. Мари прилежно изучает санскрит, вдумчиво читает умные книги о медитациях и левитациях, поздними вечерами подолгу обсуждает по телефону с подругами проблемы мироздания.

В Москве каждый день, точнее, каждый вечер, Мари созванивается с какой-то Ириной. Они сдружились ещё в Индии, и с тех пор вот уже полтора десятка лет вместе продвигаются по пути освобождения от пут праздности. Если подруги не решат перед сном очередной насущный вопрос, то наверно не сумеют заснуть. Сколько раз прислушивался я к их щебетанию, получая информацию, правда, с одной стороны. Так и не смог понять, серьёзно или наполовину в шутку девушки уверены в том, что читают мысли друг друга и общих знакомых, заглядывают в будущее и наблюдают за бледными или яркими — в зависимости от обстоятельств — аурами вокруг фотопортретов.

Впрочем, по большей части я не понимаю их разговоров, упоминаний их общих знакомых — таких же энтузиастов, юных учеников или уважаемых гуру. Не понимаю терминов, рассуждений, выводов.

Иногда в ходе беседы Мари замолкает, откладывает телефонную трубку, закрывает глаза, тихо сидит, обозревая нечто невидимое, вновь берёт трубку и рассказывает Ирине, что «ничего не получится» или «такой-то ошибается, ему разрешили». Кто и кому разрешил и что должно было получиться, я не знаю. Спросил как-то… Получил мягкий, но категоричный ответ, что мне всё равно не понять, так как я не прошел ступени познания. Желание задавать вопросы прошло.

С Ириной, кстати, я так ни разу и не виделся. Мне её не показывали. Незачем. Баловство. Мне приятно, что Мари ревнует меня к самой близкой подруге. Зря, конечно, но приятно.

— А что я должна делать?

— Документы в Лиссабоне. Бумаги, расписки, схемы, фотографии, дискеты. Ты сядешь на самолёт и улетишь в Таиланд, пока они тут бегают за мной.

— Разве за мной следить не будут?

— Будут. Если выследят. Но мы с тобой тоже не дураки, правда? Во-первых, мы купим два билета в Турцию. А в Таиланд ты улетишь без меня, пока я буду водить их по городу. Уверяю тебя, они не поверят, что материалы я доверил тебе — непрофессионалу, домашней, тихой, нежной и непрактичной женщине. Так не бывает. Так никто не поступает. Никогда. Это нонсенс. Слишком велик риск глупых поступков. А они знают, что ты не в штате. Они штат и утверждали, между прочим.

— А улететь вместе мы не сумеем? У тебя же такой опыт!

Улыбаюсь. Несмотря на папу, маму, первого мужа и меня представления Мари о нашей работе строятся на кинофильмах.

— Мариша, их сто человек. Возможно, больше. Мы в чужой стране. Местная полиция наверняка играет на них — по традиционной схеме. Возможно, мы названы учебной целью, или фальшивомонетчиками, или террористами. В любом случае брать нас не надо, чтобы не обрубить концы — это как раз в кино и книгах верно показывают. Но упускать нас тоже нельзя. И они профессионалы.

— Ты тоже профессионал!

— Я не умею менять внешность за три минуты. Я вообще не умею её менять. Не умею уходить от погони. Не умею стрелять с двух рук. Не умею незаметно подкрасться к часовому или подняться по отвесной стене. Это не моя работа. Я — профессионал в разгадывании таинственных историй, а не в уходе от хвоста. Возможно, мы доберёмся незамеченными до Лиссабона. Если повезёт, ты сумеешь незаметно улететь в Таиланд. Но я больше рассчитываю на то, что в Лиссабоне они, увидев как ты одна садишься в самолёт, растеряются и не решатся тебя остановить. Они не получали на это указаний. А в Азии не они хозяева. Там зона влияния китайцев, там правит их разведка, а не наши и не американцы. Там ты портфель и передашь.

— И что дальше?

— Ничего. Как только мы сдадимся китайцам, партия завершена. Мы выиграли. Мы больше неопасны, так как информация уже не у нас. О нас забудут. Месть — удел неудачников. Начнётся этап договорённостей американцев с китайцами. Но это уже не наше дело. Мы с тобой будем кататься в Бангкоке на рикшах и мясо палочками из супа выуживать.

— А в Лиссабоне передать бумаги невозможно?

— В китайское посольство? Нет. Во-первых, нас к нему не подпустят. Во-вторых, если даже пройдём внутрь, нас выгонят. Немедленно. А документы оставят. Зачем мы им в посольстве нужны? Только головная боль. Куда нас девать? И когда мы окажемся на улице, нас возьмут. Тут же. И уберут. Не из мести. Из принципа наименьшего вреда. Мало ли куда мы можем ещё ринуться и что натворить.

— Ты так уверен, что нас не собираются брать сегодня или завтра.

— Мари, не собираются, поверь. Они пока не знают, есть ли у меня копии, а если есть, то где хранятся. Если я копии сделал и храню далеко, то я никуда не исчезну, пока их не верну. Оставлять бумаги в Европе нельзя. Как только буду готов скрыться, первым делом уничтожу именно копии. Если они, конечно, мною сделаны.

— А зачем ты сделал копии, если собираешься их уничтожить?

— Сделал я их или нет, это ещё вопрос. Вот они и мучаются, пытаясь этот вопрос решить. Либо я сделал копии всех материалов, переданных Виктором, но тогда должен их забрать перед тем, как скрыться. Либо ничего не копировал, чтобы перед уходом не тратить времени. В таком случае у меня на руках единственный экземпляр дела. Меня можно убирать, если, конечно, они этот экземпляр получат. Вот они и пытаются вычислить, существуют ли копии, до которых я хочу добраться или я просто выжидаю и исчезну из их поля зрения в удобный момент. Если бы ещё уметь бороться за выживание.

— Не верю, что вам не преподавали борьбу за выживание…

Как всё же устойчивы людские представления. Даже родная жена и та не верит, что муж — профессиональный разведчик — не обязан успешно использовать приёмы карате и ловко бросать ножи, втыкая их в центр еле заметной мишени.

— Меня учили соблазнять красивых девушек!

— А… значит, вот как…

Мари сорок восемь, но выглядит она на двадцать. Ну, на двадцать пять. Не старше. Потому что Мари — вне возраста, настолько она добра и чиста. Несмотря на трогательно и регулярно закрашиваемую седину, на сеточку морщинок вокруг зеленоватых глаз.

Поэтому Мари безошибочно относит «девушку» к себе и смеётся. Но в глазах та же самая вечная искорка печали и недоумения. Только сегодня заметная чуть больше, чем обычно.

* * *

Вещи оставим в номере. Сядем на местный автобус, доедем до городка, прогуляемся, сядем на рейсовый междугородний и поедем в Лиссабон. Автобус — не самолёт, документы предъявлять не надо. Народу тут мало, если кто-то на нас хотя бы глянет — заметим.

Работают против нас местные кадры. Работают с прохладцей, с привычкой к стандарту. Будем надеяться, что на единственной остановке четырёхчасового маршрута никто в автобус не подсядет. Надежда призрачная, но в милой сонной Португалии и не такие фокусы проходили.

В Лиссабоне надо добраться до тётушки Каталины, у которой хранится портфель.

Португальская старушка, ухоженная, опрятная, как все местные женщины, она и не подозревает, какую увесистую бомбу оставил я ей в подарок две недели назад, сняв комнатку на ночь, пообещав в самом скором времени приехать в отпуск и попросив разрешения оставить портфель, мол, всё равно придётся работать, зачем тащить его домой за тридевять земель, а потом волочь обратно. Портфель не заперт — старушка наверняка заглянула в первый же вечер, убедилась, что в нём только бумаги, дискеты, фотографии, пара магнитофонных плёнок с тем, что Виктор успел наговорить, но не записать на бумагу. Плёнки, правда, в упаковке от модных рок-групп, а дискеты закодированы, но старушка в любом случае смотреть их не полезет.

Там же лежат и тексты, которые я успел набросать с момента отъезда Виктора.

После того, как я задал вопросы, которые счёл нужным задать, после того, как Виктор ответил так, как счёл нужным ответить — иногда подробно, иногда отделываясь краткими хлёсткими замечаниями по поводу моей настырности, — он оставил мне всё, что накопил за последние годы. Накопил, оставил и уехал умирать.

4.2. Лингвистика

Португалия, южное побережье. 27 февраля 2004 года.

На десерт прошу португальский флан. Виктор заказывает мороженое.

— Я в детстве эскимо не любил. Все любили, а я не любил.

— А… так ты с детства расистом был? Чем тебе эскимосы не угодили-то?

Смеёмся. Затягиваемся Marlboro — сигаретные вкусы у нас похожи…

— Виктор, прокололся ты. Эскимо — это мороженое. На палочке. Все дети его любили, а я нет. Не любил, и всё тут. А тебя бы наши повязали в первый же день. Как американского шпиона. Несмотря на твой русский почти без акцента! Не может советский человек про эскимо не знать!

— Откуда у вас, русских, столько снобизма? И духовность ваша не в пример другим, и эскимо только у вас. Ваше «эскимо» от нашего eskimo pie идёт — мороженое на палочке. Молочное, покрытое шоколадом. Так что, кого бы повязали, ещё вопрос.

— Не знал. Неужели? Зато слово «вытрезвитель» у вас точно не используется. Это наше, родное.

— Опять ошибка. drunk tank, элементарно. В любом городке, в каждом полицейском участке. А зато ты не знаешь, что означает приказ get a haircut!

— Ха. Не смеши. Это когда сержант или генерал — не важно — на тебя глянет зверем и рыкнет, чтобы подстригся немедленно, а то зарос до пупа.

— Ну! У вас в России такие же сержанты?

— И генералы такие же.

Смеёмся. Мы похожи даже в мелочах. Мы многое взяли друг у друга. Но эскимо и любовь генералов к стрижке — только курьёзы в длиннющем списке похожестей. На первом месте — подозрительность и любовь к секретам. На втором, вера в собственное превосходство и непоколебимая уверенность в том, что весь мир спит и думает, как бы поставить наши великие родины на колени.

Похожесть и в том, что даже мы, профессиональные разведчики, проработавшие всю жизнь по разные стороны фронта, понимаем друг друга с полуслова.

— Почему ты не ушёл на пенсию?

— После исчезновения Лансера?

— После убийства Лансера, уважаемый политкорректный Виктор.

— Не ехидничай, я тоже умею. Почему на пенсию не ушёл? Если бы спросил человек, далёкий от нашей работы, я бы понял. Но ты-то не по фильмам о Джеймсе Бонде судишь. Кушать хотелось, на пенсию прожить непросто, к тому же в восемьдесят пятом мне было столько же, сколько Глебу, рано на пенсию.

— Но ведь ты опасен был?

— Чем?

— Тем, что всё знал. О Лансере, о Роберте, о Жаклин, об Онассисе, обо всей операции, в конце концов.

— Не я один знал. Ты же понимаешь, что в таких делах десятком парней не обойтись. Охранники Кеннеди — те, кто в момент покушения стоял ближе всего к телу. Кто раненого президента в самолёт грузил и в Вашингтон вёз. Кто чужой труп в госпиталь подкладывал. Врачи, санитары. Ну, и те, кто решение принимал. Роберт Кеннеди, Джон Маккон, Линдон Джонсон, Эдгар Гувер. И ещё несколько, рангом пониже. С самого начала было ясно, что в курсе будут с полсотни человек.

— Любой секрет, который известен троим, уже не секрет.

— Согласен. Поэтому лучший способ секрет сохранить — не замалчивать, а создать завесу. Устроить словесный шум, раздуть версии — числом поболе и позабавнее, чтобы зеваки сбегались. Среди груды абсурда истина затеряется.

— Хорошо, но ведь после кончины Лансера вы все не нужны стали, не так ли?

— Опять по-детски рассуждаешь. Кто нас всех убирать станет? Это же не фильм ужасов. Это же сколько человек порезать надо. Отдать приказ, посвятив в суть дела с десяток исполнителей. Тебе-то не знать, что разведслужбы убивают в тысячу раз меньше, чем им приписывают.

— То есть вас всех оставили в покое?

— Точнее, предложили на выбор род занятий. Меня вернули на прежнюю службу. Проще сотворить непритязательную легенду, в которой рассказывается, где и почему ты пропадал много лет, чем тебя убивать. Рискуя провалиться или нарваться на публикацию секретных материалов в далёком сейфе, со стандартной пометкой «вскрыть в случае моей смерти».

— Однако люди умирают и сами по себе. Обычный сердечный приступ… И тут же история, которую нечаянный покойник на всякий случай хранил в сейфе, в газеты и попала.

— Да. Именно поэтому мы знали, что нас не тронут. Потому что стоит первому из нас подозрительно погибнуть, половина остальных начнёт готовить страховку на случай своей смерти. А так обе стороны строго соблюдали договорённость: вы нас не трогаете, мы за пазухой камень не держим.

— Логично. Вооружённый нейтралитет, где обе стороны с удовольствием бы избавились друг от друга, но вынуждены жить мирно.

— И ещё. Мало ли, что дальше произойдёт. Мало ли, как и где опять дело всплывёт. Зачем новых людей посвящать, если можно меня держать про запас. И если вновь возникнет тема, меня же и бросят над ней работать, чтобы лишних людей не задействовать.

— Да. Согласен. Знаешь, а Глеб это просчитал! Даже не зная всей правды, он понял, что передавать папку будем через того, кто стоял у истоков. Он меня об этом в первый же день предупредил. Просил обратить внимание.

— Глеб умный был. Жаль, я его только с твоих слов знаю.

— Не смеши. У вас на него досье потолще аргентинского бифштекса.

Смеёмся. Мы понимаем друг друга — всего полчаса назад прозвучало: «Как там твой Глеб говорил? Лишний раз миру перевернуться только полезно». Не были Виктор и Глеб знакомы, а я Виктору про эту присказку не рассказывал. Но про любимую Глебову фразу он в курсе. Досье на Глеба, на меня, на любого из нас у них такие же, как у нас на них. Я же тоже одним словом показал, что знаю, как Виктор искал в Аргентине ранчо для парализованного Джона, когда ещё казалось, что лучший выход — это отъезд в далёкую и малодоступную страну.

— А почему ты решил нарушить конвенцию?

— Какую конвенцию?

— А ладно, это из нашей литературы, всё-таки не все наши реалии тебе доступны.

Опять смех. В ресторанчике почти пусто, танцоры фламенко появятся только через час, не раньше. Хозяин наверняка уверен, что мы друг другу анекдоты рассказываем.

Виктор замолкает. Смотрит в окно. На меня. Снова в окно.

— Надоело…

— …?

— Мне умирать скоро. У меня рак в последней стадии, если ты ещё не понял.

— Извини, я не подумал. Чёрт… не знаю что сказать…

— Перестань. Так вот, мне уходить пора. В реинкарнации не верю. Мне навсегда уходить. Хочется напоследок дверью хлопнуть, понятно?

— Нет.

— Поймёшь, если постараешься. Просто хочется, чтобы все они забегали, как мышки на сковородке.

— Красивая идиома. Главное, неожиданная.

— Да, у нас с тобой сегодня сплошная лингвистика, гаспачо…

— Ты хочешь опубликовать мемуары?

— Глупости. Кто опубликует? А если опубликует, то в серии фантастики. Зачем?

— Тогда, что ты собираешься делать?

Молчание. Понимаю. Об этом он скажет в конце. Когда мелочи обговорим.

— Сначала надо обработать, сверить — я же по памяти часто пишу. Сможешь?

— Да.

— Недели хватит?

— Наверно. Посмотреть надо. Где материалы? Далеко?

— Здесь. Со мной.

— Неужели? А не боишься, что я тебя сдам?

— Не боюсь. Я не вчера родился. Я тебя вижу. Тебе они противны. Все они. Наши и ваши. Ты сам себе в этом не признаёшься, но противны. И ты документы с удовольствием перекинешь тем, кому они как манна небесная. Для равновесия.

— А дома некому было отдать? Неужели ни одного профи не осталось в друзьях?

— Дома слежка. Соседи о каждом моём шаге стучат. Я же на виду. К тому же одно дело просить американца китайцам секреты подарить, а другое дело — русского, для которого наш секрет не так свят.

— Но почему ты так уверен, что я тебя не сдам? Хотя бы своим, в Москве.

— Потому что у тебя совесть есть. Потому что наши ведомства не имеют права делить мир между собой. Третья сторона должна свою роль сыграть. Иначе беда.

— Запасная папка в США осталась?

— А зачем она мне? Я не могу снова тратить годы на притирку, приглядывание, дружбу. И ты это тоже понимаешь, Вадим. Я передаю тебе всё, что накопилось — даты, копии расписок, распечатки, бухгалтерские квитанции, распоряжения… Мои собственные наброски, в конце концов. Почитай. Исправляй, сокращай, но передай, прошу тебя. А если продашь своему начальству, то обижусь даже на том свете.

— Хорошо, сделаю. Но мне тоже подготовиться надо. Мне тоже не хочется, чтобы за меня взялись. Но я передам, не волнуйся.

— Да не волнуюсь я. Боюсь я за однополярный мир. Ведь не в том дело, что после падения СССР на вершине остались только США. Дело в том, что США и Россия теперь сговорились, а все их показные наскоки друг на друга — только для потехи почтеннейшей публики, ты это не хуже меня понимаешь. Без второго полюса, без реальной оппозиции со стороны Китая, мир превратится в помойку. К тому же, злит невероятно, по-стариковски, новый всемирный крестовый поход — за всеобщую честность в политике. Каждый политик в страхе оглядывается, не забыл ли чашку кофе оплатить, не сочтут ли домогательством букетик цветов секретарше в праздник. А ведь врут. Врут народам своим и чужим, врут друг другу, врут себе. Вот и получайте. Врать не перестанут, но хоть немного задумаются. Или и впрямь утрутся и дальше поскачут?

— Сомнений не остаётся?

— Сомнений? Сложный вопрос. Да, мучают — присяга, корпоративная солидарность и тому подобная дребедень. Но я решил для себя окончательно.

— Ты уверен, что никто кроме меня, о твоей папке не знает?

— Уверен. Они бы меня к тебе не подпустили, если бы что-то знали. Согласен?

— Наверно.

— Вот и славненько. Когда поймут, что про Лансера известно Китаю, пусть порезвятся, размышляя, чья тут собака порылась.

И снова взрыв хохота. Виктор любит по своему интерпретировать наши идиомы — баба с возу, вознице глаз вон. В сотый раз хвалю его знание русского языка.

— А знаешь, Вадим. Насчёт идиом. Ведь с них-то всё и началось, если вспомнить.

— С идиом?

— В первых сообщениях о ранении Кеннеди говорилось о ранении сзади в шею. То есть, о несмертельном ранении. А дальше — простейший фокус. Берётся слово «шея» — neck, берётся слово «сзади» — back, оба термина складываются, один предлог вычитается и остаётся back of the neck, по-английски, «затылок»! Оказывается пуля не в шею влетела, а попала в затылок.

— Вот что значит носитель языка. На это я внимания не обратил.

— Главное в любом деле — уметь подать факты. Почитай на досуге газеты тех дней. Сначала все цитируют слова Джонсона: «Пуля попала в шею сзади». А на следующий день один предлог незаметно исчезает, и слова «в шею сзади» превращаются в «затылок». Мановением волшебной палочки. И никто не заметил. Сам собой бесследно растворился вопрос, почему ранение средней тяжести в шею привело к мгновенной смерти. Вот тебе и гаспачо.

— С магией вприкуску.

— А не слабо «вприкуску» на английский перевести?

Смеёмся в очередной раз.

4.3. Взросление

Москва, Индия. Шестидесятые — восьмидесятые годы.

Мари спокойна. Мари трудно вывести из себя. Мари не умеет суетиться, нервничать, заламывать руки в показной или искренней печали. Мари — очень редкий человек, такие рождаются раз в столетие. Любая новость, как бы тяжело и неожиданно не обрушивалась, воспринимается ею не с покорностью, а со стремлением понять, распознать, вылепить из шока нечто приемлемое для налаживания дальнейшего существования.

Мари никогда не падает духом. Показатель крайнего волнения — потребляемые в большом количестве сигареты. Сигареты должны быть только женскими — тонкие палочки Vogue или Sobranie, в стандартных пачках определенного цвета, без ментоловых примесей. Может быть, раньше Мари была совсем иной. Я не знаю, какой она была раньше, разве что из её рассказов о себе, а человек редко помнит самого себя в прошлом.

* * *

Играя роль Лисы на утреннике в детском саду, Мари боялась выйти на сцену, потому что ей казалось, будто все зрители, мамы и папы десятка детишек, только и делают, что смотрят на неё, показывая пальцем и смеясь, так как из-под накрахмаленной юбочки видны детские трусики.

В школе смешные страхи растворились и Мари с удовольствием декламировала стихи перед сотнями пионеров и учителей. С гордостью носила на рукаве нашивку звеньевой, любила ездить в пионерский лагерь, ощущая себя частью коллектива, где с чувством и страстью распевала песни о юном барабанщике или о первой любви, которая ещё не любовь…

Поездка на Кубу позволила заработать уважение среди одноклассников — редко, кто мог похвастаться купанием в тропических морях или гувернанткой-негритянкой.

Потом Мари настолько похорошела, что интерес стала вызывать уже сама по себе.

А затем первая любовь, юный оболтус, случайно встреченный во время турпоездки в Ленинград. Любовь, разумеется, вечная, на всю жизнь, поженимся обязательно, будет много детей, будем жить счастливо и умрём в один день. Знакомство с первой любовью длилось сутки или двое, но память сохранилась навсегда.

Вечеринки в среде золотой молодёжи; дачи, куда полулегально съезжались одноклассники, пользуясь отсутствием родителей. Ни к чему не обязывающие встречи; невинные, по сегодняшним меркам, приключения; обычное беззаботное порхание симпатичной девчонки без царя в голове.

Папа пристроил на курсы секретарей-машинисток при Министерстве внешней торговли. Курсы блатные, специально для дочерей партийных боссов и приближённых. Попасть на них было делом престижным. Однако необыкновенное обаяние Глеба Сергеевича и искреннее, без фальши, уважение со стороны сослуживцев помогли и дочери.

На курсах Мари, как и остальных девчонок, гораздо больше интересовала возможность удачно выскочить замуж, чем перспектива работы секретаршей.

Замуж выскочила. Повезло? Возможно.

Но к везению надо добавить и мягкое обаяние, и миниатюрный рост, благодаря которому любой мужчина ощущает себя покровителем и защитником хрупкой и беззащитной девчушки, робко входящей во взрослую жизнь. Большие глаза, резкие, но притягивающие черты лица, классически правильный овал, без изъянов, с соблюдением всех необходимых пропорций. Лицо бесспорно красивое, отвечающее всем канонам красоты. Прямые тёмные волосы, вызывающие трепетное желание к ним приблизиться вплотную, прикоснуться, вдыхать их аромат. Улыбка, всегда открытая и всегда искренняя, приглашающая улыбнуться в ответ. С почти незаметной долькой грусти, которую я уловил только после нескольких лет совместной жизни.

* * *

Муж, Стас Предельный, считался преуспевающим служащим Министерства внешней торговли. Был выездным — очень немаловажное обстоятельство в те дни. На момент женитьбы Мари исполнилось двадцать, а Стасу тридцать два.

Супруг оказался жёстким, нетерпимым к мелким вольностям, иногда мелочным, но Мари была влюблена, минусы плюсов не перевешивали, поэтому юная жена считала, что жизнь сложилась удачно. Только удивлялась тому, что у торгпреда напрочь отсутствует типичное для этой категории лиц умение ладить с людьми.

Родились дети — мальчик и девочка, совершенно разные по характеру и мироощущениям.

Затем текучка советской жизни, походы в гости к родителям и друзьям, небольшие ссоры, командировки мужа в Германию, откуда привозились замечательные подарки, которыми можно было похвастаться перед соседями. Кооперативная квартира в центре Москвы, в самом престижном районе. Огромная двухэтажная дача с зимней теплицей — недостижимая мечта среднего горожанина, — любовно выстроенная мужем.

Потом Стаса отправили в Индию, в советское торгпредство, где он проработал шесть лет.

Сказочное место, сказочные условия жизни для супруги торгпреда-дипломата.

Основные задачи Мари сводились к определению семейного меню, организации приёмов на пристойном уровне да контролю за стиркой постельного белья. Прислуга души не чаяла в непривередливой семье — особенно в сравнении с предыдущими хозяевами, тоже русскими, где изнывающая от безделья жёнушка считала святым долгом давать руководящие указания по любому поводу, заставляя перестилать по десятку раз постель, заправленную, по мнению взбалмошной дамы, слишком небрежно. Когда срок командировки закончился и Стаса отозвали в Москву, слуги плакали.

По тогдашним законам работник, кем бы он ни был, проводить больше трёх лет подряд в одной стране не имел права, поэтому Стас после первых трёх лет уехал, но через год вернулся и пробыл в Индии ещё три года.

Возраст Мари подкрадывался к тридцати годам. Молодёжные забавы уже не прельщали, но Индия оставалась Индией и Мари заинтересовалась йогой — поначалу от безделья, как и большая часть белых жён. Но увлеклась, прониклась, занялась чтением серьёзных книг. И все три года второй командировки делала упражнения, подолгу стояла на голове, принимала позу лотоса, заучивала названия философских категорий и имена героев-первопроходцев учения.

* * *

Буквально перед расставанием с Индией, когда уже собирали багаж для отправки домой, пытаясь, в полном соответствии с традициями советских загранкомандированных, впихнуть в контейнеры местную мебель красного дерева и наборы туфель на всю оставшуюся жизнь, выяснилось, что муж работал в военной разведке, а международной торговлей занимался в качестве прикрытия.

Узнала Мари об этом случайно, когда супруг вдруг был поднят среди ночи телефонным звонком и исчез на неделю. Вернулся похудевшим, обросшим бородой, в грязной одежде китайского производства, на китайской машине с китайскими номерами. Машину Стас немедленно загнал в гараж, номера снял сам, а через несколько часов автомобиль тут же, во дворе, погрузили в посольский фургон и вывезли в неизвестном направлении.

Мари обратила внимание на ряды дырок в автомобильных дверцах и в стеклах.

На следующий день в местных газетах рассказали о прорыве с боем через китайско-индийскую границу неизвестной легковой машины, видимо с контрабандой.

Мари сопоставила факты, задала вопросы мужу — тогда она ещё стояла на первых ступенях йоги, а посему иногда проявляла любопытство, — и муж признался, что вывозил советского агента, попавшего в беду в Тибете, на территории Китая.

Подробности Стас не рассказывал, но в ответ на тревожный вопрос жены, не погонят ли с работы за участие в недозволенных действиях, несоответствующих высокому рангу советского торгового работника, ответил, что нет, не погонят, потому что кроме работы на посту начальника загрантехэкспорта, он ещё майор советской армии, а посему, наоборот, за успешную операцию достоин повышения в звании, что, кстати, и по выслуге лет уже полагается.

Новости Мари не поразили, так как советские люди, связанные по долгу службы с зарубежными странами, все как один, так или иначе, со спецслужбами общались. Раз супруг не просто пишет обязательные отчёты о контактах с иностранцами и получает за это зарплату, а ещё погоны носит, так это и к лучшему — ещё надёжней оказался, чем рассчитывала, выходя замуж.

Жёсткость, нетерпимость, придирчивость супруга получили логичное объяснение — черты характера соответствовали касте шатри (воинов), к которой тот принадлежал.

4.4. Одиночество

Москва. Восьмидесятые годы. Португалия, южное побережье. 9 марта 2004 года.

В конце концов всё хорошее заканчивается. Пришлось возвращаться в Москву. И даже подаренные мужем бриллиантовые колье, полученные в виде подарков от местных коммерсантов, ставших миллионерами благодаря торговле с Союзом, не радовали — мужу грозила работа где-то в Ташкенте.

Тогда Мари попросила отца о помощи. Отец, в отличие от мужа, занимался только кабинетной работой, — по крайней мере, никуда по ночам не бегал, а уходил на службу к девяти утра, возвращаясь к семи вечера, за редкими исключениями, когда раз в году полагалось посещать трёхдневные полевые сборы, дабы не растерять окончательно навыки стрельбы и метания ручных гранат. Да ещё иногда отец ездил в далёкие командировки, из которых привозил экзотические и, как правило, бессмысленные подарки.

Глеб просьбе дочери внял, тем более что как раз набирал людей в новое бюро, которым его поставили заведовать. И Стас стал подчиненным у собственного свёкра.

Снова потекла тягучая, размеренная жизнь. На удивление, интерес к индийской философии и учению тамошних факиров не пропал. В жизни Мари йога стала занимать всё большее место. К унаследованной от отца нежности, красоте, притягательной улыбке добавились выдержка, благоразумие, понимание никчемности погонь за никому не нужной роскошью. На смену природной неосознанной мягкости пришла уверенная женская грациозность. В чём-то благодаря йоге, в чём-то вопреки Мари стала удивительной по привлекательности женщиной.

Стас с возрастом становился всё нетерпимей к небольшим и незаметным погрешностям в поведении окружающих, но приобретённое Мари спокойное понимание жизни помогало переносить неудобства, связанные с тяжёлым характером супруга.

Надежды на продолжение учёбы подрастающих детей перемежались страхом перед службой в армии, хотя мальчику не грозила служба на диком севере под носом у медведей.

Потом Стаса застрелили. Мари и дети уцелели чудом — всё произошло после работы. Обычно в такие вечера усталый муж сидел полуразвалясь в глубоком кресле, а если забредали соседи с просьбой подкинуть чашечку сахара или полбуханки хлеба, дверь открывала либо Мари, либо дети, тем более что кухня находилась прямо у входной двери. Но на этот раз Стас случайно оказался к двери ближе всех.

Следствие пыталось зацепиться за тот факт, что открывать пошёл сам Стас, — возможно ожидал гостя. Но пришлось признать, что Мари и дети остались живы только благодаря случаю.

* * *

Первый год одиночества достался нелегко. Было много слёз, тоски и депрессии. В чём-то помогла йога, научившая терпению. Помогли родители, друзья, забота о детях.

Потом началась перестройка. Потом мы с Мари познакомились на дне рождении у коллеги, куда её затащил отец, чтобы дочь не сидела вечно дома одна-одинёшенька. Потом мы полюбили друг друга. Потом мы поженились.

При всей любви и отзывчивости ожидать от Мари самоотверженности сложно. Сибаритство ей всё-таки присуще, несмотря на умение медитировать и принимать позу лотоса. Ни разу за всё время нашей семейной жизни Мари не ездила на аэродром провожать меня в командировку, ни разу не вызвалась встретить при возвращении. Не то чтобы встречи и проводы мне были нужны (я бы уговорил её остаться дома), но было бы приятно услышать предложение проводить меня до Шереметьева. А Мари отличает здравый подход к любой деятельности.

И всё же спокойная реакция на мои откровения насторожила — понимает ли Мари, что нам предстоит? Видит ли, во что я её вовлекаю?

У меня комок в горле — не решит ли она, что на первом месте у меня эгоизм.

Может быть, рассуждения о необходимости довериться человеку, который никогда не подведёт, о благородной миссии, выпавшей на мою долю, не более чем отговорки? Может быть, на самом деле я пытаюсь спасти собственную шкуру, подставляя любимую женщину?

Но ведь это не так. Если меня не станет, Мари придётся повторить уже пройденный однажды путь. Хотя скорее всего, чуда на сей раз не случится и её тоже «исчезнут», на всякий случай, мало ли что муж рассказывал жене в ночной тишине уютной спальни.

Если бы я уехал один, оставив Мари в Москве, всё было бы ещё хуже — с момента моего отъезда она оказалась бы без защиты. Если бы я не рассказал ей всё, что ей необходимо понять, то шансов у Мари просто бы не оставалось. Никаких.

* * *

Брак обречён в тот момент, когда одному из супругов приходится приносить себя в жертву ради его спасения. Мы знакомимся на вечеринке, на лекции или в купе поезда. Влюбляемся, ходим, держась за руки, щебечем, рассеяно слушаем любимого человека, которому не терпится поведать о себе. Потом начинается совместная жизнь. Один из супругов рассказывает о своём детстве во второй, в третий, в десятый раз. И тогда приходят раздражение, неприятие, несогласие, желание отдохнуть. Раздражают привычки, вчера казавшиеся привлекательными. Мы не приемлем жестов партнёра, на которые вчера не обращали внимания; злимся за повторяющиеся шутки; бесимся из-за с апломбом высказанного мнения, особенно если партнёр не оставляет шансов на сомнения в собственной правоте. Вместе с раздражением приходит нежелание видеть партнёра за общим столом, в одной квартире, в собственной постели.

Мы продолжаем заботиться друг о друге. Но каждый заботится о себе. Не причиняет зла другому только ради себя — чтобы самому жилось спокойней. И постепенно люди становятся чужими, отдаляются друга от друга. Иногда с горечью, чаще с брезгливостью и ненавистью.

Но нас это не касается. Мари — исключение из правил. Поэтому мы вместе, — потому что я тоже исключение. По крайней мере, в отношении Мари. Мы живём друг для друга.

Годы брака ничего не изменили — мне не просто хорошо с моей женой. Она для меня — вся жизнь. Меня не волнует неумение Мари хорошо готовить. Меня не тревожат её возможные шалости на стороне, обычно вызывающие безумную ревность у мужей и доводящие до разводов. Если вдруг Мари почувствует необходимость в мимолётном романе с симпатичным обожателем, я отнесусь спокойно, без тупой душащей ревности, — грязь к Мари пристать не может. Не имеет права.

Мари — женщина, имеющая право на собственную жизнь и собственные чувства. Имеющая право на слабости, похождения, интересы, увлечения, причуды.

Иногда причуды раздражают — как регулярные заказы продуктов по телефону, вместо того чтобы сбегать в магазин и на этом сэкономить. Иногда они просто милы, — как любовь к музыке Бадаламенти и уверенность в том, что его мелодии помогают постичь полёт души. Впрочем, склонность к высоким, щемящим, пронизывающим человека насквозь, горьким, печальным и нежным звукам не причуда. Это сущность моей жены, женщины если не без изъянов, то наверняка без пороков.

Мы с Мари очень разные, но мы пара. Потому что мы живём друг для друга, потому что где-то там, на непостижимой высоте, мы переплетены, слиты воедино, и там мы достигаем странного, неведомого другим ощущения равновесия желаний, стремлений и мировосприятия.

Наша жизнь строится по замечательному принципу: «Будьте реалистами — требуйте невозможного!» (проверить перевод фразы, повтор найти). В наших взаимоотношениях мы требуем невозможного, поэтому нам удаётся невозможного достичь. Поэтому даже когда вокруг беспросветная тьма, мы не тревожимся, потому что знаем, что тьма пройдёт. Поэтому я рассказываю Мари обо всём, — о том, как приходил к пониманию; о том, как нам придётся жить в ближайшие сутки; о том, как мы будем искать свет в кромешной тьме.

Глава пятая. Фламенко

5.1. Пуша, Лансер и все остальные

Список кодов, используемых службой охраны президента США в ноябре 1963 года.

Воспроизводится частично. Обнаружен Вадимом Шмаковым в архивах советской военной разведки. В оригинальном документе географические наименования указаны с географическими координатами цели поражения.

Семья президента США:

Lancer — Джон Кеннеди, президент США.

Lace — супруга президента США.

Lyric — дочь президента США.

Lark — сын президента США.

Семья вице-президента США:

Volonteer — Линдон Джонсон, вице-президент США.

Victoria — супруга вице-президента США.

Velvet — дочь четы Джонсонов.

Общие наименования:

Acrobat — аэродром базирования самолёта президента.

Angel — самолёт президента.

Cabin — поместье клана Кеннеди.

Calico — Пентагон.

Castle — Белый Дом.

Chateau — второй домик отдыха президента.

Cork — штаб-квартира ФБР.

Crossroads — запасной командный пункт управления.

Crown — рабочий кабинет президента США.

Hamlet — президентский домик отдыха.

SS100X — президентский автомобиль.

Volcano — ранчо вице-президента США.

Агенты охраны:

Digest — Рой Келлерман.

Dazzle — Клинтон Хилл.

Diamond — Дан Остин.

Домашние животные:

Pusha — кот президента США (порода сиамская бойцовая).

Sandy — собака супруги президента США (порода чау-чау).

5.2. Абсурд

Москва. Зима — весна 1992 года.

Приступая к работе по делу Кеннеди, я считал, будто Глеб меня задействовал для того, чтобы служба мёдом не казалась, а ещё дабы отвлечь способного работника от грустных мыслей по поводу нищенских зарплат. Из армии в те месяцы офицеры бежали тысячами, а банки и финансовые компании, с удовольствием привлекали военных пенсионеров, придававших благочинный оттенок мошенническим конторам.

Но, в точности как у Глеба, мое удивление росло с каждым днем. Поражала залихватская наглость абсолютного, несомненного, очевидного абсурда обвинений. Поражало ответное молчание власти. Иногда, впрочем, с неловкими попытками оправданий. Таких оправданий, чтобы народ окончательно уверовал в её, власти, виновность.

Начал я там, где Глеб остановился. Сначала углубился в семидесятые годы, потом, в ошеломлении, вернулся к истокам, отмечая упущенные Глебом обвинения. И ведь какие обвинения! Любо-дорого смотреть!

Первый раз хмыкнул, прочитав бурное обсуждение случая с пропавшим черепом Кеннеди. Писали о нём очень многие.

Якобы в августе семьдесят второго года некий Сири Вехт, патологоанатом из Питтсбурга, штат Пенсильвания, получил разрешение суда на исследование черепа Джона Кеннеди. Цель — определить угол попадания пули. Каково же было удивление врача, когда выяснилось, что череп покойного президента исчез из архива!

После прочтения стало смешно, мол, какую только глупость не печатают. Но смеяться я перестал, увидев реакцию руководителей страны — беспомощные заикания: да не знаем мы, куда череп делся, может быть, ещё найдётся…

Вместо того, чтобы внятно и чётко высмеять и врача Вехта и тех папарацци, что пропажу черепа на щит подняли.

Ведь не имеет значения, кремировали человека или закопали. Череп в архиве не хранят. Череп либо закопали вместе с остальными костями, либо сожгли вместе с ними же.

Трудно внятно объяснить ситуацию? Либо власть дурная, либо народ упорно дурят.

Дальше наткнулся на повторяющиеся во всех публикациях доказательства невиновности Освальда: оказывается, Ирлин Робертс, хозяйка квартиры, которую снимал Освальд, заметила постояльца в 13.04 на автобусной остановке в километре от места убийства полицейского Типпита, застреленного в 13.06. Следовательно, не мог Освальд в Типпита стрелять!

Читаю показания Робертс в протоколах следствия: она видела Освальда в 13.34, через полчаса после гибели Типпита! Почему во всех книжках указано очевидно ошибочное время их встречи? Почему никто очевидную глупость за десятки лет не опровергнул? А ведь на этом строятся версии невиновности Освальда в деле Типпита.

* * *

Уоррен Рейнольдс не опознал в Освальде убийцу полицейского. Однако «через какое-то время» (так мило пишет прокурор Гаррисон, решительный борец против официальной лжи и подтасовок) в Рейнольдса стреляют. Он тяжело ранен. Выйдя из больницы, запуганный Рейнольдс заявил, что в Типпита стрелял именно Освальд.

Изучаю архивы. Оказывается, Рейнольдс был ранен грабителем через два года после завершения следствия. Грабитель задержан и осуждён. Рейнольдс и после ранения не признал Освальда, так как стоял на значительном расстоянии и видел Освальда со спины.

Стыдливое умалчивание Гаррисона о дате ранения понятно. Власти почему себя не выгораживают?

* * *

Агенты ФБР Франсис О’Нил и Джеймс Сиберт забрали у следователя Стовера четыре пули. Но ведь официально считается, что в Кеннеди стреляли трижды! «Как же так? — задаётся вопрос в сотнях книг. — Куда же это четвёртая пуля делась, а?»

Листаю четырнадцатый том материалов комиссии Уоррена. Да вот же она, четвёртая! С копией расписки, с рапортом агентов, с заключением лаборатории, с отчётом следователя, специально направленного в Даллас для выяснения обстоятельств находки. Завалялась пуля за шкафом в одной из палат Паркландской больницы. В дело внесена благодаря тщательности дознавателей, просеявших весь мусор первого этажа здания и скрупулезно отметивших всё обнаруженное, в том числе старую проржавевшую пулю. В деле отмечено место находки, говорится о примерных сроках выстрела (пуля провалялась за шкафом не меньше года), поясняется, куда и когда «улика» отправлена на хранение. Одно непонятно — при чём тут заговор и почему власть краснеет, когда этой пулей её, власть, попрекают.

* * *

В любом многостраничном исследовании встречается недоуменный вопрос: «Официально утверждается, будто Освальд стрелял с шестого этажа складского здания! Но Освальда видели в кафе на втором этаже через две минуты после выстрелов! Как это он там очутился через две минуты, а? Невозможно!»

И ведь вопрос занимает далеко не последнее место в обвинительном списке.

Люди наивны, как кролики. Кому-нибудь в голову пришло посчитать, за какое время человек спускается с шестого этажа на второй? За полминуты? За минуту? Но звучит сильно: «Как же мог Ли Харви Освальд оказаться в кафе через две минуты после убийства?!»

Да так и мог. Дошёл прогулочным шагом, как любой человек, если речь идет не о немощном старике и не об инвалиде.

* * *

Про стоящий перед складом махонький дубок, который вдруг разросся в «огромный техасский дуб» и «полностью загородил вид дороги» из того окна, откуда якобы стрелял Освальд, даже говорить неприлично, а ведь срабатывает!

Смешно говорить про историю с якобы странной сменой маршрута кортежа — обычные незначительные поправки раздуваются и подаются, как злой умысел. А мэр Далласа Эрл Кабелл и замдиректора ЦРУ Чарльз Кабелл оказались братьями.

Выводы?

Разумеется, мэр по наущению замдиректора ЦРУ меняет маршрут, дабы подставить президента под выстрелы! Никто и не собирается обсуждать, что мэр всегда утверждает пути следования почётных кортежей; что участвуй мэр в заговоре, он нашёл бы удобное место для стрельбы и не меняя маршрута; что количество заговорщиков превышает все допустимые пределы. Главное — есть очередной аргумент! Кто больше!

Продолжать можно безостановочно ещё сутки. Можно взять любой аргумент и аккуратно разложить по фактам, ничего от него не оставив. И свалить глупости на щелкопёров-бумагомарателей, которым очень хотелось либо выслужиться, либо денег заработать.

* * *

Когда долго изучаешь проблему; когда замечаешь всё новые и новые подробности; когда всплывающие детали неожиданно для тебя самого элегантно и красиво из абстрактной мешанины непонятных и запутанных данных вдруг выстраиваются в поначалу блёклую, туманную, неясную мозаику, постепенно проявляющуюся, дополняемую всё новыми квадратиками фактов; когда количество получаемой и перевариваемой информации вдруг переливается через край и внезапно чётко, выпукло, органично вскрывает истинную многогранную картину происходящего, ты ощущаешь истинное удовольствие.

Удовольствие от открытия. Удовольствие профессионала, пока не думающего о последствиях собственной находки.

Обычно ты натыкаешься на последний мазок, на последний штрих, после которого в мозгу что-то щёлкает и картина внезапно проясняется. Как будто занавес поднялся.

Последним штрихом стало повествование об эксгумации в восемьдесят первом году тела Освальда. С леденящими душу подробностями долгоиграющей эпопеи.

Несколько лет сторонники теории заговора настаивали на вскрытии могилы Освальда, утверждая, будто вместо Освальда захоронен двойник. Брат покойного протестовал, однако вдову убедили написать заявление с соответствующим требованием.

Пока юристы спорили о допустимости вскрытия, кампания за или против достигла размаха национального противостояния. Каждая попытка остановить надругательство над могилой объявлялась очередными происками заговорщиков. В кампании приняли участие самые знаменитые политики, журналисты, проповедники.

В конце концов, 6 декабря 1981 года тело откопали. После анализа на ДНК (кстати, одного из первых анализов ДНК в истории, в то время архидорогого!) и сверки с зубными картами, все убедились, что в могиле захоронен Освальд. Даже сторонники версии о захороненном двойнике были вынуждены признать неправоту.

То, что и в этом деле власти вели себя странно, меня уже не удивило. Как обычно, заявления представителей госслужб только усиливали сомнения. К примеру, представителя ЦРУ спрашивают, уверен ли он, что в могиле Освальд, а тот отвечает: «Насколько знаю, видимо, он, но точно сказать не могу».

Такие же ответы давали и другие официальные лица, способствуя раздуванию психоза, который можно было остановить одним чётким и безоговорочным заявлением. Но не было сделано даже обычного в таких случаях предупреждения возложить расходы на инициаторов эксгумации. Это тоже не удивляет — в деле Кеннеди государственные органы ни разу никого не предупредили об ответственности за клевету.

Задал я сам себе вопрос: итак, раскопали, убедились, что ерунду несли про двух Освальдов. Замолчали. Конец делу. Но!!! За полгода до вскрытия могилы безумный маньяк покушался на жизнь президента Рейгана, затем террорист стрелял в Папу Римского, а за два дня до выдачи разрешения на раскопки могилы Освальда убит президент Египта Анвар Садат.

После каждого громкого покушения вся американская пресса не только посвящает событию первые страницы, но еще вновь и вновь возвращается к давнишнему делу Кеннеди. Оно и понятно: новые журналисты, молодые волчата. Снова вынюхивают, роются в архивах, раскапывают новые факты, спешат поймать момент, пока публике не надоело ахать и охать в связи с очередными нападениями на очередных мировых лидеров.

И что получается? Как только критическая масса доходит до предела, как только становится ясно, что после третьего за полгода покушения старая тема вот-вот выйдет на первое место по интересу публики (особенно после ранения Рейгана), обществу вдруг, как по мановению волшебной палочки, подкидывается интересное направление: у вас пробуждается интерес к делу Кеннеди? Пожалуйста! Вот вам, держите и исследуйте! Только будьте любезны, не лезьте куда не следует. Вот вам труп Освальда, его и обсуждайте. Тем более тема животрепещущая — не двойника ли схоронили? И злободневность присутствует.

До меня дошло, что так происходило всегда: как только по той или иной причине тема возрождалась, то сразу же запускалась очередная ошеломляющая сенсационная теория, на первый взгляд, совершенно не имеющая отношения к событиям, вызвавшим очередной интерес.

В 1975 году умирает Аристотель Онассис — новый муж Жаклин Кеннеди. Во всех газетах вновь вспоминают обстоятельства гибели Джона. Всплывают новые детали, исследуется поведение Жаклин. Юные репортёры с незапятнанным взором обращают внимание на ускользнувшие ранее частности. С любопытством роются в материалах о необъяснимых похождениях вдовы в первые недели после гибели мужа-президента. Подходят вплотную к теме её странных поездок.

И тут же новая сенсация, оказывается, убийство Кеннеди организовал Никита Хрущёв! Читайте новый бестселлер, наслаждайтесь! Забудьте про Жаклин.

Страна углубляется в изучение шедевра Майкла Эддоуса «Как Хрущов убил Кеннеди». Через месяц становится ясно, что Хрущов никого не убивал (по крайней мере не убивал Кеннеди), но публика наелась темой до отвала, ни Джон, ни Джеки никого не интересуют. Неожиданных вопросов и необъяснимых находок можно не опасаться. Хотя бы какое-то время.

5.3. Безумие

Москва. Девяностые годы.

Раз всплески интереса не случайны. Раз кто-то специально интерес направляет, отводя от опасных направлений, перенацеливая на другие, неопасные.

Значит?

Значит опасность не исчезла. Значит дело Кеннеди не сдано в архив, значит в нём есть такое, что до сих пор вынуждает ловчить, скрывать истину, придумывать замысловатые ходы, дабы публика не наткнулась на разгадку какой-то загадочной истории.

Оставалось понять, что происходило на самом деле.

По схеме Видока, первая версия — безумие. Причём безумен я, а никто иной. Паранойя у меня. Или шизофрения. Или и то, и другое.

Но опыт показывает, что любая паранойя — это возведённое в крайнюю степень обострённое восприятие реальности. Особенно в тайных операциях.

* * *

Всего в мире издано свыше трёх тысяч исследований, посвященных покушению на Джона Кеннеди. Большая часть — перепевы, компиляции, плагиат (особенно любили красть чужие произведения советские политические обозреватели, причём самые именитые, — советскому читателю сравнивать было не с чем, опознать ворованную вещицу советский человек не мог, а если бы и опознал, то всё равно никто бы не позволил публично заклеймить мелкого воришку).

Но я взялся за первоисточники: мемуары политиков, министров, журналистов, шофёров, секретарш, поваров, врачей, адъютантов, советников, переводчиков, полицейских. Всех тех, кто имел отношение к делу, хотя бы самое отдаленное. И я был уверен, что среди душещипательных историй на тему «как я готовил президенту пончики» или «как я стирала его любимую рубашку» обязательно отыщется разгадка.

Не просто был уверен. Я знал, что в одной из книжонок найду ответ на два простых вопроса: что именно произошло? И зачем после покушения придумали заговор, которого не было?

Ответ должен был отыскаться. Иначе не бывает. Хороший аналитик ответы находит всегда. Даже тогда, когда сам автор мемуаров о правильном ответе и не догадывается.

Уильям Доннован говорил, что изучив архивы подрядчика, он получит в сто раз больше сведений о состоянии железных дорог противника, чем заслав в тыл врага сотню шпионов. А первый директор ЦРУ был человеком очень умным.

Справка: фальсификации античных рукописей

Чтобы определить, поддельный ли перед нами документ или настоящий, необходимо понять, имело ли смысл исходя из любых, иногда тщательно скрываемых интересов, прибегать к фальсификации материала.

Как правило, определение мотива — самый легкий этап в выявлении подделок, так как мотив найти можно всегда: финансовый (например подделка картин известных художников или подделка средств платежа), личный (подделка почерка соперника с целью очернения того перед возлюбленной) и тому подобное.

После обнаружения мотива оцениваются технические возможности фальсификации. Как правило, если бумаги подделываются ради большой политики, технические возможности безграничны. К тому же, силы, принявшие решение о фальсификации, могут обеспечить поддержку процессу, например начать рекламную кампанию, провести мероприятия по сокрытию следов, задействовать лучших специалистов по подделкам и тому подобное.

Самой известной и коварной фальсификацией являются так называемые античные рукописи. На их изучении построено мнение о развитии человечества, об его философских, мировоззренческих и нравственных позициях.

Эти рукописи стали попадаться читателям и исследователям, начиная с пятнадцатого века нашей эры. С этим утверждением историки не спорят.

Например копию рукописи Тацита нашёл в 1425 году неизвестный монах в безвестном монастыре. Полный текст сочинений Цицерона был впервые обнаружен в 1420 году, но тоже не в оригинале, а в копии. Произведения Платона были впервые опубликованы в латинском переводе в 1482 году с предисловием, что рукопись найдена за полсотни лет до публикации, однако греческие оригиналы Платона никто никогда не видел. Да и в более поздние времена появление античных текстов таинственно. Подробности обнаружения в 1891 году «Афинской политики» Аристотеля — одного из последних найденных документов античной эпохи — остаются тайной. Известно только, что это, опять же, копия оригинального документа якобы пятнадцатого века.

Но древние произведения, записанные на хрупких рулонах плохо выделанной бумаги (а чаще на ткани), хранимые во влажных тайниках, съедаемые грызунами и бумажными червями, не могли дожить до пятнадцатого века. По крайней мере в том количестве, в котором они внезапно и одновременно объявились в монастырях, религиозных библиотеках, тайниках, обнаруженных при возведении церквей, будучи найденными монахами, священнослужителями, богословами.

Католическая церковь в пятнадцатом веке предъявила миру древние документы, ставящие под сомнение суровые и аскетические постулаты средневековья. Эти находки дали побудительные импульсы развитию общества. Они привели в конечном счёте к победе Возрождения (названного так из-за новой церковной политики — возрождения идеалов относительного либерализма, демократии и пытливости человеческого ума). И церковь в массе своей не препятствовала распространению новых идей, всячески поощряя возврат к былым устоям, ещё недавно находившимся под тысячелетним запретом.

С какой целью проводилась новая политика, каковы были её побудительные причины, какие силы были задействованы, кто и как противодействовал этой политике — вопрос отдельный и здесь не рассматривается. Но факт остается фактом — до сего дня мир не сомневается в реальности таких исторических личностей, как Платон, Тацит, Аристотель и других античных философов-историков. А влияние их на развитие человечества переоценить невозможно.

Любопытно, что невозможно доказать фальсификацию, изучая исходные материалы: состав бумаги, чернил, чужеродные пятна и тому подобное. По простой причине — исходные материалы отсутствуют. В распоряжении учёных есть только копии пятнадцатого века. Утверждения же, что стиль, обороты, метафоры, буквы и цифры, ссылки на географические и климатические параметры, упоминания предметов одежды или деталей быта соответствуют середине прошлого тысячелетия, но никак не античной эпохе, легко разбиваются контраргументами — казусы объясняются ошибками монахов-переписчиков.

Таким образом, человечество в массе своей уверено в аутентичности текстов, характеризующих нравы, традиции и мировоззрение античности и определивших переход цивилизации от тысячелетнего этапа средневековья к Возрождению.

В заключение заметим, что жертвы фальсификации не умеют думать. Точнее, на каждого из нас есть свой уровень фальсификации и мистификации. Нет человека, которого нельзя было бы обмануть, применив для достижения цели достаточные силы и средства.

5.4. Хроника

Разные страны. Декабрь 1963 — апрель 1964.

И я медленно крутился, как в плавном и в то же время резком испанском танце. Мягко, но чётко, не позволяя трепещущей ситуации выскользнуть из объятий. Обволакивая, обольщая всплывающие загадки и тайны, увёртываясь от неожиданных всплесков противоречий. Режущими, отточенными, но и нежными движениями распутывая затвердевший за долгие годы клубочек. Пытаясь постичь единственный правильный ответ.

Поиск… Разворот, очередное сваливание в пучину хаоса, опять разворот, теперь уже в обратную сторону… Отрывистый удар… Плавный, незаметный глазу переход на следующую грань, рывок и режущий грохот прозрения… Внезапное неистовство и головокружительный каскад, в котором взгляд теряется, сжимается, разрывается на физически ощутимые точки восприятия.

Газеты, журналы, ежегодники, хронологические календари, ленты ТАСС, донесения атташе, доклады посольств, разведсводки, радиоперехват. Скрупулёзное прокручивание событий. Начиная с 22 ноября 1963 года до… до тех пор, пока не найду разгадку.

• 29 ноября 1963 года при взлёте из монреальского аэропорта Дорваль разбивается пассажирский самолёт, все 118 пассажиров погибают.

• 4 декабря 1963 года завершает работу Второй Ватиканский церковный собор, утвердивший исторические изменения в политике Ватикана.

• 9 декабря 1963 года в мотеле на озере Тэйкс, штат Невада, похищен сын певца Фрэнка Синатры. Через двое суток, после уплаты выкупа в полмиллиона долларов, Синатру младшего освобождают. Еще через трое суток похитители задержаны.

• 20 декабря 1963 года у деревушки Этан-сюр-Мер, на островах Маделены в Квебеке, терпит крушение греческий сухогруз «Остров Корфу», один из многочисленных торговых судов, принадлежащих Аристотелю Онассису.

• 23 декабря 1963 года в проливе Мадейра вспыхивает пожар на греческом круизном теплоходе «Лакония», в результате которого погибают 128 пассажиров.

• 2 января 1964 года после тяжёлой болезни уходит в мир иной Джозеф Мальоччио, крёстный отец североамериканской мафии.

• 4 января 1964 года в результате железнодорожной катастрофы в Югославии погибают 60 пассажиров, 200 тяжело ранены.

• 9 января 1964 года в результате столкновений в зоне Панамского канала погибают 21 панамец и четверо американских солдат.

• 14 января 1964 года в штате Мэриленд разбивается американский бомбардировщик с атомными бомбами на борту.

• 27 января 1964 года Франция и Китайская Народная Республика принимают решение об установлении дипломатических отношений.

• 28 января 1964 года. Советские истребители сбивают невооруженный американский самолёт, случайно залетевший во время тренировочного полёта в воздушное пространство ГДР. Все трое членов экипажа погибают.

• 6 февраля 1964 года Великобритания и Франция подписывают соглашение о строительстве туннеля под Ла-Маншем.

• 11 февраля 1964 года на Кипре начинаются столкновения между греками и турками.

• 6 марта в Греции приведён к присяге король Константин II.

• 1 апреля 1964 года в Бразилии свергнут президент Гуларт.

• 6 апреля 1964 года в княжестве Бутан убит премьер-министр Джигми Дорфи.

• 17 апреля 1964 года прооперирован Шарль де Голль.

• 20 апреля 1964 года президент США Линдон Джонсон и премьер Советского Союза Никита Хрущёв объявляют о сокращении производства ядерных вооружений.

• 26 апреля 1964 года Танганьика и Занзибар объединяются в единую Танзанию.

Стоп. Назад. В март.

26 марта 1964 года Конгресс США принимает 27 законов и законодательных актов. Среди прочих, принимается закон, регламентирующий правила вступления в должность президента страны тех лиц, власть к которым переходит в случае невозможности избранного президента исполнять обязанности в результате смерти, ранения, тяжёлой болезни или подозрения на тяжёлую болезнь. На следующий день после утверждения Сенатом закон вступает в силу.

До этого смену власти в случае ранения президента или подозрения на болезнь закон не регламентировал.

5.5. Знакомство

Москва. 1996–1999 годы.

С Виктором мы познакомились в девяносто шестом, когда руководство сочло, что настал момент торжественного вручения американцам злополучных архивов. Передачу приурочили к президентским выборам в обеих странах — в рекламных целях, так сказать. Глеба в живых уже не было, поэтому оформлял папку я один. Вернее сказать, сорок папок — именно столько их набралось… Но перед вручением подарка необходимо было сверить с американцами их содержание. Конечно, документы были отсортированы, и я изъял то, что показывать счёл нецелесообразным, однако надо было согласовать процесс и с ними. Чтобы ненароком не подставить неожиданным презентом их правительство и прочих заинтересованных лиц.

У американцев процедура чёткая — с момента передачи документов взгляд от них не отведут ни журналисты, ни оппозиция. Их придётся публиковать. Если попадётся листок, который правительству ой как не хочется публично оглашать, то конфуз может выйти с подарком. Разумеется, всегда можно что-то нечаянно потерять или пропустить, но зачем, если есть возможность заранее убрать лишнее?

Поэтому, оповестив партнёров о нашем намерении, начальство попросило назначить представителя — пусть, мол, тот сначала в бумагах покопается. Пусть, если что-то покажется ненужным, пальцем ткнёт: уберите этот листок и запрячьте подальше, видеть его не желаем…

Подход обычный, традиционный, классический.

Через неделю в Москву прилетел Виктор Фуэнтес. Худощавый, седой, выше среднего роста, цепкий, гибкий, жёсткий. Смуглый. Пронзительный и печальный. Кубинец, переехавший в США после прихода к власти Кастро. Прекрасно говорящий по-русски.

Пару месяцев мы просидели с утра до вечера, прошлись по каждой бумажке, сверяя переводы, подчёркивая фамилии, даты, названия. С десяток документов изъяли — ничего особенного, но в них назывались имена, упоминание о которых могли чем-то не угодить нынешней вашингтонской власти, посему пусть полежат у вас, в Москве, убери ты их от греха подальше.

Первый звоночек звякнул ещё до приезда. Коллега из ФСБ, который по моей просьбе (следуя устоявшейся практике заранее выяснять сильные и слабые стороны собеседника) искал на Виктора материалы, прислал данные, из которых следовало, что человек по имени Виктор Фуэнтес служил в ЦРУ два года — с 1961 по 1963. Затем исчез. Исчез намертво, без следов.

Случись исчезновение сегодня, оно бы вызвало всеобщую тревогу — сотрудник ЦРУ, говорящий по-русски, пропадает, бесследно растворяется. Несомненно, отправлен к нам, в глубокую разработку. Акцент значения не имеет — мало ли латышей и армян на просторах России живёт. Но в те годы техника слежения не позволяла просеивать всех сотрудников спецслужб противника. О Фуэнтесе у нас просто не знали.

Всплыл Виктор на поверхность в 1986 году. Сведения о нём пришли от Олдриджа Эймса, самого знаменитого советского шпиона, работавшего в отделе кадров ЦРУ и передавшего в КГБ полные и подробные сведения обо всех и каждом, начиная с секретарш-машинисток и заканчивая секретнейшими агентами, внедрёнными в сердце советской обороны, — благодаря Эймсу в СССР повязали тринадцать американских агентов.

Но Фуэнтес, судя по всему, не был ни в СССР, ни на Кубе. И даже связан не был с этими странами. Во всяком случае, будучи внезапно восстановленным в организации и вернувшись то ли с севера, то ли с юга ни советскому, ни кубинскому отделу придан не был, а занялся общей стратегией, маловажной бытовухой, ничем особенным. Шпионы, вернувшиеся «с холода», так себя не ведут. И изучая привалившее от Эймса счастье — свыше двух тысяч досье сотрудников центрального аппарата ЦРУ, — дело Фуэнтеса чекисты отложили в общую кучу, не до него было.

Дело впервые выудили по моей просьбе, когда пришло известие о назначении господина Фуэнтеса представителем по передаче бумаг по делу Кеннеди. Поэтому я и попросил поискать, что там у нас на Фуэнтеса накопилось. Оказалось, ничего нет. Зато есть загадка: где человек пропадал двадцать три года, никто не знает. Ни разу не был задействован ни в одном деле, ни разу не оставил отчёт о проделанной работе, не получал зарплату и не награждался почётными грамотами. И вдруг вернулся, возник из ничего, после чего занялся канцелярщиной.

Заметив несуразность, я хмыкнул. Подумал, что у меня перед Фуэнтесом есть преимущество — он-то узнает обо мне только после знакомства. Ему ещё надо запрос в свою контору домой делать о моих привычках, опыте, характере, слабых и сильных сторонах, а у меня его характеристика уже на столе! Вот только где он пропадал двадцать три года?

* * *

Мы понравились друг другу. Чем-то Виктор напоминал покойного Глеба. Возрастом. Сединой. Неравнодушием. Интересом к жизни.

Работали мы с Виктором не друг против друга, но взаимно помогая. Это тоже сблизило.

Сблизило и общее любопытство: обоим впервые пришлось работать вместе с вероятным противником, увидеть не абстрактного врага и коварную личность, а живого человека — усталого, в чём-то счастливого, в чём-то побитого жизнью.

То, что прислали именно Фуэнтеса, не удивило. В ЦРУ он работал большей частью с архивами и отжившими своё бумагами — по меньшей мере так явствовало из досье, присланного Эймсом. Для почти пенсионера Фуэнтеса хлопоты с процеживанием любезно предложенных нами папок были как раз тем, что надо — приятная работа, не связанная с нервотрёпкой.

* * *

Когда дело близилось к завершению, обе стороны вдруг приняли решение с передачей повременить — до следующих выборов. В девяносто шестом дела у обоих президентов обстояли настолько солидно, что мелкие подарочки значения не имели.

Мы с Виктором политическому решению вождей порадовались — мы что, не люди разве? — дело-то нам придётся на контроле держать, всё хлопот меньше на других участках.

И медленно, не торопясь, продолжали папку пополнять. Для этого регулярно встречались, так как переписке дело, разумеется, доверять не собирались.

Встречались, как правило, в Москве, чтобы без согласования ни один листок в Америку не попал. Пару раз устроили свидания за рубежами наших великих и могучих родин — однажды в Испании, второй раз в Таиланде. Особой необходимости в этом не было. Обычные уловки средних служащих с целью сэкономить отпускные. Я приезжал с Мари, Виктор — в одиночку.

Пока Мари загорала на пляже в Бланесе, под Барселоной, дрожа на пронизывающем каталонском ветру, или продиралась сквозь густые толпы туристов, почтительно разглядывающих изумрудного Будду в Бангкоке, я подсовывал Виктору очередные бумаги, найденные в каком-то областном архиве, а он, после пятиминутного изучения листка, глубокомысленно кивал и либо соглашался принять документ в дар, либо просил припрятать до лучших времён.

Затем мы с Мари продолжали отдых, один раз, впрочем, пообедав в Барселоне вместе с Виктором, представленным мною в качестве старинного приятеля, кубинского журналиста. Но Мари не интересовало, с кем я встречаюсь и с какой целью. Главное, чтобы человек аппетитно, со вкусом и толком поведал о самых привлекательных местных блюдах. Ну а посоветовать отведать какую-нибудь паэлью с макаронами вместо риса, да ещё приправленную особым кисло-сладким пряным соусом, — на это Виктор был мастак.

Понятия не имею, каким образом Виктор убеждал своих счетоводов в необходимости встречи в третьей стране, да ещё в разгар отпускного периода, — в конце концов, профессионал-разведчик любому бухгалтеру бруклинский мост продаст по выражению американцев.

Мне было ещё проще: «Довожу до вашего сведения, что американский партнёр потребовал встретиться в Патайе, Таиланд. В Москву лететь отказался. Возможные причины — такие-то. Прошу разрешения на поездку в Таиланд сроком на неделю. Примерная смета расходов прилагается. Для обеспечения маскировки прошу разрешения взять с собой супругу, Марию Владимировну. Расходы на поездку супруги прилагаю к смете».

Начальство хмыкало, подозрительно качало головой, но всё же поездки утверждало, так как и сами начальники, бухгалтеры, адъютанты, секретарши, машинистки и прочие тоже поддавались соблазнам. Только на неделю лететь как-то подозрительно выглядит, командировка должна не меньше двух недель длиться (хотя дел-то там на день от силы), так что вот тебе две недели, лети, дорогой, защищай честь родины.

По возвращении писал отчёты, прятал отвергнутые Виктором бумажки, красиво скреплял оставшиеся и либо неторопливой рысцой бежал за очередными находками, либо решал обычные служебные дела, с Кеннеди никак не связанные.

* * *

В девяносто девятом году у нас на власть претендовал молодой, многообещающий, но никому не известный дядя, к тому же нелюбимый демократами за бесцельно прожитую жизнь (хотя и не сжигаемый позором за подленькое прошлое). У них президенту грозил импичмент за скромное умалчивание подробностей отношений с миловидной пухленькой практиканткой.

Любое лыко, усиливающее шаткие позиции лидеров, было в строку. Сорок архивных чемоданчиков (десятки папок с архивами) грозили сыграть положительную укрепляющую роль. С популярностью, завоёванной в ходе небольших победоносных войн где-нибудь в Югославии или Чечне, конечно не сравнить, но в хозяйстве пригодится.

Поэтому архивы в девяносто девятом году торжественно поменяли хозяина. Наконец-то.

Стороны объявили, что российские спецслужбы передали США сорок папок архивных документов, связанных с делом президента Кеннеди. Было помпезно заявлено, что большая часть передаваемых материалов связана с жизнью Ли Харви Освальда в СССР. О чём идёт речь в меньшей части, широкой публике не рассказали. Но, в принципе, ничего особенного в документах не было и быть не могло. Всё опасное для нас отмёл я, а всё неприятное для них изъял Виктор. По праву профессионала.

Но и я профессионал. Потому отмечая в ходе работы интерес Виктора к бумажкам, на первый взгляд не представлявшим никакой опасности; наблюдая за цепким взглядом, останавливающимся на тех или иных фразах из донесений и журнальных вырезок; подсекая его ухмылку при виде какого-нибудь отчёта из Аргентины или Греции, убедился, что Глеб был прав: Виктор знал о деле Кеннеди гораздо больше, чем пытался показать.

И вопрос, где же он пропадал два десятка лет, становился ещё интереснее.

5.6. Схема

Нам всем присуща определённая «совковость», как бы ни брезговал я этим термином. Некоторые любят вставать в красивую позу и напыщенно заявлять, что де никогда Западу не поставить Россию на колени — будто Западу больше делать нечего кроме мучительных и напряжённых раздумий бессонными ночами, как бы непокорную Россию на колени поставить. Другие истошно бьют себя кулаками в грудь, завывая об особой исторической, трансцендентальной миссии, выпавшей на долю «самой духовной державы».

В моём домике свои скрипучие ступеньки. Увидев впервые Виктора, я первым делом обратил внимание на выпуклый золотой перстень с печаткой, восприняв его как символ коррупции. Или по меньшей мере американской пошлости и безвкусицы. Гораздо позже понял, что довлеющие стереотипы чаще всего неприемлемы.

Для центральноамериканца наличие у собеседника перстня означает примерно то же, что наличие пыжиковой шапки у совслужащего в середине прошлого века. Хочешь не хочешь, а носить зимой пыжик придётся, иначе уважать перестанут, слушаться не будут, за человека не посчитают. Безвкусица или нет, не суть важно.

Общество устанавливает свои законы. Жить в обществе и быть свободным от него нельзя. И итальянский интеллигент покорно напяливает массивную золотую цепь, индеец — выпускник Оксфорда — вдевает в нос кольцо, а рассудительный, проницательный и ехидный американец кубинского происхождения гордо демонстрирует аляповатый перстень.

Обыватель напичкан, нашпигован знаниями о шпионах, шпионаже и злодействах секретных служб. Чаще всего знания почерпнуты из жёлтой прессы, детективных романов, фильмов, слухов и сплетен. Иногда (гораздо реже) из рекламных кампаний самих служб: известный на весь мир израильский «Моссад» в свои лучшие времена насчитывал в штате всего тысячу двести сотрудников, включая охранников, секретарш и уборщиц.

Три четверти приписываемых «Моссаду» дел на самом деле не имеют к организации никакого отношения — жертвы покушений погибали в результате обычных аварий, заплывали слишком далеко в море, умирали от реальных болезней. Иногда человека убирали конкуренты, обманутые жёны или вредные любовницы. Но «Моссад» скромно отказывался подтвердить или опровергнуть версию о своей причастности к смерти имярека. Тем самым нарабатывая славу.

Много всякого бывает, что мудрецам и не снилось.

В США, к примеру, никому ничего не говорящая аббревиатура AFSA (Armed Forces Security Agency) скрывает небольшую скромную организацию, которая, однако, гораздо больше делает для противодействия чужим любознательным разведкам, чем разрекламированное ЦРУ. Никакой славы. Прозябание в безвестности. Зато и журналистские шишки не сыпятся на голову.

Конечно, человеку всегда можно подсунуть обычное, продающееся в любой аптеке без рецепта лекарство, от которого тот зачахнет за месяц. Но для успеха мероприятия требуется поднять личное дело потенциальной жертвы, поручить врачам-экспертам разобраться в болячках субъекта с целью понять, какое именно из безобидных лекарств подействует на несчастного наиболее эффективно. Надо привести субъекта к мысли о необходимости принятия таких-то капель от насморка или использования такого-то крема от загара. Подобные мероприятия иногда с успехом претворяются в жизнь (или в смерть?). Однако стоимость их настолько велика, что простые боевики мелкотравчатых террористических организаций или рядовые агенты могут принимать микстуру от кашля без особых опасений.

В шпионских романах и соответствующих кинокартинах, как правило, невозможно найти реальных описаний алгоритма работы разведки, без истерик, показных драм, заламывания рук и надрывного таинственного пришёптывания.

* * *

Виктор — обычный человек. Со своими причудами, свойственными каждому из нас. Любящий сангрию, смакующий паэлью, обожающий итальянские блюда, которые по его мнению умеют готовить только в Италии, где он умудрился однажды заказать то ли каннеллони, то ли тортеллини, то ли спагетти в местном французском ресторане, за что и был с позором из заведения изгнан, несмотря на требования, во-первых, доставить желаемое блюдо из соседнего заведения, раз уж в этом исконно национальные блюда готовить не умеют, а во-вторых, принести жалобную книгу, дабы он, американский турист, мог отобразить в ней своё недовольство качеством обслуживания в этой дрянной забегаловке. (Если это не байка, придуманная Виктором для Мари во время барселонского обеда, то наверняка речь шла об операции ЦРУ, а Виктор от чего-то отвлекал внимание. Он не так безнадёжно надменен, как наши новые русские).

Но для Виктора, южанина-латиноса, к тому же прожившего чуть ли не двадцать лет в Греции, типичны пафосность и цветастость в выражении чувств: почтительная слеза в голосе при беседе об уважаемых великих людях; резкие, иногда несправедливые, характеристики тем, кого он не переваривает, — опять же без всякого почтения к чинам и регалиям.

Виктор любит Джозефа Конрада. Почти обожает. В том числе и потому, что этот действительно великий романист писал гениальные произведения на выученном только в юности английском языке — даже не втором, а третьем после родного польского и французского. Виктор не любит Роджера Желязны и его эпопеи про шатания по десяткам миров — из-за типичного для фэнтези пренебрежения к деталям, незаметным для обычного читателя, но режущим глаза профессионалу-разведчику. Впрочем, даже при чтении русских классиков его передёргивает, когда в рассказе Чехова градоначальник на первой странице натягивает форменную шинель, а на последней вдруг снимает гражданское пальто.

Поэтому Виктор, по его словам, не любит кино. Для него увидеть не совпадающие номера одного и того же автомобиля в разнесённых по ходу действия кинокартины кадрах сходно по мучительности восприятия со скрежетанием железа по стеклу.

* * *

…я всё время сбиваюсь на настоящее время. Виктор умер на следующий день после нашего последнего разговора по возвращении в Штаты. Об этом сухо уведомило его ведомство: мол, в связи со вчерашней кончиной нашего представителя по рабочим контактам в рамках архивных обменов господина Виктора Фуэнтеса в скором времени будет назначен новый.

5.7. Измена?

Южное побережье Португалии. 27 февраля 2004 года.

Когда Виктор вызвал меня в Португалию и положил на стол тяжёлый объёмисто-бугристый кожаный чемоданчик, попросив передать его в Китай, я не удивился.

Пожав друг другу руки, мы сели за столик в том португальском ресторанчике, где через час местные танцоры стали танцевать фламенко, и когда Виктор печально посмотрел мне в глаза, я почему-то понял, что разговор пойдёт о судьбе Лансера. И если разговор начну не я, будет сложнее — придётся делать вид, что Виктор открывает мне глаза на то, что я и так уже давно понял. Ловчить не хотелось. Не имело смысла. Поэтому разговор начался так:

— Виктор, а в каком году он умер? И как?

— Кто?

— Он. Лансер.

* * *

Можно ли назвать действия Виктора изменой? Наверно.

Точно так же можно назвать изменой действия властей по незаконному отстранению от должности живого президента.

У властей были важные причины? Наверняка. А у Виктора — свои. Столь же важные.

После развала СССР мир стал однополюсным. С этим согласны все. Но не все понимают, что дело не в том, что США теперь правят миром в одиночку. Такое объяснение бытует, в первую очередь потому, что правителям выгодно забивать головы обывателей совершенно неверной и нелогичной версией. Дело в том, что США и СССР, изменивший официальное название на Россию, объединились, сошлись, стали союзниками… Как это получилось, почему, зачем, благодаря каким явным и тайным пружинам политики, — вопрос не ко мне. Но именно из-за этого объединения цивилизация и потеряла второй полюс.

Но никакая общественная система не может долго и стабильно существовать без реальной оппозиции. Только оппозиция может и обязана указывать власти на ошибки, контролировать действия, разносить в пух и прах планы и проекты, подглядывать, ловить за руку нечистых министров и разоблачать махинации. Без оппозиции система обречена.

Коммунистическая Россия относительно благополучно прошла через преисподнюю гражданской войны только благодаря тому, что каждое начинание одного из её вождей, стоявших в очевидной оппозиции друг к другу — Ленина и Троцкого, немедленно исследовалось соратником-соперником чуть ли не под лупой, разбиралось до последнего шурупчика. Проекты очищались от лишних, вредных и ошибочных идей. Оппозиция вовремя, не дожидаясь реакции внешнего противника, наносила удары по слабым пунктам, давала возможность их исправить, наладить взаимодействие. Как только система официальной оппозиции была отброшена, страна медленно, но неуклонно ускоряясь покатилась под откос. И если бы не войны, которые в зависимости от результата либо добивают раненую державу, либо задерживают её падение на десяток-другой лет, то коммунистам в стране не довелось бы отпраздновать и третье десятилетие у власти.

Сегодняшняя ситуация принципиально не отличается — наша цивилизация рухнет в ближайшие десятилетия без наличия оппозиции правящему слою, представленному властями США и России. Рухнет либо под собственной тяжестью, либо под напором внешнего врага, не приемлющего наши устои.

Государства-вассалы в Европе, Латинской Америке, Африке приниматься в расчёт не могут. Их попытки противостояния диктату, объединения, создания собственных конгломератов настолько робки и тягучи, что на роль второго полюса они не смогут претендовать ещё десятки лет. А к тому времени некому будет оппонировать.

Виктор понимал, что в роли оппозиции должна выступить не мусульманская Азия во главе с Китаем. Если речь идёт об оппозиции официальной, цивилизованной, порядочной, честолюбивой, но не желающей гибели сложившихся традиций, а наоборот, стремящейся обеспечить и ускорить развитие нашего мира.

И Виктор понимал, что его чемоданчик с корешками квитанций, копиями отчётов, фотографиями, дискетами, подписями знаменитых персонажей под приказами, фамилиями действующих лиц и исполнителей, магнитофонными лентами и прочим, и прочим, и прочим, — его чемоданчик — это мощнейшее оружие, способное точечным ударом разрушить завесу ислама, опускающуюся на Землю и незаметно её поглощающую.

Совершил ли Виктор измену, приняв решение о передаче папки в Китай?

С точки зрения лиц, на которых лежит ответственность за сегодняшние Соединённые Штаты, несомненно. Ведь страна незамедлительно станет объектом шантажа, будет вынуждена покорно следовать указаниям с Востока, соизмерять свои действия с возможной реакцией Пекина.

С точки зрения долговременных интересов всего мира — нет, это не измена. Это единственный непреложный шаг, спасающий цивилизацию, позволяющий исключить в будущем ошибки державы, не имеющей внешней оппозиции, а потому совершающей катастрофические промахи.

Изменяю ли я, не отдав документы начальству? Наверно, в ответе применимы те же критерии, что и в оценке решения Виктора. С одной лишь разницей. Виктора не волновало личное будущее: близких и любимых у него не оставалось. Никого. В отличие от меня.

* * *

Среди груды переданных Виктором материалов, есть и письменные наброски. Мемуары, иначе не назвать. Литературная их ценность близка к нулю, по-моему.

Патетические подзаголовки «Мафия и прокурор», «Тело президента». Слащавость рыданий над любимым президентом. Нескрываемая, бездоказательная нелюбовь к президентской жёнушке. Излишние подробности мелких житейских треволнений, умалчивание (по забывчивости либо намеренно) важных деталей, не позволяющих воспроизвести картину целиком.

Но мемуары просто-таки кричали об измене. Измене, холодно свершённой тем ноябрьским днём шестьдесят третьего года. Измене, оправдываемой при бесстрастном анализе, но остающейся изменой.

Просмотрев мемуары, я пожал плечами: типичная пенсионерская словоохотливость.

Искренний рассказ о делах минувших дней, никому не интересных кроме десятка историков.

Но старческим маразмом Виктор не страдал. Поэтому я и листал страницы, заполненные стандартным компьютерным шрифтом иногда по-испански, иногда по-английски — в зависимости от настроения Фуэнтеса, что ли?

Приступил к чтению с безразличием, но с первой же страницы заинтересовался: «Моё сотрудничество с ЦРУ началось в шестидесятом году, когда стало ясно, что Фидель Кастро изменил идеалам демократии и переметнулся к коммунистам. Я готовил подпольные ячейки, переправлял оружие, высаживался в апрельском десанте шестьдесят первого года на Плайя-Хирон. Затем принял участие в программе «Мангуста», утверждённой лично Джоном Кеннеди. Считалось, что «Мангуста» разрабатывается для свержения режима Кастро, поэтому действовал я с энтузиазмом и огоньком. Работал под руководством Эдварда Лансдейла в группе оперативного планирования, затем стал одним из первых бойцов спецотряда ЦРУ, созданного под началом Уильяма Харви для выполнения конкретных задач. К середине шестьдесят третьего года стало очевидно, что Кеннеди избавляться от Кастро не собирается, поэтому я попросил о переводе в другой отдел. Но к концу года я всё ещё занимался контролем за деятельностью сторонников Кастро на территории США, — как правило, это были экзальтированные особи, ничего в политике не соображающие и восхищённые лишь бородой знойного Фиделя.

Глава шестая. Вызов

Черновик записок Виктора Фуэнтеса

Мандукья чхо ниралундра гайя шветашватара прашна тайтирья (санскрит). — Он достиг возраста, при котором человек уже не может быть нечестен по отношению к самому себе. Шри Ауробиндо. Великий переход.

Предисловие Вадима Шмакова: «Я уже упомянул, что Виктор Фуэнтес увлекается цветастыми, пафосными фразами. В личном общении тоже чувствовалась склонность к снисходительным поучениям, урокам жизни, которые старый матёрый волк соизволил преподать юным оболтусам. Отношу эти черты характера к его происхождению. Всю жизнь Виктору приходилось подавлять латинскую импульсивность и горячность. Как следствие, подавляемые инстинкты вылились во внешнюю пренебрежительность с примесью барского тщеславия. Тем не менее Виктору можно было доверять гораздо больше, чем многим из моих коллег, с кем я проработал плечом к плечу долгие годы в одной конторе. Кроме Мари и Глеба Сергеевича, не знаю другого человека, которого можно было бы сравнить с Виктором по надёжности.

Ниже привожу воспоминания Виктора Фуэнтеса, посвящённые описываемым событиям. Дополнений, искажений смысла, сокращений не допускаю. Иногда добавляю свои комментарии. Итак».

Последним человеком в Америке, узнавшим о покушении на Кеннеди, стал я.

Всю предыдущую ночь мне пришлось мчаться в Даллас из Флориды, где я служил в региональном офисе ЦРУ.

Было приказано забрать рабочие материалы у только что прибывшего беженца с Кубы. Речь шла о чём-то крайне важном — то ли расположение зенитной батареи, то ли расписание смены часовых на патронном заводе, — одним словом, текущая ерунда.

Почему-то кубинец объявился именно в Далласе. А так как в те годы единственным отделом ЦРУ на юге страны было наше бюро, то пришлось срочно выехать на встречу.

В девять утра 22 ноября 1963 года я пожал связному руку. Забрал бумаги, расспросил о Кубе. Договорились о следующей встрече, обещал содействие при устройстве на работу. Сложись все иначе, я долго разрабатывал бы потенциального сотрудника. А возможно, парнишка оказался бы очередным шпионом Кастро — энтузиастом-революционером и профнепригодным, как большинство коммунистических агентов тех лет.

Встречались скрытно, так как федеральные власти относились к нашей антикастровской деятельности отвратительно, ФБР нас тихо ненавидело, и если бы не поддержка местных властей и не позиция директора ЦРУ Маккона, мы вообще не смогли бы работать.

Президент Кеннеди нас не жаловал, а следовательно, нас не любили ни его брат Роберт, министр юстиции, ни военные, преданно заглядывавшие президенту в рот и почтительно кивавшие на каждый его чих. Отрицательное отношение к нашей деятельности объяснимо: мы не укладывались в схему мировой политики. Речь шла о преддверии новых отношений, основанных на относительном военном равновесии сторон, а тут мы, непочтительно это равновесие подрывающие, — мало ли, что мы хотим вытащить Кубу из социалистической пропасти, — мы опасны тем, что нарушаем статус-кво. Идеалами свободы сыт не будешь.

Итак, Кеннеди нас не любил, а мы в ответ не любили его. Поэтому не доверяли почте, не обсуждали важные темы по телефону, постоянно меняли места встреч — вели себя как агенты в нейтральной стране, которая в любой момент может стать враждебной.

Сейчас, после появления десятков фильмов и книг о ЦРУ, не удивляет признание в том, что сотрудники одного из филиалов конторы действовали в собственной стране, как на враждебной территории (даже несмотря на поддержку местных властей). Но в начале шестидесятых обывателю казалось немыслимым, чтобы центральная власть ставила палки в колёса ведомству, стоявшему на острие столкновения между двумя мировыми системами — тоталитарной коммунистической, перешедшей в наступление по всему фронту, и нашей, напичканной идеалами свободы и демократии, а посему слабой и нерешительной.

* * *

В одиннадцать утра я заснул на явке в небольшой комнатушке на Филд-стрит, минутах в десяти ходьбы от Дили-Пласа, планируя проснуться к вечеру, прогуляться, поужинать, расслабиться (никаких случайных связей — не из соображений безопасности, а из щепетильности).

В 14.30 загремел телефон. Трубку я схватил после первого же сигнала — сработал рабочий рефлекс. Звонил дежурный из Майями. Ровным голосом спросил:

— Виктор? На месте? Тебе сейчас позвонят из центрального офиса Фирмы. Жди звонка.

И после короткой паузы, как бы в сомнении, стоит ли говорить что-то, не относящееся к делу, кратко добавил:

— Кажется, это связано с Событием.

Сегодня всем известно, что «Фирма» — это Центральное разведывательное управление. Тогда же подобная расшифровка аббревиатуры CIA (ЦРУ) вызывала улыбку.

Когда в Майями положили трубку, я попытался сообразить, о каком событии идет речь (дежурный произнёс слово с придыханием и с большой буквы). Единственное, что пришло в голову, это позорно провалившийся десант на Кубе два с лишним года назад, когда мы с энтузиазмом высаживались на болотистом пляже, усеянном крабами, не подозревая, что КГБ сообщило Фиделю не только место и день высадки, но и точное число десантников.

В ожидании звонка решил заварить кофе. Не успел поставить кофеварку на газ, как телефон зазвонил снова междугородным трезвоном. Подхватил трубку, назвал себя и услышал:

— Это Маккон. Джон Маккон.

Слова ошарашили. Директор ЦРУ не имел обыкновения общаться с рядовыми сотрудниками. И тем более звонить им лично за тридевять земель.

— С этой минуты вы поступаете в моё распоряжение. Немедленно явитесь в даллаское управление ФБР. Там получите указания. В случае проблем с передвижением, показывайте удостоверение и ссылайтесь на ФБР, они помогут.

По-моему, я вызвал большие сомнения в своей профессиональной подготовке и уровне умственного развития, когда тупо спросил:

— А какие могут быть проблемы с передвижением?

Я проспал покушение. Я не знал, что в 12.30, когда Кеннеди проезжал по Дили-Пласа, он был обстрелян из винтовки, получил тяжелое ранение в голову и скончался через полчаса, не приходя в сознание. Даже о визите его в Техас и то не знал — меня его поездки не интересовали. Я не знал о поголовных проверках документов, облавах, патрулях, прочесывающих окрестности, задержании подозрительных лиц. А я был чужаком с флоридскими номерами на машине, говорящим с иностранным акцентом (в то время редкость, вызывающая всеобщее внимание, — не то что теперь). Поэтому проблемы с передвижением быть могли.

За четверть часа, что я добирался до офиса ФБР, меня остановили раза три. Один раз пришлось объяснять цель поездки и ссылаться на ФБР. Только тут сообразил, что вообще-то с ФБР мы не сотрудничаем, — при чем тут они и почему я еду именно к ним?

Удивило, что редкие автомобилисты безропотно останавливались и предъявляли документы по первому требованию. Хватило ума не задавать вопросы полицейским — я всё еще был не в курсе происходящего, а радио в машине не работало, сломалось неделю тому назад. Починку всё откладывал, — кстати, после этого случая всегда сразу ремонтировал любой сломавшийся аппарат, даже самый ненужный.

Заскочила в голову абсурдная мысль, что началась война, но сразу же и убежала — директор ЦРУ не будет звонить рядовому агенту в случае начала боевых действий.

При дальнейшем размышлении пришел к двум возможным вариантам: либо Кастро совершил нечто дерзкое (грандиозный теракт на нефтедобывающих промыслах или на стратегической ракетной базе), либо имело место покушение на Кеннеди, совершенное кубинцем.

Такой вывод я сделал за четверть часа. Не каждый справился бы с подобной аналитической задачей при почти полном отсутствии исходного материала, но я уже был опытным профессионалом. И поэтому ошибся только в деталях.

Офис ФБР находился тогда на Тёртл Крик и занимал два верхних этажа большого служебного здания. Работало в нём на весь Техас семьдесят пять сотрудников. Благословенные времена были, когда меньше сотни человек хватало, чтобы следить за соблюдением федеральных законов в одном из самых беспокойных штатов страны.

Прибыв на место, прошел внутрь здания, показал удостоверение, поднялся наверх, доложил дежурному о прибытии. Тот стал названивать по внутреннему телефону, попросив обождать. Вокруг бегали взмыленные люди, кто-то кричал в трубку, кто-то давал срочные указания остановить какой-то поезд.

Пока ждал, спросил дежурного:

— Есть что-нибудь новое?

Невинный вопрос, позволяющий без подозрений прояснить первопричину суматохи.

Парень кивнул:

— Минуту назад передали, что Джонсон принес президентскую присягу.

Все-таки я сморозил глупость:

— Где?

(Идиотский вопрос, конечно).

Слава богу, дежурный не понял, что я спрашиваю о городе:

— На борту Air Force One, в аэропорту.

Так я ошарашенно узнал, что в 14.38 по местному времени на борту самолёта «Ангел» (название для охраны), он же борт 26000 (название для служб обеспечения полёта), он же Air Force One (для общественности) Линдон Джонсон, занимавший должность вице-президента Соединённых Штатов Америки, произнёс традиционные слова президентской клятвы и стал тридцать шестым президентом страны.

Всё встало на свои места — загадку звонка Маккона я решил верно.

Поразило не само покушение и даже не гибель президента — к этому я уже был готов, при том что лично к Кеннеди, если я и испытывал какие-то чувства, то это, скорее всего, неприязнь. Даже разочаровало, что задачка оказалась столь легкой. И не могу сказать, что я тогда задумался о значении события для судеб страны и мира, о шоке, переживаемом Америкой, о том, что мы вступаем в новый этап жизни.

Мысли ограничивались решением проблем в собственном ближайшем будущем. Мне стало ясно, что в покушении замешан Кастро. Улики против него очевидны — ведь прошло всего часа два с момента убийства. И вот Джонсон готовится к нанесению удара по Кубе. Поэтому привлекли именно меня — кубинца, специалиста по режиму Кастро. Придётся либо переводить допросы схваченного террориста, либо анализировать попавшие к нам бумаги.

К удивлению, вызвали не к начальству, а в комнатку у входа в контору. Человек, которого я видел в первый и последний раз в жизни, посмотрел мои документы, задал несколько вопросов, призванных проверить личность, и произнёс:

— Поручено передать, чтобы вы немедленно сняли квартиру неподалеку от центра города. Цель — регулярные встречи. Срок готовности — сегодня, 22 часа. После выполнения задания вернётесь сюда, доложите в центр лично вашему… (он глянул в бумажку) Маккону. Телефон и закрытую линию я предоставлю.

Федерал сразу же поднес к бумаге зажигалку и, пока та горела, продолжал:

— Используйте собственные средства. Оформлять суммы некогда. Вам возместят.

Подумалось, что последнюю фразу парень добавил от себя — она была лишней. И несмотря на напряжённость положения, внутренне усмехнулся — имя директора ЦРУ не было известно даже сотрудникам ФБР, настолько мы были незаметны. Не то, чтобы имя скрывали, просто никто нас не замечал. Клерк назвал себя, сказал, что будет в конторе до утра. На этом распрощались.

Инструкции я получил исчерпывающие.

Действовало правило: любые изменения в алгоритме действий сразу же доводятся до агента. Если при постановке очередной задачи новых указаний не поступает, то схема действий не меняется. Проще говоря, я ехал в Даллас для встречи с кубинским беженцем. Задача была выполнена. И тут же была поставлена новая.

При выполнении первого задания я не должен был прибегать к помощи ФБР или полиции. Новых указаний не поступало, следовательно, ничего не менялось.

Раз теперь я перешёл в прямое подчинение директора ЦРУ, значит докладываю только ему.

Скорее всего, когда Маккон спросил, есть ли кто-либо в Далласе, ему доложили примерно так: там Фуэнтес. Уровень А1А, выполняет задачу А2B. Иначе говоря — доверие, профессионализм, знания на высшем уровне. Сейчас работает один, выполняет секретное задание средней сложности (позже ЦРУ отказалось от кодирования).

Но я понял, что ошибся, предположив кубинский след. Для ловли кубинских террористов нет надобности тайно снимать оперативную квартиру.

Подробности аренды опускаю. Пришлось побегать, так как хозяева были настороже. Банки закрыты, вызывать интерес к своей персоне нельзя — перед хозяевами или консьержами приходилось делать вид, будто не тороплюсь.

К тому же к оперативным квартирам предъявлялись определенные требования — удобство парковки, места для срочных бесед неподалеку и тому подобное.

Нашёл подходящую часам к девяти. Многоквартирный дом в районе проживания белых на Харвуд-стрит. Удобная двухкомнатная угловая меблированная квартира на втором этаже. С телефоном, пока записанным на хозяина (в те времена в Далласе еще не ставили телефон в день заказа, хозяин давал свой, беря залог). Платил наличными — тоже нормально для того времени. Выходя на улицу, снова отметил важные места неподалёку — ресторанчики, химчистка, турбюро.

Успел поужинать в местном кафе. Даже посмотрел во время ужина интервью с Давидом Беллом — известным политобозревателем тех лет. Беседу показывали по чёрно-белому телевизору, подвешенному к потолку на больших цепях по тогдашней техасской моде.

За ужином прочёл Texas Observer и наконец-то узнал доступные простым смертным детали покушения. Ощутил даже жалость к погибшему (необычное и неожиданное чувство): уж очень он много дурного сделал для моей родины, а точнее, слишком многого не сделал.

По пути в ФБР пытался сообразить, докладывать ли заместителю Маккона, если сам директор занят или спит. В принципе, из указаний было ясно, что можно связываться только лично с ним, но директору ЦРУ заниматься явочной квартирой как-то не по чину.

Само задание не удивило. Не вызывало сомнений, что речь идет о первом этапе крайне важного направления в расследовании, а небольшие детали, на которые в кинофильмах и романах внимания не обращают, как раз и определяют успех дела.

В новостях мелькали слова «Куба», «Кастро» — из-за Освальда, об аресте которого уже объявили. И я опять изменил мнение: всё-таки кубинский след. Придется работать с соотечественниками, выясняя связи Освальда, его отношения с Кубой. Придется распутывать клубок покушения, в котором видимая ниточка — сам убийца, а за ним стоят десятки, если не сотни лиц, не понимающих, какая на них будет брошена сила, — иначе не осмелились бы покушаться на президента самой мощной страны в мире.

Несомненно, расследование укажет на Фиделя Кастро — политика непредсказуемого, экзальтированного, ради удовлетворения собственного тщеславия готового бросить свой народ в жерло вулкана. Меня поставили на дело из-за знания Кубы и её реалий, ненависти к её тиранам.

* * *

Я ошибался. Ошибался так, как никогда раньше и никогда позже. Никогда я не делал столь вопиющих ошибок исходя из имеющихся данных. Никогда так неверно не оценивал обстановку.

И ни разу мне не пришла в голову мысль, что поиск оперативной квартиры — это начало новой жизни, в конце которой я стану одним из тех, кто определяет судьбы человечества.

Позже я часто размышлял, почему именно мне довелось попасть в центр водоворота. Стоило отложить поездку в Даллас или приехать на сутки раньше, и моя жизнь пошла бы иначе. Не будь я в Далласе, то меня бы отсеяли. Не помогло бы даже знание русского, который я учил уже около трех лет, ведь при выборе кандидатуры знанию языков внимания не уделялось.

Наверно, Роберт Кеннеди, в то время министр юстиции, даже не взглянув на моё личное дело, пожал плечами и сказал, что полагается на Маккона. Наверно, слова «находится в Далласе» сыграли решающую роль. Даже не из-за важности того, что я находился в городе, — равные мне по силам коллеги могли добраться до места за пару часов. Всё обстояло проще — этот факт выделил меня из ряда остальных парней с похожими биографиями, с равной степенью надежности, с теми же знаниями и способностями.

Случайность. Случайность, определившая мою судьбу. Случайность, после которой я отказался от принципа разведчика: случайностей не бывает. Любая случайность, это грамотно подготовленная необходимость.

* * *

Когда я вновь явился в ФБР, мне не дали войти. Дежурный оператор, взглянув на меня, утвердительно произнес:

— Фуэнтес.

Я кивнул. Дежурный показал на стоявшего поодаль офицера в форме военно-воздушных сил. Тот подошёл, протянул запечатанный конверт и лист для росписи в получении. На конверте среди многочисленных печатей я отметил личный оттиск Маккона.

Отойдя на несколько шагов, вскрыл конверт. Внутри тот был проложен черной бумагой — общепринятая в те времена предосторожность от просвечивания.

Всего одна страница машинописного текста, по прочтении которого мне стало не по себе. Прочитал второй раз, третий. Затем, в соответствии с указаниями, изложенными в последней строчке текста, попросил дежурного показать место, где я мог бы письмо сжечь.

Сжёг. Попрощался и вышел из офиса.

(Примечание Вадима. Фельдъегерь не спросил у Фуэнтеса документы. Либо Виктор об этом не упоминает, либо фельдегерю показали его фотографию. И ниже Виктор иногда пропускает подобные детали, бросающиеся в глаза профессионалу. Да и сама процедура получения письма привлекает излишнее внимание. Но не будем забывать, что решения принимались в лихорадочном темпе и ждать идеальных действий не приходится. Если бы Виктор писал роман о Джеймсе Бонде, подобных накладок не возникало бы — в романах хорошие парни действуют безошибочно, а на мелочи авторы не обращают внимания.)

* * *

В машине посмотрел на часы, вспомнил, что у меня нет будильника. Заехал в ночной магазинчик и купил сразу два — разных марок на случай, если один неисправен.

По пути размышлял, почему сообщили сведения письмом, вместо того чтобы подождать до утра. Сообразил, что они хотели, чтобы я был готов к моменту разговора, а не ошалел от недоумения при встрече.

Добравшись до дома, лег спать. Перед сном подумал, не установил ли уже Маккон наблюдение и за мной? Решил, что вряд ли — зачем? А впрочем, кто знает.

Проснулся в шесть утра, по одновременному звонку двух будильников, принял душ, смыв не прошедшую до конца усталость, выскочил, отправился в аэропорт. По пути заправил машину. Там же, на заправке, купил бутылочку колы и пару бутербродов.

В аэропорту Лав-Филд был за полчаса до прилёта самолета. Показал удостоверение охраннику (в десятый раз за сутки). Показал подошедшему сержанту. Вместе с ним прошёл на лётное поле, обойдя здание аэропорта, странно окрашенное в непривычные глазу зелёные и красные тона. С разрешения сержанта закурил. Больше не проронил ни слова. В 7.30 увидел приближающийся военный самолет, на борту которого были выведены обычные армейские номера.

Когда самолёт приземлился и подрулил вплотную к зданию, из зала ожидания вывалилась группа встречающих, человек десять. Возглавлял группу начальник далласской полиции Джес Карри — я узнал его по фотографиям в газетах.

Подъехал трап, дверь открылась. Из двери выглянул статный парень в гражданской одежде. Я прошёл вперед. Парень кивнул, дал мне знак подняться, что я и сделал.

Парень посторонился и остался на трапе, а я прошел в салон, который был почти пуст — только ещё такой же тип в гражданском. Он взглянул на меня и отрывисто произнёс, не поздоровавшись:

— Пройдите во второй салон, пожалуйста.

Я сделал несколько шагов и постучал в тонкую дверцу.

— Войдите.

Я открыл дверь, вошёл, закрыл её за собой и произнёс:

— Здравствуйте, господин президент.

Линдон Джонсон в ответ просто кивнул, как бы сомневаясь, можно ли уже его так называть.

* * *

Глядя мне в глаза, президент Джонсон чётко и медленно произнес:

— Господин Фуэнтес, всё, чем вам предстоит заниматься с этого момента, санкционировано мною лично. После моего ухода, решения будут приниматься следующим президентом страны. Конкретные указания будете получать у директора ЦРУ. В случае необходимости можете идти на личный контакт со мною, минуя вашего руководителя. Желаю успеха.

Стоявший за спиной Джонсона Маккон показал на дверь. Я слегка поклонился, произнес:

— До свидания, господин президент.

И вышел.

В первом салоне, кроме охранников, появились еще четыре человека, одного из которых я видел около года назад, когда недели три учил русскую литературу на курсах повышения квалификации на базе в Эль-Торо. Мы кивнули друг другу.

Бросилось в глаза, что все четверо выглядели так, будто провели ночь в дороге и еле поспели к самолету, хотя и пытались привести себя в порядок. Очевидно, поднялись на борт, пока я был во втором салоне.

Охранник пригласил пройти внутрь первого из вновь прибывших, тот провёл с Джонсоном столько же времени, сколько я. Когда вышел, на лице ничего не отражалось. Затем пошёл второй, затем третий, четвёртый. Последний, вернувшись, нарушил молчание:

— Приказано ждать здесь.

Ждали мы минуты три, и за это время я понял, что с этими ребятами мне теперь придётся работать вместе, — все они только что приехали сюда по такому же вызову, что и я. Скорее всего, из разных мест. Все они — мои коллеги высшей степени доверия. Каждый получил личное письмо от Джонсона и каждый получил у президента секундную аудиенцию, не дающую права на вопросы, но показывающую что Президент США — высшее лицо страны и гарант ее стабильности — в курсе происходящего.

Появился Маккон. Кивнул с удовлетворением:

— Президент одобрил всех.

После короткой паузы добавил:

— Ещё троих я привёз с собой. Познакомитесь в аэропорту.

Выглянул в иллюминатор и сказал:

— Ну что ж, пошли, там местное начальство ждёт не дождётся.

По трапу Маккон спустился первым. За ним небольшая свита, а затем мы, обычные агенты ЦРУ — крепкие, молодые, с цепкими взглядами и бесстрастными лицами.

Подумалось мельком: вот нас уже и восемь. Сколько будет всего? Несомненно, раз в пять больше, но для первого дня этого достаточно, а остальных подберут не в такой спешке, отбирая тщательней. И с каждым президент Джонсон встретится лично, — куда бы ни пришлось для этого лететь, в ущерб своему времени, но экономя наше.

Пока Маккон обменивался рукопожатиями, приветствиями и скорбными улыбками с местным руководством, мы почтительно ожидали в сторонке, играя роль привезённых столичным начальством экспертов, которые только будут зазнаваться и мешать работать местным спецам.

Кто-то из прибывших вместе с Макконом, тихо сказал:

— В одиннадцать утра у Джонсона встреча в Белом Доме с Эйзенхауром. Официально президент с трёх часов ночи отдыхает. Ему пора лететь.

В сторонке заурчали моторы самолета.

(Примечание Вадима. Встреча Джонсона с экс-президентом Дуайтом Эйзенхауром началась в 11.30. Джонсон опоздал на полчаса, и так как встреча была организована по просьбе Джонсона для того, чтобы Эйзенхауэр дал новоиспеченному президенту рекомендации, беседа началась с ехидного совета не опаздывать на совещания. Джонсон сослался на усталость. Пояснил, что лег спать в три часа ночи и не выспался. Эйзенхауэр заметил, что семь часов сна в такой день — непозволительная роскошь. Джонсон не мог признаться, что утром он летал в Даллас, поэтому выглядел нелепо. Эпизод описан в автобиографии Эйзенхауэра.)

Маккон обратился к Джессу Карри:

— Я только что получил новые сведения. Здесь есть место, где я мог бы их срочно обсудить со спецгруппой? В условиях совершенной секретности.

Мы спустились в подземный гараж, пустой, не считая двух машин из службы Кеннеди, причём одна из них — тот самый «Линкольн», в котором президент ехал в роковую минуту. Прошли дальше в подвал, заваленный ящиками и тряпками.

* * *

Маккон приказал осмотреть помещение, и когда мы доложили, что никаких отводных труб, тайных ходов, прозрачных с одной стороны зеркал, ложных портьер и тому подобного не обнаружено, язвительно-удовлетворённо хмыкнул:

— Хоть это умеем делать.

Мы расселись на ящиках. Маккон поглядел на часы и сказал:

— У меня десять минут, иначе поймут, что обсуждаем что-то слишком уж важное.

Он уложился в пять. Речь его я не цитирую, но и ничего не упускаю:

— Господа. Вы в курсе ситуации. Вы получили одинаковые письма, совершенно одинаковые за исключением письма Фуэнтесу, в котором не было указаний о том, как добираться до Далласа, — он находился здесь. Повторять то, что написано в письмах, не буду. Добавлю, что ваша восьмёрка — ровно треть команды. Оставшиеся будут работать в Вашингтоне. Среди них президент Джонсон, Роберт Кеннеди, Жаклин Кеннеди и я. Мы входим в команду, как вы понимаете.

Командой называю всех, повторяю, всех, кто знает реальное положение дел. Хотелось, чтобы нас было меньше, но это нереально. Шестнадцать оперативников, два врача, два фельдшера (они же сиделки). Остальных четверых я только что назвал.

Жаклин пока в шоке. Двое из ваших коллег с ней. Надеюсь, она быстро придет в себя. В Вашингтоне трое во главе с Робертом организуют общее прикрытие. Остальные подыскивают «тело» президента и готовят прикрытие в госпитале. На вас — создание правдоподобной легенды о покушении.

Маккон излагал задачу чётко, кратко, без напряжения в голосе:

— Основа вам понятна. Подробности, если понадобятся (а они понадобятся, не сомневаюсь), позже. Пока определяю текущие цели.

Первое. Легенда: якобы, существовал широкий заговор с целью убийства Кеннеди. Причины придумайте сами, опирайтесь на слухи, препарируйте, ищите свидетелей-параноиков, продавайте «важные» сведения журналистам, остальное они за вас сделают. Разрешаю валить на ЦРУ или на ФБР, а то и на обе компании вместе. Мы, обороняясь от наскоков прессы, сумеем запутать дело так, что действительно будем выглядеть виновными, но при этом неприкасаемыми. Однако детали продумывайте сами.

Второе. Отслеживать появление верной информации. Если что-то появится — немедленно пресекать. Организовать высмеивание, опровержение, доказывать абсурдность. Никаких попыток самостоятельной слежки. Немедленно докладывать мне лично о любой публикации, которая может привести к пониманию ситуации. В случае надобности делайте упор на слёзы безутешной вдовы и хамство тех, кто издевается над её горем.

Третье. Выполнить немедленно: Ли Харви Освальда, убийцу президента, надо убрать. Пока он жив, версии большого заговора не получится. Это очевидно.

На этом Маккон речь закончил. Дал завершающие указания, ответил на пару вопросов, назначил управленцев, указал способ связи и отпустил группу.

В бумагах, переданных нам из российского ФСБ в 1999 году, есть распечатка записи окончания разговора. Не подделка. Как и кто записал, понятия не имею. Хорошо ещё, что только самый конец записан. Представляю себе, что случилось бы, попади в лапы КГБ полная запись этого выступления, в котором Маккон, определил стратегию и раскрыл суть дела.

(Примечание Вадима. Упомянутая распечатка приводится в приложении номер 3.)

Позже я узнал, что такую же речь Маккон произнес в Вашингтоне.

Узнал также, что нам не сообщили всей правды: по меньшей мере ещё два человека из руководства знали правду — директор ФБР Эдгар Гувер и кто-то еще, фамилия которого осталась тайной. Возможно, это пресс-атташе Белого Дома Мальколм Килдафф или помощник Маккона Поль Кретьен. Возможно, Оливер Халлет — военно-морской адъютант Кеннеди.

Мы об этом спорили много — доводов за и против каждого было предостаточно.

Наверно, готовя конверты, Маккон размышлял, правильный ли делает выбор. В каждом случае сомневался и колебался (впрочем, половина участников попала в группу вынужденно — медики, один телохранитель из тех, кому выпало быть около Кеннеди с первых же минут, та же Жаклин). Заготовил конвертов больше, чем понадобилось. Отправил полтора десятка. Остальные сам и сжёг. Кстати, меня всегда разбирало любопытство, — а кто печатал письма? — не сам ведь и не машинистка? Кто-то из первых избранных? А конверты он сам заклеивал?

Отправляя письма, расширяя круг посвященных, определяя их новую жизнь и начиная новый этап истории, успокаивался с каждым отправленным письмом. Перекладывал часть ноши на нас — на всех и на каждого.

Он не ошибся в выборе: никто из нас, — ни те, кто пришел в тот день, ни те немногие, кто присоединился позже, — никто не подвел ни Маккона, ни страну. Никто — кроме официально посвященных — не узнал, что все письма, в которых излагались разные инструкции для каждого из нас, завершались одинаковыми строками, при чтении которых каждому получателю казалось, что перед ним не реальная жизнь, а фантастический детектив: «Довожу до вашего сведения, что Джон Ф. Кеннеди жив. Непосредственной угрозы его жизни нет. Во имя безопасности страны принято решение объявить его скончавшимся. В соответствии с конституцией, обязанности президента беру на себя. Подпись: Президент США Линдон Б. Джонсон».

Глава седьмая. Обречённость

7.1. Понимание

Португалия, Лиссабон. 8 марта 2004 года. День.

За воскресным обедом, во время прогулок, уютными вечерами в нашей семье, как везде и всюду, если только отношения между супругами не отравлены до крайней степени, принято делиться впечатлениями: что видел, где был, что прочитал, что услышал. Иногда мне кажется, что Мари терпит мои надоевшие повествования как приложение к мужу. Мы никогда не спорим, даже когда спорить, казалось бы, необходимо. Например, в ответ на мои язвительные замечания о йоге и учениях Кастанеды и Шри Ауробиндо моя супруга не бросается защищать свои идеалы, а реагирует просто — либо находит срочные домашние дела, либо ограничивается краткой репликой, после которой разговор затухает.

Правда, Мари умеет смеяться в нужных местах, если речь идёт о смешных историях и анекдотах. Но этого мало. Мне не хватает именно сопричастности, понимания. С другой стороны, и я подтруниваю над безобидными увлечениями жены. (Разве что иногда раздражает поздний телефонный звонок подруги. Чем бы Мари ни занималась в этот момент, включая любовь, разговор у девушек будет долгим и серьёзным: для Мари размышления о медитациях и левитациях — не увлечение и не блажь. Иногда мне кажется, что если я исчезну, Мари погорюет, глотая слёзы, месяц-другой, а затем даже порадуется, сообразив, что теперь ничто не мешает отдаться духовному самосовершенствованию).

Однако сейчас, рассказывая о Викторе, о его мемуарах, о компьютерных дискетах с мегабайтами информации, о фотографиях, схемах, рулонах бумаги с адресами, фамилиями и телефонами, посвящая Мари в грозную и опасную историю, я вдруг впервые вижу настоящий и неподдельный интерес, впервые ощущаю, что всё остальное отброшено.

Я вижу Мари изменившуюся — женщину, чья жизнь разделилась на две части: до вчера и после него. И поэтому физически ощущаю, что для Мари нет ничего важнее моего рассказа. Поэтому информацию она не просто воспринимает, но впитывает каждое слово.

* * *

К Лиссабону разговор выдыхается. Подъезжаем к автовокзалу, выбрасываемся в пекло города, добегаем до метро и ныряем в прохладу. Слава богу, здесь на входе никто не проверяет билеты, на выходе тоже. В Лиссабоне даже в метро билеты проверяют контролёры. Обходимся без билетов не из скупости. Дело в том, что очереди за билетами длинные, контролёры попадаются редко, а пара иностранцев, не разобравшаяся в премудростях системы оплаты городского транспорта, вызовет только сочувствие — туристов португальцы трепетно любят.

Вылетаем на последней станции, карабкаемся в трамвай, едем вдоль набережной, наслаждаясь спокойствием. Выходим у огромного монастыря, стены которого изрезаны фигурками святых, библейских сцен, мраморными гроздьями винограда, весёлыми херувимами и постными ангельскими лицами. Неподалеку высится растущая прямо из реки старинная башня. Вокруг щебечут туристы, которых ещё очень мало по сравнению с тем, что начнётся летом.

Скорым шагом поднимаемся к небольшому кафе напротив входа в морской музей, притаившийся в монастырском крыле, приветствуем хозяйку, которая меня узнаёт, радужно улыбается, берёт трубку и набирает номер тётушки Каталины, у которой мы остановимся и у которой где-то в прихожей примостился портфель Виктора. Если бы только тётушка знала, насколько опасно и важно его содержимое.

Через минуту она вбегает в кафе. Мы, по местному обычаю, обнимаемся и целуемся, и я знакомлю тётушку с Мари.

Усмехаюсь анекдотичности ситуации: бедняги топтуны-пастухи. Как же им, бедолагам, следить за нашими передвижениями в старинном квартальчике, где каждый новичок на виду, где любой взгляд на окна, любая секундная остановка для того, чтобы прикурить сигаретку или завязать шнурок на ботинке, вызывает любопытные взгляды армии пенсионерок.

…Нам предоставлена большая спальная комната. Тётушка лукаво извиняется за то, что вместо одной широкой кровати положено обходиться двумя узкими, но мы не молодожёны, страсть первых недель давно сменилась солидной, глубокой и спокойной любовью, так что мы перетерпели бы, даже если и на самом деле речь шла об обычном отпуске. Тем более, что Мари как-то призналась, что предпочла бы две кровати даже дома, уж слишком часто я во сне спихиваю её на самый краешек. Мне еле-еле удалось отстоять наш двуспальный диван, который уже год как дышит на ладан, а до замены которого на новый никак руки не дойдут.

7.2. Перекличка

Португалия, Лиссабон. 8 марта 2004 года. Вечер.

— Ты голодна?

— Нет. Через часик проголодаюсь, не раньше.

— Тогда ложись, поспи. А потом сходим в ресторанчик, поблизости наверняка должно быть что-то подходящее.

— А ты?

— Я поработаю. Мне надо записать события последних дней, да и не только.

— Зачем?

— Затем, что если всё пройдёт хорошо, мне очень скоро предстоит подробно обо всём рассказывать. Я не хочу забыть детали. Меня с детства учили не доверять памяти.

— Нас будут допрашивать?

— Наверняка. Но по-дружески, без давления. Сначала сочтут, что мы ведём двойную игру — такое с перебежчиками случается. Но мы не передаём сведения, которые можно считать развединформацией о России. Мы не претендуем на допуск к тайнам, мы не хотим обосноваться в качестве инструкторов в их разведшколах. Поэтому они быстро увидят, что мы им не интересны. Тем более, что китайцы с Россией не враждуют. И тогда с нами распрощаются, предложив бесплатные билеты в страну на выбор и небольшую, но достойную пенсию, чтобы у нас не возникало желания побежать к кому-то ещё от материальной безысходности.

— А не проще ли нас убрать?

— Мы не в кино. Это жизнь. Любое убийство, как поступок необратимый, применяется в самых крайних случаях.

Причин ненужности ликвидации я мог бы привести десяток, но Мари, хватает одной:

— Допустим, мы всё же задействованы каким-то непонятным образом в головокружительной схеме российской разведки. И китайцы зверски с нами расправляются. Да им потом десять лет это убийство аукаться будет. Лучше уж держать нас в тепличных условиях, во всём потакать и не ограничивать в личной свободе. Куда мы денемся, будучи вынужденными бегать в банк за ежемесячными выплатами. И это, поверь, далеко не самая важная причина.

— Вадик, тебя не мучает мысль, что ты совершаешь измену? Я просто твоя жена. Я не работаю в твоей организации, я не участвую в передаче секретов, составляющих государственную тайну моей страны, я не наношу ущерб своими действиями или бездействием, но ты? — ты же нарушаешь все мыслимые правила и законы.

Мне смешно. Мари заговорила сухим, шаблонным языком юриста. Скорее всего, под влиянием Алёши — младшего сына, студента-юриста, регулярно забегающего к маме на ужин, благо факультет под боком (после занятий гораздо проще нырнуть в родную квартирку, где парень вырос, чем ехать полгорода до снимаемой холодной конурки). В ожидании ужина Лёша, сидя на кухне, как правило, штудирует вслух учебник гражданского или уголовного права. Вот и Мари набралась устрашающих словечек и оборотов.

— Нет, мысль не мучает. Не потому, что я не совершаю измену. С точки зрения законодательства наверняка совершаю. Важнейшие документы не отнёс прямому начальству, а продаю потенциальным противникам (заметь, продаю, а не дарю бесплатно). И возвращаться в Москву не собираюсь. И тебя похищаю. В былые времена наши родственники уже отправились бы в Сибирь, забыв об учёбе и работе. Но меня давно не волнует ни государство, ни его законы, ни его устои. Я хочу спокойствия в душе, если ты позволишь мне высказаться красиво. А спокойствие достигается пониманием того, что я поступаю правильно. Я поменял интересы страны на интересы всеобщие. Это моё право и моя обязанность.

— И к тому же ты не хочешь больше работать как папа Карло, трястись по утрам в переполненном метро, боясь опоздать к утренней перекличке, ломать голову над непонятными и противоречивыми фактами, составлять рекомендации начальству, опасаясь ошибиться и получить нахлобучку, а за всё это и многое другое получать мизерный оклад, на который только в Турцию и можно выехать на отдых.

— А откуда ты про утреннюю перекличку знаешь?

Мари отмахивается. Про работу я никогда не говорю, но, возможно, за двенадцать лет жизни проговорился? Или Стас рассказал, или, возможно, отец. Одно из немногих армейских начинаний, принятых и у нас, — утреннее построение с рапортами и объявлением распорядка дня. Хоть мы в форме и не ходим, но таким образом нам напоминают, что мы всё-таки офицеры.

Мари права. Вопрос денег присутствует. Не хочу никому дарить самую дорогую тайну планеты.

* * *

Морщинки вокруг глаз. Не то, чтобы я их раньше не замечал, но сегодня мне больно их видеть, наверно, часть из них появилась из-за меня. Из-за моего равнодушия, невнимания, нежелания замечать маленькие, на мой взгляд, но серьёзные для Мари жизненные неурядицы.

Она свернулась хомячком, в любимой позе. Беззащитно и невинно, как пятилетний ребёнок.

Любоваться спокойно спящей Мари — одно из любимых моих занятий. Благословенна (или проклята — зависит от восприятия) неземная красота некоторых женщин. Иногда эта красота разрушающая. Иногда она приводит человека к потере самоконтроля. Иногда мобилизует и вынуждает делать всё, чтобы дать любимой счастье. А иногда красота насмешливо и спокойно заставляет нас любоваться ею, ничего не прося взамен, ничего не требуя. И я любуюсь спящей женой, тем, как ровно, чуть слышно, она дышит, её спокойствием.

Пора работать. Нужно записать на бумагу магнитофонный диалог — в последний день я закидал Виктора вопросами. Иногда ответ был короток: найдёшь в мемуарах. Чаще Виктор усмехался, и закуривая очередную сигарету, плавно, вдумчиво, тихим голосом рассказывал о неизвестных никому событиях. Переписать надо до отлёта — тогда я передам Мари один экземпляр записи, да и для хранения информации бумага лучше магнитофонной плёнки.

7.3. Виктор и Вадим

Португалия, южное побережье. 27 февраля 2004 года.

— И всё-таки ты изменяешь. Почему? Что ты не договариваешь? Однополярный мир и презрение ко лжи властителей. Прости, но звучит всё это несерьёзно.

— Ты не замечал, что мы совершаем измену каждый день?

— Виктор, это общая черта всех латинос или ты один такой патетичный?

— Будь снисходителен к стариковским слабостям, ладно?

— Буду. Не сердись.

— Видишь ли, в ноябре шестьдесят третьего я изменил президенту США участием в простом заскорузлом перевороте. В шестьдесят восьмом изменил Роберту Кеннеди, покорно приняв версию об его убийстве палестинским кретином. Отмахнулся от гибели-предупреждения секретарши Теда Кеннеди. Промолчал, когда самолет младшего Кеннеди упал в море, не долетев нескольких миль до дома. А ведь за три месяца до гибели в интервью Стиву Бриллу Джон-младший ясно дал понять, что собирается рассказать о том, что случилось с отцом на самом деле.

— И в чём тут твоя вина, Виктор?

— В измене. В измене, из-за которой убивали всех, кому что-то становилось известно, и кого не принимали в круг посвящённых.

— Спасибо, Виктор. Из твоих слов я делаю милый вывод: мне долго не протянуть.

Виктор морщится. Я тоже веду себя как мальчишка, начитавшийся книжек про шпионов. И поэтому, не дожидаясь разъяснений, машу рукой, — мол, не надо, я и сам понимаю, что человек опасен только до того момента, пока он не поделился тайной с другими. Мстить изменнику имеет смысл только тогда, когда месть послужит уроком для остальных. Поэтому, чтобы спасти свою шкуру, мне надо как можно быстрее передать портфель по назначению. Впрочем, желательно ещё при этом обеспечить нашу с Мари старость.

— Вадим, ты читал Василия Митрохина?

Митрохина, бывшего офицера КГБ, передавшего на запад кучу секретных документов, я читал, конечно. Митрохин прямо пишет, что в его конторе с целью очернения ЦРУ, активно разрабатывали версию о причастности этого ведомства к покушению на Кеннеди (см. приложение № 1). Да много чего ещё он пишет.

— А он тут причём? Старик, на склоне лет решивший сделать доброе дело. Своими разоблачениями вызвал всеобщий переполох, назвал имена, которые многие предпочли бы предать забвению. Сказал о том, что и так известно — СССР с самого начала существования сооружал на всякий случай тайники с оружием на ваших территориях, мол, вдруг пригодятся.

— Митрохин умер месяц назад, Вадим. А перед смертью сказал, что есть ещё одно совершенно секретное дело, в которое он посвящён не был, но о котором в Союзе вообще не знал никто, кроме двух-трёх человек. Откуда появились у вас эти два-три человека? Если Митрохин тебя вычислил, а совершенно секретное дело — это дело Кеннеди, то тебя уберут, пока ты не раскрыл карты и, таким образом, не перестал представлять опасность.

— Не пугай. Митрохин не мог ничего знать. Он на пенсию ушёл задолго до того, как Глеб меня поставил на эту чёртову папку. Либо Митрохин говорил о чём-то другом, либо рекламировал новую книгу, либо старческий маразм овладел человеком. Нет и не может быть никаких двух-трёх человек, знающих в России правду о Кеннеди.

— Возможно, и так. Но, Вадим, не мне тебя учить, что если человек знает опасную тайну, лучший способ себя уберечь поделиться тайной с кучей народу. Когда вокруг куча целей, стрелять по одной просто смысла нет.

Справка: архив Митрохина

В 2001 году в Лондоне вышла в свет книга «Архивы КГБ» посвящённая многочисленным операциям КГБ. Книга основана на секретных материалах из архивов этой организации, и в ней впервые открыто рассказано о тайнах времён холодной войны. Секретные документы были доставлены в Лондон Василием Митрохиным, проработавшим долгие годы в архивном отделе советской внешней разведки и перешедшим на Запад в 1992 году. Он долгие годы копировал архивные документы организации, тайно выносил их, хранил в тайнике на даче, а затем вывез копии на запад.

Митрохин поступил на работу в КГБ ещё в 1948 году, документы начал копировать в 1972, когда, по его словам, разочаровался в советской системе. После переезда в Лондон Митрохин в течение девяти лет готовил архив к публикации.

Согласно архиву Митрохина, КГБ не только раздувало слухи о якобы участии в заговоре против президента Кеннеди американских секретных ведомств ЦРУ и ФБР, но и профинансировало самую первую книгу об убийстве Кеннеди — «Oswald: Assassin or Fallguy?» («Освальд — убийца или козёл отпущения?»).

Именно КГБ подкинуло фальшивое письмо, якобы написанное Ли Харви Освальдом сотруднику ЦРУ Говарду Ханту и подтверждающее связи Освальда с ЦРУ. Письмо было подделано настолько искусно, что даже вдова Освальда опознала почерк и стиль мужа.

Разоблачения Митрохина вызвали шок, так как в бумагах не только подробно описывались детали секретных операций КГБ по дискредитации бежавшего из СССР танцора Рудольфа Нуриева, директора ФБР Эдварда Гувера и других лиц, но и назывались имена тайных агентов, выдававших Советскому Союзу британские и американские секреты в течение десятилетий.

Скончался Митрохин 23 января 2004 года в возрасте восьмидесяти одного года.

7.4. Вера, Кастанеда, Лобсанг

Португалия, Лиссабон. 8 марта. Поздний вечер.

Во время последней большой войны все контрразведки мира проверяли почту своих граждан. В первую очередь письма военнослужащих. Цель понятна — любое упоминание номера войсковой части, фамилии командира, типа вооружений и тому подобного могли, в случае попадания письма в чужие руки, помочь врагу.

Не проверяла письма с фронта лишь французская военная цензура. Французы считали, что гораздо проще складывать личную почту в большие мешки и задерживать отправку на тридцать суток. И не надо платить зарплату огромному штату офицеров-проверяльщиков.

В чём-то логично: за месяц обстановка на фронтах так меняется, что сведения, упомянутые в письме, устаревают, становясь совершенно бесполезными для противника.

Однако за якобы логичным объяснением скрываются лень и безалаберность французской разведки. Любая деталь, упомянутая в письме, вплоть до вспоминаемого с ностальгией ручейка, протекающего на окраине родной деревушки, может сыграть свою роль даже спустя годы после написания письма. Не мудрено, что французы войну благополучно проиграли.

Чтобы войну выиграть, нельзя лениться, нельзя забывать о мельчайших деталях, нельзя отвлекаться на лишнее и нельзя терять голову. Вне зависимости от того, идёт ли речь о войне большой, на миллионы участников, или о маленькой, личной, войне на выживание.

* * *

Группа Виктора умела тщательно разрабатывать ходы. Лёгкими, еле заметными мазками доводила картину до совершенства. Сооружала пирамиды фальши, дарила журналистам припадочных свидетелей и симпатичных истеричек. Но до сих пор в голове не укладывается, каким образом миллиарды людей способны брать на веру неадекватные россказни? Или неадекватны как раз те, кто замечает очевидную ерунду?

Разумеется, группа поработала мастерски, но ведь в ладно скроенной картине заговора есть явно слабое место, а именно: любая проверка доказывает, что Освальд был террористом-одиночкой! Все обвинения в адрес властей о сокрытии заговора опровергают друг друга.

Но никто в мире не пытался найти истину в ворохе головокружительных сенсаций. На каждого из нас есть свой уровень мистификации. Толпе нравится верить в таинственность, мистические расклады, потусторонние силы и заговоры всемирного значения. Иначе жить неинтересно.

Именно поэтому основную роль в создании легенд играют статисты: журналисты, свидетели, публика, Если общество удаётся обратить в веру, заставить проникнуться идеей, то эффект достигается потрясающий — на сотню лет вперед.

Не сложно разрушить до основания реальный массив. Сложнее выстроить убедительный и достоверный фантастический мир, но если есть желание в фантазии верить, это удаётся.

А привкус тайны можно придать любому событию. Если в тюрьме сидит мелкий воришка, но на тюрьму падает метеорит, кто-нибудь всегда блестяще докажет, что ЦРУ (или «Моссад» вместе с КГБ) имеет в наличии технику, способную влиять на траекторию полёта небесных тел. И при всех уверениях, что метеорит рухнул случайно, народ будет покачивать головой: ой, не так все просто. Так что версии сами родятся.

* * *

Одна из схем поставки дезинформации известна с давних пор.

Человек делает заведомо ложное заявление. Заявление подхватывается и разносится по всему свету. В зависимости от целей лжи, создаются даже целые религии.

Позже выясняется, что человек откровенно солгал, он даже сам признаёт собственную ложь, однако круги расходятся всё шире и шире. Адепты не обращают внимания на признания автора.

Тот может долгие годы каяться в том, что выдумал сказку ради заработка или славы, однако верные поклонники не верят в саморазоблачения.

Признания в выдумке мешают адептам новой веры? Тем хуже для признаний!

Практика классическая. В двадцатом веке наиболее известен Лобсанг Рампа, обнаруживший трёхметровые тела атлантов в тибетских пещерах и распознавший третий глаз у людей, постигших истину. И хотя сам Лобсанг Рампа оказался английским журналистом, в жизни не выезжавшим не только в Тибет, но и в Азию, его признания в шутке и выдумках ради зарабатывания денег, уже никто не слушает.

Можно вспомнить и великого мистификатора девятнадцатого века Лео Таксиля, и прекрасного фантаста Карлоса Кастанеду, создателя изумительного образа мудрого Дона Хуана, причудливо трансформированного из сторожа захудалой гостиницы, в которой Кастанеда работал портье, выдумывая по ночам описания весёлых и безумных опытов.

Кастанеда даже не подозревал, что его юмористические откровения станут настольными книгами целых поколений (между прочим, умный Карлос Кастанеда сам в жизни не пробовал ни ядовитых наркотических грибов, ни слабых наркотиков. Даже не курил!).

* * *

Ночной портье Карлос Кастанеда сочинял юмористические рассказики, героем которых он вывел старика-сторожа Хуана — человека не пьющего даже пиво, некурящего, никогда в жизни не принимавшего наркотики. Кастанеда придал персонажу черты, которые были настоящему Хуану совершенно несвойственны, создал антипода с единственной целью — рассмешить почтеннейшую публику. Рассказики публиковал за гроши в местном журнальчике. До тех пор, пока умный приятель не посоветовал Кастанеде переработать юмористический цикл с героем-алкоголиком в серьёзные эзотерическо-астрологические исследования.

Талантливый Кастанеда совету внял, к тому же вспомнил анекдот о тёще, поевшей грибов (анекдот международный, несмотря на то, что в какой-нибудь Аргентине, грибами не увлекаются — просто там народ воспринимает смысл байки как отравление тёщи наркотиками). И выдал на-гора десяток толстенных томов, за обладание которыми почитатели драки у прилавков устраивали.

И попробуй шепни им про то, что Кастанеда сам неоднократно признаётся в подлоге. Может быть, совесть заела, а может быть, предохраняясь от возможного вздорного суда: мол, я, Карлос Кастанеда, неоднократно публично саморазоблачался, признавая, что ядовитыми грибами не питался, в волка не превращался, Дона Хуана выдумал ради шутки…

* * *

Психология толпы… Конечно, не всё так просто. Наивная вера в чудеса должна быть подкреплена убедительными фактами.

У создателей легенд филигранная работа — тут убавить, там перетасовать, а в результате возвести стройный, хотя насквозь фальшивый миф. Дать туманный намёк, покраснеть, как бы от стыда за собственную ложь, в тот момент, когда говоришь абсолютную правду. Следить за ходом дела, вносить корректировки, задавать верное направление. Очевидные нестыковки и несуразицы, даже если будут замечены, будут отметены с негодованием толпой, страждущей сенсаций и разоблачений.

Пресса тоже умеет работать — каждая газета сама по себе собственные версии создает, запутывает.

Остаётся подкидывать жареные факты, да погорячее и побестолковее.

В деле Кеннеди принципиально ничего нового не было. Как и с Лобсангом Рампой, с Кастанедой, с Таксилем, идиотские слухи повторяются, цитируются, приводятся в качестве неопровержимых улик, несмотря на очевидную их глупость.

Результат выглядит убедительно. Но каков уровень аналитической работы авторов долгоиграющих мифов, десятки лет будоражащих умы! Благодаря мелким и четким штрихам, маленьким бриллиантикам в ожерелье. Снимаю шляпу перед Кастанедой, Лобсангом Рампой, Виктором Фуэнтесом — профессионал понимает, насколько их труд сложнее ломания шей и выбивания зубов.

Справка: история Лобсанга Рампы

В каждом уважающем себя книжном магазине есть великие откровения знаменитого тибетского гуру по имени Лобсанг Рампа. Ему принадлежат десятки терминов из тибетской философии, включая третий глаз, описанный впервые именно им.

Лобсанг Рампа поведал человечеству о скрытых в глубинах Гималаев сокровищах предшествующей цивилизации, об огромных атлантах, спящих в таинственных пещерах и охраняемых суровыми ламами, о левитации, прохождениях сквозь стены, астральных полётах духа, блуждании в неподвластных обычному человеку запредельных сферах. Книги Лобсанга Рампы стали настольными произведениями для сотен миллионов последователей. Тысячи школ йоги преподают его учение, миллионы учеников искренне верят, что либо постигли тайны мироздания, либо находятся на пути постижения…

Образ Лобсанга Рампы создал англичанин Сирил Хоскин. В 1956 году безработный журналист, сидя в вагоне пригородной электрички, мучительно размышлял над тем, как заработать на хлеб насущный, дабы жена перестала пилить. И тут он заметил, что сидящий напротив джентльмен с увлечением читает книгу о Тибете. Сам Хоскин держал в руках томик Шерлока Холмса, где в одном из рассказов упоминается, что после удачной имитации своей гибели в битве с коварным профессором Мориарти, Холмс пробыл пару лет в Тибете. Сирилу Хоскину хватило совпадения для того, чтобы создать Лобсанга Рампу, великого тибетского мага, гуру, десницу высших сил.

Уже через год после появления первых выпусков и сам Хоскин, и издатели признались в розыгрыше с рекламной целью. Хоскин сознался, что выдумал и третий глаз, и атлантов в пещерах, и астральные путешествия и всё остальное. Разумеется, в Тибете автор никогда не бывал. Все детали быта, описанные Рампой, настолько отличаются от реальности, что люди, в Тибете бывавшие, хохотали над откровениями мудреца.

Однако, ни один из последователей учения не отвернулся от великого Лобсанга Рампы даже после предоставления полной информации о персонаже.

Вот как излагает, к примеру, ситуацию грек Дмитриос Передниосис, известнейший популяризатор учения: «Хоскин может утверждать всё, что ему вздумается. В мизерности собственного низкого существования Хоскин даже не понимает, что в момент написания произведений его рукою водили Высшие Силы… Через этого журналиста, не осознающего величия своего подвига, они поведали нам Истину».

Как видим, адепты Лобсанга Рампы не ведают сомнений. Невозможно признать, что журналист выдумывал учение с единственной целью — заработать на жизнь. Для верных поклонников теории такое признание означало бы крушение идеалов жизни.

Однажды Хоскин выбил зуб особо ревнивому паломнику. Вместо того, чтобы отвернуться от обидчика, ученик стал показывать окружающим зуб, выбитый самим Лобсангом Рампой, и гордиться тем, что его побил сам Учитель. Интерпретацией поступка гуру, вышибателя зубов, заполнены десятки книг, а тысячи учителей йоги с придыханием рассказывают о великом деянии. Сам Хоскин поведал о случае просто: «Ну, достал меня парень до смерти. Сколько же можно поклоняться Мюнгхаузену двадцатого века?»

Когда Хоскину окончательно надоело паломничество болельщиков (и надоело платить огромные налоги на прибыль от продажи книг), он уехал в Квебек, где и скончался в начале восьмидесятых годов. Говорят, правда, что слух о своей смерти он пустил специально, так как и в Квебеке его стали доставать местные путешественники в астрал.

Однако ж попробуйте поговорить с верным учеником школы йоги. Если тот и поверит в наличие Хоскина, то снисходительно разъяснит неучу о великих силах, водивших рукой провидца.

Человек видит только то, во что верит. Такой подход — типичный случай парейдолии, настойчивого желания человека видеть то, чего на самом деле нет.

7.5. Угасание

Португалия, южное побережье. 27 февраля 2004 года.

Когда Виктор вызвал меня в Португалию, всё уже было понятно, за исключением нескольких деталей. Для меня, например, оставались загадкой эпизоды с Освальдом, с Гаррисоном, со странным браком Жаклин и Онассиса. Встреча с Виктором ситуацию прояснила окончательно.

В первую очередь я понял главное — никто в Советском Союзе о деле не знал. Ничего, ни слова, ни малейшей детали. Иначе бы вели себя наши властители совсем не так. Иначе не распалась бы страна в одночасье, иначе советские лидеры заработали бы такие дивиденды, что не снились самым удачливым миллионерам.

Виктору было уже всё равно. В каждом его слове сквозила обречённость умирающего.

После отъезда Виктора я вздохнул с облегчением, хотя не без печали. С интересом открыл оставленные им записи и увидел эпиграф — пронзительную строку из старинного японского стихотворения. А может быть не японского, не уверен. В любом случае написана строка по-русски, уверенно-ровным почерком Виктора, с выгнутыми по-испански буквами и непривычным американским наклоном: «Как огни, гаснут люди. И нет ничего от людей, только пепел печали».

Глава восьмая. Frenzy

Предисловие Вадима: «Frenzy — так Виктор назвал свои записки. По крайней мере в черновом варианте. Поэтому распечатывая магнитофонную запись, оставляю название. Переводится оно непросто: безумие, неистовство, помешательство.

О чём Виктор хотел сказать? О возможном помешательстве президента? О безумном решении объявить президента мёртвым? О неистовстве первых дней создания мифа? О безумии общества, исправно верящего сказкам? Обо всём сразу?

Отвечая на мои устные вопросы, Виктор получал очевидное удовольствие от воспоминаний. Как я уже заметил, он часто ссылался на свои записки, мол, найдешь ответ в них, но иногда подробно и тщательно рассказывал о том, что бумаге поведать не успел.

Пока Мари спит, свернувшись, по обыкновению, калачиком и позабыв напялить любимую крошечную пижамку, я тщательно переписываю и перевожу слова Виктора, слегка редактируя, убирая повторы, но ничего не цензурируя и не сглаживая латинский пафос. Иногда залезаю в интернет, сверяя имена и даты. Чтобы не оставалось непонятных мест, мне придётся давать пояснения и комментарии. Иначе не получится».

8.1. Черновик записок Виктора. Мафия и прокурор

Об участии мафии в покушении на Кеннеди говорят очень много.

Мафиозная версия вертится вокруг деятельности Джима Гаррисона, окружного прокурора Нового Орлеана, который прославился многолетним следствием по делу Кеннеди. Он организовал судебный процесс против ряда заговорщиков. Неоднократно объявлялся сумасшедшим. Написал книгу о своих действиях, ставшую бестселлером. Известный кинофильм режиссёра Оливера Стоуна «Джон Ф. Кеннеди: Выстрелы в Далласе», где Джима Гаррисона играет Кевин Костнер. снят по этой книге. Несмотря на десятки нелепиц и подтасовок, поклонники теории заговора считают картину убедительным доказательством своей правоты.

До сих пор большую часть версий о заговоре мафии, сведений об ужасной участи свидетелей, повествований о кознях властей и тому подобном мир черпает из обвинений Гаррисона.

Летом 1967 года Гаррисон арестовал некоего Клая Шоу, хозяина небольшой компании International Trade Mart. Пытался повязать и друзей Шоу, но против них не сумел найти улик. Несмотря на очевидную непричастность этих лиц к делу, Гаррисон всюду и всячески публично поливал их грязью, — мол, вот они, главные заговорщики: Давид Ферри, Джордж Мореншильд и Гай Банистер, которого Гаррисон называл душой заговора.

Обвинения абсурдны, например Давид Ферри обвинялся в том, что через несколько дней после покушения на Кеннеди ездил в Техас, а Освальд в детстве занимался в том же авиакружке, что и Ферри. Следовательно оба они участвовали в покушении.

Кстати, за отказ Ферри объяснить причину поездки, Гаррисон того арестовал. Прокурор штата немедленно освободил неправомерно посаженного человека. Любого иного за противоправный арест сняли бы с должности, но с Гаррисоном связываться не хотели, опасаясь попасть в список очередных заговорщиков. Ограничились выговором.

Подобные обвинения выдвигались Гаррисоном и против остальных «заговорщиков-мафиози». Неудивительно, что суд, состоявшийся в 1969 году, провалился.

Самым слабым звеном дела у Гаррисона стала мотивация преступления (кстати, это слабейший пункт всех рассуждений о заговоре против Кеннеди). Согласно утверждениям Гаррисона, убийство организовали спецслужбы с целью разжечь войну во Вьетнаме. Смехотворность очевидна.

Среди причин заговора называлась и нелюбовь Кеннеди к нефтяным компаниям. В отличие от журналистов, которые эту версию не забывают, сам Гаррисон на ней не настаивал, так как надо совсем свихнуться, чтобы убивать президента из-за сокращения налоговых послаблений.

После провала суда Гаррисон с удвоенной силой берётся за новое расследование. Окружающие бедолагу жалеют, пытаются отправить в психиатрическую больницу. Однако врачи отказываются принять пациента, опасаясь прослыть очередными участниками заговора.

Гаррисон с треском проигрывает очередные выборы на должность прокурора своему помощнику, который не стесняясь призывает к медицинскому освидетельствованию босса. На этом Джим Гаррисон из игры выбывает. Придуманные им обвинения широко муссируются до сих пор, несмотря на на то, что ни одного доказательства Гаррисон предоставить так и не смог, а все утверждения об участии мафии абсурдны.

* * *

Гаррисоном мы воспользовались. Воспользовались человеком симпатичным, умным, сообразительным и честным.

Ставилась простейшая задача — убедить широкие массы в наличии заговора с целью убийства Кеннеди. И добиться этого результата с наименьшими затратами.

Очевидно, что заговорщики могли представлять одну из трёх сторон: иностранная держава, собственные спецслужбы и бандиты. Сколько ни думай, а четвертую сторону не привлечь — не инопланетяне же и не собственная жена, которой супруг мешает общаться с милым другом.

Раздувать версию об участии других стран нам запретили. По двум причинам. Во-первых, не стоило осложнять и без того взрывоопасное положение в мире. Во-вторых, стоит сделать упор на участие иностранцев, как те из кожи вон полезут, чтобы доказать свою невиновность, а ненароком и до правды докопаются.

Оставалось валить все грехи на собственные спецслужбы и на бандитов. Со первыми легче, так как на бедняг традиционно сваливают все таинственные преступления. Журналисты кричали, а ЦРУ и ФБР оставалось только отмалчиваться или невнятно оправдываться. Достаточно было не оспаривать глупости вроде подсчета секунд, необходимых для трех выстрелов, игнорировать сведения о тщательно выбритых бродягах, поощрять и раздувать ежедневно возникающие абсурдные сплетни — общеизвестно пристрастие человека к сенсационным находкам вроде скульптур на Марсе или трёхметровых атлантов в тибетских пещерах.

Но мы должны были серьёзно поддержать версию об участии мафии. Сплетен здесь недостаточно. Нужны были имена, даты, места контактов. Тогда и привлекли Гаррисона.

Всегда найдётся честный и неглупый служака, с профессиональным нюхом ищейки, не обращающий внимания на препятствия. Остаётся подкидывать такому жареные факты и делать вид, что ему мешают. Остальное он сам за вас сделает.

Ветеран второй мировой, бывший артиллерист Гаррисон стал копать в подсказанном нами месте. Помогли его мертвая хватка, неподкупность и желание докопаться до истины.

Попал он в поле нашего зрения после того, как активно заинтересовался Освальдом. Тот ведь жил в Новом Орлеане, поэтому Гаррисон обязан был вопрос исследовать.

Взялся окружной прокурор за дело рьяно, не останавливаясь там, где затормозил бы любой следователь. Но Гаррисон всегда делал один лишний шаг, открывал потайные туннели. Ничего нового в деле Ли Харви Освальда он не нашел и найти не мог: все материалы доступны, стоит только внимательно изучить библиографию.

Но Гаррисон понял, что вокруг Освальда идет игра. Спинным мозгом почувствовал выпячивание второстепенных улик и желание сотворить из Освальда центральную фигуру, призванную затмить самого Кеннеди. Ошибкой Гаррисона стало истолкование. Даже не ошибкой, а следствием работы нашей спецгруппы.

* * *

Жил в Новом Орлеане мелкий жулик Клай Шоу. Возил контрабандой сигареты из Италии, подворовывал на строительных подрядах. К тому же за сексуальные приставания к мальчику был уволен с работы. Шестёрка, посыльный на побегушках.

На первом допросе Освальд признал знакомство с Клаем, причем за язык никто его не тянул. Освальда спросили, поддерживал ли он связи с нарушителями закона, вот он и вспомнил воришку. А кого ещё мог бедолага вспомнить? Никого, так как сам не воровал и не грабил.

Для аргументации в пользу заговора мафии Клай оказался удачной фигурой.

Гаррисону мы подкинули сведения о знакомстве Освальда с Клаем. Гаррисон за сутки раскопал причастность Клая к махинациям. Неважно, что речь шла всего лишь о воровстве бетона. Освальд был знаком с Клаем Шоу? Был! Клай связан с мафией? Связан! Какой вывод следует? Правильно! Мафия организовала покушение на президента. Элементарно!

От Гаррисона ничего кроме обвинений Клая Шоу и не требовалось. Дальше всё катилось само собой: от репортеров Клай шарахается, а когда припекают, то связь с ворами отрицает — он что, дурак, её признавать? Власти к Клаю не пристают — всего лишь мелкий жулик. А чем меньше власти на человека обращают внимания, тем больше подозрений о совместном заговоре мафии и полиции против Кеннеди. А иначе почему Шоу не сажают?

В конце концов прокурор предъявил обвинения Клаю Шоу и его подельникам по махинациям — Ферри, Банистеру и Мореншильду. У каждого из этих жуликов рыльце и впрямь было в пушку, а следовательно, особо позировать перед фотокамерами они не собирались.

Обычное следствие по делу кучки мошенников-проходимцев приобрело всемирное значение как расследование заговора мафии против устоев свободного мира.

Затюканная прокуратура даёт добро на арест Клая. А дальше его, разумеется, оправдывает суд. Оправдывает благодаря тому, что Клая обвиняют в заговоре против Конституции США. Обвинили бы в контрабанде сигарет, так посадили бы несомненно.

Скончался Клай в середине семидесятых. От болезни, которая мучила его лет двадцать.

Гаррисон попытался эксгумировать тело, чтобы доказать отравление. В ответ на просьбу привести хоть одно основание для эксгумации героически промолчал. Разумеется, власти выкопать труп Клая не дали. С тех пор в десятках книг кончина жулика называется гибелью Клая Шоу при странных обстоятельствах.

Остальные «заговорщики-мафиози» отделались лёгким испугом — даже под арестом не побывали! А за что их было сажать? За продажу десятка тонн цемента благодаря взяткам в городской управе? Или за контрабандный провоз ящика сигарет? Конечно, вор заслуживает наказания, ну так и гоняйтесь за контрабандой, при чём тут заговор против президента?

Невозможно в тёмной комнате поймать чёрную кошку, особенно если кошки там нет. Диву даёшься, как репортёры уверенно преображали простейшие события, стремясь найти всё новые зацепки в деле мафии.

Давид Ферри покончил жизнь самоубийством, приняв сверхдозу лекарств. Оставил два посмертных письма, был известен в местных барах нытьем и жалобами на жизнь. Когда Гаррисон стал ежедневно тягать его на допросы в прокуратуру, то парень сломался. Джордж Мореншильд застрелился в конце семидесятых. Тоже после крушения личной жизни и бизнеса.

Смерть обоих журналистская братия подаёт как уничтожение опасных свидетелей. То, что свидетели пережили и расследование, и суд, во внимание не берётся. О том, что убрали почему-то одного через девять лет, а другого через пятнадцать, вообще никто не заикается.

Забывается, что никакие серьёзные заговорщики не доверили бы дела Ферри — неврастенику с суицидальными наклонностями (а ведь какие заголовки были в день смерти Ферри! «Скончался ключевой подозреваемый в убийстве Кеннеди!» Звучит-то как!). Мореншильду после всех катавасий никто не поручил бы даже контрабанду фунта изюма (ещё бы — связываться с одним из главных подозреваемых по делу о покушении на Президента США!) Его карьера строилась на нечистых делишках, поэтому жизнь и сломалась. Банистер, которого Гаррисон выставлял важнейшим звеном заговора, умер своей смертью, дожив до преклонных лет. Об этом молчат, а то как-то не вяжется — второстепенные герои зловеще падают под ножами таинственных убийц, а главный заговорщик спокойно живёт себе и в ус не дует.

В любом случае аферу с Гаррисоном я считаю идеальной! Минимальными усилиями достигнут максимальный успех. Всё делал Гаррисон. А мы наблюдали со стороны, посмеиваясь в усы.

Хороший был Гаррисон парень, не повезло ему. Зато весь мир теперь знает, что все улики указывают на мафию, да только свидетелей перебили, а концы в воду.

В качестве дополнительного варианта мы выбрали отношения Кеннеди с Мэрилин Монро. Здесь мафия играет второстепенную роль. Задача — увлечь ту часть публики, которую интересует интим: ведь тех обывателей, которых кроме пикантных подробностей ничего не интересует, тоже необходимо отвлекать от истины. Но об этом и так много судачат. Не хочу повторяться.

8.2. Черновик записок Виктора. Тело президента

Предисловие Вадима: «Способов переключения внимания много. Например, манипуляции с телом, о которых, откровенно веселясь и ностальгически вспоминая былые похождения, рассказал Виктор. Во многих исследованиях говорится о том, что согласно техасскому закону вскрытие тела погибшего должно было состояться в далласском морге. Закон исключений не допускает. Вскрытие тела в Вашингтоне теряет смысл, ведь теперь юристы не имеют право принимать во внимание результаты, а вот сомнений появляется множество».

Разумеется, мы обязаны были перенаправить внимание общества, чтобы никто не сообразил, что тела в наличии вообще нет. Как добиться результата? Легко.

Понятно, раз провести вскрытие в Техасе не дали, значит, скрыли траекторию пуль! Как будто результаты будут отличаться в зависимости от того, в Техасе или в Вашингтоне вскрытие проводится!

Но такие смешные вопросы в голову репортерам не приходили, а если приходили, то отметались, потому что не способствовали нагнетанию истерики.

Нельзя забывать, что решения принимались в колоссальной спешке. Это уже потом, задним числом, ушлый репортёр докопается до местных законов, таких как этот. А в первый день никто про подобные мелочи не вспоминал.

Джонсон думал только о том, что благодаря перелёту, выигрывались несколько часов на разработку дальнейшего хода операции — ведь с живым президентом надо что-то делать. Это с высоты сегодняшнего дня всё кажется простым и логичным.

Пока Air Force One летел в Вашингтон, в столице искали подходящий труп. Никого убивать не собирались. В крупном городе в запасе всегда найдётся подходящее тело, а то и несколько. Особого сходства не требовалось — подходящая полнота, рост, возраст. В принципе, и это казалось лишним, так как тело доставлялось в гробу, найденном в Паркландской больнице (гроб выкупили у кого-то за бешеные деньги). Труп нужен был на крайний случай, — не дай господь, гроб уронили, он открылся, а там негр вместо президента.

(Примечание Вадима. У Виктора описка. Название Air Force One для обозначения президентского самолёта в то время не использовалось. Президентская команда использовала четыре аппарата Boeing 707 под бортовыми номерами 86970, 86971, 86972 и 26000. Командовал группой генерал Годфри Макхью. Данные есть в архивах Митрохина. КГБ знала всё о самолётном парке президента США.)

После прилёта самолета в Вашингтон к нему подогнали машину. В неё сели «вдова», Роберт Кеннеди и пара охранников. Они же погрузили в машину гроб, в который переложили приготовленный труп. Не зря автомобиль простоял у самолёта лишних пять минут, — задержка, упомянутая в газетах, но так никем и не объяснённая, да и оставшаяся незамеченной публикой, — мало ли, почему отъезд машины задержался.

После перевозки, переноски в госпиталь и обмывания на глазах у персонала, правда стоящего поодаль, но имевшего возможность наблюдать за процессом из-за стеклянных стен (вот где помянули добрым словом предусмотрительность с трупом!), мертвеца вернули в городской морг. Тот и не узнал, что исполнил роль президента.

Зря вернули? Труп лучше под рукой держать? Согласен. Но в районном морге прилежный служака мог пожаловаться на странные действия службы безопасности, похитившей тело человека средних лет (якобы брали на время для проведения какого-то следственного эксперимента). У бедняги, игравшего роль мёртвого президента, могли обнаружиться безутешные родственники, которые бы подняли скандал из-за исчезновения трупа.

Только в романах такие мелочи каким-то образом решаются сами собой.

Ещё один момент. Никто не знал уровень выносливости Жаклин. Скольких трудов стоило Джонсону, Маккону и Роберту Кеннеди убедить её играть роль вдовы. А тут надо не просто рыдать у пустого гроба, а хоронить настоящего мертвеца, о котором ничего не знаешь, но который якобы твой усопший муж. Выдержит или сорвётся?

И ещё психология. Если всё вскроется, не дай бог конечно, то американец гораздо легче воспримет новость о том, что в гробу никого не было, чем шокирующий факт похорон по первому разряду чужака, недостойного президентских почестей. Религия, традиции, восприятие действительности — странный мы народ, американцы.

Итак, труп показали свидетелям издали и вернули в городской морг. Именно поэтому прощались с Джоном Кеннеди в закрытом гробу! И возникшие слухи (раз не показывают лицо, значит пуля попала спереди, а не сзади) играли нам на руку, конечно. Объяснение странной церемонии нашли сами репортёры.

Потом началась чехарда с протоколами вскрытия, черепом, посмертной маской…

Мы понимали психологию толпы. Толпу не интересует логика. Толпе подавай кричащие факты: исчез череп президента! Почему исчез? А чтобы скрыть следы пуль! И толпа покорно бежит за автором сенсационного заявления. Человек из толпы не задумывается, а когда он собственную бабушку хоронил, он её череп тоже на полку поставил, а тело похоронил без головы?

И вот в течение уже сорока лет версия «а было ли тело?» вообще не обсуждается. Смакуют кражу черепа, обсуждают отпевание в закрытом гробу, дабы не показать следы пуль, попавших спереди, помнят о краже протоколов вскрытия.

А вот вопрос — может быть, тела вообще не было, нечему пропадать было? — ни разу широкую публику не взволновал. Только потому, что обсуждает она, почтеннейшая публика, насущную тему, кто и зачем череп украл и кто протоколы вскрытия сжёг?

Внимание переключено успешно.

Справка: психология достоверности

Как известно, пересекающиеся линии дорических колонн кажутся нам строго перпендикулярными только потому, что эти линии слегка изогнуты.

Существует любопытный психологический эффект: если мы о чём-то рассказываем, то для создания эффекта реальности и правдивости, основную историю надо разбавлять деталями, иначе рассказ покажется неправдоподобным.

Например, вы рассказываете собеседнику, как говорили с кем-то по телефону. Разбавьте рассказ выдуманной деталью, ну скажем, как вы трубку уронили после какой-то фразы… Или упомяните про цвет шнура. Такие детали придают истории колорит, хотя на самом деле вы не помните цвет шнура и трубку не роняли.

Как говорил Жорж Сименон: «Моя цель — придумать события так, чтобы они выглядели реальней реальности».

Сотни человек изучают важное атмосферное явление, скажем, зарождающийся ураган. Попробуйте внятно и занимательно описать функции всех и каждого, их действия, расчёты, доклады, схемы принятия решений от исполнителей до главного начальника. Не получится.

Провалится любая попытка написать роман, основанный на совершенно правильной схеме реальных действий, реальных действующих лиц. Писатель, не говоря уже о читателе, запутается в десятках персонажей и в сети их взаимоотношений.

А теперь сократите количество героев в двадцать раз. Упростите схемы. Придумайте несуществующие элементы, — скажем, опишите одну машину, совершающую операции, которые на самом деле делает десяток машин. И история вдруг становится правдоподобной. Благодаря вашей выдумке!

Упрощайте. Достоверность — это простота. Выдумка — это истина.

8.3. Черновик записей Виктора. Сказ о разных винтовках

Кажется, что вопрос с оружием сложный. Даже не из-за галиматьи про три выстрела за шесть секунд, а потому что люди, знакомые с оружием, серьёзны, на ерунду ловятся гораздо труднее, чем обычный обыватель. Если миллионы потребителей съели предлагаемые им на десерт скрупулезные подсчёты секунд, то профессионалы-оружейники могли учуять запах палёного.

На самом деле эксперта провести даже легче. Надо лишь подкинуть ему очевидную глупость и дать возможность опровергнуть её, показав окружающим, какой он, профессионал, умный.

История с оружием началось не со смешного подсчёта секунд, а со сказки про разные винтовки. Не удивлюсь, если идея пришла в голову Роберту Кеннеди. Генеральный прокурор знал, что в девяносто пяти процентах случаев свидетели неверно определяют тип оружия, использованного при совершении преступления. Путаются в марках, названиях, калибрах, — причем даже тогда, когда речь идет о пистолетах и охотничьих ружьях, хранящихся у них же дома не один год. Часто за пистолет принимают палку, расческу, фонарик, авторучку, а то и просто палец.

Вот и закружились басни про найденные на месте покушения груды оружия. Автор каждой очередной книги про заговор считает своим долгом упомянуть, как оператор далласской киноассоциации заснял автомат, который выносят со склада школьных учебников. И ведь правда, есть такая плёнка, запечатлён на ней этот факт. Только невооружённым глазом видно, что речь идёт об игрушечном автоматике. Впоследствии прояснилось, что сынишка местного клерка забыл игрушку у папы в кабинете. Но история повторяется и повторяется!

Далее началась болтовня о том, что официально объявленный орудием убийства карабин Mannlicher-Carcano якобы настолько неэффективен, что его даже прозвали гуманитарной винтовкой, потому как из него никого и никогда не убили.

Недостатков в «Манлихере» много — не меньше, чем в М16, это правда. Но неужели трудно сообразить, что если бы невинного Освальда подставляли в качестве убийцы, то подкинули бы не безобидный «Манлихер», а знаменитую винтовку Кольта, например.

С придыханием повествуется, как полицейский Сеймур Вейцман нашёл на месте покушения немецкую винтовку «Маузер» калибра 7.65. Полицейский даже упомянул, что на ложе выгравирована марка. Почему же такой важный факт не попал в материалы расследования?

Конечно, заговорщики скрыли! Тогда полицейский в лучшем случае недоступен для интервью, а в худшем — ликвидирован вместе с сотнями других убиенных опасных свидетелей?

Но оказывается, Вейцман никуда не исчезал, доработал до пенсии. Историю с «Маузером» не любил — подтрунивали над ним, мол, вон как опростоволосился, карабин «Манлихер» принял за винтовку «Маузер», а ещё профессионал. Однако что ни книга, то чёрным по белому: полиция нашла винтовку «Маузер»! Этот факт подло скрыли!

А ведь Вейцман пытался оправдаться. Писал в газеты и журналы, что не было никакого «Маузера», был «Манлихер»! Признавал свою ошибку. Волнение, стресс, лихорадка поисков — понятное дело. Заметив начальные буквы на ложе винтовки — «Ma…», — с пылу с жару прочитал название неверно.

Умолял газетчиков: господа писатели, не пишите про «Маузер», ошибся я! Газеты его письма исправно публиковали. Только сегодня про логичные пояснения никто не помнит, а про спрятанный «Маузер», как всегда, только ленивый не пишет.

Любопытно, что в половине книг Вейцмана поминают в деле бродяг, к которому тот вообще отношения не имел. Логика у писателей простая: и там полицейские, и тут. Какая разница, кто и кем занимался. Главное — полиция Далласа участвовала в расследовании? Участвовала! Значит — виноваты! А в чём виноваты? А так… Во всём.

8.4. Черновик записок Виктора. Схема (продолжение)

Предисловие Вадима: «Я устал. Уже четыре часа утра, я устал и после завершения этой главы пойду спать, — Мари посапывает за стенкой настолько аппетитно, что за работой выдержу ещё не больше получаса. Возвращаюсь к запискам Виктора».

Принцип действия офицера стандартен в любой ситуации, в любой стране, в любой армии мира: поставить задачу, найти решение, отдать приказ, обеспечить выполнение! Всё!

Задача была понятна — отвлечь внимание публики от главного и единственного вопроса, переключив интерес на нечто, совершенно незначительное. Только как переключать?

Ответ элементарен: необходимо перенаправить внимание толпы. Ничего нового человечество не придумало. Можно, конечно, ограничиться запретами, но тысячелетний опыт показал, к чему запреты приводят. Обсуждения не прекращаются, только болтовня переносится на кухню, где тема становится опасней, так как выходит из-под контроля.

Пусть лучше народ ворошит подкидываемые новости, обработанные в нужном ключе.

Приступая к работе, мы были уверены, что фальшивки должны выглядеть серьёзно. Это считалось бесспорным. Оказалось, мы перестраховались, так как общественное мнение покорно съедало любую чушь, а репортёры сами, без нажима, обосновывали разработанные нами сенсации. Нам почти не приходилось тратить усилий на придание правдоподобия любой, самой фантастической ереси.

Зацепки мы обнаружили в первые же полчаса чтения показаний свидетелей. Удивляться нечему — за первые сутки опрошено было около двухсот человек. В таком количестве материалов всегда можно выловить нужные фактики — на любой вкус!

Опираясь на эти показания, мы легко могли доказать, что покушения вообще не было. Пара зевак обязательно присягнула бы на Библии, что ничего не произошло, никто не стрелял, вообще никто мимо не проезжал. Психологию человеческую не переделать.

Первое любопытное показание нашли у одной семейной пары.

(Примечание Вадима. Речь идет о Мэри Мурман и Джине Хилл. Виктора подводит память — речь идёт о двух женщинах, а в те времена однополых браков не было.)

За несколько минут до выстрелов муж заметил в толпе худощавого человека в костюме и тёмных очках. Человек стоял спиной к дороге, вглядывался в толпу, переводил взгляд с места на место, разглядывал зевак.

Сомнений нет — типичный представитель службы безопасности. Сколько десятков таких ребят стояло в оцеплении.

Одновременно один из наших наткнулся на показания полицейского, рассказавшего об автофургоне, отъезжавшем от площади в первые минуты после преступления… И здесь нет сомнений — обычная автомашина, каких были десятки.

Нам оставалось немного — связать между собой автофургон и человека в тёмных очках, придав ему облик беспощадного убийцы.

Я пригласил супругов и задал, среди прочего, вопрос о цвете костюма подозрительного типа. Те ответили, что костюм был тёмно-серым.

— А вы уверены, что не тёмно-зеленый?

— Нет, не уверены. Светило яркое солнце, мы не приглядывались.

Затем вызвал 23-летнюю Джулию Энн Мерсер, даму с манией величия, судя по желанию оказаться в первых рядах свидетелей. В принципе, кандидатов на роль источника сенсационных сведений было предостаточно — мы знали, что на двести зевак всегда найдётся десяток неврастеников. Мерсер выбрали из-за привлекательной мордашки, из-за молодости, из-за болтливости и из-за отличной фантазии.

Наводящими вопросами я дал ей понять, что она видела фургончик, на сиденье которого сидел человек с винтовкой. Намекнул, что был тот одет в тёмно-зеленый костюм (костюмы зелёного цвета не так часты, как серого или синего, но и не так экзотичны, как красные или в полоску).

(Примечание Вадима. Вот выдержка из протокола второго допроса Джулии Энн Мерсер, фамилия дознавателя не указана:

— Вы не заметили фургон?

— Нет.

— Точно не заметили? Фургон Nash Rambler.

— А! Да! Точно! Вспомнила! Фургон Nash Rambler.

— А в нём люди были?

— Не было!

— Вы уверены?

— Уверена!)

И так далее. С любопытным допросом можно ознакомиться в материалах комиссии Уоррена. Том шестнадцатый, страницы 76–83. Я наткнулся на него задолго до прочтения мемуаров Виктора, а сейчас понял, что именно Виктор весело допрашивал девицу Мерсер).

На следующий день Мерсер дала интервью газетчикам. Рассказала про фургон, про людей с винтовками, описала тёмно-зеленый костюм водителя, назвала марку машины — Nash Rambler.

Правда, девушку занесло, и она с придыханием поведала о том, как на её глазах в голову президента США попало шесть пуль, выпущенных тремя убийцами, причём на её глазах человек, вооруженный винтовкой с оптическим прицелом, поднялся на холм, пройдя в трех метрах о толпы. Оцепление расступилось! Еще двое убийц заняли позиции на склоне холма. И все трое открыли огонь при приближении машины. На глазах сотен зрителей, включая охрану! Честно говоря, мы махнули рукой и решили, что господа репортёры сообразили, с какой свидетельницей имеют дело. Всему же есть предел. Какое там. Пресса с воодушевлением подхватила галиматью о таинственном фургоне и вооружённых пассажирах. Впрочем, самые серьёзные газеты всё-таки вздохнули и выкинули леденящие душу откровения о трёх убийцах, палящих по президенту на глазах у всего честного народу.

А на следующий день — очередная бомба. Мерсер категорически заявляет, что человек со снайперской винтовкой, пропущенный оцеплением на холм и стрелявший на глазах у публики по президенту, — никто иной, как Джек Руби!

Полицейские, обескураженные тем, что прошляпили вопиющие факты, попросили Джулию сенсационные показания записать. Та записывает, но, расписываясь на восьми страницах, ставит каждый раз новую подпись. Зачем? Только психиатр ответит. Тогда полиция предупреждает Мерсер об ответственности за дачу ложных показаний и просит заверить заявление у нотариуса.

Девушка стихает, назначенные пресс-конференции отменяет, на встречу с прокурором — на которую сама напросилась — не приходит. Комиссия Уоррена хотя и подшивает в дело бредовые показания, времени на третий допрос очевидной истерички тратить не желает.

На этом история Джулии Мерсер заканчивается? Не тут-то было. Патологический бред считается авторитетнейшим доказательством широкого заговора. В любой книге можно наткнуться на её имя. Впрочем подробности из первых интервью — о трёх стрелках, прошедших с винтовками наперевес сквозь толпу зевак, — как правило, стыдливо опускают.

Иногда, впрочем, встречается в писаниях скорбный вздох: удивительно, как это с Джулией Мерсер ничего не произошло. Такая опасная свидетельница дожила до старости, избегнув печальной участи остальных.

* * *

А путаница в написании фамилий, имен, в определении пола свидетелей? — ведь это обычное явление в деле Кеннеди. Зачастую неразбериха приводит к удивительным результатам, например в материалах о гибели полицейского Типпита, застреленного Освальдом, говорится о некоем Доминго Бенавидесе, который не смог опознать в Освальде убийцу Типпита.

В этих же материалах говорится и о некоем Эдвардсе, который опознал Освальда! И этот Эдвардс, опознавший Освальда, погиб в результате автокатастрофы 21 февраля 1964 года… Тогда как Бенавидес, Освальда не признавший, спокойно живёт и в ус себе не дует.

Вдумайтесь! Что получается? Погиб свидетель, подтверждающий версию властей! Ясно, что погиб совершенно случайно. А в живых остался тот, кто версию властей опровергает!

Самое смешное, что речь идёт об Эдуардо Доминго Бенавидесе, а не о двух разных людях. Сначала он опознал Освальда, затем засомневался, как часто бывает. И жил ещё долгие годы. Но всюду мелькает, как ликвидированный свидетель.

Любопытно, что супружеская чета, о которой я упоминал выше, позже тоже вдруг решила вспомнить, как после покушения три человека, в том числе Джек Руби, побежали с холма к железной дороге и вскочили на проходящий товарняк.

Супругам явно не хватало славы. Соединили знаменитых бродяг и Руби… На схеме места покушения семья стоит в ста метрах от холма. И эти люди признали Джека Руби в бегущем на расстоянии ста метров человеке! Причём с Руби они не знакомы! Воистину орлиное зрение и гениальная память! Про удачно подвернувшийся товарный поезд даже говорить смысла нет.

Фантастическая наблюдательность супругов не помешала журналистам подхватить очевидные бредни и поливать грязью комиссию Уоррена за то, что та с белибердой знакомиться не захотела и на допросы семью не вызвала.

* * *

Сколько всего было…

Например, некая Маргарет заявила, что в момент покушения сделала пять фотографий, которые отправила в ФБР. Снимки вернулись с пояснением, что получился всего один — самый безобидный. Но умная Маргарита сохранила негативы! Вот так и обманула врагов! Готова предоставить плёнку следствию!

(Примечание Вадима. Вне всякого сомнения, это Маргарет Крассье, описание Виктора полностью соответствует её показаниям.)

Утверждения сначала восприняли всерьез, попросили негативы прислать. В ответ:

— Нет! Посылать не буду, так как в пути их украдут!

Тогда Маргарет пригласили приехать, даже обещали оплатить поездку и время пребывания в Вашингтоне. Маргарет от поездки отказалась, заявив, что самолёт взорвут в полете. Предложили поехать на автобусе — ответ тот же:

— Автобус взорвут в пути!

— Давайте пришлём следователя на дом?

— Нет! Он меня убьёт! Пусть приедет сам Уоррен, глава комиссии! Только ему лично я и покажу негативы. Но вынести из дома не дам, чтобы их не украли!

Уоррен почему-то приехать в гости не захотел, следствие про Маргарет забыло.

Всё бы ничего. Даже вспоминать историю не стоило бы, но ведь до сих пор рассказы про засвеченные сотрудниками ФБР фотографии способствуют нагнетанию напряжения во всех очень серьёзных книгах о страшном заговоре против президента.

Маргарет, кстати, слышала и видела восемь выстрелов — абсолютный рекорд!

Да, смешно… Но смеяться перестаём, когда узнаем, что несчастная девушка с юных лет проводила месяца два в году в психиатрической лечебнице. Газетчики знали об этом! Но с радостью мучили больную девчонку.

* * *

Нашей группе использовать больных тоже было выгодно. Отсутствие мельчайших сомнений в правильности своих действий, неспособность к самоанализу, периоды глубоких депрессий и другие выдающиеся особенности несчастных больных как нельзя лучше способствовали достижению наших целей. А на публику искренность безумцев производит неизгладимое впечатление, вызывает доверие и сочувствие. Репортёры только довершают дело.

Ничего не понимающие в происходящем полицейские, разумеется, отказывались подыгрывать безумцам, после чего немедленно обвинялись во всех смертных грехах. Врачи пытались пояснить ситуацию. Да кто их слушал?

Я могу перечислять еще десятки подобных свидетелей, но не вижу смысла. Надеюсь, понятна общая схема подтасовок, интерпретаций, игры на слабых струнках публики, готовой с открытым ртом слушать любую дурь.

Хотя, нет. Нельзя удержаться от упоминания ярчайших супругов Арнольда и Барбары Роулэнд.

За полчаса до покушения супруги заметили в окне шестого этажа склада старика-негра. После покушения бросились в ФБР, где оставили заявление. В ФБР за пять минут выяснили, что негр — это уборщик, он действительно смотрел из окна, только находился в другом крыле здания. На этом дело закончилось бы. Спасибо за бдительность! Но супруги, недовольные тем, что в газеты не попали, вдруг вспоминают, что видели и снайпера. Для пущей важности уточняют в интервью, что стрелял снайпер не из того окна, которое фигурирует в официальных бумагах.

Супругов вызывают в ФБР на допрос. Показывают первое заявление и спрашивают, почему в нём ничего про стрелка нет?

Гениальный ответ жены:

— Мы забыли!

Вопрос агента ФБР:

— В каком именно окне вы заметили стрелка?

Ответ:

— В другом!

Агент просит показать окно на схеме. Барбара показывает. Арнольд, опрашиваемый отдельно, тычет пальцем в совершенно другое крыло здания.

Супругов пинками выгоняют, намекая что в следующий раз могут и посадить за попытку запутать следствие. С тех пор обиженные супруги бродят по редакциям с горестным рассказом о том, как подлые сотрудники спецслужб прикрывают заговор, не желая серьезно расследовать показания свидетелей. Интервью с ними печатают, книжки издают, деньги им платят.

Каролин Вальтер — отдельная песня! Дама вообще находилась на другой стороне площади. Однако заметила на шестом этаже здания склада блондина с короткой стрижкой, с обрезом наперевес. Рядом стоял человек в коричневом костюме, указывая направление стрельбы. У блондина были голубые глаза, нос с горбинкой, а на левой ладони родинка. И почему орлиноглазую Каролину на допрос не вызвали? Уму непостижимо.

А шестнадцатилетний мальчишка Эймос Эвинс, заметивший лысого мужчину с длиннющей винтовкой всё на том же шестом этаже! Сначала это был негр, потом он стал белым, потом мулатом. Потом Эмос окончательно запутался, заплакал и признался, что всё придумал, чтобы попасть в газеты. Попал! До сих пор писатели тычут пальцами, укоряя власть за игнорируемые показания господина Эвинса, наряду с баснями от супругов Роулэнд и Каролин Вальтер.

* * *

Есть ещё одна жемчужина коллекции, которую я сам и сфабриковал: в здании компании «Дал-Текс» был задержан некий подозрительный тип по имени Джим Браден, отпущенный после допроса.

На самом деле звали парня Юджин Хэйл Брейдинг, зашел он в здание позвонить по телефону, был задержан для допроса, как ранее судимый за мошенничество. Никогда не скрывался. Оказалось, достаточно позвонить в пару газет — и до сих пор всюду рассказывается о таинственном наёмном убийце Джиме Брадене, которого почему-то выпустили сразу же после задержания.

* * *

Люди логику не приемлют. Съедают то, что им приготовили, и не морщатся. Иногда сами себе отраву готовят, но вкушают с удовольствием. Плевать, что потом живот заболит.

Смешные улики раздувались нами для отвлечения внимания от вещей поистине серьезных. Маккон бредни не пресекал, а тиражировал. Глупости не опровергались. В нужных случаях с подозрительным смущением отводились глаза.

Достигнутый эффект колоссален: благодаря журналистской бдительности, версия сонма таинственных снайперов от ЦРУ, мафии, ФБР, китайской разведки и марсиан, залпами палящих по кортежу, оказалась столь непробиваемой, что до сих пор обыватель не верит в то, что стрелял один человек.

8.5. Записки Вадима. Элегантность

Как все просто у Виктора — свидетельница оказалась истеричкой, репортеры растрезвонили, версия сама и сложилась. Но ведь надо было безошибочно выдернуть неврастеничку из толпы свидетелей! Такую, что добьется пресс-конференции. Тему надо было безошибочно задать. Мысли внушить соответствующие.

Как ни странно, читая мемуары Виктора, я не открыл для себя ничего нового в описании событий 22 ноября 1963 года, разве что уточнил ряд деталей. Я знал и про ошибку журналиста Мерримана Смита, передавшего сообщение о смерти Кеннеди за двадцать пять минут до объявления о кончине. И про его драку с Дэвидом Беллом за право первым войти в телефонную кабинку и первым сообщить новость. И даже про то, как в одном из кинотеатров Невады директор прервал сеанс, чтобы с печалью в голосе объявить о трагической гибели президента, вице-президента, губернатора Техаса и ряда других высокопоставленных чиновников. После объявления киносеанс возобновился.

Поэтому откладываю перевод и правку эпизодов, поясняющих путаницу с якобы ранением Джонсона или круговоротом противоречивых заявлений из Вашингтона.

Но меня привлекают два момента. Изучая дело, я их упустил. Всего не охватишь, поэтому вины за собой не чувствую, однако эпизоды понравились.

Первый эпизод.

По словам Виктора, в регистрационном журнале приёмного покоя больницы медсестра сделала запись: «13.34. Больной № 24740. Белый. Диагноз — огнестрельное ранение в левую часть шеи» (считается, будто запись сделал дежурный врач Макклелланд, но это не так).

13.34? Но ведь официально раненого привезли в 13.38 — на четыре минуты позже.

Шесть километров до больницы «Линкольн», летевший метеором, должен был преодолеть за три минуты. Плюс полминуты на набор скорости и торможение.

Если президента привезли в больницу в 13.38, то времени затратили в два раза больше, чем требовалось. Ещё в шестидесятых годах, обратив внимание на странную задержку в пути, один репортёр предположил, что сначала Кеннеди повезли в аэропорт. Попытку скрыли, так как при таком ранении задержка в пару минут стала решающей. По тем временам считалось, что если операцию не начать через шесть минут после такого ранения, последствия будут необратимы.

Но согласно записи в журнале, президента доставили вовремя. И на операционный стол положили через пять минут после ранения, а не через девять!

Очевидный вывод: если бы группа прикрытия не создала версию о приезде в 13.38, неизменно возник бы вопрос, почему Кеннеди не спасли, хотя операция началась вовремя. Отсюда недалеко от следующего вопроса: а мёртв ли он на самом деле?

Посему журналистам и сообщили, что точное время прибытия в больницу 13.38, мол, опоздали с операцией на пару решающих минут. Версия стала ещё одни подтверждением невозможности спасти смертельного раненого человека.

А вот про запись в регистрационном журнале забыли. В принципе простительно — в первый день работы и не такие казусы встречаются.

Второй эпизод удивителен.

Упустил я его по банальной причине: лень было внимательно изучать автобиографию адмирала медслужбы Джорджа Баркли. Прочитав записки Виктора и узнав о нём, в сотый раз убедился, что ничего и никогда упускать нельзя.

Ситуация необычна. Лечащий врач президента, вице-адмирал Джордж Г. Баркли ехал в последней машине. Пока он подбежал к операционной, пока задержался, надевая марлевую повязку, пациентом занялся больничный хирург Ал Купер (тот самый, что через два дня увольняется с работы и уезжает в неизвестном направлении. Больше никто, никогда, ничего о Купере не слышал, его имя в расследованиях встречается редко).

Баркли, по его признанию, в операционную не допустили, а послали, как мальчишку, проявлять рентгеновские снимки.

И тут начинается любопытное. Именно Баркли объявил о кончине Кеннеди. Всюду описывается, как он усталым жестом снимает повязку, иногда упоминают слезы на глазах, дрожь в голосе. И сам Баркли вспоминает о волнении, организации похорон, судьбах Америки и мира.

Всё это очень интересно. Только личный врач президента забыл поведать в своих мемуарах, как он впервые увидел мёртвого Кеннеди, как констатировал смерть, как выглядело тело в той операционной номер два, в которой президент скончался.

Мы читаем его мемуары и убеждаемся, что Баркли тела не видел. Описано, как доктор бежал с проявленными снимками в операционную, как его остановили местные полицейские. Именно они, не знавшие Баркли в лицо, стояли во внешнем кольце оцепления. Вызвали президентскую охрану, та обратилась к Джонсону. Джонсон вышел в коридор и попросил адмирала объявить о кончине Кеннеди.

Никаких сомнений у Баркли не возникает. Даже в голову не приходит взглянуть на тело — зачем? Он получил приказ от верховного главнокомандующего. Просьба взглянуть на тело убитого, будет выглядеть глупо. Да и кто усомнится в правдивости Джонсона?

Баркли идёт к журналистам. Этот момент запечатлен на фотографиях, опубликованных во многих изданиях. Прекрасно видно, что в левой руке Баркли рентгеновские снимки. Почему он не оставил их в отделении? Зачем держал в руках?

А может их некуда было положить? В коридоре на пол не бросишь.

Баркли объявляет о кончине Кеннеди. Голос его дрожит. Он бледен. Бледны и репортеры. Никто не догадывается, что речь идет о грандиознейшей афере.

А потом Баркли пишет мемуары. И ничего не рассказывает о том, что чувствовал, увидев рану, как выглядела операционная, кого в ней заметил, что хирург сказал. Провал в памяти.

Тем не менее, есть у него в мемуарах описания гонки к больнице, возни со снимками, момента выхода к журналистам. С подробностями, деталями, указанием времени. А вот мёртвое тело пациента личный врач не видел, оказывается.

Прочитав у Виктора о Баркли, я поразился, неужели никто не удосужился мемуары врача-адмирала изучить?

Вернувшись в Москву, открыл их и ахнул. Вот он — план больницы. Коридор, ведущий к операционной, — длинный и широкий, с красным паласом по всей длине.

В трёх метрах от входа в вестибюль в сторону отходит боковой коридорчик, ведущий к рентгенкабинету. Он тоже длинный, поворачивает несколько раз, затем снова выходит к операционной. На планах больницы присутствует. Указано, что покрыт зеленым ковром.

А вот как у Баркли написано про выход к журналистам: «Каждый шаг дается тяжело — как будто бы под ногами не пружинящая зелень ковра, а затягивающее болото».

А теперь соображаем! К хирургическому отделению, где лежит тело покойного, ведёт коридор с красным покрытием. Зелёный ковёр лежит в другом коридоре, ведущем от рентгенкабинета.

Так зачем Баркли, вместо того чтобы прямо из операционной ринуться на встречу с журналистами, пошёл круговым путём, в три раза более длинным?

Нечаянные слова о зелёном ковре показывают, что лечащий врач президента, ближайший к его телу человек, покойника не видел.

Надо отдать адмиралу должное. В кампаниях выливания грязи он участия не принимал, вспоминал о деле крайне неохотно, журналистов сторонился до конца дней своих, всячески показывал, как ему ловчить неприятно. Да и мемуары коротенькие, про Кеннеди совсем чуток, сквозь зубы, без сенсационных показаний, больше пишет про свою военную молодость.

Главное даже не в том, что лечащий врач президента не присутствовал при кончине и не видел тела. Главное в том, что про момент смерти Кеннеди не пишет никто. Ни в одной книге, ни в одном репортаже. Никто, нигде и никогда не рассказывает о том, как на его глазах Кеннеди издал последний вздох и успокоился навеки. Более того, никто и никогда в воспоминаниях не упоминает, что лично перевозил тело на аэродром, переодевал, укладывал в гроб.

Рассказ шофёра о том, как президент любил снять туфли при долгих утомительных поездках в автомобиле, есть, а повести о том, как его везли в последний раз, нет! И так в каждом отчёте.

В всех мемуарах рассказывается, как их автор узнал о смерти президента от такого-то человека. Ни у одного автора не говорится о том, как Кеннеди испустил дух на его руках.

Однако никто в факте кончины не сомневается. Неплохо ребята поработали, надо признать. Элегантно.

8.6. Просчёты

В жизни всегда есть место ошибкам. Я, к примеру, однажды прокололся в беседе с любимой тёщей, ловко — сказался её профессиональный опыт! — распотрошившей мою легенду об одном вечернем приключении (тот, у кого в жизни не случались мелкие, ничего не значащие авантюры, пусть первым кинет в меня камень. Да и к Наталье Петровне претензий не имею — женщина она замечательная, и люблю я её искренне).

Виктор ошибкам и просчётам тоже уделяет много внимания. Иногда диву даёшься, как же не заметили вопиющего прокола.

Мне тоже доводилось изучать психологию. Но до сих пор в голове не укладывается, каким образом сотни миллионов людей могут брать на веру идиотские россказни о томящихся в подземных пещерах пятиметровых гигантах-атлантах, инопланетных захватах шофёров междугородных автобусов и иной подобной чепухе.

Впрочем, снова и снова лезут в голову сомнения: может быть, те, кто в чепуху верит — как раз адекватны нашему миру? Может быть, это я неадекватен, раз посмеиваюсь, когда мне с волнением в голосе рассказывают о том, как йоги умеют проходить сквозь стены и копаться в чужих мыслях? И на раз замечаю нелепицы в версиях дела Кеннеди?

В ходе нашей последней беседы, когда речь зашла о начале операции, Виктор заново переживал те минуты, когда казалось, что любой недочёт вскроет задуманную аферу.

Да, они ещё не представляли себе, что такое психология толпы и как легко ею управлять. К тому же уверить всех, что за четыре года с момента покушения погибли двадцать пять свидетелей, тогда как не погиб никто, загипнотизировать мир баснями о мафиози, шпионах и инопланетянах… Непросто им было, конечно. Иногда рисковали. Иногда допускали просчёты.

* * *

На семнадцатой странице третьего тома сборников комиссии Уоррена опубликована схема с трудновыговариваемым названием «Местоположение лиц, находившихся в радиусе десяти футов от президента Кеннеди на момент покушения». Отдельными кружочками на схеме обозначены сам президент, Жаклин, губернатор Коннали с супругой, шофёр Грир, охранники Хилл, Келлерман и Дан Остин. Ниже приводится список этих же лиц. Фамилии шофёра и охранников подчёркнуты. Ещё ниже пометка — «вызвать в качестве свидетелей».

В том же томе, на странице сто первой, показаны позиции охранников президента при проезде кортежа по Далласу. Список сделан на бланке секретной службы, то есть организации, на которую с момента убийства президента Линкольна возложена защита жизни главы страны от посягательств. В первой десятке вновь фигурируют Хилл, Келлерман, Грир и Остин.

Далее, в нескольких томах опять неоднократно встречаются фамилии Хилла, Келлермана и Грира — в материалах допросов свидетелей, в показаниях, в следственных экспериментах, в описании последующих действий и так далее. Все трое часто упоминаются в книгах о покушении, все трое давали интервью, публиковали мемуары, позировали фотографам.

Имя Дана Остина из последующих материалов исчезает. Его фамилия ни разу не встречается в официальных выводах комиссии. Его, в отличие от остальных, забывает упомянуть Манчестер в фундаментальном труде «Смерть президента» (The Death of a President). Остина не вызывали на допросы, его не мучили журналисты. Его нет ни на одной фотографии. Его не вспоминают в книгах, в статьях, в интервью. Его нет нигде. Исчез.

И если бы не схема на семнадцатой странице третьего тома да не список охранников на сто первой, о Дане Остине никто бы и не слышал.

Хотя Дан Остин на одной фотографии всё же появился. Точнее, появилась его нога.

Президентский «Линкольн» сзади был оборудован металлическими поручнями и подножками для охранников.

После выстрелов шофер нажал на газ. Четырёхтонная машина резко набрала скорость. Клинт Хилл, стоявший слева, успел в неё запрыгнуть. А вот Дан Остин, бежавший справа, упал на багажник, пытался удержаться, но сорвался. В последнюю секунду Жаклин выбралась с сиденья на задний капот и протянула руку. Остин за неё ухватился и перевалился внутрь, упав на пол.

Теперь смотрим известную любительскую плёнку Запрудера. Эпизод выглядит странно. Джеки вылезает из машины назад, как бы пытаясь выскочить. Рассудок потеряла?

На следующих кадрах Джеки снова на сиденье, склоняется над мужем. Машина резко разворачивается.

Нет кадров, на которых она возвращается на место. Нет их! Официально объявлено, что эти кадры были нечаянно засвечены, когда плёнку проявляли.

Имена пассажиров общеизвестны и всюду повторяются — Джон и Джеки, губернатор Конналли с супругой, шофер Грир и телохранитель Хилл.

Однако в журнале «Тайм» от 29 ноября 1963 года, на двадцать третьей странице опубликована фотография, на которой ясно видно, что какой-то человек лежит на полу автомобиля — торчит его нога. Между тем все остальные известные пассажиры на фотографии хорошо видны! Кто же на полу оказался? Чья нога?

Загадка лишней ноги стала обсуждаться, когда кому-то пришло в голову сравнить фотографию и пленку Запрудера. Выяснилось, что машина та же, момент снят один и тот же, а на фото в «Тайм» на одного человека больше!

Даже тупые репортёры не могли ошибиться. Очевидно с пленки Запрудера одного человека тщательно вымарали. К пропавшему и ползёт Жаклин по заднему капоту, пытаясь втянуть того внутрь. Неадекватное поведение Жаклин наконец-то объясняется…

Публика заинтересовалась. Запахло сенсацией. Но тут внезапно всеобщее внимание было отвлечено новым событием — в тюрьме весьма своевременно скончался Джек Руби.

И о мистической ноге сразу забыли. А ведь должны были насторожиться! Почему стёрт с плёнки простой охранник? (Несомненно, охранник — поведение и местонахождение всех высоких чинов известно и запротоколировано до секунды.)

Если бы насторожились, то сравнили бы список охранников в третьем томе материалов следствия и все последующие статьи и книги по делу Кеннеди, где Дан Остин ни разу не упоминается, в отличие от Клинта Хилла, имя которого муссируется всюду.

Куда Дан делся? Почему в последний раз его имя появляется на схеме расположения охраны? Почему из десятков сотрудников секретной службы, ФБР и полиции только его следствие не допросило? А ведь он находился ближе всех к машине, ближе Хилла.

Так куда он делся? Зачем его существование скрывается? Почему среди сотен и тысяч улик о плохо проведённом расследовании такой очевидный ляп и следствия, и власти ни разу не попадает на зубок досужим репортёрам? Почему абсурднейшее объяснение Жаклин (мол, я вылезла на багажник, пытаясь собрать кусочки мозга мужа) принимается на веру и ни разу не обсуждалось? Клинт Хилл, правда, напишет гораздо позже, что это он чуть было не сорвался с подножки и что именно его Джеки втащила внутрь. Но ведь на пленке Хилл — на левой подножке! А Джеки сидит справа! И тянется она совсем не в левую сторону, а назад и вправо! И Хилл — это ясно видно — прыгает в машину сам, без помощи! Зачем лгут?

Почему Дан исчез? Почему не попал в поле зрения следствия? Чем занимался после 22 ноября 1963 года?

Греческая газета Kathimerini от 29 октября 1968 года. Первая страница, первая фраза центральной статьи: «Жаклин Бувер Кеннеди, вдова убитого почти пять лет назад президента США, прибыла сегодня утром в афинский аэропорт, откуда она тут же вылетела на частном самолёте на остров Скорпиос, где завтра состоится свадебная церемония по православному обряду между Жаклин и Аристотелем Онассисом. В поездке мадам Бувер Кеннеди сопровождают два десятка друзей и охранников, фамилии которых, любезно переданные нам иммиграционными службами аэропорта, мы приводим ниже».

Почти в самом конце длинного списка, под номером восемнадцать — Дан Остин.

Глава девятая. Прорыв

9.1. Утро

Португалия, Лиссабон. 9 марта 2004 года. 9 утра.

Говорят, самый длинный сон длится не более одной-двух секунд. Может быть, так оно и есть? А если приснится сон, будто я сплю долгие часы и высыпаюсь? Может быть, тогда я проснусь свежим и весёлым после двух часов отдыха? А всё происходящее окажется ночным кошмаром?

Сейчас девять утра. Я снова стучу по клавишам, набирая слова и фразы.

Мари потягивается. Обычно встаёт она не раньше полудня, а ложится часа в три ночи. Поэтому мы не встречаемся по утрам, когда я убегаю на работу, ведь засыпаю я, как правило, пока Мари копошится на кухне, читает умные книги или медитирует.

Сегодня она проснулась рано. Я не успел перенести на бумагу и половину магнитофонных записей. Ничего страшного, если закончить не успею, — основа заложена, суть ясна, а остальное доделаю спокойно где-нибудь в пригородах Пекина или Нанкина.

Сейчас нам предстоит купить билет до Таиланда, куда Мари немедленно отправится. Я отвлеку внимание и только после того, как Мари позвонит из Бангкока, сообщив о благополучном прибытии и не менее благополучной передаче документов, тоже отправлюсь в аэропорт.

К операции готовимся спокойно, без нервов. Удивительно, насколько спокойна моя супруга.

Конечно, мы не юные любовники, увлечённые внезапной страстью. Нас соединяют спокойные глубокие чувства. Мы понимаем друг друга, умеем сглаживать мелкие недочёты, с наслаждением пьём взаимную нежность, которая присуща только давно сложившимся парам, получившим благословение вечности. Нам нечего прощать друг другу. Или, возможно, мы слишком много должны простить, чтобы не чувствовать горечи. Поэтому и считаем, что прощать друг другу нечего. Поэтому воодушевляем друг друга спокойствием и умиротворённостью.

Но надо признать, что спокойствие Мари для меня неожиданно, так как такой выдержки от неё ожидать было сложно.

— Зачем Виктор затеял эту передрягу? Подготовил досье, предал своих на исходе собственного существования?

— Не знаю. Я тоже считаю, что его объяснения не полны. Возможно, Виктору была невыносима мысль о том, что после кончины о нём тут же забудут. Хотел прокричать, что был недооценен, что был способен на гораздо большее… Постарайся почувствовать, что должен был ощущать человек с его складом характера — с латиноамериканским нарциссизмом, с любовью к побрякушкам и пышным кружевам. Общаясь с Кеннеди, будучи посвящённым в самую оберегаемую тайну планеты, не иметь возможности похвастаться, выступить открыто, заявить о себе? Это иногда выше человеческих сил, особенно когда речь идёт о латиноамериканце. И когда все точки расставлены, спешить больше некуда, конец очевиден, он решается на последний шаг, призванный увековечить его деяния. Некий посмертный латиноамериканский эксгибиционизм.

— Но ты-то не латиноамериканец.

— Нет, я не латиноамериканец. Давай не будем возвращаться к вопросу о причинах, толкнувших меня на поддержку Виктора. Ты ведь не передумала?

— Поддержать тебя? Нет, не передумала. Хотя сомнения остаются.

— Сомнения присущи только людям. Давай радоваться тому, что мы люди.

Почему Виктор поступил так, а не иначе? Почему поступаю так я? Почему Мари спокойно и деловито меня поддерживает? Мы никогда не поймём до конца побудительных причин наших действий. Равным образом мы никогда не сможем понять до конца причин, двигавших теми, кто затеял эту долгую игру с первых её минут, с первых секунд рождения легенды, с того момента, когда они изменили ход истории.

Впрочем, я становлюсь похожим на Виктора и начинаю говорить красиво.

Пора. Надо идти в ближайшее турагентство, купить билет на первый самолёт до Бангкока и сесть в такси, из которого я выскочу на полпути к аэропорту, у гостиницы «Пента».

Как только я выйду, такси сразу же отправится дальше. Как бы ни были быстры преследователи, останавливаться вплотную они не станут — они себя не афишируют. Когда спустя пару минут войдут в вестибюль, то увидят меня, лениво осматривающего витрины бутиков и поглядывающего внутрь, где, несомненно, моя дорогая жёнушка примеряет очередную неотразимую обновку. А когда до них дойдёт, что я тут один, Мари уже пройдёт на посадку.

С пухлым чемоданчиком в руках, в котором наряду с небрежно брошенными рюшечками и кружевными распашонками лежат самые важные документы прошлого, да и нынешнего веков.

Не самый элегантный прорыв, конечно, но достаточно испытанный. И, надеюсь, вбитые мною в Мари инструкции достаточно просты для запоминания и исполнения.

9.2. Безумие (продолжение)

26 марта 1964 года Конгресс США принимает 27 законов и законодательных актов. Среди них закон, регламентирующий правила вступления в должность президента страны лица, власть к которому переходит в случае невозможности действующего президента исполнять свои обязанности в результате смерти, ранения, тяжёлой болезни или подозрения на тяжёлую болезнь. На следующий день закон утверждён Сенатом и вступает в силу.

Португалия, Лиссабон. 9 марта 2004 года, утро.

Способен ли обычный обыватель, не причастный к высоким тайнам, найти разгадку тщательно оберегаемой интриги? Без сомнения. Собранные Виктором корешки квитанций, фотографии, рапорты, в сущности, ничего нового не открыли — любой человек, имеющий опыт разгадывания шарад, найдёт ответ, проштудировав газеты, книги и журналы.

Мой учитель Глеб Сергеевич Голиков говорил: «Не бывает не раскрываемых преступлений — бывает недостаточное финансирование!»

Это абсолютная правда. Самый ленивый аналитик или следователь раскроет самое запутанное преступление — была бы нужда в успехе да хватало бы выделяемых средств.

Финансы, отпущенные нашим руководством, целям соответствовали, что и понятно: мой поиск особых расходов не требовал — раскопки в архивных залежах для казны не обременительны. Полдесятка моих зарубежных командировок настолько терялись в лавине многочисленных начальственных вояжей, что бухгалтерия их не замечала. Начальство же исправно командировочные выписывало, подкидывая кость мелкому служащему, дабы тот поменьше в курилке болтал о тратах начальства на рабочие семинары где-нибудь в Ницце или Барселоне.

А коли времени и средств хватало, то распутывал я клубок не торопясь, тягуче, аккуратно, стараясь не рвать слабые нити, не упустить относимые ветерком сполохи.

Постепенно всё встало на свои места. На каждый новый вопрос легко получал ответ. Всё совпадало. Прорыв состоялся. В чём, вообще-то, я не сомневался с самого начала.

* * *

При расставании Виктор подарил мне небольшую книжку под названием «Ночь в Кэмп Дэвиде» (Night of Camp David). Написал книгу Флетчер Нибел, репортёр и автор политических триллеров тех лет. На обложке подзаголовок «Что будет, если президент США сойдёт с ума?».

«Ночь в Кэмп Дэвиде» я читал в самолёте и поначалу удивлялся только нечаянному совпадению — упоминанию в названии никому не известного в шестидесятые годы президентского коттеджа в Кэмп Дэвиде. Знал бы автор, каким знаменитым станет название через десять лет.

Прочитав роман, восторженно покачал головой и мысленно поаплодировал писателю, наступившему на горло собственной журналистской хватке, но показавшему, что он прекрасно знал всё, что происходило на самом деле. И сделал он это так, что никто ничего не понял.

Зато через пару веков, когда тайна станет явной, автора поднимут на щит — не как писателя, а как человека, сумевшего поставить интересы страны выше сенсационных разоблачений. (Хотя, возможно, ему заплатили в ответ на обещание не раскрывать тайну, кто знает.)

В романе идёт речь о том, как президент Соединённых Штатов Америки вдруг сходит с ума. Причём сходит так, что однозначно понять и объяснить происходящее невозможно. Он ведёт себя нормально. Принимает гостей, издаёт распоряжения, утверждает постановления, даёт пресс-конференции, проводит совещания, поругивается с окружающими, воркует с супругой…

И только иногда, крайне редко, президента внезапно заносит. Например, президент громогласно предлагает поставить на прослушивание все телефонные разговоры в стране, дабы раз и навсегда покончить с преступностью. Пресс-секретарь обращает предложение в шутку, призванную показать абсурдность подобных стремлений, — мол, не говоря об антиконституционности таких действий, это технически невозможно.

Однако в личных беседах президент выдвигает идеи, по абсурдности своей превосходящие предыдущую на порядок, — начиная с мысли об объединении Европы, Канады и США в единую державу и заканчивая постоянно муссируемыми обвинениями тех или иных деятелей, включая вице-президента, в государственной измене.

Ситуация накаляется. Один сенатор убеждается в том, что президента мучают приступы умопомрачения. Процесс необратим. Никто не знает, когда охваченный безумием вождь отдаст приказ об аннексии Канады, отмене налогов, запрете политических партий, ядерной войне.

Осознав угрозу, сенатор пытается предпринять шаги, направленные на исправление ситуации. Но попытки бесплодны — политики воспринимают предупреждения сенатора как попытку набрать очки в предвыборной гонке. Военные не знают, как поступить в том случае, если из Белого Дома придёт приказ о начале войны. Вице-президент в растерянности — а не пора ли перенять власть, отстранив недееспособного лидера? Возможно, предупреждения о помешательстве президента всего лишь бред самого сенатора. А если решение о снятии с должности главы государства будет принято, — что скажут массы? Сколько человек поверят в безумие президента, а сколько решат, что стали свидетелями переворота?

Посвящённые в тайну растеряны. Непонятно даже, как организовать медицинскую проверку здоровья главного лица страны, что делать, если мнения врачей разделятся, как поступить, если вдруг во время медкомиссии президентский мозг заработает нормально, а безумные идеи, вроде присоединения Норвегии в качестве очередного штата, будут временно забыты. Нет закона, который регламентировал бы такую ситуацию… Страна находится на пороге катастрофы.

Убедительно показав тупик, в который попадёт страна в случае безумия лидера, даже просто подозрения на безумие, автор находит милый выход — президент вдруг приходит к пониманию долга и подаёт в отставку по состоянию здоровья. Кризис исчерпан, страна так и не осознала, перед какой пропастью находилась. Всё хорошо, что хорошо кончается.

Только в реальности сумасшедший никогда не отдаёт себе отчёта в своей болезни.

Имя главного героя романа — сенатора, распознавшего опасность и тщетно пытающегося её предотвратить, — Джим Маквей. Ничего общего с Джоном Макконом, конечно нет. Даже то, что фамилии литературного героя и директора ЦРУ в момент гибели Кеннеди свидетельствуют об ирландском происхождении, разумеется, простое совпадение. Ряд других странностей и совпадений тоже, вне всякого сомнения, случайны.

Вот только есть одна непонятная закавыка. Незаметная непосвящённому читателю.

Роман вышел в 1964 году. Действие его происходит в 1972. В книге один персонаж вспоминает, как за пятнадцать лет до событий романа только что ушедший в отставку министр обороны в припадке безумия покончил с собой, выбросившись из окна. Автор задаётся вопросом, а что бы могло случиться, если бы министра вовремя не отправили в отставку, распознав болезнь?

Случай реальный. Он имел место с министром Джеймсом Форрестолом в 1949 году. Прибавляем к году гибели Форрестола пятнадцать лет и получаем 1964 год.

Иначе говоря, автор даёт понять, что действие романа происходит не в семьдесят втором году, а в шестьдесят четвёртом, ни годом позже.

А ведь с марта 1964 года такие события стали невозможными. Почему? Потому что конгресс принял решение о процедуре проверки здоровья президента и отстранения того от власти в случае подозрения на болезнь.

Сразу после покушения на Кеннеди знаменитый автор книг о хитросплетениях американской политики пишет книгу о том, как мрачно будут развиваться события в случае возможного помешательства президента. Любопытный выбор темы.

9.3. Объяснение

Опросите толпу, пролетал ли в небе зелёный слон… Или спросите, куда пролетел, не оставляя места для сомнений в факте полёта! Десяток свидетелей подтвердят, что слон пролетал. Укажут направление, высоту, заверят под присягой, что приземлился, озорно помахивая хоботом, в соседском гараже. Кто-то оспорит цвет и размеры, утверждая, что речь идёт о розовом мамонте или жёлтом слонёнке. Но толпа покорно примет на веру заявления о слоновьей реальности.

Не так уж сложно заставить толпу в пять миллиардов человек уверовать в заговор ЦРУ или мафии с целью убийства Кеннеди. Главное — найти методы и убедительные аргументы.

А вот кто начал игру, с какой целью, почему игра идёт до сего дня, — ответить прямо сразу не удавалось. Не потому что ответ был слишком сложным, нет.

Но чтобы найти ответ необходимо было разобраться в переплетениях политики того времени, вжиться в то время, вжиться в ту страну, слиться с тамошним народом и проникнуться его психологией. Мне же, воспитанному в советских догматах веры, понять суть американской психологии было сложновато.

В записях Виктора я нашёл недостающие звенья, внятные и здравые объяснения, как он вляпался в события, что за ними стояло, зачем создавался настоящий, а не пародийный заговор.

В последних беседах Виктор прояснил то, что не успел охватить в записках. А не успел, потому что тянуть дальше с передачей материалов не мог — болезнь не оставила времени.

Нет, Виктор тоже не знал, у кого первого родилась мысль объявить Кеннеди мёртвым. У Роберта Кеннеди? У Линдона Джонсона? У Джона Маккона? У Эдгара Гувера?

Впрочем, не у Маккона. В этом Виктор был уверен. Но Маккон, схватывающий на лету любые полезные идеи, без колебаний понял необходимость объявить Кеннеди мертвым.

Идея должна была быть безоговорочно принята всеми действующими лицами. Посему не так уж важно, кому первому эта мысль в мозг залетела. Всё руководство страны сознавало, насколько шатким было положение Соединенных Штатов в ноябре 1963 года. Шёл натиск коммунистов во всём мире — от Вьетнама, где только что произошел переворот, в ходе которого заговорщики убили президента Нго Динь Дьема, до Венесуэлы, где к власти пришел Рауль Леони, марксист, собиравшийся поспорить с Кастро на тему, кто из них возглавит континентальную революцию. Советский Союз вырвался вперед во всех областях вооружений — от авиации и баллистических ракет до подводных лодок и систем связи. Африка рвала связи с Западом и поворачивалась к Востоку. Вся Азия готовилась к жизни под властью коммунистов.

Коммунисты в Европе никогда не были столь сильны, как к концу 1963 года. Антиамериканские настроения охватили весь мир. Франция под руководством Шарля де Голля препятствовала любым действиям Соединённых Штатов Америки. Да и в остальных западных странах единства не наблюдалось, скорее, развал по всем направлениям.

Внутри страны назревал национальный кризис: росли непреодолимые противоречия между ястребами и голубями, желающими самоустранения от мира. Обещание Кеннеди закрыть до конца президентского срока 150 заграничных военных баз подлило масла в огонь. Вот-вот должны были повыситься налоги на деятельность нефтяных компаний, что означало повышение цен.

Уже начались ежемесячные мятежи в негритянских кварталах, с первыми жертвами, с предсказуемыми грозными восстаниями (в них скоро будут погибать десятки и сотни мятежников). Ясно ощущались признаки гигантской расовой бури — следствие зашедших в тупик отношений между белой и черной частями общества. Тогда ещё существовала сегрегация в южных школах, а во многие рестораны и отели вход неграм и собакам был воспрещён.

США проигрывали Советам, в первую очередь, в политике, где под аплодисменты всего мира коммунисты торжественным маршем шли вперёд семимильными шагами.

Америка шаталась под ударами, наносимыми со всех сторон. Америка держалась из последних сил. Америка стояла на грани гибели.

В этот момент ей предлагалась неразрешимая задачка — раненый президент. И непонятно, придёт ли он в себя? Если очнётся, то не окажется ли мозг повреждён? Не сошёл ли Кеннеди с ума? Не проявится ли безумие неожиданно, в момент принятия важнейших критических решений?

Если президент остаётся в живых, то в лучшем случае впереди жесточайшая борьба за власть и споры о легитимности.

Кто может поручиться, что после выздоровления президент и впрямь не станет невменяемым? Если даже нормальные с виду люди принимают решения совершенно алогичные, безумные, необъяснимые, то что говорить о человеке, получившем пулю в голову?

Если Кеннеди отстранят согласно положению о невозможности управлять страной по состоянию здоровья, это вызывает протесты его сторонников. Если Кеннеди останется на посту, то противники откажутся ему подчиняться — никто не знает, как подействовала на мозг пуля.

В любом случае страна скатится в глубочайший кризис, который неизбежно приводит к расколу общества, вплоть до гражданской войны.

Как поведут себя СССР и Китай предсказать нетрудно. Дай бог, удастся избежать третьей мировой. Хотя вряд ли её удастся избежать, ведь добить раздираемую внутренними дрязгами измученную Америку захочется любому.

У страны, точнее у её лидеров, было ровно пять минут на принятие решения:

• либо падение в пропасть неизвестности и неведения;

• либо надежда и мощь;

• либо кризис власти, раздор и опасность всеобщей резни;

• либо сплочение нации, объединение перед памятью великого человека.

Что выбирать? Хаос и гражданскую войну? Или пробуждение народа перед лицом грозящей катастрофы? Героический символ в лице президента, павшего за страну в тяжелейшие моменты истории? Или безумный оскал и пустые глаза пускающего слюну инвалида, вызывающего ехидную жалость враждебного мира?

Колебался бы я при выборе, не знаю. Маккон, Роберт Кеннеди, Джонсон не колебались.

* * *

Для русского менталитета, проще и правильней отдать приказ о ликвидации раненого, но для американцев такой подход нереален. Даже не из-за циничности выбора (политики не циничными не бывают), а из-за невозможности его осуществить. Это не Россия.

Какой врач осмелится зарезать на операционном столе президента страны, не имея на руках письменного приказа, дополненного уговорами и заверениями в законности действия? Кто осмелится такой приказ составить и подписать? Кто решится поставить вопрос о необходимости физического устранения лидера страны? Кто проголосует за смертный приговор?

Иного выхода не существовало. Времени было в обрез: принять решение об объявлении Кеннеди мёртвым, уведомить Жаклин, ближайших охранников, врача и медперсонал.

Думали ли правители о величии, об историческом значении решения, о грузе ответственности, на который себя обрекали, о чувствах детей Джона, о судьбе каждого участника, о своей собственной судьбе, в конце концов? Кто знает…

Глава десятая. Заговор

10.1. Черновик записок Виктора. Философия

Единственная истинно философская ценность — это факты. Поэтому моя книга философская. Хотя и без философии.

Память у меня профессиональная. Иногда непонятно, что делать с тем количеством сведений, которые толкаются в мозгу и всплывают бессонными ночами.

* * *

Ещё во время речи Маккона я отметил, что тот без колебаний назвал мою фамилию. У Маккона память была отменная. Я был единственным, кто уже выполнил одно задание — нашёл квартиру. Скорее всего, поэтому меня и назначили руководителем группы.

К работе мы приступили в 8.30 утра 23 ноября сразу же после того, как директор ЦРУ с нами попрощался.

Даже толком не познакомившись, я поставил задачу:

— По Освальду: разработка вариантов его ликвидации, создание легенды по мотивам покушения и по ликвидации. Ты и ты (не размышляя показал на двух парней). Детальных указаний не даю, потому что и сам ничего не знаю. Через три часа быть готовыми к разговору. Встреча — в кафе «Мэгпай», адрес: 2200 Харвуд. Наша квартира в ста метрах оттуда (назвал адрес).

Оба назначенных исполнителя тут же вышли.

Показав пальцем на следующую жертву, продолжил:

— На тебе версия вчерашнего дня. Ты же тоже из Далласа? Ты же ждал в аэропорту?

Немного позже я узнал, что парня звали Дан Остин, он был одним из трёх охранников Кеннеди, бежавших резвой трусцой около машины в момент обстрела.

Дан кивнул:

— Надо ехать в полицию, уточнить действия патрульных, разузнать о свидетелях. Часа три потрачу как минимум. Я сам из охраны президента, это поможет.

— Согласен. Обрати внимание на винтовку Освальда. Хорошая зацепка для нагнетания дури, да и любят у нас про оружие читать. Я буду в полиции к полудню. Если будешь занят, оставь сообщение у дежурного, где тебя искать. Моя фамилия — Фуэнтес.

Дан усмехнулся:

— Знаю. Не глухой.

Он кивнул и направился к двери, на пути давая указания новому напарнику.

Мы остались вдвоем с Квентайном Дерпом. Внешность Дерпа, в отличие от остальных, бросалась в глаза — худощавый смуглый парень с кошачьими манерами. Ступал мягко, грациозно, казался небритым из-за синевы на щеках. Он умел просчитывать варианты подобно леопарду, загоняющему стадо антилоп, которые бегают быстрее охотника, но все-таки не способны уйти.

— Квентайн, мы с тобой в Паркланд. Насколько я понимаю, там надо все почистить, а потом пройдемся по маршруту Кеннеди из больницы до… Откуда они улетели?

— Из аэропорта Лав-Филд. Раненого отправили в самолёте Джонсона. Сначала хотели посадить на местный самолёт, что стоял в Форт-Ворсе — это небольшой аэродром неподалеку. Но сообразили, что надежнее всего просто на «Ангеле».

— Считаешь, что в Форт-Ворсе надо будет что-то чистить?

— Нет. Через полчаса после объявления о смерти Кеннеди им сообщили, чтобы готовились принять особо важного больного, мол, понадобятся носилки. Вовремя сообразили, что выглядит подозрительно — что за важный больной? откуда? Приказ отменили.

До Паркландской больницы нам было ехать минут двадцать. В пути обсуждали варианты.

За долгую жизнь я убедился, что чем больше мечтать, продумывать варианты, рассчитывать на определённое развитие событий, тем меньше вероятность того, что мечты сбудутся. Скорее всего, произойдёт то, на что ты не рассчитывал.

Поначалу было просто. Никто из многочисленного персонала и пациентов не видел, как вывозили тело мёртвого Кеннеди, так что в этом направлении усилий прилагать не пришлось. В больнице уже стояла охрана из морских пехотинцев, полицейские уже обнаружили старинную пулю, залетевшую давным-давно под шкаф, так что мы только взяли находку на заметку, а немногим позже подкинули сведения о четвёртой пуле репортёрам. Учились мы быстро, поэтому уже поняли, что такие мелочи помогают запутывать картину и создают кошмарный групповой портрет соединённой банды заговорщиков-убийц и потакающих им следователей.

Сообщение о странном важном больном, которого должны были отправить через аэропорт Форт-Ворс, но который куда-то делся, в прессу попало, но никто изучать подробности не стал.

После больницы помчались в полицию. Конкретного плана работы, конечно, не имели. Всё зависело от того, что первым попадётся под руки.

Первыми попались трое бродяг, пробиравшихся на юг в преддверии зимы и случайно оказавшихся вблизи железнодорожного переезда, под которым должен был проехать президентский «Линкольн». Бродяг схватили во время облавы, когда те пытались запрыгнуть в проходящий поезд. У полицейского, который их остановил, вызвал подозрение их внешний вид — чистые, в приличной одежде, выбритые. Одним словом, на бродяг группа не походила.

Когда я вошел в участок, парней уже собирались выпускать, так как ситуация прояснилась — предыдущим вечером за ними поухаживали местные благотворители.

Я в качестве столичного эксперта из ЦРУ попросил бродяг придержать, запросил материалы по делу и вызвал следователя, который с ними работал. Задал пару вопросов, затем попросил, в связи с важностью эпизода, никому о бродягах не рассказывать. В случае интереса со стороны кого бы то ни было, велел ссылаться на Лэнгли. Просьба удивления не вызвала.

(Примечание Вадима. Ошибка, несмотря на похвальбу Виктора о своей профессиональной памяти. Штаб-квартира ЦРУ в то время находилась не в Лэнгли.)

Потом я обрадовал бродяг известием об их освобождении и посоветовал немедленно убираться из города и не болтать, а то, мол… О чем не болтать, они даже не спросили. Поняли, что болтать вообще ни о чем не следует.

Материалы я забрал и вернул в полицию через неделю (руки чесались сжечь, но я расписывался в получении, указав, что документы временно изъяты сотрудником ЦРУ).

Как только история с заговором стала набирать обороты, я позвонил в первую попавшуюся газетёнку и рассказал о бродягах и их задержании. Подкинул имя машиниста, заметившего подозрительных парней, когда они запрыгивали в поезд.

Репортёр, естественно, вскинулся на дыбы и рванул в городское управление полиции, где ему сказали, что ничего о бродягах не слышали. Через час кто-то проговорился, что бродяги и впрямь существовали, но были отпущены в первый же день. Дальше само собой поехало.

Ещё через сутки у газетчиков сомнений не осталось. Есть некие бродяги-заговорщики, все материалы на них изъяло ЦРУ, о чем и расписка в пустой папке имеется (неплохо получилось, мне и в голову не пришло, что моя расписка сыграет такую милую роль). В полиции делают вид, будто не знают, куда задержанные подевались, в ответ на вопросы отмалчиваются, невнятно ссылаются на ЦРУ. Машинист и окрестные жители подтвердили факт ареста бродяжек. Оказалось к тому же, причем совершенно без нашего участия, что в тот момент, когда задержанных вели в полицию, их сфотографировал местный репортёр.

С тех пор история свежевыбритых бродяг, несомненных участников заговора ЦРУ (а как же без него, раз оно материалы конфисковало), вошла во все анналы. Не было ни одной книги, ни одного фильма, ни одного исследования, где бедняг не склоняли бы.

Цель была достигнута малыми средствами — полчаса работы. Остальное свершила пресса.

* * *

Затрудняюсь вспомнить, надеялся ли я на такой результат, приступая к операции. Но каждое наше действие было направлено на создание легенды. Представить себе сложно, сколько операций мы разработали, сколько раз создавали из ничего мощнейшее здание, сколько раз разрушали до основания реальность. И если даже десятая часть разработок имела успех, можно понять, какой фантастический мир нам удалось выстроить.

А ведь операция с бродягами была самой первой — без основы, без подготовки, без знаний.

Намного важнее было провести такую же операцию с Ли Харви Освальдом — если уж создавать впечатление страшного и многопланового заговора, то без Освальда не обойтись, причем нас совершенно не интересовало, какую роль сыграет в легенде сам Освальд.

Наше дело было подкидывать громкие факты, не очень заботясь об их правдоподобности. А о версиях должны были позаботиться журналисты, в чём они и преуспели.

То ли убийца, то ли подставное лицо. То ли стрелял, то ли делал вид. То ли коммунист, то ли нацист. То ли безумный маньяк, то ли главарь заговора.

* * *

Начать строительство заговора я решил с убийства полицейского Типпита, погибшего в трех километрах от «Дили-Плаза» через полчаса после покушения на Кеннеди.

Типпит остановил Освальда для проверки документов, нервы у того не выдержали, он выстрелил. Девять человек видели убийство. Не возникало никаких сомнений в том, что убил Типпита именно Освальд. Однако мне нужен был заговор, и я стал его лепить.

Первый звонок в редакции пары газет от имени санитара, якобы видевшего тело:

— Знаете ли вы, что Типпит убит в спину?

Умники-журналисты призадумались, как же это полицейский к незнакомцу спиной повернулся?

Даже не пришлось подсказывать, что якобы Типпит вывез Освальда из оцепления и был убран как ненужный свидетель. Анекдотичную версию молниеносно растрезвонили сами репортёры.

Мы мерзко поступили по отношению к погибшему копу? Да, мерзко. Что ж, в истории человечества полно примеров мерзкого отношения к мертвым, начиная от Ахилла, глумящегося над телом Гектора.

На самом деле пуля ужалила Типпита в бок, когда несчастный рефлекторно пытался от неё увернуться. Это подтверждает медицинское заключение, но писакам официальные реляции читать недосуг.

Закрутилась очередная карусель. Через час кто-то пронюхал, что кузина Типпита жила на той же улице, где находился бар, принадлежащий мужу любовницы брата директора воскресной школы, в которой учился сосед Освальда в бытность того курсантом. Иначе и быть не могло. Мир наш маленький — мы все знакомы друг с другом максимум через четыре рукопожатия, в том числе последний австралийский бушмен и Папа Римский.

Об этом мне еще аналитики на уроках твердили: все люди в мире знакомы через очень коротенькую цепочку — между любыми двумя индивидами стоят два-три, от силы четыре человека. Даже если речь идёт о жителях удалённых стран.

Связь между Типпитом и Освальдом должна была отыскаться. И не надо было самому тратить время на поиски, щелкопёры-бумагомаратели сцепку благополучно обнаружили за меня — оказывается, оба один и тот же клуб посещали.

(Примечание Вадима. Не любит Виктор журналистов. Но тут память опять Виктора подводит. Про посещение Освальдом и Типпитом одного и того же клуба я нигде не читал. Путает с Руби.)

По правде говоря, на линию Типпита я возлагал большие надежды, но, хотя имя его и возникает периодически, после первых дней суматохи его упоминают редко.

Почему участие Типпита роли не сыграло? Потому что я недооценил профессиональную солидарность полицейских. Да и журналисты опасались испортить отношения с источниками криминальных новостей, а родные Типпита могли подать иск, обвинив журналистов в клевете.

К тому же, человеческая порядочность сыграла роль — речь же шла не о политическом деятеле. Неприятно пачкать репутацию погибшего на боевом посту полицейского (впрочем, когда вдова убитого полицейского позвонила Жаклин, та не захотела с ней разговаривать. Без объяснения причин. Стыдно стало беседовать с вдовой человека действительно, а не фальшиво, убиенного?)

(Примечание Вадима. Виктор передёргивает факты. Мэри Типпит ни в чём не обвиняла Жаклин. Она сочла, что Джеки была настолько убита горем, что не нашла сил на беседу.)

Разработка линии Типпита заняла четверть часа — меньше, чем дело бродяг. Беглый просмотр документов, два телефонных звонка. Всё. Для придания правдоподобности я подкинул в прессу несколько имен и цифр, намеренно внеся путаницу.

Согласен, дело Типпита прошло незаметно. Но до сих пор нет-нет, да и спросит кто-то вкрадчиво, а почему же это Типпит в спину был застрелен, если ничего общего с Освальдом у него не было. Как это полицейский спиной к подозреваемому встал? Что-то тут не так. Не иначе Освальд от свидетеля избавлялся. Что ж, публике нравятся леденящие душу мифы.

* * *

Однако уже в момент создания мифов было ясно, что построения, связанные с бродягами и Типпитом, — это лишь вторичные линии. Основа — Освальд.

В том, что Ли Харви Освальд в одиночку задумал и совершил покушение, мы не сомневались. И мы понимали, что над созданием заговора придётся поработать.

Дело не в том, что мы должны были выставить Освальда убийцей-одиночкой (каким он и являлся), но одновременно создать впечатление заговора. Этого добиться легко.

И дело даже не в том, чтобы связать Освальда со всеми секретными службами мира от ЦРУ до Кубы. Это тоже особых трудностей не вызывало.

Сложность заключалась в том, что Освальд должен был выглядеть безумцем и одновременно умнейшим типом. Правым экстремистом с левыми убеждениями. Отличным снайпером, не умеющим стрелять. Вызывающим сочувствие исчадием ада.

Личности Освальда нужно было стать настолько странной и противоречивой, чтобы мировое общественное мнение годами разматывало этот клубок хитросплетений и поворотов. К тому же мы обязаны были поставить под сомнение официальные выводы, но ни в коем случае их не опровергать.

Освальд должен был стать центром притяжения. Затмить Жаклин, Роберта, комиссию Уоррена, плёнку Запрудера, самого Джона Кеннеди. Перетянуть на себя всё дело.

Поставленная задача была успешно выполнена.

Кто помнит фамилию убийцы Линкольна? Убийцы Мартина Лютера Кинга? Роберта Кеннеди? Джона Леннона? Очень немногие. А Ли Харви Освальда знают все. И биография, хотя бы и вкратце, известна любому американцу!

Скрупулёзно, методично создавались две легенды: одна — с положительным знаком, другая — с отрицательным. Легенда о Джеки и легенда об Освальде.

Но чтобы создать легенду об Освальде, его сначала надо было убить.

Без ликвидации Освальда версии ничего не стоили. Если его не убрать немедленно, разразится кризис. Причём такой кризис, которого страна еще не знала.

Только его смерть отсекала вспышки интереса к остальным аспектам дела и венчала заговор.

К моменту ухода Освальда из жизни мы должны были тщательно подготовить версию широкого заговора. Туманную, противоречивую, смутную и дурно пахнущую — неважно. Главное, чтобы в её основе лежали реальные факты, связанные и истолкованные бредовым образом, подтасованные, препарированные, извращённые, но реальные.

* * *

Вот мы и приступили к приготовлению пищи для умов. Стали стряпать блюдо, на которое публика обязана была накинуться незамедлительно, да так жадно, что всё, что не связано с заговором было бы забыто.

Первым делом я прочитал отчёт о первом допросе Освальда. Вёл допрос начальник далласской криминальной полиции Уилл Фриц, матёрый волк с тридцатилетним опытом работы.

Отчёт страниц на сорок. Ничего особенного.

Освальд — маньяк, желающий войти в историю. Биография соответствует. Любой начинающий психолог предскажет, что венцом жизни станет либо эффектное самоубийство в стиле камикадзе (обвешавшись бомбами), либо покушение на политика. Фигура на заговор не тянула.

Жена? Марина. Русская, дочь советского армейского майора. Так! А вот мы её дочерью генерала КГБ сделаем! Это легко. Про КГБ все знают. Пусть народ за кружкой пивка посудачит. Не переборщить только, чтобы русских в заговоре не обвинили. Но зато маленькая радость — подсыпали перцу КГБ. Юмор в любом деле должен присутствовать.

Итак, пока Марина рыдала в жилетку репортёрам про муженька-недотепу, невнятно бормоча о его странных похождениях, одна общенациональная газета глубокомысленно поведала, что Марина — дочь генерала КГБ, которую муж с опасностью для жизни вытащил из большевистских клыков.

* * *

При чтении протокола допроса подумалось, что лучше бы он молчал на допросе, этот Освальд. Молчание — оно и есть молчание. Как захотим, так и истолкуем. А то ведь всё рассказал, абсолютно! Нудел о неудавшейся жизни; о том, как недооценили; о том, какой он умный; о том, как доказал свою гениальность, застрелив президента.

Но и я не вчера родился. Подсыпал в цитирование немного бреда, выпятил нужные моменты, убрал пояснения. Процесс не очень сложный, особенно, когда работаешь с удовольствием.

И десяти томов не хватит, чтобы описать все ухищрения. Даже обида гложет, что не оценили наших усилий по созданию самого грандиозного спектакля всех времен и народов. Великий театр без зрителей — не хватает чего-то.

(Примечание Вадима. Здесь Виктор впервые проговаривается об одной из причин своей измены — долго скрываемом чувстве обиды на весь мир. Ведь такие актеры были, такое шоу создали, а никто не оценил. Проскальзывает у Виктора мысль о собственном величии и недооцененности.)

* * *

Алгоритм действий в отношении Освальда очевиден — создание легенды о несчастном дурачке, замешанном непонятно в чём. Ничего нового тут не изобретено.

Хозяйка квартиры Освальда вспомнила, что за месяц до трагедии какой-то полицейский разыскивал в квартале воришку. Воспоминания старушки проскальзывают в прессу. Дальше история дополняется (не без нашего участия!): месяц назад полицейский Типпит разыскивал Освальда! Бред подхватывают десятки серьезных газет и журналов. Старушка ахает, галиматью отрицает. Бред усиливается: бедную даму запугали! Через три года старушка скончалась от старости. Вывод журналистов? Правильно! Несчастную даму беспощадно ликвидировали!

Зачем надо было женщину убивать три года спустя? Вопрос неинтересен. Цель достигнута: связь между Типпитом и Освальдом была! Иначе зачем свидетельницу убрали?

* * *

Таксист Уильям Вали вёз Освальда домой после покушения, понятия не имея о том, кого везёт. На следствии шофёр подробно рассказал о поездке, ничего полезного не сообщил. Следствие и журналисты интерес к парню потеряли. Через два года Вали погибает в аварии. С тех пор его имя мелькает в любом длиннющем списке уничтоженных свидетелей. И опять же, никто не пытается спросить, а за что таксиста убивать, если его за два года даже журналисты ни разу не побеспокоили. За пять минут Освальд незнакомцу секреты заговора раскрыл?

* * *

Доходит до смешного.

Уилл Фриц, тот самый, который вёл первый допрос Освальда, обошёлся без протокола. Так поступают умудрённые опытом полицейские всех стран. Не получается доверительная атмосфера дружеской беседы, если пригласить на первый допрос стенографистку. И уж тем более невозможно добиться нужного эффекта при участии в беседе адвоката. А о магнитофонах и видеокамерах в те времена в полиции и не подозревали.

А как ситуация обыгрывается мудрейшими знатоками-писателями?

Раз допрос не протоколировался, то перед нами единственный случай в истории полиции, когда следователь вёл себя столь безграмотно. Следует элементарный вывод: Уилл Фриц — очередной заговорщик!

Такое впечатление, что репортёры кинофильмов про полицию не смотрят, книг про комиссара Мегрэ не читают, о методах работы полиции ведать не ведают.

То, что в деле есть письменное согласие Освальда на беседу без протокола и что после беседы Фриц надиктовал её содержание на сорок страниц текста, щелкопёров не волнует — слишком малозначительные детали.

Главное — сенсацию состряпать! Да чтобы подольше пожила, чтобы посытнее кормила.

* * *

Неизвестный борец за правду продал в газеты сведения о том, что Освальд участвовал в движении «За свободную Кубу». Этих движений и организаций столько тогда развелось, что никто не заметил маленькой неточности: на самом деле Освальд был активистом комитета «За честные отношения с Кубой».

Почувствуйте разницу! Движение «За Свободную Кубу» воевало с Кастро, работало на деньги ЦРУ, а комитет «За честные отношения с Кубой» представлял собой левую группировку. (На английском названия организаций ещё более схожи: комитет «За честные отношения с Кубой» — Fair Play for Cuba Committee, сокращённо — FPCC. Движение «За свободную Кубу» — Free Cuba Movement, аббревиатура — FCM. Разобраться в этих FPCC и FCM непосвящённому невозможно.)

Через день после рождения галиматьи с непроизносимыми названиями вся Америка уяснила, что Освальд был убеждённым антикоммунистом и создавал по поручению ЦРУ организацию, которая должна была свергать Фиделя Кастро.

То есть из левого дурака Освальда сделали члена правой организации!

Но тут вдруг выясняется, что парня неоднократно задерживали за драки с правыми и за пачканье стен лозунгами в поддержку Кастро.

Сейчас публика разберётся? Поймёт, что Освальд на самом деле был большевиком?

Какое там. Без секундной передышки пресса начинает радостно вопить, что ЦРУ заслало Освальда к местным коммунистам со шпионскими целями.

* * *

Продолжать? Могу изложить схему создания глупейшей басни о якобы дружбе полицейского Типпита и Джека Руби, убийцы Освальда.

Можно упомянуть о смешной версии, по праву претендующей на самую тупую из всех нами поданных, а публикой подхваченных, — как Джек Руби хотел добить раненого президента в Паркландской больнице (в основе её правдивый факт — Руби состоял на учёте в этой больнице. Мы скромно опустили то, что треть жителей Далласа в ней лечилась).

Могу рассказать про любопытную находку: в личном деле пятнадцатилетнего школьника Освальда указано, что рост у него метр семьдесят пять. А в посмертном описании указано, что к моменту гибели он вымахал в верзилу ростом в метр восемьдесят. Ну и что? Да ничего. Только вот разница в пять сантиметров, на которые парень подрос за девять лет, легла в основу легенды о том, что убит не Освальд, а его двойник.

Я уже заметил выше, что десять томов могу изукрасить абсурдными картинками на основе тупых мифов.

* * *

Мы же не зря казённые деньги проедали.

В первые дни были выпиты тонны кофе. Сандвичей съеден вагон. Но легенда получила вид, достойный для продажи репортерам.

К двадцать пятому ноября газеты были забиты описаниями службы Ли Харви Освальда на базах в Турции и Японии, рассказами друзей и близких, показаниями начальства, интервью смутных лиц. Причем один армейский друг талдычил о его зверином антикоммунизме, а другой бил себя в грудь и вопил, что эта красная скотина всегда обожала Маркса. Что интересно, сослуживцы располагались на соседних с Освальдом койках. Когда тот перед сном к соседу справа поворачивался, то выступал против левых, а когда с соседом слева шептался, то правых хаял.

В этом потоке информации, где ложь искусно вплеталась в канву истины, где факты искажались нами до неузнаваемости, — в этом потоке неизбежно утонул интерес к странностям, которыми сопровождалась кончина Джона Кеннеди.

* * *

Замечу мимоходом, что, как оказалось, не одни мы создавали легенду. Прочитав у Митрохина, как КГБ из кожи вон лезло, создавая версию об участии ЦРУ в убийстве Кеннеди, я рассмеялся — насколько же совпали интересы непримиримых противников!

Ведь эпизод про подделку специалистами КГБ почерков известных лиц, описываемый Митрохиным, я прекрасно помню. У Маккона глаза на лоб полезли, когда он впервые увидел факсимиле отчёта Освальда Говарду Ханту, сотруднику ЦРУ. Ведь даже Марина, жена Освальда, признала почерк мужа. И если бы Маккон точно не знал, что Освальд никогда на ЦРУ не работал, то сам бы уверился в том, что Хант давал Освальду различные поручения.

Помнится, Роберт Кеннеди чесал в затылке, когда видел, как в крупнейшие газеты и журналы США непрерывным потоком идут сотни писем, в которых анонимные шпионы, обидевшиеся на ЦРУ за какие-то грехи, признавались в совместной учёбе с Освальдом на секретных разведкурсах или подкладывании бомб в штаб-квартиры левых партий.

Сначала многим казалось, что речь идёт о несчастных больных, которым в больничном бреду привиделось, будто они шпионажем занимались.

Но в письмах упоминались правдивые события. Правда, отредактированные или изложенные с небольшими купюрами, но с обязательным добавлением Освальда.

Благодаря этим письмам читателей постепенно убеждали: Освальд служил в ЦРУ. Когда на люди появилась копия письма-отчёта Освальда своему куратору Ханту, публика уже была разогрета до предела. И сомнений не осталось в том, что Кеннеди был убит сотрудником ЦРУ.

Ни подмётные письма в газеты, ни подделка почерка Освальда к нам отношения не имеют. Всё это — проделки КГБ. А вот удивлялись ли в КГБ тому, что ЦРУ и пальцем о палец не ударяет в попытке себя обелить и доказать лживость обвинения о связи с делом Освальда, это мне неведомо. Митрохин про это тоже ничего не пишет.

Справка: Адам Пилинский

В девятнадцатом веке во Франции проживал некий Адам Пилинский, безупречно копировавший любой почерк и любую рукопись.

Историк Шарль Ватель попросил Пилинского сделать копию с оригинала допроса Шарлотты Корде, заколовшей кинжалом революционного вождя Жана-Поля Марата (от имени террористки и происходит название вкусного пирога — шарлотка традиционно готовится и разрезается мужчинами, как бы в знак протеста против убийства женщиной великого представителя мужской части населения).

Мастер взялся за работу. Когда Ватель пришёл за рукописью, то Пилинский передал ему коробку с двумя идентичными рукописями. Безупречно были воспроизведены мельчайшие пятнышки от чернил, общий вид манускрипта, желтизна бумаги, зернистость, марка, надрывы, следы мух, не говоря уже об орфографических ошибках и росчерках.

Два дня Ватель и его его помощники пытались найти различия, чтобы определить оригинал, но вынуждены были сдаться. Тогда мастер указал на специально вставленную микроскопическую пометку на созданной им копии.

Адам Пилинский родился и вырос в Варшаве, где и научился копировать документы, изготовляя векселя и клише по заказам банков, копируя древние списки для частных и музейных коллекций, подделывая в шутку письма друзей и родственников. Однако, насколько известно, он никогда не занимался любимым делом в незаконных целях.

Из Польши Пилинского настойчиво попросило удалиться российское правительство, опасаясь, что тот, будучи сторонником независимости, станет работать на борцов против царизма, подделывая пропуска, ценные бумаги и прочие документы.

Переехав во Францию, мастер стал безупречно выполнять заказы по копированию документов.

Пилинский мог скопировать любой почерк даже с писем и рукописей, написанных на других языках. Он стал последним мастером копирования, слава которого гремела на весь мир, а деятельность не была засекречена спецслужбами. Его умение уже никогда никто не превзойдет, так как после появления компьютеров мастерство ручной работы в этой сфере никому не нужно.

10.2. Медитация

Логику в народных верованиях и убеждениях искать не приходится… Религии, политические учения, веры в чудодейственные диеты и медитации… Можно оперировать фактами, аргументами, доказательствами, уликами, рассыпая в пыль построения оппонента. Бесполезно. По окончании спора, человек, верующий в панацею от всех бед, останется при своей вере.

Учебники психиатрии подробно анализируют такие ситуации, а врачи-психиатры в первые же сутки в один голос предсказали появление безумных показаний в деле Кеннеди и всеобщую истерику поклонения абсурду.

Мы психиатрами не были, а потому поначалу и не надеялись, что публика настолько внушаема. Так что истеричность народа стала для нас неожиданным подарком. Публика сама придумала всё, что захватывает дух, а доказательства сыпались, как из рога изобилия.

Журналисты и все, кому не лень, разыскивали связи, контакты, тайники, злые умыслы и прочую ересь. Народ в едином порыве занялся заговором, ответа на требование назвать истинных преступников не получал — хотя бы потому, что заговора не было, — ставил под сомнение заявления властей, протестовал, обличал, ловил заговорщиков и их сообщников.

* * *

Добились ли мы в создании мифа об Освальде ожидаемого эффекта? Несомненно. И добились буквально за пару дней. Разумеется, легенда шлифовалась, отрабатывалась, доводилась до совершенства в течение долгих лет, но изящную и безупречную основу мы заложили в первые же сутки.

Замечу мимоходом, что сначала Маккон попытался выдать Освальда за сотрудника военно-морской разведки, мол, тот стал разведчиком ещё во время службы во флоте. Но ВМС от подарка категорически отказались, предъявив кучу доказательств обратного. Отбились.

В конце концов, ЦРУ ничего не оставалось сделать, как скромно заявить, что фирма не комментирует принадлежность к ней тех или иных лиц, и таким образом, подтвердить или опровергнуть принадлежность Освальда к ЦРУ мы не можем. Спасибо за внимание.

Тем более что у нас на Освальда и впрямь было заведено дело. Он же в СССР прожил почти год, а тогда такое незаметным не оставалось. Маккон признал этот факт в показаниях комиссии Уоррена, но ограничился заявлением, что на нас Освальд не работал.

Таким образом, наш шеф оставил лазейку для сомнений. Мол, как это так, ЦРУ открыло на человека дело, а подробностей не даёт. Либо человек в чем-то подозревался, и тогда вопрос, почему мерзавца не схватили за руку? Зря хлеб едят? Либо был их агентом!

Логично. Но если бы Маккон внятно и чётко заявил, что наша организация не имела ничего общего с Освальдом, всё стало бы на свои места и ЦРУ нельзя было бы ни в чём обвинить. Но вот это как раз Маккону и не нужно было! Пусть думают, что Освальд наш агент. Отсюда и уклончивые показания Маккона.

Если хорошенько подумать, то вся ситуация абсурдна. Подозреваю, что и убивать он не хотел, а после первого удачного выстрела специально промахнулся — ведь вторая и третья пули слишком далеко от цели легли. Промах на десять метров с расстояния в восемьдесят!

К тому же сам Освальд всюду болтал, что собирается стрелять в Кеннеди, показывал друзьям винтовку, кичился марксистскими взглядами, вопил о том, что замочит главного мирового империалиста. Даже в ФБР позвонил 17 ноября с предупреждением, что готовится покушение на Кеннеди (позже агент Джеймс Уолтер опознал его голос).

То есть убийца устраивает показуху в надежде, что его остановят. А когда никто не обращает внимания, бредёт на шестой этаж книжного склада, еле-еле переставляя ноги, стремясь опоздать и моля бога, чтобы маршрут изменили. Стреляет, нечаянно попадает и ужасается.

Типичное поведение неврастеника.

Вот и остался неудачливый юноша в памяти нации самым загадочным персонажем всей американской истории. Вот и вся печальная, но правдивая история заговора. Если бы он промахнулся, запомнился бы неврастеником и неудачником. Но получилось иначе.

* * *

23 ноября 1963 года, на следующий день после покушения на Кеннеди, Джек Руби застрелил Ли Харви Освальда в помещении полиции Далласа. Освальд был убит выстрелом в упор, на глазах у телезрителей, в тот момент, когда его выводили на допрос. Вокруг него была многочисленная охрана, всего в здании находилось до ста агентов. После выстрелов произнёс знаменитую фразу: «Я счастлив! Теперь миссис Кеннеди не придется страдать, выступая на процессе!».

Джека Руби тут же схватили. На суде он сказал, что застрелил Освальда для того, чтобы миссис Кеннеди не пришлось страдать, выступая на процессе убийцы мужа. Был приговорён к пожизненному заключению.

Руби скончался в январе 1967 года, через месяц после принятия решения о пересмотре дела. Про слухи, что его убили, слыхал. В остальном — пожимаю плечами. Не хочу говорить про Руби. У Элизабет Тейлор спросите — она знает, они же с Руби друзьями были.

(Примечание Вадима. Это не шутка. Элизабет Тейлор действительно в юности дружила с Джеком Рубинштейном, сыном выходцев из Польши, обосновавшихся в Чикаго.)

Но до смерти Джека Руби еще несколько лет. Пока он только успел выстрелить в тот момент, когда Освальда выводили на допрос из подвала управления полиции.

Не буду скрывать, услышав что Освальд мертв, я впервые вздохнул спокойно. Стало ясно, что основные, самые срочные вопросы решены — скептиков не осталось. Все искали заговорщиков.

А мы только подкидывали дровишки в костер да следили за тем, чтобы пламя не высветило того, что должно оставаться в тени, чтобы не обнаружили случайно единственного, на самом деле глубоко запрятанного, человека — живого Джона Кеннеди.

Смерть Руби дала возможность Роберту Кеннеди подготовить в выгодном для него ключе разоблачение настоящих, а не придуманных тайн, связанных с покушением на брата. Но умер же Руби от рака. С одной стороны, бактериологическое оружие в армейском центре Форт-Детрик испытывали с начала пятидесятых годов в рамках программы MKNaomi. Могли ускорить развитие болезни? Что никто не поверит в убийство, совершенное ради мести во имя несчастной вдовы, сомнений не было. Нужны были намёки, странные связи, необычные действия и контакты Руби. Жаль, мы тогда не знали об его детской дружбе с Элизабет Тэйлор — ох как раздули бы этот факт! Немедленно создали бы цепочку Тэйлор/элита/заговор. Голливудская знать ради рекламы наперегонки стала бы каяться в соучастии.

Пришлось ограничиться сплетнями о знакомствах Руби с местными знаменитостями. Но ведь Руби владел известным ночным клубом Carrousel, купленным на деньги, заработанные поставками оружия Фиделю Кастро в те времена, когда Вашингтон и Кастро ещё дружили. Кто только в клуб не захаживал. От мэра города до последнего полицейского. И конечно, каждому более-менее видному лицу довелось пожать руку хозяину клуба.

Ну, а дальше неинтересно. Схема та же самая, классическая, — опора на психологию обывателя, которого логикой не проймёшь.

Причина смерти Руби? Не знаю. С одной стороны, в те годы в «Форт Детрике» тестировались смертоносные вирусы. С другой стороны, я никогда не слышал о возможности ускорить или замедлить развитие рака, а меня этот вопрос интересует по личным причинам.

За два месяца до кончины Джека Руби сенатор Рассел Лонг, друг того самого прокурора Гаррисона, призвал конгресс провести новое следствие по делу об убийстве президента. Тогда же Маккона на посту директора ЦРУ сменяет Ричард Хелмс, сторонник жёстких и решительных мер. Тогда же впервые Роберт Кеннеди даёт понять, что не прочь стать новым президентом страны и одновременно намекает на какие-то тайны, которые мучают его совесть.

Справка: Ли Харви Освальд. Самая странная биография в мире

Благодаря экзотическим похождениям, невероятным и невозможным обстоятельствам, биография Освальда смахивает на фантастический рассказ.

Освальд — сын родителей, урожденных американцев, не знавших ни одного иностранного языка.

В 1957 году, в возрасте девятнадцати лет, юношу призывают в армию. Он проходит службу в разных странах. Весной пятьдесят девятого года начинает изучать русский язык. И меньше, чем через год, говорит на нём без ошибок и без акцента. Так не бывает.

Но чудеса только начинаются.

За месяц до демобилизации Освальд, служивший в тот момент на авиабазе в Японии, получает кратковременный отпуск по случаю болезни матери. Вместо того, чтобы вернуться в часть и дослужить две недели (или же обратиться в военкомат по месту жительства с просьбой о досрочной демобилизации, что в США считалось в порядке вещей), он летит в Хельсинки, где обращается в советское посольство с просьбой о предоставлении политического убежища.

Где и как Освальд добыл американский паспорт (солдатам он не был положен, они передвигались по специальным путевым листам), каким образом советские власти выдали визу за одни сутки, не подвергая обычным в таких случаях проверкам во избежание провокаций, непонятно. Перебежчики в те годы ждали проверок месяцами. Освальд стал единственным американцем, получившим визу за сутки.

В СССР его ни разу не допрашивают. Ни КГБ, ни военная разведка. Это невероятно само по себе, но так утверждают и американцы, и советские архивы. Освальд стал единственным американским перебежчиком, который не подвергся допросу после переезда в СССР.

А между тем, он одно время служил на базе ВВС в Турции, откуда взлетали самолёты-разведчики У-2, один из которых был сбит над Уралом 1 мая 1960 года.

В момент уничтожения У-2 Освальд работал на секретном военном заводе в Минске, где выпускали новейшие системы связи и перехвата. Иностранцев к заводу на сто миль не подпускали. За всю историю предприятия Освальд стал единственным иностранцем, не просто посетившим, но и проработавшем на нём.

Оклад Освальда — пять тысяч рублей (в ценах 1959 года) — был в два раза выше директорского. Логично предположить, что его взяли экспертом по авиасвязи противника.

Но через год Освальд спокойно покидает СССР и возвращается в США. Проработав год на советском секретном объекте и имея доступ к секретным советским разработкам.

В 1960 году выехать из Советского Союза было невероятно сложно. Каждое решение о выезде принималось на уровне ЦК партии. В каждом случае разрешение давали спецслужбы, процесс оформления был долгим. Иностранцы, оказавшиеся по тем или иным причинам в СССР, годами добивались возможности выехать на родину. Причём они на секретных заводах не работали. Освальд же уезжает из СССР через месяц после просьбы об отправке домой!

Он увозит с собой дочь советского офицера Марину Прусакову, и та, в 1960 году, тоже оформляет отъезд из Союза за месяц. Марина стала единственной советской гражданкой, получившей в те годы паспорт и разрешение на выезд в США практически немедленно. При том, что отец её служил в главном штабе одного из пограничных округов.

Любой человек, хотя бы понаслышке знакомый с историей советской страны тех времён, скажет, что это невозможно. В те годы за связь с иностранцами могли запросто посадить, но дочь старшего офицера выходит замуж за американца, и тут же уезжает с ним в США.

Фантастика уже в одном только этом.

Тем не менее, согласно всем опубликованным архивам как советским, так и американским, это правда. Равно как то, что на советском военном заводе Освальд работал простым слесарем-сборщиком несекретных деталей.

Однако сказочные события только набирают силу. По возвращении домой Освальда ни разу не допросили американские спецслужбы, последовав примеру советских коллег, хотя тот не скрывал подробностей пребывания в СССР, а Марина указала данные об отце при подаче на визу.

Никто не не обращает внимания на возвращение блудного сына, недавнего дезертира, побывавшего в медвежьей берлоге. Военные не преследуют его за дезертирство и не пытаются разобраться, что он наговорил Советам (при этом в те дни идёт расследование катастрофы с У-2). Госдепартамент не пытается получить из первых рук сведения о загадочных русских просторах. Посольство США в Москве без проволочек выдаёт паспорт для возвращения. Любопытно, что Освальд обратился за паспортом по почте и получил его тоже по почте (письмом из американского посольства на адрес общежития в Минске. В письме лежал паспорт. Это происходило в 1960 году! В СССР! Честное слово!).

Только ЦРУ заводит на Освальда дело как на человека, переезжавшего на ПМЖ в СССР и вернувшегося обратно. Но дело открыто в декабре 1960 года, через два месяца после возвращения беглеца в США. Почему не в первые дни? Почему, в конце концов, не после бегства в СССР? Почему под грифом 201 — а этот гриф присваивался тем делам, которые считались крайне незначительными.

В деле 1196 документов, но все они касаются военной службы, изучения русского языка, отношений с матерью. Никаких попыток выяснять, не выдал ли он секреты американской авиации, почему стал сторонником Советов и почему вдруг разочаровался. Почему по возвращении в Америку вновь начинает участвовать в марксистских кружках.

Не только русские не препятствовали его отъезду, не вербовали, не предлагали продолжить контакты после возвращения домой. Свои тоже ни разу не проявили интереса.

За период с 1950 по 1960 год девять американских граждан выехали на постоянное жительство в СССР. Семеро вернулись, не выдержав советских реалий. Двое затерялись в российских степях. Из семи вернувшихся шестеро не были солдатами, не имели доступа к тайнам, не работали на секретных заводах в СССР. И все шестеро были приглашены на вежливые беседы в ЦРУ, которое пыталось разузнать детали советского быта. Некоторые на приглашение откликнулись, другие отказались — это их право.

Седьмой — Освальд. Только он не вызвал интереса у органов — солдат-дезертир, служивший в секретной части армии США, а в эмиграции работавший на секретном заводе, где создавалась аппаратура, с помощью которой был сбит новейший американский разведывательный самолёт.

Более того, вернувшись домой, он тут же получает госкредит на постройку дома, а в шестьдесят третьем году, вновь обратившись за паспортом, тут же получает его, едет в Мексику и там на глазах агентов ЦРУ навещает посольства СССР и Кубы. В посольстве СССР громко, на всю улицу, просит о встрече с сотрудником КГБ, а в кубинском хлопочет о визе. В посольство СССР его не пускают, кубинцы в визе отказывают, сочтя экзальтированным типом, склонным к шизофрении. Тогда Освальд возвращается домой, едет в Даллас и убивает президента.

Так не бывает. Подобное нагромождение нелепиц невозможно. И тем не менее, все эти и многие другие факты биографии Освальда подтверждаются как американскими, так и советскими спецслужбами. В деле Освальда ведомства стран-противников едины, друг друга не опровергают, на противоречиях не ловят, а наоборот, с готовностью предъявляют доказательства, согласно которым обе стороны говорят правду.

Если хорошенько подумать, то вся ситуация абсурдна до безграничности, и есть только одно объяснение — была создана намеренно абсурдная и нелепая биография с целью отвлечь на её разоблачение всех журналистов, репортёров, писателей, политиков и широкие массы населения.

Глава одиннадцатая. Черновик записок Виктора. Он и она

Предисловие Вадима: «К сегодняшнему утру (9 марта 2004 года) я не успел обработать и десятой доли мемуаров Фуэнтеса. У Виктора подзаголовок этой части напыщенно гласил: «Он и она. Легенда и истина». Я сократил. Других отклонений от текста нет. Чувствую себя паршиво и не знаю, закончу ли работу до завтра. Мари пошла покупать билеты в Таиланд, оставив меня болеть дома. Наседают дурные предчувствия, но, так как есть я сугубый материалист, уверен, что у меня просто временное недомогание. Некоторые детали записок Виктора позволяют не только понять суть ряда процессов, таких как гибель Роберта Кеннеди, брак Жаклин и Онассиса и других, но и увидеть человеческие качества участников драмы».

В каждом доме есть одна скрипучая ступенька. Это ирландская пословица. Означает то же самое, что спрятанный в шкафу скелет. Пословицу любил повторять Джон Кеннеди. Уже будучи на пенсии. Любил, наверно, из-за интереса к собственным ирландским корням.

Но невозможно найти упоминаний в официальных и неофициальных биографиях Кеннеди об его интересе к ирландской истории. Бесполезно даже искать.

Дело в том, что скрипучей ступенькой Америки стала жизнь бывшего президента в течение долгих двадцати двух лет с момента «кончины», официально объявленной 22 ноября 1963 года. Жизнь, проживая которую бывший президент полюбил эту пословицу.

* * *

Рассказывая об исторических персонажах, невозможно уйти от неприятной и смутной темы их личных качеств, иначе картина останется расплывчатой и неполной. Тем более, что во многом наши действия определял характер Жаклин, повлиявший, в частности, и на трагические решения шестьдесят восьмого года.

Джон был и остается для меня фигурой, сравнимой с божеством из древних мифов. Жаклин — базарная торговка, от которой лучше держаться подальше. Тихо ненавидели её все, втайне мечтая одним светлым весенним утром получить приказ на ликвидацию. Мне, в отличие от прочих, из-за моего скверного характера держать чувства при себе не удавалось.

Однажды Маккон прямо потребовал у меня вести себя прилично. Я промолчал и принял покаянный вид. Маккон утвердительно кивнул и к теме больше не возвращался, считая разговор исчерпанным. С тех пор я старался держать себя в руках, не обращая внимание на истерики, закатываемые взбалмошной бабой. Но сейчас выплескиваю накопившееся раздражение.

* * *

Иначе, как взбалмошной бабой, Жаклин не назвать. Несомненно, сыграли роль воспитание, происхождение, жизнь в высших слоях общества. Однако и в этих слоях встречаются симпатичные типы, с которыми приятно поболтать и пропустить стаканчик. Но не с Жаклин.

Влияло и то, что мы все — свита — играли королеву, создавая ей имидж народной героини. Людям нужны идеалы, причем реальные заслуги объекта поклонения значения не имеют.

Гораздо позже, в конце девяностых годов, почти одновременно, с разницей в неделю скончались леди Диана, бывшая супруга наследного принца Великобритании, и мать Тереза, знаменитая монахиня, жизнь отдавшая защите страждущих и обездоленных. Заслуги этих женщин и сравнивать кощунственно, однако нет нужды упоминать, что кончине матери Терезы не уделили и десятой доли внимания, выпавшего на долю гибели леди Ди. Мать Тереза слишком проста и близка. А леди Ди — пример того, как человек из высшего круга, недоступного обычному смертному, страдает больше тебя, хотя ты беден и несчастен. Ощущение равенства с великими само по себе приятно. То же самое произошло и с Жаклин — дама, которой дано всё, вдруг предстает в виде великомученицы. Посему народ её почитает.

* * *

Необходимость сконцентрировать внимание на Жаклин стала очевидна сразу же. Именно поэтому при подготовке к похоронам она присутствовала всюду и везде, а Америка должна была сгруппироваться вокруг несчастной вдовы, символизирующей людское горе.

В первый же день Джеки возглавляет рабочую группу, собравшуюся в западном крыле Белого Дома для разработки плана похорон, идёт в библиотеку конгресса, где долгие часы изучает материалы о похоронах Авраама Линкольна, посещает семейный склеп клана Кеннеди в Бостоне, беседует с дочерью Каролиной, рассказывая со слезами на глазах о кончине отца, посещает больничный морг, встречается с послом СССР.

Газеты наперебой пичкают публику сказками о вездесущей Жаклин, создавая необходимый нам эффект энергичной дамы, не опустившей рук перед обстоятельствами.

Но ведь в эти дни Жаклин нигде не было! И в этом легко убедиться, точно так же как во всех остальных несуразностях убийства президента. Достаточно почитать статьи и мемуары тех, кто действительно хоронил Кеннеди, где каждый упоминает, что вдова была в соседней группе, но никто не повествует о личной встрече с Жаклин.

Похоронами на деле занимались художник Энджи Дьюк и муж сестры Джеки, Майкл Кэнфилд, побочный сын герцога Кентского. В библиотеке работал Билл Уолтон, сотрудник администрации президента. Каролине о папе рассказывала Мод Шоу, няня девочки, с послом Добрыниным Жаклин не встречалась, в морг не заезжала.

Вдова исчезла бесследно, создав убедительный эффект присутствия. Она и причёсывала покойника, и галстук для него похоронный выбирала (про галстук мне особенно нравится, особенно, если вспомнить, что отпевали Кеннеди в закрытом гробу).

Где была Жаклин в эти дни и почему для публики она якобы всюду и везде? Объяснять излишне. Наша вашингтонская команда сработала чётко. В действительности дама безвылазно просидела у постели раненого мужа.

Удивительно, что до сего дня никто не заметил, что Жаклин в те дни бесследно исчезла.

* * *

Ещё одна курьёзная деталь. В конце января 1964 года Марте, домработнице Жаклин, а на самом деле нашей коллеге, пришла в голову интересная мысль, которой она поделилась с Макконом. Тот утвердил план, и через день Белый Дом заявил, что с 22 ноября 1963 года до 15 января 1964, меньше чем за два месяца, Жаклин получила восемьсот семьдесят пять тысяч писем с выражением соболезнования, любви и поддержки. Марта предлагала озвучить миллион писем, но Маккон число сократил, мол, так даже красивее выглядит.

Письма, конечно, шли и было их немало. Но вдуматься только — как их считать? Кто будет этим заниматься, кто будет свозить письма в одно место? Ведь предполагается, что идут письма в Белый Дом, на адрес резиденции, на домашний адрес, на адрес семейного замка в конце концов. Какой штат сотрудников нужно иметь? А ведь и новый президент получает миллионы писем с просьбой передать вдове добрые пожелания.

Одним словом, письма не более, чем рекламная агитка. Но затея имела далеко идущую цель. Ненавязчиво внушить публике, что Жаклин — идеал для обывателя. Она — человек, достигший в жизни всего, о чем только можно мечтать, и в одночасье всё потерявший. В чувствах окружающих должны были присутствовать и жалость — кто из нас не терял близких? — и оттенок злорадства — хоть ты и богата, а рыдаешь, как все смертные. И понимание печального положения вдовы с двумя детьми (сироты, впрочем, унаследовали миллионы долларов), и осознание того, что женщина в расцвете сил теряет мужчину своей жизни.

Незамеченной прошла смешная ошибка: Маккон, утверждая количество писем, не исправил указанную разработчиком плана цифру — 875 480. Дело в том, что идея писем была взята из фантастического рассказа Фредерика Брауна «Медовый месяц в аду». В рассказе власти используют в рекламных целях заявления о якобы тысячах писем в поддержку своих действий. Число писем у Брауна — 875 480.

Наш разработчик указал в отчёте, что первоначальная идея принадлежит писателю-фантасту Брауну и назвал цифру, фигурирующую в тексте рассказа. Никто не удосужился исправить число полученных писем. С тех пор цифра, совпадающая с точностью до единицы с цифрой Брауна, доказывает всенародную любовь к Жаклин. Кстати, это один из редких фактов, которые остались за бортом журналистских находок. Я нигде не видел упоминаний об этом казусе. Никто и никогда не обратил внимание на удивительное совпадение.

* * *

Страна сплотилась вокруг доселе неизвестной милой и отзывчивой худощавой женщины с большими, широко открытыми глазами. (Насчет неизвестной, пожалуй, преувеличиваю. Еще в 1953 году LIFE опубликовал на обложке фотографию Джеки и Джона, а несколькими годами позже Теодор Уайт, автор бестселлера «Создание президента», сравнил Жаклин с верной подругой короля Артура из легендарного Камелота, превознося до небес её ум. Но то был заказ от клана Кеннеди с прицелом на выборы, так что в памяти публики Джеки не отпечаталась.)

Только после покушения её имя замелькало всюду. Мы создали фигуру, отодвинувшую в тень всех остальных действующих лиц, включая покойного Джона.

Когда страна приникает к экранам телевизоров, созерцая церемонию погребения, все взгляды устремлены на печально грациозную Джеки и очаровательного маленького принца Джона-младшего, отдающего честь эскорту. Чёрный конь без седока… катафалк — копия того, на котором везли в последний путь Авраама Линкольна… гроб орехового дерева…

Атрибуты завораживают. И остается незамеченным, что отпевали президента в закрытом гробу, хотя пуля попала в затылок, лицо не повредив. Нарушены все традиции похорон. Но поначалу никто этой странности не замечает — страна загляделась на Джеки.

Что ж, работа удалась. С блеском сотворена новая креатура, на которую общество принялось молиться.

(Примечание Вадима. Далее в черновиках Виктора следуют несколько страниц, посвящённых жизни и дурному характеру Жаклин. Повествование только выиграет, если я эти страницы уберу.)

…Таковой была в действительности Жаклин Бувер Кеннеди Онассис. И не могу не сравнить её с Джоном, человеком с недостатками и качествами, присущими только великим людям.

* * *

В ноябре шестьдесят третьего у всех на устах был Вьетнам.

Покушение на Кеннеди произошло сразу же после убийства президента Южного Вьетнама Нго Динь Дьема, а через полгода после наглой и провокационной атаки северовьетнамских ВМС началась широкомасштабная война. Коммунисты хотели войну и получили на блюдечке, и проиграть её они не могли.

При Джоне попытки коммунистов развязать войну во Вьетнаме были обречены на провал. И не было бы их победы в семьдесят пятом после долгих лет изнурительной бойни.

Обратите внимание, что никто и не помнит, что война началась 2 августа 1964 года, когда вьетнамские корабли атаковали наш эсминец. Потерь мы не понесли, но 5 августа Америка наносит ответный удар и уничтожает весь вражеский флот — двадцать пять катеров.

Невелика потеря. Ведь для целей войны, задуманной красными, флот был не нужен. И конфликт стал развиваться под диктовку коммунистов.

Джон не доставил бы противнику подобного удовольствия. Он прекрасно понимал, что коммунистический режим силен только в обстановке военной истерии. Когда дело касается чистой экономики, дядя Сэм переигрывает всех красных вместе взятых.

Благодаря вьетнамской войне коммунисты не рухнули лет на пятнадцать раньше.

* * *

Слава богу, Джон еще успел остановить войну с Фиделем Кастро, не дав тому возможности стать латиноамериканским Христом.

Тогда я этого не понимал — молод был и держал зуб на президента за Плайя-Хирон, где погибли мои товарищи, не получившие обещанной американцами поддержки с воздуха.

Теперь вижу и знаю, что Хрущев и Кастро с нетерпением ожидали вмешательства США, так как коммунисты тут же получали колоссальный козырь для развязывания войны во всем западном полушарии. И только благодаря Джону Кеннеди, устоявшему перед давлением всех служб и ведомств, Латинская Америка не перешла под полный контроль красных.

А ведь тогда болтали, будто бы Кеннеди коммунистам потакает. Все единогласно, от генерального штаба до ЦРУ, призвали к немедленному вторжению на Кубу. Практически в одиночку Кеннеди добивается соглашения с Советами о выводе ядерных ракет в обмен на отказ от свержения коммунистического режима на острове. Как только Джона за мягкотелость не обзывали, не задумываясь о том, что он остановил третью мировую войну — не меньше, — да и заложил основы крушения большевизма.

«Ни горячая ни холодная война ничего нам не дадут — дайте коммунистам возможность покупать наши товары и они рухнут под аплодисменты своих народов!»

Вот его слова, которые он повторял горячо и убеждённо.

* * *

Джона часто обвиняли в потакании левым, мол, он публично поддержал независимость Алжира, снисходительно посмеялся над выходкой Никиты Хрущева, который 12 октября 1960 года — в день благодарения! — стащил с ноги ботинок и стал им стучать по трибуне ООН в ответ на обвинения в адрес СССР со стороны филиппинского делегата.

Но на самом деле, более умную политику в сдерживании коммунизма, чем та, которую проводил Джон, представить трудно.

Китайцы после покушения на него не сдержали радости, опубликовав новость под диким для европейского уха заголовком «Кеннеди ест землю!». По сути дела в оценке события они были правы — ведь мирное сосуществование, на которое нацелился Джон, означало конец коммунистической идеи.

* * *

Народ Соединённых Штатов не так глуп, как его пытаются представить. Именно после отказа Кеннеди оказать помощь кубинским повстанцам, его популярность возросла до 83 %. Да и ниже 60 % показатель никогда не опускался, а обычно держался на 70 %.

Жаль, что идеи и методы Джона так редко были востребованы его преемником Джонсоном (Джонсон считался непредсказуемым политиком. Каждую минуту опасался разоблачения истории с объявлением Кеннеди мертвецом. Если оценивать его деятельность, зная истину, сразу же объясняются все его странные поступки).

Кто знает, если бы Роберт не пал жертвой беспощадной резни шестьдесят восьмого года, возможно Джону Кеннеди ещё удалось бы поуправлять страной из-за туманных кулис, дергая за невидимые ниточки из своего инвалидного кресла.

Глава двенадцатая. Rahukaalam (скорпион)

Ненависть — оружие глупца. Мудрый человек заглянет внутрь души, дабы понять, чем вызвал ненависть врага.

Мари-Фидель Мукандекези. Окурки

Rahukaalam — категория в индуистской философии. Период мрака и безысходности, во время которого любое начинание обречено на неудачу. В переводе — скорпион.

Скорпиос (Skorpios, скорпион) — остров в Ионическом море. Владение Греции. Собственность клана Онассис. С 1968 по 1972 год место проживания Жаклин Онассис, вдовы президента Кеннеди.

12.1. Любовь

Португалия, Лиссабон. 9 марта 2004 года. 10 утра.

Не люблю болеть. Очень не люблю. В отличие от остальных мужчин. Не выношу ощущения беспомощности, не терплю вынужденных ухаживаний, не воспринимаю кормление с ложечки и заботливое кудахтанье обеспокоенных домочадцев.

Но кажется, заболеваю. Сказалось напряжение, сказались волнения. Или всё гораздо проще, в моём возрасте резкие изменения климата, бросания от февральских московских холодов к португальской жаре хорошему здоровью не способствуют.

Мари с выводом не согласится, так как она, поклонница учения о самосовершенствовании, убеждена, будто причина всех болезней лежит в нашей душе. Достаточно в душу заглянуть, понять свои ошибки и чёрно-серые мысли, осудить их, расстаться с лишним, налипшим, грязным, и тогда ты будешь всегда здоров, бодр и свеж.

Если бы так…

Но пока у меня повышается температура, знобит, болит горло, наваливается общая слабость. И ведь только раннее утро, весь день впереди. Самый тяжёлый в жизни?

* * *

До встречи с Мари я считал, что женщины уже в двадцать лет трезво оценивают шансы потенциального партнёра — развлечение на неделю, на полгода, на пять лет (более долгий срок для женщины — нонсенс, так как мужчина надоедает и выбрасывается за истечением срока годности). Эта уверенность прошла, исчезла, распалась после знакомства с Мари.

Я прекрасно понимаю, что такого не бывает, но факт есть факт: Мари — единственная женщина на Земле, не умеющая притворяться. Редчайшее исключение.

Это качество Мари противнику известно. Планы нашего спасения заключаются в уверенности противника в том, что я не могу рассчитывать на помощь Мари, так как она не умеет притворяться.

Конечно, Мари независима в суждениях и действиях, у неё есть сила характера, она умеет мыслить, она умеет не замыкаться на своих болячках. Но её всегда выдаст искренность.

Как ни странно, если бы противник знал о нас меньше, то нам пришлось бы сложнее. Но я долгие годы проработал в организации, которая три дня назад объявила меня врагом номер один. У Мари же в этом же ведомстве работали родители и оба мужа, покойный и нынешний. И уйти нам поможет их спокойная уверенность в беспомощности Мари и моём отчаянии.

Остаётся надеяться, что Мари сможет сделать единственное, что от неё требуется — сесть в самолёт, долететь до Таиланда и явиться по адресу, который она заучивает наизусть с вечера.

Справка: ГРУ

Структура российской разведывательной службы — Главного разведывательного управления Генштаба — составляет государственную тайну, хотя сегодня о ней известно довольно много. В любом случае, военная разведка остается самой закрытой российской спецслужбой.

Начальник ГРУ подчиняется только начальнику Генштаба и министру обороны и не имеет прямой связи с политическим руководством страны.

С марта 1963 года по 1987 год советской военной разведкой руководил Ивашутин Петр Иванович (год рождения 1909).

12.2. Жизнь

Португалия, Лиссабон. 9 марта 2004 года. 10.30 утра.

— У тебя жар. Тебе плохо?

Да, нехорошо, раз Мари сама заметила моё состояние. Обычно, мне приходится с горестным видом сообщать, что я чувствую себя паршиво, так что пора немного полечиться.

Отнекиваюсь, обращая вопрос в шутку, и продолжаю работу.

Мари моет посуду, затем начинает прихорашиваться. Как всегда аппетитно, со вкусом. Я не люблю болеть, но я люблю любоваться женой, когда она, стоя возле платяного шкафа, выбирает брюки, блузки, ремешки, шарфики, брошки, застёжки. Забавно, что даже бюстгальтеры, которые никто не увидит, Мари выбирает долго и тщательно. Примеривает, задумывается, застёгивает, тут же снимает, бросив взгляд в зеркало и по каким-то одной ей понятным причинам решив заменить на другой такого же цвета, но иной формы, причём различия заметны лишь после пристального изучения. В начале нашей совместной жизни иногда казалось, что Мари собирается на тайное свидание с неизвестным мне милым другом, — иначе зачем столько ухищрений в выборе белья. Позже понял, что Мари не мыслит жизни без изящного выбора радующих глаз безделушек, ощущения чистоты, идиллии и совершенства. В совершенной женщине нет места небрежности в мельчайших деталях одеяний, размышлений, толщине полоски сыра на бутерброде или аромате капучино из подаренной мамой кофеварки.

— Вадим, а ты не задумывался, за сколько можно продать портфель тем же американцам?

Улыбаюсь. Даже такая равнодушная к деньгам женщина, как моя жена, понимает, сколько стоит информация Виктора.

— Задумывался Семьсот кадров плёнки Запрудера, единственной киносъёмки покушения, оценили недавно в шестнадцать миллионов долларов. Можешь представить себе, во сколько оценят портфель Виктора.

— Тогда, в чём дело? Если уж ты решил уйти. Почему не вернуть портфель им, не взять деньги? Взять столько, сколько понадобится на спокойную жизнь, и забыть.

Разговор окрашивается в мелодраматические тона, достойные неплохого шпионского голливудского боевика. Но обижаться не имеет смысла. Будучи человеком крайне далёким от реальных перипетий тайных операций, Мари не может ставить вопрос иначе.

Она недоумённо вглядывается в моё лицо, ожидая ответа. Тёмные глаза на молодом лице, ни на йоту не постаревшем за годы жизни. Шелковистые волосы, заколотые любимой заколкой, с которой Мари не расстаётся даже в постели. Напряжённость руки, держащей сигарету у самого основания, дымящийся кофе на столике.

Как объяснять, что за возврат ворованных документов никто никогда не платит, дабы не пробуждать соблазн у своих же сотрудников? Как объяснить, что любые переговоры с американцами чреваты войной с обеими службами — их и нашей, российской? Как объяснить, что я нужен только третьей стороне. В качестве лишнего козыря или просто на всякий случай.

Замечаю, что Мари даже не спрашивает, не мучают ли меня угрызения совести по поводу измены собственному ведомству, с которым мы были связаны столько лет. Подход прагматический — что было выгодней.

Идеалы верности, любви к отечеству, демократии и свободы безнадёжно отстают в бесконечной гонке на выживание. В гонке за возможность сидеть под южным солнышком где-нибудь на пляже в Паттайе, потягивая горьковато-сладкий коктейль, вылавливая в густом бульоне свежайшие кусочки ароматного мяса, бросаясь в ослепительно-изумрудные воды морского залива, блаженно растягиваясь на горячем песке, подставляя плечо местной умелице, нежно наносящей на твою кожу изображение фиолетовой бабочки, которая сойдёт через пару недель, но к тому времени ты снова закажешь такой же рисунок либо иной — стрекозу, божью коровку, майского жучка.

* * *

Я устал от битвы с мельницами. Я хочу спокойно жить, любить жену, окружающий мир и обжигающе вкусные китайские блюда.

Конечно, я хочу запивать еду шампанским, и конечно, я понимаю, что шампанского не будет, если не рисковать. И риск я выбрал сам. Но, по-моему, пока риск оправдан.

Если даже от слежки полностью избавиться не удалось, Мари, наверняка, улетит в Бангкок, захватив всю толстенную пачку документов.

Немного жаль, конечно, что я не сделал копии, потому что рассказ, который я главами отсылаю дочке, не более, чем беллетристика — доказательств в написанных мною за эти дни главах я привожу немало, но без бумаг Виктора в истину всё равно никто не поверит.

* * *

Надеюсь, ещё до отлёта успею дописать и отправить завершающие части.

На самом деле я пишу сопроводительный текст к материалам Виктора. Текст предназначен для шефа разведки самой многонаселённой страны мира.

А моей дочери отправляется лишь копия этой сопроводиловки, выросшей в повесть, в которой вот уже одиннадцать глав, а будет ещё не менее полдесятка. Любопытно, о чём думает моя дочь сейчас, получая по электронной почте все главы?

Впрочем, если бы я умер и если бы материалы Виктора пропали, то вся эта посмертная возня вылилась бы в пшик. Без материалов, хранящихся в портфеле, стоящем сейчас у моих ног, вся моя повесть годится на средней руки детектив, наспех проглатываемый в вагоне метро. Хотя любой читатель может при желании обратиться к общедоступным источникам, и удостовериться, что я ничего не выдумал.

Ладно, будем надеяться, что мысли о смерти навеяны болезненным состоянием. Умирать я пока не собираюсь. Поболею чуток. Но поболею, не отходя от компьютера.

12.3. Прощание

Мари бросает на меня очередной озабоченный взгляд и пожимает плечами:

— Вадик, давай я сама схожу за билетами. Моего английского хватит.

— Но…

— Никаких но. Ты же сам говоришь, что они не начнут действовать, пока и не будут уверены в том, что в Москве не остались копии, которые станут известны публике, если с нами что-нибудь случится. А ты отдохнёшь, придёшь в себя. Посмотри на себя, Вадик. Тебе отлежаться надо. По пути домой заскочу в лавку за продуктами. Приготовлю обед.

— Не знаю. А ты найдешь турагентство?

— Вадим, ты всегда считал меня маленькой девочкой, не способной на самостоятельные поступки.

— А ты разве большая девочка?

— Ладно, ладно, большой мальчик… Деньги давай. И отдыхай, выздоравливай.

Мари смеётся, в но в глазах тревога. Почему-то сегодня морщинки заметнее, чем обычно. Трогает её наивная попытка показать, что волноваться нечего, что она — само спокойствие.

Но Мари права. Заболел я совершенно не к месту, и если есть возможность отсидеться в квартире, надо этой возможностью воспользоваться. Правда, об отдыхе говорить рано. Пока Мари бегает за билетами, продолжу работу над бумагами.

* * *

Как только Мари убегает, не забыв поплясать перед зеркалом, покрасить губы и подмигнуть перед уходом, я снова усаживаюсь, бью по клавишам, разбираю и перекладываю груды бумаг, отправляю тексты дочке. Именно она передаст всё старому товарищу, крупному банкиру — с ним я общаюсь крайне редко, раз в году, чтобы не создавалось впечатление, будто бы меня интересует его положение в обществе. Но два дня назад, перед отлётом в Португалию, я зашёл в его банк на Манежной площади, снял свои сбережения и напросился на встречу. Он обещал помочь с публикацией рукописи, если я исчезну, не дам о себе знать в течение пятнадцати лет. Но обещал в шутку, так как даже не представляет себе о бомбе какой силы идёт речь.

* * *

Пора передохнуть. А лучший отдых, как известно, смена обстановки. Беру бритву, подхожу к зеркалу, наклоняюсь к розетке, чтобы воткнуть вилку. В последний момент рука замирает. Аккуратно и осторожно принюхиваюсь.

Нет. Нервы, конечно. Показалось, что от бритвы исходит тончайший запах чешской взрывчатки. Об этом не принято говорить в детективах, но это известно профессионалам: если надо убить мужчину, то взрывчатку направленного действия закладывают в бритву. При условии, конечно, что мужчина бреется электробритвой. При включении её, детонатор срабатывает, и заряд впивается в голову. Конец. Средство, как правило, безотказное, так как движения мужчины при бритье автоматические и бритву он подносит к лицу, не задумываясь.

Лучшая по параметрам взрывчатка — чешская. Она легко уминается, принимает форму заполняемого сосуда, не капризна.

У способа есть один недостаток: Из-за ограничений по весу (нельзя допустить, чтобы жертва почувствовала необычную тяжесть бритвы), приходится жертвовать оболочкой заряда, поэтому, если взрывчатка была заложена за несколько часов до бритья, человек, поднося инструмент к щеке, может уловить запах. Чешская взрывчатка пахнет нитроглицерином.

* * *

Нервы, разумеется. Кому надо меня взрывать? Я прекрасно понимаю, что в разведке никто и никогда не убивает врага просто так, потому что человек не нравится или набедокурил. Любая ликвидация осуществляется после долгих исследований, обсуждений с привлечением десятка специалистов, просчитыванием предсказуемых и не очень последствий, тщательным обеспечением. Тем более, когда речь идёт об операции за рубежом. Поэтому идея о взрывчатке в бритве, пролежавшей всю ночь в ванной комнате, рядом с моим рабочим местом, смехотворна.

К тому же, пока им непонятно где и что я прячу, меня не взорвут.

И в конце концов, я не Освальд, не Роберт Кеннеди, не Джон-младший, не ребёнок Онассиса и не секретарша Роберта. А больше вроде бы за последние сорок лет никого и не убили. Разве что ещё сам Джон, которого выманили на морскую прогулку в октябре восемьдесят пятого года. Почти парализованный старик в инвалидном кресле, застреленный арабским террористом на борту «Акилле Лауро» и выброшенный в море вместе с креслом.

Тело несчастного инвалида так и не найдено. Террористы перебиты на Мальте. Абу Нидаль, их главарь, отдавший странный приказ об убийстве старика, внезапно скончался в багдадской тюрьме два дня назад, седьмого марта, спустя неделю после того, как мы с Виктором упомянули его в последней нашей беседе, а Виктор передал мне портфель.

* * *

Вне зависимости от того, как дальше будут развиваться события, больше мне московских куполов не видать. Я хочу спокойно жить, ходить на пляж, любоваться рассветами и закатами и заниматься медитацией вместе с любимой женой.

В Москве у меня не осталось ничего.

Сначала я хотел спрятать копии бумаг Фуэнтеса в сейфе «Промсвязьбанка», но тогда, десять дней назад, у меня даже времени сделать копии не было бы… Поэтому я и оставил портфель в Лиссабоне, взвесив все за и против. (Как показали дальнейшие события, я оказался прав.)

Но наши противники не могут быть уверены, что я не привёз копии в Москву и не укрыл в доступном только мне месте, скорее всего в том же банке, принадлежащем старинному товарищу. Как только сомнения у них отпадут, как только они убедятся, что копий нет, они меня убьют. Теперь уже вместе с Мари. И заберут портфель Виктора. А моя задача состоит в том, чтобы их переиграть. С помощью Мари это получается.

12.4. Отрешённость

— Поспал?

— Да, конечно.

— Глаза у тебя красные, врёшь, наверно. Не отходил от компьютера?

— Нет, правда спал. Как только ты ушла, так и лёг. И только пять минут назад проснулся.

— Ладно, верю.

— Билеты купила?

— На завтра.

— Почему на завтра? Мы же говорили о сегодняшнем вечере.

— А на сегодня ничего не было. Рейс забит.

Странно, но всякое бывает. Я ещё не сошёл с ума, чтобы решить, будто все билеты на все рейсы из Лиссабона специально заказаны нашими преследователями.

— Ладно, завтра, так завтра. Хотя, жаль. Чем быстрее мы будем действовать, тем меньше у них времени на размышления. Пока мы их обгоняем.

— Одна ночь ничего не решит. Зато я тебя лечить буду. Редко мне это удаётся.

Болит горло. Жар. Ломит суставы. Типичный грипп. Вот ведь, угораздило. Самому смешно — в самый напряжённый день жизни слечь с температурой и лечиться горячим чаем с лимоном. Жаль, что я не умею делать так, как поступает в таких случаях Мари — садится, скрестив ноги, держа тело прямо, бессильно положив руки на колени, открытыми ладонями вверх, устремляет взор куда-то в даль далёкую… Получаса хватает, чтобы все признаки недомогания убежали…

Мари знает, что болезнь, это состояние души. Если ты заболел, значит, в чём-то набедокурил. Мелкие мысли, чёрные задумки, нехорошие пожелания, зависть, неприязнь… Чем ты хуже, тем больше в тебе болезней, одним словом.

Любопытно, чем я карме не угодил на сей раз, что нет сил даже по улице пройтись?

Но есть Мари, которая за эти сутки свыклась с ролью верной и незаметной помощницы.

Мари улыбается довольной улыбкой женщины, в тенёта которой наконец-то попался неуступчивый супруг, не любящий собственной беззащитности, но вынужденный подчиниться драконовскому лечению. Меня ожидают наборы чаёв с лимоном, вареньями, привезёнными из Москвы таблетками, столовыми ложками мёда. Как будто мы не стоим на краешке пропасти…

Человеку редко удаётся добиваться отрешённости, забывая на несколько часов о происходящих событиях и балансировании между жизнью и смертью. Если можно насладиться мгновеньями обычной семейной жизни, впитывая получаемое от повседневных забот счастье, то надо наслаждаться. Это редко удаётся. Но Мари не зря любит и знает йогу.

12.5. Счастье

Большинству из нас не хватает чуда текущего момента, мы понимаем, что нашим мечтам в этой жизни не осуществиться, а потому с надеждой всматриваемся в вечность. Люди уязвимы, одиноки, вздрагивают от мысли о неизбежном уходе. Часто людскими страхами пользуются те, кто создает иллюзии в собственных целях.

Но если бы мир состоял только из людей, хоть немного похожих на Мари по уровню доброты и чистоты помыслов, на Земле, несомненно, наступил бы золотой век.

Главное, наверно, опять же в словах Будды: счастье, это когда взаимная любовь возвышается над взаимной нуждой друг в друге. Можем ли мы отнести эту фразу к нашим отношениям? Несомненно. Поэтому мы счастливы.

Глава последняя. Скорпиос (Scorpios, скорпион)

Последняя 1. Черновики записок Виктора. Ненависть

Смерти начинаются в шестьдесят восьмом. Не те призрачные, придуманные нами или высосанные из пальца журналистами, а настоящие смерти, настоящие трагедии. К смертям подводила логика развития. Проблемы нарастали, нарыв разбухал и должен был лопнуть.

Обстановка накалялась, не переставая. Оно и понятно, ведь все участники спектакля испытывали постоянное давление. Люди и во сне помнили об абсолютной секретности. Нельзя было проговориться даже матери родной. Запрещено было выпить лишнюю рюмку или откровенно поболтать с запавшей в душу девчонкой.

Мы вращались в замкнутом кругу, будучи подобранными случайно, выхваченными из толпы, брошенными в пекло без подготовки, без проверки на общительность, без возможности отодвинуться от лиц, вызывающих антипатию.

Обязанность врать всем вокруг. Врать, не переставая, строя ложь на грандиозном фундаменте малых и незаметных деталей. Ведь ложь, обычно, разоблачается, если детали не продуманы.

Обязанность не забывать сегодня сказанного вчера. Чтобы собеседник не заметил лжи, которой мы себя выдаём, когда не помним о собственных словах, произнесённых неделю назад.

К тому же ложь должна была постоянно самовоспроизводиться. Мы распространяли слухи о десятках убиенных свидетелей, для чего приходилось следить за жизнью всех, кто имел отношение к покушению. Немедленно хватались за каждую гибель в автокатастрофе или смерть от сердечного приступа, выдавая факты за расправу. Следили за прессой, которая нет-нет, да и возвращалась к теме, способной навести на нехорошие мысли. И поэтому при появлении каждого потенциально опасного репортажа, тут же запускали очередной миф — от воспоминаний заштатной проститутки про откровения заговорщиков до бреда о продаже президентского черепа.

Сложностей хватало с первых дней. В тот момент, когда высшее начальство принимало решение о смене власти, многие вопросы, казавшиеся второстепенными, были упущены. Поэтому только в середине декабря возникла необходимость куда-то спрятать выздоравливающего, хотя и полупарализованного экс-президента. Отсюда и непонятные шараханья в первые месяцы, когда мы рыскали по странам и континентам в поисках надёжного укрытия.

К апрелю шестьдесят четвёртого стало понятно, что самое незаметное место должно быть привычным глазу, неэкзотическим, непривлекательным, расположенным неподалёку и не привлекающим внимания. Поэтому в апреле Жаклин оставляет Белый дом и переезжает в вашингтонский пригород Джорджтаун, где и живёт до тех пор, пока подрастающие дети не становятся настолько опасными свидетелями, что пришлось их от скрываемого папы отселить.

После долгих раздумий летом шестьдесят шестого Маккон и Джонсон приказывают перевести взрослых членов семьи Кеннеди в Нью-Йорк, оставив детей в старом доме. Пресса, опять же, посудачила о странном расставании мамочки с двумя детишками, на том и успокоилась.

К 1968 году в рядах начальства началась паника. Люди устали — каково было выносить гнёт тайны в течение нескольких лет. Роберт всё чаще высказывал желание пойти по стопам брата и попробовать себя в роли нового президента. Нет нужды говорить, насколько участие в тайне ему мешало. Роберт мог принять совершенно непредсказуемое решение.

Кризис 1968 года мог нас всех погубить. Каждый из главных персонажей драмы начал тянуть одеяло на себя. Впереди замаячил уже не призрак разоблачения, а конкретные обвинения каждому из нас в измене родине и заговоре с целью смещения президента.

Весной Роберт озвучил желание стать президентом. Он выступил бы в роли спасителя, разоблачившего козни заговорщиков. Позиция выглядела солидно. Ведь с поста министра юстиции он ушёл давным-давно. Заявил бы, что его действия после покушения были направлены на спасение страны от заговорщиков, а затем он собирался их разоблачить, поэтому и признаётся сейчас, когда настало время. Публика бы приняла его признания безоговорочно.

Джонсон всё просчитал. В конце марта он неожиданно объявил от отказе баллотироваться на новый срок. Тем самым Джонсон проложил дорогу президентству Роберта и продемонстрировал тому свою лояльность, прося о пощаде. Старик не выдержал стресса.

Роберта безоговорочная капитуляция Джонсона только подстегнула. Ни у кого из посвящённых и тени сомнения не было в том, что Роберту придётся развязать накопившиеся узелки. Очевидно было, что к середине лета он признает наличие заговора, обвинит в нём нас (а кого ещё?) и под аплодисменты публики, приветствующей разоблачителя, въедет в Белый дом.

* * *

Меня не покидает мысль, что в 1968 году в наш муравейник кем-то намеренно был заложен детонатор. Кем-то со стороны, кто хорошо представлял себе, какими будут последствия, если дело выйдет наружу, и рассчитывал на такое развитие — ведь не мог скандал сам по себе всколыхнуть наше тихое болото и вынудить нас вцепиться друг другу в глотки.

Если кто-то развязке помог, то кто и зачем? Не свои. Не Роберт и не Джонсон. Все они только пострадали. Джонсон был вынужден отказаться баллотироваться на второй срок. Убийство Роберта доказывает, что не он кашу заварил, иначе бы просчитал варианты защиты.

Жаклин? Если бы я сам не участвовал в создании и разработке плана «Онассис», мог бы грешить на неё, но эта женщина не могла разработать и привести в жизнь такую зловещую схему — абсолютно нереально ни из-за уровню интеллекта, ни из-за постоянной нашей опеки.

Русские, китайцы, папуасы? Во-первых, никто из них ничего не знал. Во-вторых, почему не нанесли новый, завершающий удар, когда увидели, что кризис 1968 года угас? Почему нас не добили, если это кто-то из них? Какие цели ставили? Нет ответа.

* * *

В конце мая на очередном вашингтонском приёме Жаклин устроила Роберту скандал. Кричала, визжала, топала ногой, гневно обвиняла. Театрально понижая голос, намекала на разоблачение каких-то похождений, грозила пальцем. В ответ Роберт спокойно произнёс одну фразу:

— Что касается разоблачений, давай доживём до июля.

После этого, схватив Жаклин за руку, он увлёк её в кабинет, из которого три минуты спустя выскочила ошарашенная Мэри Копечне, секретарша Роберта, случайно в кабинете оказавшаяся и услышавшая нечто, сказанное Робертом Жаклин в уверенности, что в кабинете никого, кроме них двоих, нет. Копечне была не в себе, двух слов связать не могла и тут же уехала домой.

Скандал попал в газеты. Журналисты связали его с эпизодом месячной давности, когда Жаклин выбежала от Роберта, понося последними словами дорогую куртизанку Джудит Кэмпбелл. Решили, что речь идёт о развитии той истории и что намёк Роберта про июль связан с ожидавшимся решением комиссии конгресса по расследованию морального облика Джона.

Ровно через десять дней, 6 июня, Роберт Кеннеди был застрелен.

Ссору между Жаклин и Робертом с убийством последнего никто связать не додумался. Точно так же ссору не связали с гибелью Мэри Копечне. В июле следующего года она утонула в километре от родового поместья Кеннеди. В момент гибели находилась в одной машине с сенатором Эдвардом Кеннеди, самым младшим из братьев. Он успел выплыть. Мэри подписала себе приговор, нечаянно подслушав тот разговор. Ликвидировали её по указанию Маккона, без моего участия.

(Примечание Вадима. Об убийстве Мэри Копечне см. приложение 4, где Тэд Кэннеди невнятно описывает этот якобы несчастный случай. Замечу также, что Виктор ликвидацию Роберта Кеннеди описывает сумбурно: он внятно излагает причины устранения Роберта, но лишь скороговоркой упоминает само убийство, как совершенно неинтересный эпизод. Не упоминает ни организаторов, ни исполнителя. Но тут же подчёркивает, что к убийству секретарши Роберта никакого отношения не имеет, обвиняя в нём своих коллег и Тэда Кеннеди. Соглашусь, к убийству девушки Виктор отношения не имел. А к убийству Роберта?)

Уверен, что Эдвард Кеннеди к ликвидации Мэри Копечне имеет самое прямое отношение. Его привлекли к нашем делам после гибели Роберта. Ведь Тед не только брат скрываемого нами Джона. Он тесно общался с Жаклин, Макконом и Джонсоном (Саржент Шрайв, муж сестры Теда, был директором Корпуса мира, а посему вся эта компания часто встречалась, обсуждая насущные политические дела).

После смерти Роберта в группу необходимо было привлечь человека из сената — представителя высшей власти. Кандидатура Теда, несомненно, была идеальной.

В любом случае, объяснительная Теда по поводу гибели Мэри, написанная им в полиции сразу же после той автокатастрофы, интересна. Любопытно, что впервые я её прочитал в той самой папке, которую русские решили нам передать в середине девяностых годов. Как к ним попала копия объяснительной и зачем они её хранили, ума не приложу. Возможно, если бы Тед решил стать президентом, её бы подсунули для публикации в нашей же печати, дабы Теда опорочить. Тоже не могу ничего утверждать, но узнаю манеры КГБ.

* * *

После гибели Роберта Жаклин демонстрирует неизбывное горе по поводу потери друга. Ещё бы, ведь все знали, что с момента гибели Джона вдову и брата покойного связывает тесная дружба, правда давшая трещинку в марте шестьдесят восьмого, а затем вновь пошатнувшаяся в мае. Однако после жуткого выстрела никому неизвестного палестинца мелкие ссоры Джеки и Боба, конечно же, были забыты.

И разумеется, внезапный брак Жаклин и Аристотеля Онассиса в октябре того же года никакого отношения ни к дружбе с Робертом, ни к его гибели не имел. А имел место ряд совпадений.

Сначала ссоры с невнятными угрозами разоблачений, затем попытки мафии публично заявить о чём-то настолько смутном, что никто не сообразил, о чём именно шла речь. Затем объявленное желание Роберта стать президентом. Тут же его гибель. Далее, появление Онассиса и его брак с Джеки. Наконец, гибель секретарши Роберта.

Разумеется, гибель в авиакатастрофе Александра, сына Онассиса, и смерть от сердечного приступа Кристины, его дочери, вообще никакого отношения к делу не имеют.

Но мне нравится, как в напичканной таинственными откровениями долгоиграющей эпопее никто ни разу не удосужился связать воедино все эти моменты. Находили истерических свидетельниц, пристёгивали к делу дурных шлюх, поминали кражи черепов и стреляных гильз, а бросающиеся в глаза факты так на поверхность и не всплыли.

Хорошо мы работали, надо признать.

* * *

Жаклин и Аристотель поженились в Нью-Йорке 20 октября 1968 года. А спустя десять дней, прибыв на остров Скорпиос, принадлежащий семейству Онассисов, сыграли свадьбу во второй раз, теперь уже по православному обряду.

Брак крупнейшего кораблевладельца, чьё состояние оценивалось в миллиард долларов, с полунищей вдовой, на счету которой лежало каких-то полтора десятка миллионов, выглядел мезальянсом. Поговаривали, что клану Кеннеди нужны деньги, а греческим корабелам позарез хочется присоединить к фамилии известный род. Объяснения не поддавались никакой логике, так как клан Кеннеди ничего от брака не выигрывал, а Онассис, если уж хотел породниться с титулованными особами, выбрал бы какую-нибудь румынско-монакскую принцессу крови.

Нас тоже волновало, не вызовет ли брак подозрений. В любовь между Джеки и Аристотелем никто, несомненно, не верил (ему в день свадьбы шел шестьдесят третий год, а Джеки и сорока не исполнилось), а всё остальное выглядело странным и подозрительным.

Но выхода не было. Джона необходимо было из Америки вывозить. Если в шестьдесят четвёртом после долгих раздумий от переезда в заморские страны было решено отказаться, то сейчас ситуация изменилась. Отъезд Джеки на постоянное место жительство в далёкую Грецию никого бы не удивил. Это уже не бегство из страны сразу после гибели мужа-президента.

К тому же условия были замечательные. Остров с ограниченным доступом, логичные требования владельцев не нарушать неприкосновенность частной собственности, суровые охранники, не допускающие зевак в уединённое место отдыха. Это не Хаянис Порт и не Нью-Йорк, где настырные репортёры с каждым месяцем становились всё назойливей и где подрастали дети четы Кеннеди, от которых прятать живого отца становилось всё сложнее.

* * *

После ликвидации Роберта Кеннеди, когда стало очевидна необходимость удаления главных действующих лиц не только подальше от столицы, но и от страны, поиски подходящих вариантов велись если не в панике, то в суматохе. Выбирать было не из чего. Либо опять организовывать вдовушке вояжи, вызывая любопытство пишущей братии, мол, зачем и почему Джеки решила куда-нибудь в Бразилию податься. Либо объяснить переезд романтически — новая семья, новая жизнь. Онассис был не лучшим выбором, но и не худшим.

И мы не имели права забывать о мафии, которая вдруг начала проявлять интерес к нашим секретам. Объединение с Онассисами ясно показывало бандитам, что при любых следующих попытках включиться в процесс, им придётся иметь дело с беспощадной коммерческой структурой, построенной на греческо-аргентинских принципах отношений, иначе говоря. Эти люди начали бы войну без расшаркивания.

* * *

Перевозка Джона прошла незамеченной. Жизнь островитянки Джеки в полном уединении и отрешении от суеты мирской вызвала, конечно, наскоки журналистов, но посудачили, и забыли.

Кстати, в ЛАЙФ просочился пяток фотографий, на которых обнажённая Жаклин в полном одиночестве загорает на морском берегу. Сделал их местный папарацци, которому, неожиданно для него самого удалось проплыть на катере в сотне метров от островка. Джеки развалясь в шезлонге настолько увлеклась чтением газеты, что забыла прикрыться при появлении на горизонте неизвестного плавсредства. Фотографии окончательно убедили народ в том, что вдова Кеннеди, она же жена Онассиса, проводит жизнь в затворничестве. Как мы и рассчитывали, никому и в голову не пришло задать вопрос, неужели в таком виде Жаклин перед охраной прогуливается? Неужели не заметила вовремя катерок? Неужели журналисту так лихо повезло.

Определённые пересуды вызвал странный брачный контракт, о котором прознали журналисты. Им удалось подкупить нотариуса и получить копию текста договора. В контракте чётко оговаривалось, что без предварительного уведомления верной супруги по меньшей мере за трое суток и без её высочайшего позволения юный муж Аристотель не имеет права посещать принадлежащий ему остров Скорпиос. В любом случае посещать остров он может не более раза в месяц на срок не свыше двух дней. Спят в разных спальнях.

Публика опять ахнула. Позвольте, любовные игры, конечно, исключаются, в конце концов мужчине под семьдесят, а жена чуть ли не в два раза моложе. Но пообщаться по-человечески, за руки подержаться, приступы нежности проявить, по морскому песочку пройтись, мороженое посмаковать вместе, капучино насладиться кипящим, закатами полюбоваться, поболтать о наболевшем? А здесь общение в две строчки брачного договора укладывается: ты, дорогой муж, имеешь право приезжать на остров не больше одного раза в месяц, не больше, чем на пару дней. Но подержаться за меня — ни-ни! И не забудь за три дня предупредить о приезде.

Если бы Жаклин выставляла условия надоевшему любовнику, мол, заходи как-нибудь на огонёк, попьем чайку. Только не забудь предупредить заранее, чтобы я остальных ухажёров на время отстранила. Тогда понятно. Все женщины так поступают, натура у них такая. Даже вышвыривая человека, делают вид, что страдают, потому что, а вдруг пригодится ещё, лучше на поводке держать. Но тут-то муж родной, казалось бы. Только что поженились. Вот что публику удивило.

Мы недосмотрели с продажным нотариусом, бывает… Его с позором из нотариусов выгнали, только он не очень-то убивался, так как за копию контракта отхватил такой куш, что и без пенсии хватило прожить. Но объяснений по поводу странных пунктов договора так и не было получено. Слава богу, обошлось без других проколов.

* * *

К сожалению, даже в самых тщательно разработанных операциях иногда вступает в дело простой рок, судьба, фатум…

Печальным январским утром семьдесят третьего года в авиакатастрофе погибает сын Онассиса Александр, наследник империи. Печальный несчастный случай. Убитый горем отец сначала решил было заморозить тело сына, дабы через долгие годы, когда наука достигнет небывалых высот, того бы воскресили. Но друзья отговорили, и Александра похоронили на том же острове Скорпиос, в родовом склепе. Отказать в похоронах мы не могли. Во-первых, потому что такой отказ ни в брачном договоре, ни в секретных договорённостях предусмотрен не был. Во-вторых, отказ разозлил бы Аристотеля и тот в сердцах мог натворить бед.

А после похорон сына ограничивать поездки Аристотеля на остров стало сложно. Посещал он своё имение всё чаще, устраивая рабочие встречи и вечеринки. В дом Жаклин Аристотель почти не захаживал и с ней почти не виделся. Отсутствие жены на приёмах бросалось в глаза.

Наследницей Аристотеля стала дочь Кристина, которая хотя и проявляла неплохие деловые качества, всё же вызывала у нас опасения. Скорее всего из-за того, что была она девушкой непредсказуемой, чуточку взбалмошной, чуточку серьёзной, как любая женщина.

Разумеется, дети Онассиса про Джона ничего не знали, на решение о замужестве они не влияли — ведь мы рассчитывали на то, что Аристотель проживёт ещё долго. А там видно будет.

Но смерть сына убила и Аристотеля, который скончался в марте семьдесят пятого. Кристина, возглавившая осиротевшую империю, узнала о подоплёке свадьбы отца с мачехой, но сначала восприняла ситуацию спокойно, хотя и без особой радости, так как лавры спасительницы человечества, в отличие от папы, её не прельщали.

* * *

Мы прожили на Скорпиосе ещё долгих десять лет. Кристина появлялась на острове редко, нас не беспокоила.

Жаклин всё чаще ездила на родину в США или в Париж за покупками, в Лондон на прогулки, в Женеву, в Брюссель…

Наступил период, который переживают все устоявшиеся коллективы, включая семейные пары. Период пресыщения и взаимной усталости, отягощённый постоянным напряжением и пониманием ответственности.

Надо признать, что Жаклин вела себя тихо, не вызывая раздражения. Конечно, она не забывала о судьбе Роберта и помнила, что именно их взаимная ненависть привела к его ликвидации, но строптивость её сошла на нет. Все окружающие отмечали упадок духа и апатию Джеки. А с начала восьмидесятых годов Жаклин вообще Скорпиос забросила и больше там не появлялась.

Справка: Кристина Онассис

Кристина Онассис родилась 11 декабря 1950 года в Нью-Йорке. Дочь Аристотеля Онассиса и его первой супруги Афины. Считалась одной из самых богатых женщин планеты. После развода родителей была отправлена в швейцарский пансионат.

После свадьбы отца и Жаклин Кеннеди уезжает в Лондон, где изучает дизайн одежды, но через полгода учёбу забрасывает. С мачехой не ладит, остров Скорпиос не посещает. В возрасте двадцати лет выходит замуж за корабельного магната старше её на семнадцать лет, но брак длится меньше года.

В первой половине семидесятых годов Кристина пережила смерть всех своих близких: брат Александр погиб в авиакатастрофе в 1973 году, мать скончалась в следующем году от воспаления лёгких, а в марте 1975 года ушёл из жизни Аристотель Онассис. С тех пор до своей гибели Кристина Онассис возглавляет созданную отцом корабельную империю.

В 1978 году выходит замуж за Сергея Каузова, работника представительства Морфлота СССР в Париже, подозреваемого в связях с КГБ. Они разводятся на следующий год. Причины странного брака остались загадкой. При разводе Кристина дарит бывшему супругу три танкера.

Всего Кристина выходит замуж четыре раза. Ни с одним из мужей не живёт более двух лет.

Утром 19 ноября 1985 года Кристина Онассис найдена мёртвой в Буэнос-Айресе, в доме аргентинских друзей. Считается, что она скончалась во сне от сердечного приступа.

Вскоре в результате авиакатастрофы погибает её близкий друг Карлитос Менем, сын аргентинского президента Сауля Менема. За несколько дней до своей гибели Карлитос пообещал журналистам раскрыть ошеломляющие тайны мировой политики, якобы доверенные ему Кристиной перед смертью. Карлитос Менем намекнул, что смерть Кристины связана с её решением раскрыть истинную причину брака между Аристотелем и Жаклин. В связи со смертью Кристины он решил рассказать обо всём сам. Следствием установлено, что разбившийся вертолёт, в котором Карлитос летел на пресс-конференцию, был перед вылетом намеренно приведён в негодность. Следователям не удалось установить авторов покушения.

Любопытно, что сын президента Кеннеди, Джон Кеннеди-младший, также погиб в странной авиакатастрофе после того, как обещал в беседе с Абигайль Погребин из CNN рассказать о реальной причине брака между Онассисом и Жаклин, пошутив при этом, что надеется успеть организовать пресс-конференцию, избежав судьбы Кристины и Карлитоса. К сожалению, судьба Джона-младшего в точности повторила судьбу последних — он погиб за два дня до предстоящей пресс-конференции.

Последняя 2. Почитание и исполнение

Летом восемьдесят пятого года мы получили приказ вывезти Джона Кеннеди на морскую прогулку. Для прогулки начальство выбрало большой круизный корабль, который должен был посетить несколько средиземноморских стран. Были куплены билеты в каюты второго класса — уровень зажиточного пенсионера…

За двадцать с лишним лет работы нам впервые было предложено вывезти Кеннеди на публику. Разумеется, под чужой фамилией и с придуманной биографией.

Мы не боялись, что его могут опознать, так как человек за двадцать лет меняется до неузнаваемости тем более, что остальные туристы-мореходы были знакомы с бывшим президентом разве что по фотографиям. Да и лишних разговоров опасаться не стоило, так как рядом всегда должны были суетиться незаметные охранники, а к самому пенсионеру приставили супругу (ту самую Марту, которая известна всему миру, как домохозяйка Жаклин Кеннеди после гибели супруга. Нам же Марта больше запомнилась блестящей идеей, почерпнутой из фантастического рассказа Фредерика Брауна, о миллионе писем, полученных безутешной вдовой президента в первые недели после трагедии).

Приказ устроить круиз нас удивил. Джон про желание покататься на большом пассажирском пароходе никогда и не заикался. Он и на часовые морские прогулки выходил крайне редко. Может быть, просто не любил море, а может быть, понимал, что после смерти экс-президента от тела его необходимо будет избавиться, а обе задачи — окончательного исчезновения надоевшего объекта охраны и исчезновения тела — отлично сочетаются как раз во время катания на яхте.

Поэтому, узнав о решении отправить Джона в недельный круиз, я ощутил привкус безысходности. Отказ от выполнения приказа означал бы обвинение в измене, причём без каких-либо смягчающих обстоятельств — никто ведь даже не намекал, что поездка организуется ради ликвидации надоевшего инвалида. Выполнить приказ было равнозначно измене Джону Кеннеди, так как цель турпоездки была понятна без долгих объяснений.

Подчинились все без споров. Я тоже. Начальники, отдававшие приказ, прекрасно разбирались в людской психологии. При всём почитании Кеннеди, мы привыкли к безусловному выполнению распоряжений. Будучи обычными людьми, мы пытались найти для себя отговорки, откладывали бунт на потом, убеждали сами себя, что, вот когда прикажут подстроить случайную гибель Джона, нечаянно выпавшего за борт, вот тогда обязательно откажусь.

* * *

Отправляясь в круиз, оружие оставили на острове. Приказание сдать пистолеты никаких эмоций не вызвало, так как никто и не сомневался, что стрелять в затылок загорающему на палубе инвалиду не придётся. Да и сами себе мы нашёптывали (скорее всего пытаясь изыскать самооправдания), что неразумно ликвидировать такую фигуру на глазах сотен пассажиров, даже богатейшая круизная компания скрыть такое преступление от вездесущих бумагомарателей будет не в состоянии. Однако, понятно было и то, что несчастный случай с парализованным пассажиром, сломавшем шею при переноске кресла на крутой лестнице или вылетевшем за борт при нечаянном крене корабля, особого внимания не привлечёт.

В последний день перед отъездом в Афины выяснилось, что «Акилле Лауро» — выбранный для круиза корабль — был одним из тех редчайших лайнеров, которые не имели никакого отношения к корабельной империи Онассисов. Тем самым, снималась опасность резких заявлений со стороны Кристины Онассис. Этот выбор только подтверждал измену президенту, задуманную властью. Уже вторую измену, если считать первой его отстранение от власти.

* * *

Надо отдать должное заказчикам. Несчастный парализованный пенсионер, проводивший жизнь в инвалидной коляске, был убит на глазах всего мира, но так, что до сих пор возникают сомнения, а было ли на самом деле убийство, не выкинули ли террористы за борт манекен, демонстрируя публике, как от угроз они перешли к делу. Ведь даже американским репортёрам не удалось докопаться до деталей жизни несчастного Леона Клингхоффера, а жена его скончалась от рака груди ровно через месяц после гибели мужа.

А мы беспомощно наблюдали за расправой с безопасного расстояния, делая вид, что не понимаем истинных причин убийства. Совпадение! Начальство решило вывезти пенсионера Джона на море, на кораблике покататься, а тут, откуда ни возьмись, террористы случились. Из сотен пассажиров выбрали случайно его, застрелили, выбросили за борт вместе с коляской, чтобы на дно сразу же ушёл, а потом сдались как ни в чём не бывало.

Впрочем, потом самолёт, в котором арестованных бандитов перевозили, был сожжён до основания на Мальте, сами бандиты перебиты, кроме Абу Нидаля, организатора дела, который с тех пор в Ираке отсиживается.

(Примечание Вадима. Только что, в тот момент, когда я перевожу мемуары Виктора, по радио сообщили, что 7 марта 2004 года содержавшийся в багдадской тюрьме Абу Нидаль скончался от разрыва сердца. Ушёл из жизни в полном соответствии с предсказанием Виктора в нашем разговоре 27 февраля: после того, как стало очевидно, что я в курсе истории с «Акилле Лауро», держать Абу Нидаля в живых стало бессмысленным и опасным. Несомненно, раз кто-то ещё знает, как на самом деле погиб Кеннеди, то он сделает всё возможное, чтобы заполучить Нидаля в качестве живого свидетеля. Но не могу понять, для чего Виктор сделал своим работодателям прощальный подарок, сообщив им о том, что я разгадал операцию с «Акилле Лауро». Именно это признание Виктора позволило им сообразить, что теперь все документы по делу хранятся у меня.)

* * *

Кто стоял за убийством Кеннеди, за настоящим убийством, свершившимся 7 октября 1985 года? Почему его убили не раньше и не позже. Почему именно тогда чаша терпения наших властителей переполнилась, я не знаю. Я занимал скромный пост охранника бывшего президента. Парализованного, живущего в инвалидном кресле, но полного жизненных сил и энергии. Высшие круги не объясняют простым охранникам мотивацию своих поступков.

Часть вторая. День сурка

Лиссабон. 9 марта 2004 года. Вечер.

Предисловие Вадима: «Уже поздний вечер. Завтра с утра мы с Мари, как и задумано, вместе сядем в такси, подъедем к гостинице «Пента», где пандус настолько неудобен для наблюдения со стороны, что преследователям не удастся понять, что внутрь войду только я, а Мари отправится дальше, в аэропорт. Я отвлеку этих ребят, а моя жена улетит в Таиланд. Если и дальше не случится ничего дурного, завтрашним же вечером я тоже отправлюсь в путь и обниму Мари через день-другой. А дальнейшее от нас уже не зависит. Верю, что будущее прекрасно.

Если я ошибся в своих расчётах, то меня, возможно, убьют. Впрочем, возможно и то, что поняв, как мы с Мари их перехитрили, они не станут мстить.

В жизни всегда есть место выбору: любить или ненавидеть. Простить или мстить…

Месть — удел неудачников».

* * *

В известном фильме «День сурка» герой не может выйти за пределы одного дня. Каждое утро он просыпается, смотрит в окно, слушает радио. И оказывается, за окном постоянно один и тот же день. Что бы человек ни делал, ровно в шесть утра наступает вчерашний день.

Герою удаётся преодолеть заколдованный круг благодаря всепобеждающей силе любви. Выясняется, к тому же, что заслужить любовь не так уж сложно, надо всего лишь совершать добрые дела, малые и большие. Незначительным на первый взгляд поступком ты меняешь жизнь окружающих. Ты не знаешь, пойдёт ли на пользу человеку твой поступок, но ты искренне желаешь помочь, а посему заслуживаешь награды.

Но не всё удаётся изменить. Несмотря на старания, герою фильма не удаётся предотвратить смерть нищего старика, которому судьба назначила для ухода из нашего мира именно этот день…

Часть вторая 1. Реальность

Лиссабон. 10 марта 2004 года.

Д. С. С-ву, вице-президенту банка «Промсвязьбанк»,

Москва. Манежная площадь, 1.

Уважаемый Дмитрий Сергеевич, насколько я поняла, покопавшись в компьютере моего покойного супруга Вадима Шмакова, он успел переправить вам ряд посланий, имеющих определённое отношение к событиям, происходившим с ним перед гибелью. Если не ошибаюсь, вчера он отправил вам так называемую тринадцатую главу (символический номер, не находите, Дмитрий?).

Очень жаль, что я не нашла иного выхода из ситуации. Очень жаль, что в этой жизни у нас с Вадимом ничего не получилось. Не знаю, хорошо или нет, что в этой жизни мы с ним расстались так же, как жили — не понимая друг друга, с желанием тихонько затворить за собою дверь. Хотя я до последнего дня пыталась найти иное решение.

Но горе Вадима в том, что он совершенно оторвался от реальности. Стоило ему немного подумать, и всё окончилось бы иначе.

Чтобы расставить точки над i, отправляю вам как бы продолжение отчёта Вадима, но моего авторства. Согласитесь, Дмитрий, что многостраничный опус моего покойного супруга претендует на беллетристику, чем и объясняется моё желание продолжить повествование в том же духе.

О, нет! Не рассматривайте мои робкие попытки донести до вас истину, как пародию на тему рассуждений Вадима. Не считайте, что я издеваюсь над его манерой письма, развлекаюсь, утрируя напыщенные фразы или же смеюсь на его верой в собственную правоту (особенно радует тупая уверенность Вадика в том, что я его обожала).

Не скрою, что патетические описания моей скромной фигуры вызывают улыбку. Странно, как и почему сам Вадим, неоднократно укоряющий за пафосность Виктора, не замечает собственных тошнотворных словоизлияний. Впрочем не странно, если знать, что мой муж умным человеком не был — за исключением, пожалуй, умения выпячивать собственные профессиональные навыки.

Добавлю, что не отличался он и порядочностью, несмотря на попытки этого самодовольного эгоиста себя обелить. Впрочем, мне, правда, очень жаль, что мы с Вадимом так и не поняли друг друга в этой жизни. Осталась недопонятость, а это всегда мучает.

Есть три причины, побудившие меня продолжить и завершить записки Вадима.

Во-первых, не нравится, что произведение остаётся незавершённым. Люблю гармонию.

Во-вторых, надо доказать, что Вадим писал авантюрный роман, а для этого необходимо превратить его отчёт в беллетристику. Только тогда приведённые факты будут расценены читателями, как изящные выдумки лёгкого на подъём автора. Я же не знаю, отправил ли он свой отчёт ещё кому-то. Если отправил, то без завершающих глав, написанных мною, будет казаться, что у Вадима не беллетристика, а изложение реальных событий. Оно нам не надо.

В-третьих, признаюсь, скука замучила. Мне предстоит просидеть в этом затхлом городишке (тоже мне, столица великой португальской империи) ещё дня три. Так чем же, как не завершением начатой покойным супругом книжки, должна заняться новоиспечённая вдова?

Возможно, есть и четвёртая причина. Мой супруг был жутким скрягой. Когда он, возвращаясь из командировок, тщательно пересчитывал банкноты и заботливо складывал их в особую шкатулку, становилось противно даже наблюдать за его жадностью.

Ведь у Вадима и мысли не проскакивало, что во время его отсутствия мне приходилось каждую копейку считать. За годы совместной жизни он подарил жене драную телогрейку из облезлой выдры да старый видеомагнитофон (да и тот не подарил, а притащил со старой квартиры, так и оставил, забыв продать, наверно). Всё остальное покупала я и только я. Вот теперь, если удастся рукопись сбыть как литературное произведение, то верну часть затраченных на этого скупердяя денег. Остальное попытаюсь объяснить ниже.

Надеюсь, ни у кого не останется сомнений в том, что описываемые Вадимом события не имеют ничего общего с реальностью. Уверена, что проверять факты никто не станет. Люди не любят копаться в старых газетах и изучать доклады комиссий и комитетов. Никому и в голову не придёт сверить цифры, даты, фамилии, приводимые Вадимом в своих выкладках.

В заключение, позвольте выразить сожаление по поводу вчерашнего пожара в здании вашего банка на Манежной площади. Не сомневайтесь, этот пожар не имеет ничего общего с делом Кеннеди: ведь Вадим пишет в одиннадцатой главе своего отчёта, что копию досье Фуэнтеса он у вас не прятал, хотя об этом подумывал. Но вы же должны понимать, что на всякий случай необходимо предпринимать меры предосторожности.

Итак, перед вами написанное мною сегодня продолжение. Оно не длинное. Конечно было бы проще, если бы усопший мой супруг не успел выслать вам свои рассказики, да что поделаешь. Коль выслал, то выслал. Поэтому, читайте продолжение и наслаждайтесь авантюрным романом, а не изложением реальных событий.

Остаюсь, искренне ваша,

Мари Веселова, вдова Вадима Шмакова.

Часть вторая 2. Прикосновение

Москва. Декабрь 1991 года.

— Придётся ещё немного потерпеть.

— Я понимаю. А иначе нельзя?

— Нет, наверное. Но тебе же привычно, в конце концов.

— Да, только не менее тошно.

— Что делать. Обещаю, что в последний раз.

— То же самое вы сказали, объясняя, почему я обязана влюбить в себя Стаса.

— Ну, не надо только утверждать, что ты тогда очень сопротивлялась.

— Потому что перспективы вы обрисовали заманчиво. Стаса ожидала командировка в Индию, а по возвращении в Москву был обещан немедленный развод. На это и купилась.

— Мари, в Индии ты провела далеко не самые плохие годы жизни. Стас в качестве мужа не такая уж высокая плата за отрыв на шесть лет от тусклой советской действительности и возможность купить пару кооперативных квартир.

— Вы никогда не замечали, что вы всегда говорите абсолютно верные вещи?

— Это плохо?

— Нет, просто тошно иногда.

— Я же прошу тебя немного ещё потерпеть. Совсем немного.

— А нельзя ли кого другого? Ну, не нравится мне этот очкарик с ямочками на пухлых щёчках. Не выдержу. Противно ведь. Обрюзгший медведь-коала.

— Нельзя, Мари. Он не мальчик, который клюнет на юную рыбку, умело виляющую хвостиком. Ему нужна жена надёжная, серьёзная, углублённая в тайны мироздания. Не финтифлюшка в платьице с рюшечками.

— Только не говорите, что раз я жила в Индии, значит должна чтить санскрит и полуголых факиров. Вы не представляете, как меня эти индийские заунывные напевы достали.

— А… Спасибо за идею. Йога! Ты любишь йогу, ты занимаешься йогой. Ты даже уроки йоги даёшь. Учеников мы тебе найдём, ты только сама немного тему подучи. Да, замечательная идея. Ты молодец. Я тебе ещё подругу найду, с которой ты будешь каждый вечер общаться по телефону, решая вопросы кармических перевоплощений. Код разработаем вместе. «Высшие силы» — это я, «левитация» — командировка Вадима, и так далее. Имя придумай для подруги сама, ладно?

— А что тут придумывать — Ирина. Была такая бухгалтер в торгпредстве. Ведьма и мегера. Вот теперь станет моей лучшей подругой. Звонит пусть попозже. Вдруг муж заснёт, пока мы с Ириной будем карму обсуждать, хоть на одну ночь от него и избавлюсь.

— Ты так говоришь, будто я тебя вынуждаю невесть чем заниматься.

— А подкладывать меня под Стаса, а теперь под Вадима, как называется?

— Называется это спецоперацией, проводимой в связи с насущной необходимостью. Никто о тебе дурно не думает.

— И на том спасибо.

Часть вторая 3. Легенда

Виктор, описывая первую встречу с Макконом, бледнеет, когда задает риторический вопрос, а что бы случилось, попади в лапы КГБ полная запись речи Маккона, определяющая стратегию и раскрывающая суть дела Кеннеди.

В том-то и дело, что ничего бы не случилось. В том-то и дело, что Маккон, Джонсон, Роберт Кеннеди были не столь глупы, какими их себе представляли Виктор и Вадим.

Можно ли скрыть тайну высшего уровня? Такую тайну, разоблачение которой вызовет падение в бездонную пропасть, приведёт к развалу страны, уничтожит существующий мировой порядок?

Скрыть можно. Напрячь все силы, поставить надолбы и противотанковые ежи, раскидать груды лжи, запрятать правду, позволяя, ради пущей убедительности, выуживать редкие её крупицы.

Однако, однако, однако…

История переполнена рассказами о разведчиках, неумолимо проникающих в крепость противника и изнутри обрушивающих неприступные твердыни. Ослики, нагруженные мешками с золотом, неизбежно вскрывали ворота. Смазливые девочки проникали в шатры вражеских полководцев и преподносили на усладу богам отрезанные головы очарованных неприятельских вождей. Пьяная болтовня в таверне, неловкое замечание в парикмахерской, неаккуратно брошенная на столик бумажка… Да мало ли, сколько и каких зацепок радостно выхватывали подземные кроты, ни на секунду не перестающие обнюхивать каждый миллиметр пространства в надежде ухватиться за едва заметный кончик ниточки, которая, после долгих блужданий по запутанным лабиринтам, приведёт к раскрытию тайны.

Любой секрет раскрывается, если есть достаточное финансирование и желание откликнуться на вызов противника, задающего, казалось бы, непосильную загадку. Эта аксиома придумана не моим папой, но от этого она не становится менее верной.

Исследователю легко увидеть, что в деле Кеннеди в реальности погибали не те свидетели, о которых наперебой кричала каждая газетёнка. Легко понять, что кто-то раздувал несуществующий заговор. Легко разогнать дымовую завесу наносной болтовни вокруг пропавшего черепа или взвода стрелявших по президенту снайперов.

Но никто, никогда не может быть уверенным в том, что коварный враг не разберётся в легенде, не разгадает ребус, не расставит по правильным клеточкам недостающие буковки и не побежит ликующе к начальству, предъявив разгадку на блюдечке с золотой каёмочкой, точно так же, как одна распутная девчонка по имени Юдифь давным-давно торжественно возложила на блюдо голову одураченного ею врага.

* * *

На второй день после запуска в производство самой дорогостоящей легенды современности, Маккон понял опасность её вскрытия целенаправленным противником. В первую очередь, разведслужбами Советского Союза. Маккон струхнул, но тут же сообразил, что выход есть. Выход, который обеспечивает элегантное решение раз и навсегда.

Будьте реалистами — требуйте невозможного. Исключите невозможное и останется истина. Эти, казалось бы, противоречивые аксиомы, Маккон схватил, стянул вместе, преодолевая взаимоотталкивание, перемешал и вылепил литой клубок.

Ради обеспечения секретности Маккон принял решение привлечь к операции Советский Союз.

* * *

Продумал Маккон свои действия так удачно, что даже самые близкие подельники ни о чём не догадались. И Маккон, как всегда, оказался прав, потому что опыт показал, что даже такие надёжные исполнители, как Фуэнтес, могут предать.

Не обошлось без недочётов, конечно. Тот же архивариус Василий Митрохин заметил самые первые, пристрелочные попытки Маккона установить связь с главными фигурами советской иерархии. Хорошо, что намёки Митрохина на какую-то невероятную тайну сочтены были рекламной тактикой в продвижении своей книги.

Это ещё одна аксиома разведки: уничтожить все улики не получится. Причина проста — если их начать уничтожать, действие само по себе вызовет определённые подозрения. Пусть уж лучше реляции с намёками на приглашение к сотрудничеству главных стратегов противника остаются в архиве, покрываясь пылью и желтея с каждым прошедшим годом.

* * *

Насколько трудно Маккону было убедить остальных участников, сказать не могу. Не удивлюсь, если он поставил их перед свершившимся фактом:

— Господа, со вчерашнего вечера лидеры Советского Союза знают, что президент Кеннеди жив. Уведомил их об этом я. Этот ход вызовет гораздо меньше головной боли, чем каждодневное пробуждение в холодном поту с мыслью о том, не проникла ли советская разведка в наши секреты. Мы ликвидируем потенциальную возможность шантажа, мы экономим колоссальные силы и средства на создание легенды, мы приобретаем мощнейшего союзника. Со вчерашнего вечера мы можем не опасаться разоблачения.

Конечно, взамен Советы попросили о соответствующей услуге такого же уровня. На будущее, на всякий случай, как козырь в большой политике, приберегаемый напоследок.

Мог ли СССР, узнав истину, громогласно заявить о том, что Кеннеди жив? Наверняка, Маккон этот вариант просчитал. Вероятность провала существовала.

Но мир выходил на новый уровень отношений, где каждый и все зависят друг от друга, где неловко брошенное слово тут же отзывается в самой далёкой стране, где нечаянно нажатая кнопка может означать гибель всего живого, где самые ярые противники обязаны совместно разрубать запутанные узлы ненависти.

Как бы не казалось заманчивым воспользоваться случайным подарком судьбы, извалять США в грязи, уничтожить, а самим выплыть вперёд гордым белым лебедем, советские лидеры понимали, что им не справиться с ношей мирового лидера. Не тот потенциал, не те силы.

Если бы мир узнал, что Джон Кеннеди остался жив, хаос становился неминуемым, а в нём утонули бы и СССР, и Европа, и Азия с Африкой… Уцелел бы, разве что, Китай со своим добротным крестьянским укладом, на который мировые потрясения не действуют. А вот этого меньше всего хотелось и СССР, и Америке.

К тому же, Семичастный прекрасно отдавал себе отчёт в том, что социализм следующие полвека не переживёт. Соломку лучше заранее подстелить. Посему он расчёт американцев принял, на зов о помощи откликнулся и в операцию с удовольствием включился.

В первые дни никто и не подозревал, что соглашение постепенно превратится в ведущую силу мировой политики. Даже когда чуть позже руководство КГБ обратилось к Джонсону с просьбой не вмешиваться в московский переворот, никто в мире не подумал связать два события — покушение в Далласе и свержение Никиты Хрущёва. Поудивлялись, что американцы не воспользовались неожиданной брешью в советской обороне и не усилили давление на слабых советских союзников-восточноевропейцев, которые только и ждали доброго слова от Америки, дабы возобновить борьбу за отделение. Ахнули, когда американский президент первым выступил в поддержку нового кремлёвского руководства, хотя не было сомнений, что миротворца Хрущёва свергли ястребы из КГБ. И забыли про удивление.

После чего воевали великаны друг с другом беспробудно, лупцевали друг друга почём зря с помощью сателлитов и друзей, ходили в показушные атаки в секторе Газа и под Сайгоном, двигали манифестантов в Гдыне и Мехико, свергали левых в Чили и правых в Эфиопии…

Никому и в голову не приходило, что тут же, незаметно постороннему глазу, строится новый мировой порядок.

* * *

Сколько человека не учи, ничего он понимать не желает. И до, и после ложного убийства Кеннеди власть имущие дурили народы больших и малых стран, перенаправляя внимание на ложную цель, показывая пальцем и весело крича: ату его!.. Придумывались заговоры, разрабатывались аферы, создавались схемы мошенничества на доверии. Но сколько ни дури человека, он остаётся всё тем же наивным и безголовым дурнем, каким был тысячи лет назад… Не зря хорошие фокусники собирают полные залы зрителей.

Enjoy brainwashing, как говорится. То есть наслаждайтесь мозгопромыванием.

Не думаю, что Маккон хоть раз пожалел о том, что в этой игре выбрал нас в союзники.

Часть вторая 4. Гаспачо

И мы, и американцы отдавали себе отчёт в том, что кому-нибудь в конце-концов, удастся напасть на след. Будет ли то досужий журналист или полицейский комиссар на пенсии, предсказать было невозможно. Впрочем, статьи из серии «Репортёр идёт по следу» нас не волновали.

Опасения вызывали действия параллельных служб, не поставленных в известность о деле, — только у американцев их десятки, из которых ЦРУ самое известное и самое заляпанное грязью.

Задачу слежки за коллегами в США успешно выполняло само ЦРУ. Мы же внимательно следили за тем, чтобы никто не вздумал серьёзно взяться за дело в Советском Союзе и в государствах с хорошей разведкой — ГДР, Польше, Китае, Франции, Испании, Великобритании, Израиле.

Стратегию разработал сам Семичастный, председатель КГБ. Через три года он ушёл в отставку якобы из-за опалы, но на самом деле для того, чтобы посвятить себя делу полностью.

Никто не обольщался. Невозможно бесследно скрыть наличие в недрах госбезопасности тесно спаянной, очень узенькой группки, занимающейся непонятными вопросами, никогда не выдающей на-гора отчёты о проделанной работе, никогда не упоминаемой в качестве примера замечательной или бездарной деятельности. Но эта группа исправно пользуется источниками информации, выписывает загранпаспорта, зарплату получает.

Просачивание информации в недра других ведомств, например в ГРУ, было неизбежно. Поэтому, кроме всего прочего, приходилось варить добротную солянку-гаспачо, запутывая не только иностранцев, но и своих же коллег.

Было решено назначить своего человека на пост начальника аналитического бюро советских вооруженных сил. Разумеется, свой человек — не более чем игрок, занимающийся проверкой слабых мест. Он не должен был подозревать о реальном положении дел.

Вадим был прав, шеф нашей группы КГБ Владимир Семичастный на самом деле обратил внимание на Глеба только потому, что тот занимался, хотя и весьма отдалённо, делом Кеннеди.

Но меня допустили до самых важных тайн не только потому, что дочь родителей-военных считалась особо надёжной. Начальство понимало, что через десяток-другой лет, когда страна напомнит американцам о давнем долге, мне будет гораздо легче оказать влияние на отца.

Так и случилось, конечно. Мои коллеги подтолкнули наверх папу, тот от дочери особо не таился. Он даже не подозревал, что я работаю в КГБ. Благодаря этим простым операциям, нам удалось легко проследить за деятельностью ГРУ по составлению досье для передачи американцам.

Не только проследить, но и обеспечить успех широчайшей операции самых законспирированных служб СССР и США, призванных как можно более безболезненно покончить с политической опухолью на теле земного шара — заскорузлой советской системой, представляющей с каждым годом всё большую опасность для всего мира.

Замечу, что когда папа пишет, что последнее задание поручено ему, только потому что казалось лёгким, как раз для пенсионера, он ошибается. Мы понимали, что папа при раскапывании архивов Кеннеди обязательно наткнётся на странности. К сожалению, это было неизбежно.

Рассказывать о наших методах подробно не буду, так как частично они просчитываются, частично доступны при изучении любых учебников психологии или шпионажа.

Часть вторая 5. Фламенко

Перечитала лощёный Вадимов бред, апофеоз патетической риторики. В писатели пойти моему благоверному, а не тайны Кеннеди разгадывать, цены бы ему не было: «И я медленно крутился, как в плавном и в то же время резком испанском танце. Мягко, но чётко, не позволяя трепещущей ситуации выскользнуть из объятий. Обволакивая, обольщая всплывающие загадки и тайны, увёртываясь от неожиданных всплесков противоречий. Режущими, отточенными, но и нежными движениями распутывая затвердевший за долгие годы клубочек. Пытаясь постичь единственный правильный ответ… Поиск… Разворот, очередное сваливание в пучину хаоса, опять разворот, теперь уже в обратную сторону… Отрывистый удар… Плавный, незаметный глазу переход на следующую грань, рывок и режущий грохот прозрения… Внезапное неистовство и головокружительный каскад, в котором взгляд теряется, сжимается, разрывается на физически ощутимые точки восприятия».

Ситуация, видите ли, у него трепетала. Нежными движениями распутывал затвердевший за долгие годы клубочек застывших фекалий, так сказать, разрываясь на точки восприятия.

Ни черта он ни понял, ни черта не хотел понять. Создал собственное царство, в котором правил благодарными подданными. И мысли не допускал, что реальная жизнь сложнее заумных хитросплетений с очередными обрушениями в пучины хаоса.

Если бы Вадим построил ту же простейшую схемку, что позволила ему прикоснуться к разгадке покушения на президента — ведь заметил же, что в марте 1965 года Конгресс США принял закон о процедуре смены власти в случае подозрения на безумие президента, — двести лет жила страна без этого закона, а вдруг, нате, понадобился в одночасье, как раз после гибели вождя… Если бы вместо трепыхания наподобие дерьма в оцинкованном тазу, задумался о том, почему именно в 1985 году Джону Кеннеди пришла пора исчезнуть с лица земли, разложил бы перед собой газетные заголовки, облетевшие мир в тот год… Если бы привязал далёкие события к тому печальному дню, когда несчастный инвалид был выброшен за борт итальянского лайнера.

Почему он всего этого не сделал? Почему остановился на пороге? Ответ ясен — вскрыв, точнее, взломав, заржавевший замок, запирающий древний сундук, и откинув его крышку, Вадим, конечно, был ослеплён грудой явившихся взору драгоценностей, бессильно опустился на землю не в силах отвести взгляд от ослепительного сияния и уже не в состоянии сообразить, что под слоем разноцветных камней лежит фальшивое дно, под которым-то и скрывается настоящее сокровище. Жадность губит даже умных людей. А Вадим, будучи не жадным, а очень жадным, умом, в сущности, не выделялся:

— Не покупаем билеты на метро не из скупости, а чтобы не стоять в очереди.

Уж позвольте не поверить. По приезде в Лиссабон билеты на метро мы не купили, потому что даже тогда этот Шейлок радостно экономил лишний доллар.

— Опытный аналитик замечает любую деталь, любую несуразность, любое противоречие в тексте. Опытный аналитик замечает истину, скрытую между строк.

Боже мой, как он любил вещать прописные истины, придавая им только ему понятный скрытый смысл, показывая напыщенным видом, что я обязана вечно испытывать чувство благодарности за посвящение в недоступные простым смертным тайны.

Этот опытный аналитик так и не понял, к примеру, что «безобидная привычка Мари постоянно запирать все двери» объясняется тем, что мне не хотелось, чтобы любимый муж внезапно вошёл в комнату, когда я изучаю очередную шифровку от босса. До Вадима так и не дошло, что двери в ванную комнату всегда запирались по простой причине — а где мне ещё было готовить донесения, если мой благоверный не исчезал в очередной командировке, только во время которых я чувствовала себя спокойно и возвышенно?

В начале нашей совместной жизни казалось, что весёлая чехарда с так называемой Ириной, когда связная подзывала меня к телефону, долго не продлится. Ведь не такой же Вадим идиот, в конце концов, чтобы не раскусить игру. Но все эти годы самоуверенный болван с почтением вглядывался, как в ходе беседы я замолкала, откладывала телефонную трубку, закрывала глаза и тихо сидела, обозревая нечто своё, невидимое обычному глазу, а затем вновь брала трубку и рассказывала, что «ничего не получится» или «такой-то ошибается, ему разрешили»…

Разумеется, с Ириной он так и не увиделся. Муженёк счёл, что я его к самой близкой подруге ревную и боюсь их встречи. Ну, и слава богу. Если уж истинный смысл каждодневной телефонной болтовни он не смог постичь, то что говорить о серьёзных вещах. Читаю его откровения и не нарадуюсь:

— Таким образом, речь идёт о людях, имеющих доступ к вершинам власти. Впрочем, истину они не знают. Им поручили вернуть документы. А почему их необходимо вернуть, они не знают. Лишняя информация до исполнителей не доводится.

Умный аналитик каждый день общался с человеком, обладающим всей информацией, в отличие от него самого, да так и не сообразил, где собака порылась.

Хотя о чём говорить, если он так и не сообразил, что если бы я всерьёз йогой занималась, то о курении речь бы не было…

Зато этот гений ласково назвал сам себя человеком, играющим «первые роли в мире теневых героев, определяющих судьбы человечества».

От скромности Вадику было не помереть. Впрочем, он не от неё и помер.

* * *

С дуростью и пошлостью Вадима я за долгие годы свыклась. А вот слепота американца поразила, не скрою. Удивило, что Виктор Фуэнтес с его опытом и интуицией не просчитал, казалось бы, элементарного хода Маккона — призвать на помощь в создании легенды КГБ.

Когда Виктор «замечает, что не только они легенду создавали» и подсмеивается над КГБ, которое «из кожи вон лезло, пытаясь создать версию об участии наших спецслужб в убийстве президента», ему ведь тоже в голову не приходит простейшая мысль о том, что почерки Освальда и Говарда Ханта были подделаны в ходе совместной операции обоих ведомств.

Так что на гипотетический вопрос Виктора: удивлялись ли в КГБ тому, что ЦРУ и пальцем о палец не ударяет в попытке себя обелить и доказать лживость обвинения о связи с Освальдом, ответ однозначен — не удивлялись. На то мы и напарники, чтобы не удивляться действиям коллег. Не распоряжения ЦК выполняла советская госбезопасность, «топя ЦРУ в грязи», по словам Фуэнтеса, а помогала Маккону. Поэтому «ЦРУ радостно поддакивало». Поэтому «обе страны единым фронтом действовали, друг друга не опровергали, на противоречиях не ловили, а, наоборот, предъявляли доказательства того, что противная сторона говорит правду, какой бы фантастической правда не казалась».

Часть вторая 6. Вызов

Вадим, спасибо за слова «Мари выглядит не старше двадцати пяти лет». Ты так душевно об этом пишешь: «Потому что Мари — вне возраста, настолько она добра и чиста. Несмотря на трогательно и регулярно закрашиваемую седину, на узорчики морщинок вокруг зеленоватых глаз».

Ты уверен, что Мари добра? Ты никогда не задумывался над тем, что дьявол вечно молод? Тебе не приходило в голову, что тобою расчётливо пользуются, а когда срок твоей годности истечёт, брезгливо отбросят в сторону?

Наверняка, такие мысли приходили. И сам ты, наверняка, выбрасывал в детстве надоевшие, осточертевшие, больше не доставляющие удовольствия игрушки.

Согласна, неприятно очутиться на помойке, когда веришь в вечную любовь обожаемого хозяина. Но представь себе, что человека вынудили каждый день с утра до вечера видеть перед глазами игрушку, свыкнуться с ней, делать вид, что ему, хозяину, игрушка дороже жизни.

Разве можно обвинить такого человека в том, что когда наступил момент расставания, он размахнулся изо всех сил и зашвырнул игрушку подальше?

Каким образом человека вынудили? Не имеет значения. Заставили силой. Убедили в необходимости самопожертвования. Обещали золотые горы.

* * *

Мой босс въехал в мою жизнь на новеньких «Жигулях» первой модели, ещё очень редко встречающихся даже на улицах Москвы, не говоря о других городах. Остановил машину, приоткрыл дверцу и тихо, но внушительно произнёс:

— Мария Владимировна? Садитесь, пожалуйста.

В те годы семнадцатилетние девочки без страха усаживались в престижнейшие «Жигули» незнакомых мужчин. Жизнь текла спокойно, удивительно, многообещающе.

Мы сидели в открытом летнем кафе, я, как взрослая, тянула кофе глясе через соломинку, а босс раскрывал перспективы работы в его ведомстве, начиная с романтических погонь и заканчивая загранкомандировками — мечтой советского человека.

По его словам, отметили меня ещё после девятого класса. Папа и мама, работавшие в органах — разве что в армейских, а не в КГБ, — послужили достаточной рекомендацией. Остальное — как в балете, чем раньше начнёшь, тем легче вылепить из подручного материала подходящую фигуру.

* * *

Тестирование я прошла на отлично. За домашним ужином беззаботно прощебетала о подруге, поступающей на курсы машинисток Министерства внешней торговли. Мама предложила отцу прозондировать почву, отец уклончиво промямлил про сложности. На следующий день я гордо заявила, что взяла у подруги телефон курсов, мама на отца надавила, тот телефон переписал в свой блокнот. Через пару вечеров я вдохновенно стала врать, как подруге после окончания учёбы обещано место то ли в Алжире, то ли в Мексике. Мама заворчала о ленивых отцах, палец о палец не ударяющих ради собственного чада, отец обещал позвонить куда надо. Как ни странно, позвонил без очередных напоминаний.

Звонок ждали. Папе директор курсов дал понять, что дело сложное, намекнул на взаимные обязательства, папа поклялся в случае надобности прислать пару солдат для ремонта дачи или директорской машины… Стандартные переговоры по-советски завершились успешно. Папа так и не узнал, что я успешно сдала тест. Гордился тем, что сумел пробить место для любимой доченьки, отделавшись кубометром штакетника для забора и шоколадкой для секретарши.

* * *

Наряду с приобретением секретарских навыков, я каждый вечер бегала на лекции по основной специальности. В отличие от сотен тысяч остальных девчонок мне приходилось уверять родителей, что я провожу вечера в полупорядочных компаниях, бесцельно шляюсь по улицам, играю в поцелуи через платочек.

Приходя домой поздними вечерами, я бросалась доказывать родителям, что вместе с подружкой готовлюсь к очередному зачёту, оставляя впечатление неумелого вранья — мама тут же раскрывала обман. Уличённая во лжи, я раскаивалась, сознавалась, что бегала в кино, выслушивала очередные нотации на тему девичьей чести. Перед сном перебирала в памяти важнейшие моменты лекции о методах вербовки или юридическую казуистику (тупоумный Вадик, считающий жёнушку дурочкой, до последнего дня оставался в уверенности, что я набралась «устрашающих юридических словечек», слушая вполуха, как старший сын штудирует учебники).

Следить за родителями, слава богам, не предлагали. Но и настойчиво рекомендовали не болтать. За болтовню выгнали бы с позором, поставив жирный крест на судьбе. После этого вершиной карьеры стала бы должность секретарши у сального начальника в каком-нибудь НИИ.

* * *

Ученицей я оказалась способной. Информацию впитывала, как губка. Ничего не забывая, заучивая принципы работы на всю жизнь.

В своём отчёте Вадим со снисходительной усмешкой рассуждает, что разведчиком я стала бы никудышным, меня подведут искренность и непосредственная реакция на безобидные шутки.

Да, меня научили не только смеяться в нужных местах, но и влюблять в себя объект так, чтобы в его мозгу места для сомнений не оставалось.

В принципе, на его шутки часто хотелось ответить классически: дурак ты, и шутки у тебя дурацкие. Но прочитав откровения Вадима, я удивилась его наивности, скажем, по поводу ежедневного трёпа с лучшей подругой Ириной. Но об этом я уже написала.

Не только удивилась, но обрадовалась и загордилась. Всё-таки полным кретином Вадима назвать нельзя. А раз так, то это моя заслуга, что достопочтенный супруг бесстрастно пожимает плечами по поводу моих пристрастий.

Правда, Вадим замечал, что его интересы меня не волновали. Хотя интересы его были плоски, как фанерная доска, но и я должна была усерднее проявлять показное любопытство. Да, я внушила мужу, что у меня есть собственные безобидные увлечения, над которыми можно подтрунивать, но это не считается. Иногда он всё же испытывал раздражение, а это уже недочёт.

Бедный Вадик. Если бы этот выдающийся аналитик хоть раз прислушался к нашим телефонным разговорам. Будучи ограниченным человеком, не сомневаясь в своём превосходстве над дурочкой-женой, Вадим до аналитической оценки собственных семейных отношений не опускался. Самое большее на что его хватало, это подшучивание над аурами вокруг фотопортретов и над «верой девушек в то, что те читают мысли друг друга и общих знакомых».

Поэтому всё, что происходило, всё то, что он держал в собственном компьютере и в домашнем сейфе, будучи уверенным в надёжности тайника (раз уж жена-домохозяйка почти не выходит из дома), всё то, чем он занимался, становилось известным моему начальству немедленно.

К рабочему месту в его кабинете я доступа, конечно, не имела. Но там за ним тоже глаз был, наше ведомство не любит держать без присмотра лиц, занимающихся делами, которые могут перевернуть судьбу человечества.

* * *

Через год после начала учёбы мне поручили выйти замуж за Стаса Предельного. Цель обычная — разработка игрока, который в будущем сыграет свою роль в деле Кеннеди. Разумеется, Стас был выбран на роль игрока не случайно. Голова у него варила добротно, мог пригодиться и в других ролях.

Обращать на себя внимание меня учили долго. Не просто обращать внимание, но влюблять безвозвратно и безраздельно. Даже профессионального разведчика. Хотя, если мне и хотелось кого-то влюбить в себя навечно, то только собственную инструкторшу.

Та учила меня элегантно и почти незаметно поправить бюстгальтер так, что сидящий напротив парень сглотнёт внезапную слюну. Учила задорно подмигивать, поперхнуться в нужный момент, вынуждая теряющего голову мужчину стремглав броситься за стаканом воды. Учила робко повести плечами, с надеждой посмотреть в глаза, в отчаянии расплакаться, довести разрабатываемый объект до чувства вины и добить жертву упрёками в бесчувствии. Учила постановке нарочитых сцен, неловким касаниям рук, абсолютному совпадению постельных вкусов. Учила задействовать самые разные методы, вплоть до умения готовить пирожки с картошкой.

Согласие на брак далось нелегко. Но начальство убеждать умеет. Мужем Стас оказался никудышным. Он оставался только частью работы, но как-то наладилось, тем более что мы с мужем и впрямь вырвались за границу, хотя и грязную, отвратительную, — страну, жители которой по уровню развития напоминали благословенные времена моего детского сада.

Часть вторая 7. Обреченность

В апреле 1985 года пришедший к власти Михаил Сергеевич Горбачёв провозгласил перестройку политической системы страны. Противодействие стратегии перемен столь велико, что даже в таком закрытом государстве как СССР, ропот отторжения новой политики выплёскивается на поверхность. Всем понятно, что сломать закостеневшую и заплесневелую систему и тем самым спасти страну от неминуемого банкротства не удастся, если не подавить ожесточённого сопротивления старой гвардии ЦК и верхушки силовых органов.

2 августа 1985 года начальник отдела внутренней безопасности службы внешней разведки КГБ Виталий Юрченко, находясь в командировке в Риме, передаёт себя в руки ЦРУ. В течение трёх месяцев он выдаёт американцам советские секреты.

7 октября 1985 года, в разгар эпопеи Юрченко, в Средиземном море террористы захватывают круизный корабль «Акилле Лауро» и убивают никому не известного инвалида.

2 ноября 1985 года Виталий Юрченко объявляет о решении вернуться на родину. В Москве его никак не наказывают. Смысл побега и последующего возвращения до сих пор непонятен. За три месяца Юрченко успел многое рассказать американцам, но о получении информации от американских спецслужб не могло быть и речи, так как перебежчик просто не успел войти к ним в доверие. До сего дня не увенчались успехом попытки разгадать смысл этого поступка. В любом объяснении тех событий остаются логические неувязки.

Всё вышесказанное — абсолютная истина, если таковая бывает на уровне земных перевоплощений человеческой сущности. Но это истина, ограниченная уровнем познания. Как сказал бы мой благоверный, логические неувязки изящно растворяются, подобно кусочку сахара, брошенному в горячую воду. Или если связать воедино главные события того года: апрельский приход к власти Горбачёва, августовский побег Виталия Юрченко, октябрьскую гибель инвалида на «Акилле Лауро» и немедленное возвращение Юрченко в Москву.

* * *

Измена — понятие всеохватывающее.

Когда началась знаменитая перестройка — первый этап разгрома прогнившей системы, — лидеры страны прекрасно понимали, что речь идёт о решающем столкновении двух сил — консерваторов и молодой поросли. Победители в схватке определят лицо завтрашнего мира — либо развитие цивилизации в единстве, либо взаимное уничтожение.

Наша группа не несёт никакой ответственности за гибель Кеннеди в октябре восемьдесят пятого. К сожалению, среди немногочисленных лиц, допущенных к тайне, находились и те, кто изменой считал саму перестройку. И они определяли стратегию государства. Они прекрасно знали, что перед ними только первая ласточка перемен, а вскоре последует гигантское разрушение всей государственной махины советской империи.

Что ещё, кроме побега на Запад доверенного человека, они могли предпринять, дабы остановить развал коммунистической системы сплочёнными ударами с обеих сторон?

Объявить во всеуслышание, что Кеннеди жив и что СССР по просьбе американцев оберегает эту тайну вместе с ними, а за это американцы помогут покончить с режимом?

Публичное разоблачение заговора только подстегнуло бы падение обеих империй, которые, как оказалось, через свои самые секретные службы, находятся на службе друг у друга (в теории можно было организовать всемирную пандемию какого-нибудь неизвестного науке вируса, но это крайний ход с непредсказуемыми последствиями).

Остановить распад советской системы можно было лишь послав на Запад связного с задачей раскрыть глаза тем силам в США, которые и не подозревали, что Кеннеди убит не был. После этого в стане противника начались бы разброд и смертельная грызня. В результате — провал советской перестройки. При одном условии — Юрченко должен был предъявить доказательства того, что Кеннеди жив.

К крайнему сожалению для перебежчика и его руководства, да и для всех сторонников разрушения мира ситуация была нейтрализована, как только обе наши группы, работающие на сохранение тайны — американская и советская, — поняли опасность.

Наша группа установила контакты с Фронтом освобождения Палестины и заказала захват круизного судна (Аркадий Катков, сотрудник посольства СССР в Бейруте, резидент КГБ, которому было поручено установить контакты, в ходе операции получил слишком много информации, к группе «посвящённых» не относился, поэтому был ликвидирован по нашему приказу 2 октября 1985 года, перед началом захвата круизного лайнера. Замечу, что он стал единственным советским дипломатом, похищенным и убитым на Ближнем Востоке за всю его кровавую историю).

Американцы организовали туристический вояж экс-президента.

Виктор Фуэнтес с коллегами и понятия не имели, что их задача была крайне узкой — всего лишь охрана зловещего секрета. Фуэнтес даже не понял, зачем Джона Кеннеди убирали столь экзотическим способом, организовав нападение террористов на пассажирский лайнер.

Но Кеннеди должен был погибнуть только так, только открыто — на глазах всего мира.

Живой экс-президент был живым доказательством подлого заговора. Живой Джон Кеннеди играл на руку советским консерваторам и американской оппозиции. Мёртвый, причём с исчезновением тела в морской пучине, окончательно дело закрывал. И чтобы ни у кого не оставалось сомнений, умереть он должен был картинно, на глазах у всего мира.

Ошибка людей, пославших Юрченко в США, была только в одном: они верили, что в 1985 году, точно так же как в 1963, американцы не решатся отдать приказ об убийстве.

Но к этому времени всё изменилось. Изменилась ситуация, изменились традиции, изменились люди. Поэтому на следующий день после появления Юрченко и его намёков на предстоящие разоблачения, но только в присутствии лидеров Сената и нескольких разведведомств США, не связанных с ЦРУ, стало ясно, что иного выхода нет. Кеннеди надо было убирать.

Тут Виктор с Вадимом правы. Время стало другим. То, что считалось невозможным в шестидесятые годы, легко осуществилось в восьмидесятые. Руками террористов. Картинно. Эффектно На весь мир. Так, что все видели и убедились — доказательств не осталось. Кеннеди мир живых покинул. Исчез. Окончательно и навсегда.

В чём-то жаль Виктора, напомню его слова:

— Кто стоял за убийством Кеннеди, за настоящим убийством, свершившимся 7 октября 1985 года? Почему его убили в этот день? Не раньше, не позже. Почему именно тогда чаша терпения наших властителей переполнилась, я не знаю. Я занимал скромный пост охранника бывшего президента. Парализованного, живущего в инвалидном кресле, но полного жизненных сил и энергии. Высшие круги не объясняют простым охранникам мотивацию своих поступков.

Да и в истории с Джудит Кэмпбелл почуял Виктор запах палёного. Не зря замечает, что скандал стал всего лишь катализатором — «не Джудит, так другое развалило бы внешне сплочённую команду». Прав Виктор и в том, что махонький жучок был запущен в муравейник намеренно. Последствия и впрямь просчитали чётко — рано было правде всплывать на поверхность, но пора было всколыхнуть тихое болото и вынудить участников вцепиться друг другу в глотки. Если бы Виктор сообразил, что Маккон стал единственным участником, вышедшим сухим из резни шестьдесят восьмого, то понял бы, кто кашу заварил. Вместе с нашей группой, разумеется.

И тогда же сообразил бы, почему никто не нанёс новый, завершающий удар, увидев, как к шестьдесят девятому году внутренний кризис пошел на спад:

— Почему не добили? Какие цели ставили? Нет ответа.

Есть ответ. Элементарный:

— А зачем добивать? Наоборот, не дали истории всплыть, скандалу разразиться, заговору завершиться. Тем самым выиграли время, так необходимое для подготовки больших изменений на мировой арене, связанных с окончательным погребением коммунизма и полюбовной делёжкой мира.

* * *

Конечно, повторяю, жаль Виктора. Стоять вплотную к разгадке и до конца дней своих оставаться в неведении.

Но и весело на душе, ведь речь идёт о двух субъектах, искренне считавших себя главными фигурами великой драмы, мудрыми провидцами, инженерами человеческих душ, так сказать. Виктор, впрочем, выглядит несколько привлекательней моей обрюзгшей половины. Виктор хотя бы вопрос себе задаёт, почему Кеннеди убили в тот октябрьский день, не раньше и не позже. А мудрец-муженёк, как всегда, гордо вещает:

— В первую очередь, я понял главное — никто в Советском Союзе о деле не знал. Ничего, ни слова, ни малейшей детали. Иначе бы вели себя наши властители совсем не так. Иначе не распалась бы страна в одночасье, иначе бы заработали дивиденды такие, что и не снились самым удачливым миллионерам.

Да заработали мы дивиденды, заработали… Такие, что и не снились даже миллиардерам. Мир перекроили, например. А вас и впрямь за марионеток держали, если ваши же слова употребить. Правильно вы сделали, что заглянуть в пропасть не решились: головы не закружились бы, как вы считаете, но оторвались бы гораздо раньше назначенного срока.

Часть вторая 8. Frenzy

После реальной, а не постановочной, гибели Джона Кеннеди, началось безумие.

Сначала в Союзе расправились с твёрдолобыми большевиками. Никто не смотрел, кто там из консерваторов пытался устроить мировой скандал, посылая на Запад Юрченко, а кто всего лишь невинно сомневался, не слишком ли далеко заведут намечаемые изменения. Министры и председатели госкомитетов кончали с собой пачками, садились в тюрьмы по обвинению в коррупции, мёрли от тяжёлых скоропостижных болезней, расстреливались в упор в собственных кабинетах или в купе поездов. Советская пресса молчала. На запад просачивались редкие и искажённые до неузнаваемости сведения… Интересно, посчитает ли когда-либо затейливый историк, сколько начальников ушло из жизни за первые пару лет перестройки?

К весне 1987 года на сцене оставалась только армия. Остатки КГБ, МВД и ЦК, куда пробивались не умом, а хитростью и изворотливостью, заискивающе виляя хвостом, легли под Горбачёва.

Армия же уцелела. Армию в народе уважали. Армейцев ценили. На грехи смотрели сквозь пальцы. За маршалами и генералами готовы были броситься хоть в пекло. Но маршалы и генералы гибели режима не желали.

Развалить армию, как и любую другую службу, можно, но для организации дедовщины и кампании против генеральских дач требовалось время. Афганская война, на которую возлагались большие надежды, ополчила народ против политиков, а не армии.

Стало ясно, что углублять процесс армия не позволит и вскоре выступит. Разумеется, на стороне консерваторов. Выступит летом, когда политическая жизнь затухает и отпор менее реален. Поэтому разрушители режима обязаны были армию разбить до прихода лета.

* * *

Советская армия была повержена за день. За минуту, за миг. В ту секунду, когда в полдень 28 мая 1987 года восемнадцатилетний мальчишка Матиас Руст, пилотируя лёгенькую Сессну, перелетел на рассвете границу, прошел над усиленно обороняемыми районами, обошел подмосковные зенитки, сделал заход на Дворец Съездов и ловко сел на Красной площади.

Немец. Не финн, не американец, не швед, а немец, представитель народа, которому так и не удалось Москву покорить, хотя бомбил город весь германский воздушный флот.

В День Пограничника. В ста метрах от Спасской башни. Поставив при посадке самолёт так, что нос его указывал прямо на ворота здания Управления пограничной охраны СССР.

Руст ухмыльнулся милой подростковой улыбкой. Пожал руки подбежавшим прохожим и уселся на крыло в ожидании милиции. После её появления застенчиво развёл руками и извинился за то, что не сумел приземлиться в центр Красной площади — опыта не хватило, — за плечами у немецкого мальчика было всего лишь пять часов учебного налёта.

Пяти часов боевого опыта прыщавого подростка хватило, чтобы развалить твердолобую армейскую верхушку — самых опасных консерваторов, противников, справиться с которыми можно было только одним способом. Принародно их высмеяв и окунув в помои.

Неожиданная любезность начинающего лётчика, с блеском разгромившего противовоздушную оборону огромной страны, превратила советский генералитет в сборище никудышных клоунов.

* * *

Глеб с повеления высшего начальства поручил Стасу выяснить, кто и зачем помог новому руководству СССР избавиться от опасных армейских тугодумов.

Исследуя обстоятельства полёта Матиаса Руста, Стас пришёл к выводам, которые сделал бы любой здравомыслящий человек: Успех Руста был невозможен без тщательной подготовки, без кропотливого создания сети обеспечения, без действий целого ряда зарубежных структур.

Стас отбросил абсурд: немецкий подросток, налетавший с инструктором пять часов, спьяну решает отбомбиться по Москве, успешно пересекает все полосы обороны и военные округа, легко находит центр советской столицы и красиво сажает машину прямо у дверей управления пограничной стражи. Повезло. Мол, мало ли что бывает. Но это абсурд.

А отбросив абсурд, Стас увидел, что запаса бензина в маленькой Сессне никак не могло хватить на беспосадочный полёт. Поняв, что Руст дозаправлялся где-то между Москвой и Ленинградом, Стас задался вопросом, кто и на каком уровне полёт обеспечивал…

* * *

Наше ведомство никогда не убивает просто так. Ликвидация, это всегда крайнее, вынужденное решение. Решение принимается после оценки всех обстоятельств, просчитывания всех вариантов, убеждённости в том, что иного выхода не остаётся.

Босс вызвал меня на встречу, спросил, как я отнесусь к освобождению от семейных пут, посочувствовал многолетней пытке жизни с постылым, с первых дней, мужем. После чего скорбно поведал, что принято решение о ликвидации Стаса.

В аналитическое бюро, нажав на папу, я пристроила мужа, разумеется, по настоятельной просьбе босса. По его же приказу подвела папу к мысли, что расследование дела Руста следует поручить Стасу.

Папа пошёл дочке навстречу. Стаса на расследование поставили. Ничего удивительного, конечно. Мы зря что ли нужного человека в начальниках аналитического бюро держали?

Стас шёл по лабиринту от конца к началу. От Руста, к головокружительным событиям восемьдесят пятого, а от них всё дальше в прошлое. От бензобаков Сессны к организаторам мероприятия, а затем к причинам, по которым некая иностранная держава оказала СССР решающую помощь в разгроме большевистского сопротивления…

Узнав от меня об успехах мужа мой начальник пожал плечами.

С одной стороны, назначение нашей марионетки на расследование атаки немецкого самолётика на Москву, мы, несомненно, считали своим большим успехом. Вдобавок, в ходе работы Стас, не подозревая об этом, показал нам места, где мы должны были наложить заплаты, чтобы никому другому не удалось докопаться до истины.

С другой стороны, Стасу оставался шажок до раскрытия дела Кеннеди. Затем, как исправный служака, Стас доложил бы ситуацию начальству, а дальнейшее было непредсказуемо.

Начальство пожало плечами и приказало моего первого мужа ликвидировать. Бывает…

Часть вторая 9. Прорыв

Первые годы после освобождения от Стаса прошли мягко.

Разгром Рустом советского главнокомандования забылся в чехарде политических перемен. Террористы, прикончившие странного инвалида в Средиземном море, а затем перестрелянные на Мальте, никого больше не интересовали. Отошёл в прошлое знаменитый побег Юрченко. Советский Союз доламывали по утверждённому плану.

Нам оставалось аккуратно оглядываться по сторонам — не пробуждают ли интереса древние легенды у какого-нибудь юного репортёра.

А потом пришёл девяносто первый год, с его августовским цирком и водружением над страной флага Российской Федерации.

То, что новое руководство свободной России пойдёт на поклон к американцам, а для этого выберет лежащее на поверхности решение — передать им все документы по делу Кеннеди, — сомнений не вызывало. Уж слишком нужны были разваленной стране новые козыри. А какой ещё поступок вызвал бы у слезливых американцев приступ благодарности и тем самым желание подкинуть Москве сотню-другую долларов.

Задача заключалась в том, чтобы поставить на передачу архивов своего человека.

Аксиома разведки: если своего человека в наличии нет, то надо сделать своим чужого. Поэтому стратегическую цель знакомства с Вадимом я понимала. И понимала, что иного выхода не оставалось. Но от этого ощущение брезгливости слабее не становилось.

Было неприятно услышать приказ вновь выйти замуж. И вновь жить с вызывающим только неприятие мужчиной. Речь шла не о таких пустяковых заданиях, как первая моя вербовка студента при поездке в Ленинград, а об очередной многолетней эпопее. Босс дал слово, что этот брак будет последней разработкой, а затем я выйду замуж за того, на кого укажу пальцем сама.

В любом случае, второй раз выйти замуж оказалось тяжелее, чем в первый. Хотя по второму разу совершать один и тот же поступок должно быть легче.

Знакомство с Вадимом прошло легко. На празднование дня рождения общего приятеля я пришла в чёрно-белой скромной кофте, заранее зная нелюбовь объекта к пёстрым и аляповатым рисункам. До конца своей жизни этот умник был уверен в том, что мы оказались друг против друга совершенно случайно, так как он сам «выбрал одно из десятка свободных мест, — и только потом увидел сидящую напротив миниатюрную красавицу».

Конечно, каждой умной женщине присуще холодное умение обольщать. Если таковое умение разбавить толикой профессионализма, подлить мягкости, сдобрить остротой строго продуманных, но якобы искренних переживаний, то отразить женский натиск нереально. Главное — вовремя показать миниатюрную ножку, которую изящно обвивает золотая цепочка или подать голодному мужику картофельные пирожки с пылу с жару.

Читая реплику Вадима о проколах, я подумала, что у меня без них тоже не обходилось. В главе четвёртой своего бессмертного творения про всеобщие измены (видимо лавры Пушкина покоя не давали) у Вадима есть следующий абзац: «В мозгу колет иголочка. Странное беспокойство, волнение, непонятное ощущение нарушенной гармонии, несоответствие стоящей перед глазами мирной сцены и реальности. Как будто мозг пытается приглушённо подать сигнал о невидимой, но надвигающейся опасности. Резко оборачиваюсь, вглядываюсь в лес, — возможно, разум отметил странное движение, изменение пейзажа, неестественность. Отметил неосознанно для себя самого, замедленно и невнятно.»

А ведь я не замечала, что моё поведение настолько бросается в глаза.

Вот и вчера я чуть не провалились, нечаянно упомянув об обязательных утренних перекличках в бюро, чем вызвала его подозрение: а откуда ты про утреннюю перекличку знаешь?

В ответ в голову ничего убедительного не пришло. Пришлось отмахнуться. Слава Лобсангу Рампе, что сам Вадим, ослеплённый любовью к идолам, быстренько вытащил на божий свет стройные версии, мол, за двенадцать лет жизни, возможно, сам проговорился? Или Стас рассказал, или, возможно, отец.

Спасало при таких ошибках только чудо, если чудом можно назвать успех красивой операции по глубокому внедрению в душу моего супруга. Проще говоря, мне таки удалось дурака Вадика в себя влюбить так, что оценивать мои действия дядя был не в состоянии.

Возможно, он просто боялся получить напрашивающийся ответ. Но, честно говоря, не думаю. Слишком уж он был самоуверен. Ждать ума от этого типа — слишком ему льстить.

Он не сумел разобраться даже в том, что сдаваемая в центре Москвы квартира никак не объясняла те траты, которые я себя позволяла. Даже, если присовокупить дополнительный заработок за уроки йоги «для взбалмошных сорокалетних тёток и заблудившихся в этой жизни прыщавых юнцов», и то не получится. Что говорить об остальном.

* * *

Моё начальство правильно называло Вадима отменным лопухом. Действительно, Вадик ни разу за десять лет не усомнился в моей искренности, даже когда я «с волнением в голосе рассказывала, как йоги умеют проходить сквозь стены и копаться в чужих мыслях».

Строго говоря, я халтурила. Отсюда и вывод: «Иногда мне кажется, что Мари терпит мои надоевшие повествования как приложение к мужу. Мы никогда не спорим, даже когда спорить, казалось бы, необходимо. Например, в ответ на мои язвительные замечания о йоге и учениях Кастанеды и Шри Ауробиндо моя супруга не защищает свои идеалы, а реагирует просто — либо находит срочные домашние дела, либо ограничивается краткой репликой, после которой разговор затухает».

Понятно, что серьёзно защищать учения Кастанеды я не собиралась, но обязанностями верной почитательницы учения манкировала. Это минус. Должна была перетерпеть и сделать вид, что мне приятно общаться с этим остолопом.

Честно говоря, Вадим видел то, что ожидал увидеть. Это бесспорно. Удивительно, насколько в одном человеке могли сочетаться беспробудная тупость, эгоизм, амбициозность с теоретическим пониманием ожидаемого эффекта. Лекции про поклонение летающим тарелкам и изображения Иисуса Христа на подгоревших сковородках он, надо признать, читал с блеском.

Одним словом, приходилось выворачиваться, кодировать послания глубокомысленными терминами о медитациях, левитациях и релаксациях, делая вид, что я млею при словах «йога», «санскрит». Навешивать индийский браслет на ногу или напяливать подаренную Вадимом безвкусную уродливую накидку, если надо было подать знак коллегам. Доходило до смешного: срочные инструкции приходилось принимать под кодом «откройте дверь, пожалуйста, это соседи косточки для вашей собачки принесли».

Поражает Вадимово описание наших денежных отношений. Мол, Мари воспринимала, как должное, что в походах по кинотеатрам деньги тратил Вадим, как зарабатывающий гораздо больше. Ещё хорошо, что тут же признаёт, потупив взгляд, что если у него карманы бывали пусты, то Мари за билеты сама платила.

А вот почему я «так и не научилась объединять средства», постичь Вадику так и не довелось. Причина не в боязни остаться одной. И не в подспудном недоверии. Причина в том, что я никогда не чувствовала в Вадиме человека, на которого можно было бы опереться, который в случае неприятностей подставил бы плечо, за спиной которого можно было бы спрятаться от колючего ветра и жизненных передряг.

Ведь даже на отдых в тот же Таиланд мы летали, как оказалось, на казённые средства, не говоря уже о его рабочих поездках в Черногорию или Аргентину, куда этот чемпион по жадности и самодовольству возил меня для того, чтобы прикрыться, если вдруг возникнет нехорошая ситуация. О каком уж тут плече можно говорить.

* * *

В общении с новым суженым помогала работа. Я перебарывала себя, демонстрируя приступы нежности, делая вид, что получаю удовольствие от его потуг на ласку.

Я ведь действительно говорила ему как-то, что предпочла бы две кровати даже дома. К сожалению, совершенно безэмоциональный мой супруг героически встал на защиту старенького двуспального дивана, не сочтя серьёзными упрёки в том, что слишком уж часто он во сне спихивает меня на самый краешек, занимая всё свободное пространство.

Не могла же я ему, в самом деле, признаться, что осточертело с ним в одной квартире находиться, не то что в одной постели. Впрочем, слово «осточертело» не отражает реальности. Чтобы человек осточертел, надо чтобы сначала он был приятен.

Иногда только не выдерживала, доведённая до крайности тупыми циничными шутками и презрительными комментариями при просмотре теленовостей.

Поздними вечерами проверяя его записи, копалась в книжках, вечно торчащих из его рваных пакетов, — мой новый муженёк так и не понял, что в возрасте элегантности мужчина обязан сменить истерзанные пластиковые пакеты на вызывающий уважение небольшой дипломат. Выписывала фразы, нечаянно произносимые им в ходе работы, когда он, отворачиваясь от внешнего мира, нырял в кучу пожелтевших газет и журналов на полдесятке языков…

Пока Вадим продвигался к разгадке дела Кеннеди, я стояла за его спиной, притаившись в отдалении и напряжённо затаив дыхание, готовая в любой момент рассеять возможные подозрения, уверить мужа в своей никчемности и неумении расшифровывать тайны. Моя любовь к кроссвордам и профессионализм в их решении могли навести Вадика на нехорошие мысли, но и тут он не продвинулся дальше упоминания, с учёным видом знатока, об отборе англичанами аналитиков на основе умения человека решать ребусы.

Единственное отличие между нами заключалось в том, что я разгадку знала. Издавна.

Признаюсь, за десяток лет проживания с этим типом на общей жилплощади главным моим развлечением стала игра на опережение, попытка угадать ход его мыслей и найти решение за секунду до того, как найдёт его он. Но в деле Кеннеди даже вкус развлечения постепенно стёрся.

* * *

В семьдесят восьмом, когда меня только-только ввели в группу, было интересно и смешно следить за замужеством миллиардерши Кристины Онассис и сотрудника КГБ Сергея Каузова. Этот брак официально закрепил сделку между сторонами на новом этапе дела: после смерти папы Кристина стала хозяйкой империи, узнала всю правду и получила гарантии поддержки в развитии в обмен на молчание. Нам же при расставании с Каузовым подарила три танкера.

В конце восьмидесятых годов я равнодушно узнала о странной смерти во сне самой Кристины и о гибели Карлитоса Менема, который решил прославиться, пообещав раскрыть ошеломляющие тайны мировой политики, доверенные ему Кристиной перед смертью. И совершенно не поразила новость об авиакатастрофе, в которой погиб Джон Кеннеди-младший, также как и Карлитос, после обещания выдать жуткие тайны современности.

Понятно, что этих болтунов убирали сами американцы. Но напомню, что Артём Боровик, российский журналист, занимавшийся расследованием самых громких тайн недавней истории, тоже погиб в странной авиакатастрофе. И тоже аккурат через неделю после того, как объявил о намерении раскрыть самую невероятную тайну века.

Болтливыми стали мужчины в наше время. Вы, Дмитрий, не находите? Неприятно же с такими общаться, задумайтесь об этом на досуге.

По мере того, как как мой дражайший супруг потихоньку продвигался к разгадке, мы мрачнели, становясь в боевую стойку. Но тогда я ещё не знала, даже представить себе не могла, что наш брак с Вадимом станет последним шагом в длинной головокружительной операции, длившейся десятки лет и нашедшей свое завершение именно на Вадиме и мне.

Люди — существа странные. Несутся куда-то по воле времени и пространства, воображают себя вершителями судеб, радуются, если удаётся оседлать волну и ощутить себя хозяином судьбы. И не замечают, что их ведут на жёсткой узде, зашорив глаза, не давая шагу в сторону ступить.

В те последние моменты, когда Вадим был ещё в состоянии воспринимать происходящее, мне тяжело было удержаться от задорного признания в том, что на самом деле происходило все эти годы, но я удержалась… Ну, не садистка же я, право…

Часть вторая 10. Заговор

Я уже была посвящена во все детали операции, когда выходила замуж за Вадима. Меня заметили ещё в детстве, с той зимы, когда председатель КГБ Семичастный при чтении короткого списка сотрудников советской разведки, имевших хотя бы самое отдалённое отношение к делу Кеннеди, обратил внимание на папину фамилию, у которой стояла ёмкая фраза: «работает в составе советской военной миссии на Кубе. С ноября 1963 года следит за латиноамериканской прессой по делу о покушении на президента Кеннеди. Имеет жену и дочь семи лет».

Возможно, люди, которые просчитывали будущее страны и мира на десятки лет вперёд, уже тогда знали, какая роль уготована каждому из нас. И моему отцу, и мне, и будущим мужьям.

Посвящённые в тайну могли в чём-то ошибаться. На всякий случай готовили запасные варианты. Возможно, таким запасным вариантом была я сама, так как какой-нибудь неизвестный мне первоначальный кандидат мог сойти с дистанции на последнем году учёбы в школе или после обнаружения наследственной страсти к алкоголю.

В любом случае, лестно считать себя основным элементом сложнейшей машины, управляющей миром на сегодняшний день. Впрочем, я впадаю в пафос, присущий моему покойному муженьку и его не менее покойному другу-американцу. Дурное влияние заразительно.

* * *

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем я согласилась поехать с Вадимом в Лиссабон. Босс требовал выяснить как можно скорее, сделал ли Вадим копии бумаг и фотографий, полученных от Виктора, а если сделал, то где они хранятся. Да я и сама понимала, насколько это важно.

Когда Вадим, раздувшийся от собственной спеси подобно общипанным павлинам, бродящим по закоулкам лиссабонских парков, важно и снисходительно разжёвывал мне, несмышленому созданию, что как только он будет готов скрыться, то первым делом уничтожит именно копии, если они, конечно, сделаны, я брякнула:

— А зачем ты сделал копии, если собираешься их уничтожить?

Только самодовольный толстяк (считавший себя, кстати, то ли Аполлоном, то ли Геркулесом в одном лице, но проходивший у нас в реестре под кличкой Коала из-за своей рыхлости и неопрятности) мог пропустить мимо ушей выдающий меня с головой вопрос. К счастью, великий аналитик воспринял это как излишнее любопытство.

Зачем я вопрос задала, сама не знаю. Не надеялась же, что Вадик, понизив голос, поведает заговорщицким шёпотом, что копии он не сделал или что они хранятся в таком-то месте. Хорошо ещё намекнул, что бумаги могут лежать в «Промсвязьбанке» на Манежной площади.

* * *

Когда стало ясно, что откладывать дальше нельзя, я сделала два небольших телодвижения: во-первых, прыснула на бритву мужа капельку раствора нитроглицерина, доступного в любой аптеке, во-вторых, угостила его чаем с кое-какими таблетками. После этого оставалось ждать.

Вадима я видела насквозь. Чуть ли не полтора десятка лет наблюдений многого стоят.

— Нервы, разумеется. Кому надо меня взрывать? Я прекрасно понимаю, что в разведке никто и никогда не убивает врага просто так, потому что человек не нравится или набедокурил. Любая ликвидация осуществляется после долгих исследований…

При чём тут взрывать? Я знала, что капелька с запахом взрывчатки красиво поставит точку на его самообладании, после чего состояние духа героя покатится под откос. Довести человека до нервного срыва не так уж и сложно, если знать его сильные и слабые стороны.

Ну, а дальше… человеку всегда можно подсунуть продающееся без рецепта лекарство, от которого, например, заболит горло, наступит жар, заломит суставы… Жертва решит, что у неё типичный грипп, покачает головой, мол, угораздило в самый напряжённый день жизни слечь с температурой, надо полечиться горячим чаем с лимоном.

Да ещё сожалеть станет, что не умеет делать так, как поступает в таких случаях жена: садиться, скрестив ноги, держа тело прямо, бессильно положив руки на колени открытыми ладонями вверх. И устремив взор куда-то в даль далёкую. Якобы получаса хватает на то, чтобы все признаки недомогания убежали…

У каждого человека есть свой порог восприятия. Вадим надменно верил, что его жена настолько тупа, что верит в йогу как панацею от всех бед. И хорошо, что верил.

Как там у него написано:

— Билеты купила?

— На завтра.

— Почему на завтра? Мы же говорили о сегодняшнем вечере.

— А на сегодня ничего не было. Рейс забит.

…Если бы не верил, сообразил бы, что кроме невероятного по сложности и абсурдности варианта «все билеты на рейсы из Лиссабона заказаны нашими преследователями», есть простой — довести человека до нервного срыва, устроить недомогание и самой отправиться в авиакассу, чтобы купить билет на завтрашний рейс вместо сегодняшнего.

Опять не обойтись без цитаты:

— Одна ночь ничего не решит. Зато я тебя лечить буду. Редко мне это удаётся.

И я его успешно вылечила. От всех болезней сразу.

Часть вторая 11. Она и он

Мне себя упрекнуть не в чем. Установленные людьми законы я не нарушала, разве что на красный свет улицу перебегала да и то, когда рядом машин не было. Законы мироздания (назовите их заповедями Господними) тоже старалась чтить.

О ненависти к Вадиму речи нет, как бы гадко он со мной не поступал. Он же не виноват, в самом деле, что для успеха работы мне пришлось его в себя влюбить. Если бы он принимал как должное свою ограниченность, а не считал себя Страшилой Мудрым, возможно, я бы не с таким удовольствием отправила его в заоблачные кущи…

Я даже не исключаю, что где-то в самом начале мне было не так уж тошно находиться в его обществе. Если так было, то те мысли давным давно забыты.

Вообще-то я давно заметила, что чем больше человек старается делать добра, тем меньше его любят окружающие, требуя от него всё большего и большего. Вадим же, наоборот, был ярым эгоистом и скрягой. Потому его все и любили.

Но я признаю, что нет вины Вадима в том, что он был выбран на роль подопытного кролика, посажен в странный лабиринт и отправлен в долгий путь. Правда в отличие от кролика, награда ждала Вадима, если бы он разгадки не нашёл. Тогда бы остался жить.

Но он лабиринт разгадал. Прошёл по нему от начала до середины, отметил каждую впадинку на дороге, каждую выбоинку в стенах. И не просто разгадал, но решил разгадкой поделиться с другими. Тем хуже для него.

* * *

Последний этап начался, когда Вадим предложил отдохнуть в Испании. Барселонское знакомство с Виктором в ресторане на набережной, где мы лакомились паэльей, запивая моей любимой сангрией, в принципе, ничего не решало. Разумеется, хитроумная уловка супруга, уверявшего, что Виктор живёт в Испании, выглядела смешно — настолько от Фуэнтеса разило американцем. Но я в очередной раз сделала вид, что верю в ерунду, радостно набрасываемую муженьком на хрупкие девичьи плечи.

Виктор, впрочем, понравился. И байкой про заказ канелони или тортеллини в миланском французском ресторанчике, и латинским заражающим весельем.

Что он и есть тот самый американский партнёр, я поняла сразу. Чай, не кретинка…

О беспробудной вере Вадима в то, что Мари ничего не соображает, можно лекции читать. Размышления о том, как ни один профессионал не станет использовать прикрытие, вскрываемое одним телефонным звонком, равно как рассуждения о моей наивности набили оскомину уже к середине его опуса. Иногда, впрочем, приходила обида. Живёшь под боком десять лет, а тебя все эти годы принимают за полную дуру.

(Кстати, на экзаменах в разведшколе я получила высший балл за самое остроумное решение вопроса, как поступить с женской сумочкой, если во время посольского приёма собеседник приглашает тебя на танец, а в сумочке спрятан работающий магнитофон).

Но поездка в Барселону привела к любопытному выводу — Вадим стоял на пороге разгадки. Не то, чтобы это нас волновало. Мероприятие можно было с успехом воспринять как учебное. Уточнить, какие прорехи слишком вылезают наружу, а посему раскрыты игроком без особых изысканий, наложить очередные заплаты, отвлечь внимание лишних лиц, избавиться от Вадима и вернуться к текущей службе.

Мы выжидали понимая, что рано или поздно нарыв прорвётся. Имело ли смысл заранее, не дожидаясь взрыва, ситуацию разрядить, пристукнув Вадика где-нибудь в подворотне? Подобное развитие событий не исключалось, поэтому я и показала мужу все краткие пути через окрестные дворы, зная его любовь к кратким путям… Но бить по голове этого недоумка не имело смысла, пока он не выполнил порученную работу. Речь, конечно, шла не о сорока архивных папках, переданных одними правителями другим, а о той одной, единственной, стоящей дорого.

Я незаметно подводила мужа к мысли о возможности решить одним махом вопрос спокойной и сытной жизни. Иногда подсказывала ходы и решения, ускоряя поиск. Надеялась, что к лету две тысячи четвёртого Вадик, наконец-то, будет держать в руках так необходимое нам сокровище. Затем останется раздавить его как надоевшего комарика.

* * *

Когда Виктор вызвал Вадима в Португалию, мы поняли, что это подарок судьбы. На срочный запрос партнёрам в США нам ответили, что Виктор пробил командировку, заявив, что едет в Албуфейру по просьбе Вадима, никакой надобности в поездке наши американские коллеги не видели. Виктор на поездке настоял, его начальство не очень-то упиралось.

Стало понятно, что эти два одиночества встречались не ради улаживания деталей в передаваемых документах.

Вадим и тут показал свою ограниченность:

— Не понимаю, зачем Виктор сделал своим работодателям прощальный подарок, сообщив, что я разгадал операцию с «Акилле Лауро». Очевидно, признание Виктора позволило им сообразить, что теперь документы по делу у меня.

Кто этому великому аналитику напел, что можно делать выводы на основе высосанных из пальца фактов? С чего он взял, что Виктор рассказал работодателям о разгадке? Сам факт встречи двух гениев сыска стал достаточным подтверждением того, что пора завершать дело — побудить Вадика к лихорадочным действиям и помахать ему ручкой.

Мой босс срочно уведомил американцев, что Вадим понял, кто убил Кеннеди в 1985 году. Те ликвидировали никому не нужного Абу Нидаля. Начальство Вадима уведомили, что тот получил от Фуэнтеса какие-то документы. Вадима спросили, почему он до сих пор их не зарегистрировал. Вадим впал в отчаяние. Через день мы отправились в Португалию.

* * *

Как там мой покойный супруг сказал в самом начале своего многоречивого отчёта?

«Очень хочется надеяться на то, что история нашей жизни завершится красивой фразой:…и они жили долго и счастливо, и умерли в один день. Надеяться на то, что этот день наступит очень и очень не скоро, что наша история не заканчивается сегодня».

Ещё одно подтверждение того, что никогда и ничего нельзя рассчитывать наперёд. В один день Вадику и мне умереть не получилось. Не судьба.

Часть вторая 12. Скорпион (Scorpio)

Скорпион (Scorpio) — зодиакальное созвездие и знак Зодиака, охватывающий период с 16 октября по 23 ноября. Согласно астрологическим представлениям, скорпион чрезвычайно эгоистичен, но упорен. Его не останавливают трудности и осложнения, он всегда найдёт и устранит причину неудачи. Скорпионы аккуратно ищут правильный путь, и если выбирают неверную дорогу, то не боятся вернуться и начать путь заново. Дорогу Скорпиону лучше не перебегать — конкурент он опасный, обид не забывает и не прощает. Скорпион любит власть, что же касается денег, то они — не более чем средство для её достижения и укрепления. Скорпион умеет дождаться своего часа. Его успех начинается там, где застряли или отступились другие. Скорпион играет наверняка, взвешивая риск. В борьбе за выживание прибегает к крайним мерам, со стороны кажущимся жестокими, если не садистскими, но сам Скорпион считает себя добрейшим существом.

Поверьте, распороть горло Вадиму мне удовольствия не доставило. Особенно, когда Вадик вдруг открыл глаза, проснувшись с перерезанными артериями, и задёргался, глядя на меня в ужасе и непонимании. В этот момент стало не по себе, и я искренне постаралась завершить дело побыстрее, не заставляя Вадика зря мучиться. Даже слёзы на глазах выступили от напряжения. А он ещё завертелся и пытался меня за руки хватать. Хотите верьте, хотите нет — но в этот момент я с укоризненным вздохом попросила его не дёргаться и мне не мешать:

— Давай побыстрее закончим и простим друг друга.

* * *

Портфель Виктора будет на столе у босса завтра утром. А эти строки, завершают наше совместное с Вадимом произведение. Каким образом бумаги передам, об этом, извините, докладывать не собираюсь. Впрочем то, что мы собираемся предпринять, тайной не является.

Поэтому, извольте.

Семьсот кадров плёнки Запрудера, скрываемые от общественности долгие годы и выброшенные на продажу только в начале двадцать первого века, оценены в шестнадцать миллионов долларов.

Сколько же стоят настоящие, не поддельные факты о жизни Кеннеди после покушения? О лечении, о сети приближённых лиц, о руководящих указаниях президента Джонсона, об убийстве Роберта Кеннеди в момент принятия им решения о прозрении? О замужестве Жаклин и Онассиса, о вывозе Джона Кеннеди на остров Скорпиос, об его ликвидации, о зачистке тех, кто обратил внимание на несуразности и прикоснулся к разгадке — от Кристины Онассис до секретарши Роберта Кеннеди, от Карлитоса Менема до Джона Кеннеди-младшего, самолёт которого рухнул в море, не долетев нескольких миль до дома…

Сколько стоит разъяснение странных, на первый взгляд далёких друг от друга фактов — перестройка, побег Юрченко, захват «Акилле Лауро», пожар самолёта на Мальте, ликвидация Абу Нидаля, пожар в банке на Манежной площади в Москве?

Сколько стоят доказательства того, что в качестве ответной услуги советский лидер попросил американцев обеспечить успех своих начинаний посредством тонко задуманной и изящно проведенной операции с посадкой немецкого самолётика на Красную площадь?

Сто шестнадцать миллионов? Миллиард шестнадцать миллионов? Понятия не имею. Моё руководство определит истинную цену портфеля Виктора.

Часть вторая. Последняя. Скорпион (Scorpion)

Скорпион — древнейший отряд наземных членистоногих. Во внешнем облике наиболее характерны крупные клешни и членистый гибкий хвост с ядовитым аппаратом на конце кривого острого жала. Скорпионы активны ночью, а днем прячутся в укрытиях. Добыча схватывается клешнями. При сопротивлении жертвы, скорпион жалит её несколько раз, обездвиживая и убивая ядом. Объекты охоты скорпиона очень разнообразны. Пьют скорпионы только воду. При совместном содержании в небольших садках скорпион нередко поедает собрата.

Скорпион фигурирует в древних мифах египтян и в прописях средневековых алхимиков как магический атрибут превращения свинца в золото. У христиан считается типичным компонентом фауны преисподней.

Яд скорпиона действует быстро, но не мгновенно: ужаленные враги умирают не сразу, мучаясь некоторое время в предсмертных конвульсиях. Особенно богата скорпионами фауна Индии, где их насчитывается свыше 80 видов.

Измена — красивое слово. Не более. Я совершила измену по отношению к собственному супругу. Тот изменил присяге ради обогащения. Виктор изменил стране из-за злорадства и чувства мести. Джон Кеннеди изменил конституции ради порядка. Его подельники изменили президенту ради спасения страны. Лидеры обеих стран изменяли своим народам ради развития цивилизации…

Объявляемые цели иногда красивы, иногда низменны. Только какая разница? Кто никогда не совершал измены, тут пусть первым бросит в нас камень.

* * *

И они жили счастливо и умерли в один день.

Прощание

Тишина… Забвение… Сон…

Непостижимое очарование «Сатанинских стихов» Салмана Рушди.

Непреходящая притягательность «Третьего Глаза», «Золотой Мантии», «Пещеры древних» Сирила Хоскина.

Сумерки, сумрачный огонь свечи, страстно охватывающий плоть, неистово кричащий о вечности, о круговороте воскрешений, возрождений, восхождений…

Обаяние заточенного лезвия, плавно, нежно и ласково гладящего тонкую выпуклость голубоватой соломинки вен, еле-еле выглядывающих из-под кожи… Так же нежно и щемяще-спокойно облизывающего пульсирующую струйку артерии и вдруг резко, страстно, небрежно и чётко вспарывающего поверхность шеи… Перекрывающего путь пылающе-красной крови, прекращающего твоё существование на этой планете…

И вновь сумрачный огонь свечи, напрасно умоляющий тебя вспомнить о том, что ты вечен…

Сумерки. Сон. Забвение. Тишина.

Вадим явно различает слёзы на лице Мари.

Поняв, что это слёзы, успокаивается.

Как огни, гаснут люди…

Постскриптум

Средь множества иных миров

Есть, может, и такой,

Где Кот идет с вязанкой дров

Над бездною морской.

(Вадим Шефнер)

Конец

Приложения к роману «Измена»

Приложение 1. Черновик первой страницы мемуаров Виктора Фуэнтеса

Из текста становится ясно, что приступая к работе, Виктор сомневался, писать ли документальный отчёт для узкого круга лиц или художественное произведение, предназначенное для публикации. Недосказанность и туманность текста не оставляют сомнений в том, что перед нами черновик.

Английский текст (русский перевод под английским текстом)

This novel is set against the background of an actual historical event. This is not quite a novel. It's the first and complete true story of the John Kennedy affair. The facts quoted in the text are all authentic. The characters are entirely real. Some of the events exposed could not be proved at the moment. People ask me why I’ve waited so long to tell what really happened. And there are a number of reasons: moral, conceptual, professional, corporative. This is not a simple story to tell. But enough time has passed. Newspapers, magazines, radio, television stations across the world have spoken about one of the most elaborate, shocking cover-ups of the XX century.

It is my turn to set the facts straight.

Before I begin to unravel this explosive story, it is essential that I establish my own credibility.

I have been a professional spy for the past forty years. I was a high-ranking officer in one of the most tenebrous and horrendous services. My job was related to the United States, but I have worked against them, as incredible as it may seem to you.

No work of fiction has ever been written by my hand. And this one is to be my first and quite possible my last report meant to appear not only for a very restricted set of professional eyes…

Most people who lived in the US in the early sixties and are still alive have a keen recollection of where they were and what they were doing on November 22, 1963, the day the President Kennedy «died». Well, although not an avid Kennedy fan, I remember my shocking feelings when I heard that he had been «killed», becoming oddly intrigued.

From the beginning the «Kennedy affair» generated great interest among all sorts of people, starting from the government agencies and ending with movie people. Among those interested, were my employers.

Unlike hundreds of millions of people, I could get enough information about the assassination attempt and all the developments related to it for the last forty years.

But I have never become obsessed with the story. It used to be my job, to deal with John Kennedy (I’d rather say with cover-up, of course). It was never my intention to write a book, a novel or an open report about it.

I have no choice now.

This book would be a combination of well-known facts, such as true exposures or mythology brought to life by those interested in it, and my own experience. But time I recur to the mythology, I’ll advise the reader that I’m not sure about the reality of those facts, I mention.

Would I be in great danger after the book is presented to the public? Well, the answer will be a simple one: Not at all. I’m finished and I’ll be dead in about two month from now.

Перевод на русский язык

Этот роман написан на основе реальных исторических событий. Это не просто роман — это полная и правдивая история покушения на Джона Кеннеди.

Приведённые в тексте факты аутентичны. Все персонажи являются реальными лицами.

Меня могут спросить, почему я так долго ждал, прежде чем рассказать правду. Причин много: моральных, концептуальных, профессиональных, корпоративных. Эту историю не так-то просто излагать. Но прошло достаточно много времени. Газеты, журналы, радио, телевидение, опубликованные во всём мире книги уже высказались по поводу одной из самых тщательно разработанных и шокирующих тайных операций двадцатого века.

Настала моя очередь продемонстрировать истинные факты.

Прежде чем приступить к распутыванию этой взрывоопасной истории, мне представляется крайне важным показать степень серьезности и уровень доверия к моим словам. В течение сорока лет я был профессиональным шпионом. Я занимал высокое положение в одном из самых тёмных и наводящих ужас ведомств. Ведомство принадлежало США, но, как бы невероятно это ни звучало, работал я против Америки.

Я никогда не писал художественных произведений. И это произведение будет первым, если не единственным, письменным трудом, предназначенным не только для профессионального просмотра.

Многие из тех, кто жил в США в начале шестидесятых годов, всё ещё живы и прекрасно помнят о том, что произошло 22 ноября 1963 года, когда «умер» президент Кеннеди. Хотя я и не был убеждённым его сторонником, помню шок, испытанный мною при известии об «убийстве», помню, что был сразу же заинтригован.

С самого начала «дело Кеннеди» вызвало колоссальный интерес со стороны самых разных людей, начиная с правительственных агентств и заканчивая работниками кино. Среди заинтересованных лиц находились и мои работодатели.

В отличие от сотен миллионов людей, я получил достаточно правдивую информацию о попытке покушения и обо всех событиях, связанных с развитием ситуации в течение сорока лет.

Но я никогда не был этой историей одержим. Да, я работал по делу Джона Кеннеди (точнее занимался сокрытием истинных фактов). Но я никогда не мечтал написать об этом книгу или выставить на всеобщее обозрение публичный отчёт.

К сожалению, у меня не остаётся выбора.

В этой книге собраны общеизвестные факты, такие как раскрытие мифов, придуманных теми, кто был заинтересован в мифотворчестве. В ней также будет изложен мой собственный опыт.

Ожидает ли меня опасность после публичного представления книги? Ответ однозначен и прост: нет! Ни в коем случае. Моя жизнь закончена, и через два месяца я буду мёртв.

Приложение 2. Докладная записка Н. С. Хрущёву

Эта справка подготовлена для Н. С. Хрущова. Автор не указан. Не указана и дата, однако очевидно, что справка составлена не позднее середины декабря 1963 года. Из текста следует, что именно спецслужбы СССР предложили создать версию участия ЦРУ в покушении на Кеннеди. По иронии судьбы, интересы советского руководства в данном случае совпали с интересами руководства США… Документ попал в США в ноябре 1999 года, когда российские власти передали американцам сорок папок с документами по делу Джона Кеннеди и Ли Харви Освальда. Публикуется впервые. Пояснения автора публикации выделены курсивом.

История ЦРУ. ЦРУ реорганизовано из службы стратегической разведки, в которой к окончанию Второй мировой войны работало двенадцать тысяч человек. Служба поначалу занималась разными вопросами, начиная с изучения системы железных дорог в Европе и заканчивая съемками пропагандистских фильмов. В её становлении приняли активное участие Французское центральное бюро разведки и действий и Британское агентство спецопераций.

Первый руководитель службы — генерал Уильям Донован, ирландец, католик, человек энергичный. Любил шутить. Был небольшого роста, выглядел увальнем, но впечатление было обманчиво. Легко шёл на контакт, любил инициативных подчинённых, давал разрешение на самые авантюрные операции. Получил кличку Дикий Билл. Во время Первой мировой войны командовал батальоном, заслужил почётную медаль Конгресса — высшую награду США.

Донован набирал сотрудников, ориентируясь только на их компетентность. Приложил большие усилия, стараясь убедить президента Рузвельта создать самостоятельную разведывательную организацию США.

Организация создана декретом президента в июле 1941 года. В ноябре того же года президент предоставляет ей право шпионажа за рубежом. До этого США не имели стратегической внешней разведки.

Армия, военно-морской флот и ФБР выступили против создания службы, считая, что они и сами могут справиться с поставленными задачами. До сего момента в отношениях между ЦРУ и этими ведомствами имеют место трения.

Донован не обращал внимания на политические взгляды сотрудников. Уважал коммунистов за решительность и убеждённость. Привлекал ветеранов антифашистской войны в Испании, защищал левых от нападок ФБР, назначая коммунистов даже на важные посты.

Впервые организация отличилось при подготовке десанта в Северную Африку в 1942 году, сумев дезинформировать противника в отношении района десантирования. Спецотряды службы захватывали немецкие полевые аэродромы и важные участки дорог (в составе отрядов были опытные бойцы, отличившиеся ещё в Испании).

Организация принимала активное участие в подготовке десанта в Италии в 1943 году, в Нормандии летом 1944 (сотрудники Донована собрали 60 % сведений, позволивших провести успешную высадку), в Японии в 1945 году. В оккупированных странах Европы и Азии действовали сотни парашютистов — агентов службы. Капитуляция немцев в Северной Италии в 1945 году была подготовлена швейцарским бюро службы, возглавляемым Алланом Даллесом.

1 октября 1945 президент Трумэн принял решение о реорганизации и переименовании службы в ЦРУ. Тогда же были уволены сотрудники, известные левыми взглядами. Сегодня в штате ЦРУ насчитывается шестьдесят тысяч человек.

С пятьдесят пятого года ЦРУ ежедневно предоставляет президенту США отчёт о событиях в мире и разрабатывает рекомендации к действиям.

Рекомендации составляются с учётом не только интересов правящих кругов США, но и с учётом склонностей президентов. К примеру, для Джона Кеннеди в этих справках описывались любовные предпочтения зарубежных лидеров.

Положение дел на сегодня: ЦРУ представляет собой бюрократическую, плохоуправляемую (так в тексте справки) организацию, переживающую период кризиса. После Донована на пост директора ЦРУ назначается не профессиональный разведчик, а политик, связанный напрямую с очередным президентом страны.

На момент гибели президента Кеннеди организацию возглавляет Джон МкКон (такое написание фамилии в тексте справки), занимающий должность с сентября 1961 года.

МкКон в США известен плохо. Никогда не даёт интервью, не произносит речей. Однако занимает прочное место в пятёрке ведущих политиков США. Ранее был председателем комиссии по атомной энергии США.

МкКон — человек среднего роста. Тщательно ухаживает за причёской, но седые волосы не красит. Лично готовит ежедневные обзоры президенту. В остальном руководит организацией через заместителей и руководителей отделов, не вникая в подробности.

С руководителями других ведомств поддерживает ровные, но сухие отношения. Сложно складываются отношения с министром обороны Робертом Макнамарой и директором ФБР Джозефом Кэрроллом. В закрытом письме президенту США Маккон (так в тексте справки. Как видим, написание фамилии на русском языке ещё не устоялось) обвинил Макнамару в публичном раскрытии методов действий американской разведки (Макнамара показал по телевизору фотографии наших ракет на Кубе. По фотографиям можно судить об уровне американской техники).

В Сенате США у Маккона есть сильные противники — против его назначения проголосовали пятнадцать сенаторов из девяноста (так в тексте справки. На самом деле в Сенате сто человек).

Маккон — человек властный, любит острые ситуации, когда приходится быстро предпринимать решительные действия. Ревностный католик, часто посещает церковь.

Ярый антикоммунист. Будучи председателем комиссии по атомной энергии США, настаивал на развитии атомного оружия. Решительно выступал против прекращения испытаний и даже против ограничений на испытания атомного оружия. В 1956 году из-за несогласия с мнением руководства страны по этому вопросу подавал в отставку. Отставка принята не была.

Внешне выглядит несколько наивным, всегда любезен, голоса никогда не поднимает. На самом деле очень решителен и властен. Ошибок не прощает. Одна из любимых фраз: «Меня сложности не интересуют. Мне нужны результаты».

На посту директора ЦРУ сменил Аллена Даллеса, который разработал принципы деятельности ЦРУ за рубежом и принципы проведения подпольных операций.

Даллес вместе с заместителями Чарльзом Кэйбеллом, Ричардом Бисселом и другими был уволен после провала десанта на Кубу.

ЦРУ постоянно соперничает с другими службами — отделом военной разведки (DIA) Министерства обороны, ФБР и другими. Руководство ЦРУ недовольно передачей некоторых полномочий этой организации Министерству обороны США.

Министерство иностранных дел США запрещает назначать сотрудников ЦРУ на должности выше первого секретаря посольств, в связи с чем разведчики вынуждены занимать посты военных атташе и подчиняться дипломатическому руководству.

Несмотря на относительную молодость, ЦРУ приобретает всё большее влияние в определении внешней политики США.

Особо успешными операциями считаются свержение народного правительства в Гватемале в 1954 году, дестабилизация обстановки в Ираке и Иране, приведение там к власти американских марионеток, строительство туннеля для прослушивания переговоров советского командования на территории ГДР, получение важной развединформации от изменников родины Пеньковского, Долницына и Носенко (арестованных нашими органами за измену родине) и т. д.

Сложно сказать, знают ли в ЦРУ, что туннель под границей ГДР с первых дней существования работал под контролем нашей разведки. Нет оснований считать, что ЦРУ удалось внедрить других долговременных агентов в состав советских вооруженных сил или на важные посты в партии и правительстве. Однако, терять бдительность наши контрразведчики не считают возможным. Проводятся необходимые действия по предотвращению вербовки советских людей со стороны вражеской агентуры.

Руководящие кадры ЦРУ. Джон Маккон полностью сменил стиль работы агентства и расставил на ключевые посты своих людей.

Заместитель Маккона по общим вопросам — Лиман Киркпатрик. Инвалид, передвигающийся в инвалидном кресле. Умён и талантлив. Занимается только работой, личная жизнь его не интересует. Один из тех, кто остался в ЦРУ со времён Даллеса, при котором Киркпатрик занимал должность генерального инспектора. Стал заместителем Маккона, обвинив своего шефа и других членов руководства в попустительстве Фиделю Кастро.

Второй заместитель — Ричард Хелмс, сорока девяти лет от роду, бывший журналист. Занимается планированием. Даёт добро на проведение секретных операций. Шатен, симпатичен, пользуется успехом у женщин. Любит импровизации, но умеет просчитывать последствия, готов отказаться от проведения операции при малейшем сомнении в успехе. Благоразумен и осторожен, несмотря на склонность к богемной жизни.

Заместитель по получению и обработке информации — Рай Клайн. Сорок пять лет, коренастый, рыжеват, работал преподавателем в университетах. Скорее осторожен, чем храбр. Начал серьёзную перестройку ведомства, делая упор на сбор информации аналитическим путём из открытых источников. С этой целью набирает специалистов широкого профиля. Клайн имеет право лично звонить в Белый Дом в случае получения на его взгляд надёжных улик, доказывающих серьёзность и срочность положения. Именно он сообщил Белому Дому о наличии советских ракет на Кубе. С целью быстрого реагирования на советскую угрозу установил особый режим работы отдела, работающего против СССР, в связи с чем его подчиненные начинают работу в час ночи, то есть, в девять утра по московскому времени.

Шерман Кент — последний из числа главных помощников Маккона. Занимает тихую и на первый взгляд незаметную должность начальника национального аналитического бюро. Именно он интерпретирует полученную информацию и делает соответствующие выводы. Всего у него в подчинении двенадцать сотрудников. Работал преподавателем Яльского университета. Очень некрасив, черты лица грубые и, скорее, крестьянские, однако очень умён, умеет просчитывать ходы противника, замечает малейшие подробности в поступающей информации… Должность очень рискованная, так как от рекомендаций Кента зависят действия правительства. В случае ошибочных рекомендаций ему грозит немедленное увольнение.

Считаем необходимостью использовать опыт американцев по работе аналитического бюро в качестве образчика для создания подобной службы у нас («образчик» — так в тексте).

После увольнения в июне 1963 года Герберта Сковилла с поста заместителя директора ЦРУ по научной разведке (по науке и технике согласно недавнему переименованию) эта должность, считающаяся последней из ключевых, до последнего времени оставалась вакантной. Только что на этот пост назначен Альберт Вилон. В его подчинении будут все технические службы разведки — от организации полётов самолётов-шпионов до разведспутников и других технических новинок. Сведения об этом человеке находятся в процессе обработки.

Рекомендации. В связи с убийством президента США Джона Кеннеди рекомендуется следующее:

1. Проведение активных действий, направленных на дискредитацию ЦРУ в глазах американской и мировой общественности путём раздувания слухов об участии ЦРУ в покушении. Действия должны включать в себя разработку убедительной мотивации заговора ЦРУ, показ попыток ЦРУ скрыть истину, публикацию фактов, доказывающих участие агентов ЦРУ в заговоре, разработку журналистов, писателей, общественных деятелей США и других стран с целью привлечения их к написанию статей и публичным высказываниям с обвинениями ЦРУ в заговоре. Особое внимание уделить финансированию мероприятий.

2. Организация действий, направленных на уменьшение упоминаний СССР и Кубы в материалах о покушении. Затушёвывание того факта, что убийца президента США провёл год в СССР, а также являлся активным сторонником Фиделя Кастро, принимая участие в демонстрациях в защиту острова свободы. В случае невозможности полностью исключить упоминание, разработать версию о том, что Освальд был агентом ЦРУ во время поездок в СССР и на Кубу. (Ошибка: на Кубу Освальд не ездил, хотя подавал прошение о визе.)

3. Распространение слухов о неприглядных личных качествах руководителей различных ведомств, например, об якобы гомосексуализме начальников и т. д.

Можно с уверенностью утверждать, что в случае проведения активной целенаправленной работы в указанных направлениях престижу американских шпионских служб будет нанесён непоправимый ущерб. Там самым будет обеспечен успех миролюбивых действий Советского Союза, направленных на победу прогрессивных сил всего человечества.

Ниже рукою Хрущёва красным карандашом начертана резолюция: «Обвинить ЦРУ в убийстве Кеннеди. План действий предоставить к концу декабря. Включить необходимую бухгалтерию».

Приложение 3. Расшифровка аудиозаписи окончания беседы директора ЦРУ Маккона с сотрудниками

Окончание беседы между директором ЦРУ Джоном Макконом и его сотрудниками. Хранится в архивах КГБ. Как она туда попала, неизвестно. Копия записи передана в США в 1999 году наряду с другими материалами по делу Кеннеди (папка 26, стр.14).

Дата записи: 23 ноября 1963 года. Время: примерно в 8.20 по восточному времени. Место: аэропорт Лав-Филдс, город Даллас. Автор записи неизвестен.

Английский текст

McCone: I’m through. Questions are welcome.

Voice 1: What about the cover-up?

McСone: Start it under your own names. Had no time to think it over. Your initiative is welcome, but all the ideas should, as far as possible, be agreed upon. More questions.

Voice 2: Suppose I’m caught while I am into forging or disposing of evidence, what’d I do?

McCone (sounds irritated): Let’s get down to business, shall we? You seem to feel as if we are kind of having a goddamned party. All we need here is just piles of booze (bottles?) and half-stripped babes (babies?). Ask reasonable questions, if you please.

Voice 3: I’ve got one, sir. The communication routine and the head of the local crew…

McCone: Right you are. It’s just slipped of my mind. Sorry. You are assigned to take the lead at the start, for your initiative. It is either me or the President that you are to communicate with. I’d prefer not to draw in the President, but I am in no position to cancel his orders. If the things go out of control, it is up to the crew to take the right decision. You are to spend years together, as for the discharge, just forget about it. More questions?

Voice 1 (or 4? Hard to tell): No questions.

McCone: I do not know a thing about what we are up to. I do not know a thing about what it will lead to. But I know that it’s vital for the country. Sorry for the word, but it’s like that. Nobody is interested to hear your opinion or advice. You came here quite aware of the kind of the company you would be working for. Besides, it is not your first serious case. Now, into action. I am here today, investigating the «assassination». Expect Fuentes to deliver his report at 9 p.m. Dismissed… Oh, no, wait a second, Fuentes. One more thing… At least two guys from the Administration are into the case — the director of the FBI and somebody else whose name will remain a secret for now. May be, we’ll let know Malcolm Kilduff, or Clifton, or Hallet. There seem to be enough pros and cons as to each of them. Personally, I am inclined to invite Roy Kellerman, the Secret Service man some of you know. However, we shall return to these deliberations as we proceed. Well, (now) dismissed…

End of the recording.

Перевод на русский язык

Маккон: Я закончил. Если есть вопросы, готов ответить.

Голос 1: Наше прикрытие?

Маккон: Пока под своими именами. Не было времени думать. Инициатива приветствуется, но все идеи, по возможности, согласовывать. Еще вопросы?

Голос 2: Если меня схватят, когда я подкладываю улики или, наоборот, удаляю. Мои действия?

Маккон (рассерженно): Может быть, пора за работу? Вы, кажется, чувствуете себя, как на вечеринке. Не хватает батареи бутылок (выпивки?) и полуголых подружек (малышек?). Если есть нормальные вопросы — задавайте.

Голос 3: Есть, сэр. Система связи и начальник местной группы. Вы не сказали.

Маккон: Вы правы. Вылетело из головы. Виноват. Назначаю пока вас — за инициативу. Связь только со мной или президентом. Предпочел бы без него, но отменять его приказы не имею права. Если не справитесь с управлением, пусть группа сама решает. Вам годы вместе работать, а отставки не будет, не надейтесь. Еще вопросы?

Голос 4 (или голос 1): Вопросов больше нет.

Маккон: Не знаю, чем мы занимаемся. Не знаю, к чему это приведет. Но я знаю, что это жизненно необходимо для страны. Прошу прощения за такие слова… С вами не советовались, вас не спрашивали. Но при поступлении к нам вы знали, куда идете работать. И все вы не первый раз в серьезном деле. Действуйте. Сегодня я здесь (расследую убийство). Фуэнтес у меня для доклада — в 21 час. Свободны… Подождите… По меньшей мере ещё два человека из руководства в курсе — директор ФБР и кто-то ещё, фамилию которого пока не скажу. Возможно, будет поставлен в известность Малкольм Килдафф, или Клифтон, или Халлет. Лично склоняюсь к тому, чтобы пригласить Роя Келлермана., сотрудника секретной службы, которого некоторые из вас знают. Но об этом позже, по мере развития. Теперь свободны.

Конец записи.

Приложение 4. Объяснение Эдварда Кеннеди по поводу гибели Мисс Копечне

Текст объяснительной записки Эдварда Кеннеди в связи с гибелью Мэри Копечне

(Примечание Вадима. Записка написана на имя Доминика Арена, начальника полиции округа Марта Виньярд. Каким образом объяснительная попала к Виктору Фуэнтесу, неизвестно. Находилась в его портфеле среди переданных материалов.)

Английский текст (перевод на русский язык ниже)

To M. Dominick Arena. July 19, 1969. Martha’s Vinyard, Massachusetts.

On July 18, 1969, at approximately 11:15 PM in Chappaquiddick, Martha's Vinyard, Massachusetts, I was driving my car on Main Street on my way to get the ferry back to Edgartown. I was unfamiliar with the road and turned right onto Dike Road, instead of bearing hard left on Main Street. After proceeding for approximately one-half mile on Dike Road I descended a hill and came upon a narrow bridge. The car went off the side of the bridge. There was one passenger with me, one Miss Mary (Kennedy was not sure of the spelling of the dead girl's last name, and offered a rough phonetic approximation), a former secretary of my brother Sen. Robert Kennedy. The car turned over and sank into the water and landed with the roof resting on the bottom. I attempted to open the door and the window of the car but have no recollection of how I got out of the car. I came to the surface and then repeatedly dove down to the car in an attempt to see if the passenger was still in the car. I was unsuccessful in the attempt. I was exhausted and in a state of shock. I recall walking back to where my friends were eating. There was a car parked in front of the cottage and I climbed into the back seat. I then asked for someone to bring me back to Edgartown. I remember walking around for a period of time and then going back to my hotel room. When I fully realized what had happened this morning, I immediately contacted the police.

Перевод на русский язык

Г-ну Доминику Арена. 19 июля 1969 года. Марта Виньярд, Массачусетс.

18 июля 1969 года, примерно в 11.15 вечера, проезжая город Чаппакидик, округ Марта Виньярд, я вел машину, направляясь на паром в Эдгартауне с целью попасть домой. Я повернул с Мэйн Стрит направо на Дайк Род вместо того, чтобы держаться левой стороны и продолжать движение по Мэйн Стрит. Примерно через полмили дорога пошла под уклон, и я въехал на узкий мост. Машина соскользнула, выехав за пределы моста. Со мной была пассажирка по имени Мэри, бывшая секретарь моего брата сенатора Роберта Кеннеди. Машина перевернулась и стала тонуть, упав в воду вверх колесами. Я пытался открыть окна и двери, но я не помню, как очутился вне автомобиля. Я добрался до поверхности, но тут же нырнул снова, пытаясь понять, сумела ли выбраться из кабины пассажирка. Я чувствовал себя очень усталым и находился в шоковом состоянии. Помню, что я пошёл пешком назад, туда, где обедали мои друзья. Перед коттеджем стоял автомобиль, и я сел на заднее сиденье. Я попросил кого-нибудь отвезти меня назад, в Эдгартаун. Я помню, что какое-то время бродил вокруг, а потом пошёл в свой гостиничный номер. Как только пришёл в себя и осознал полностью случившееся, я немедленно обратился в полицию.

Справочные материалы к роману «Измена»

Список реальных лиц, упоминаемых или цитируемых в тексте книги

Занимаемые должности указываются на описываемый момент. Список составлен в соответствии с русским алфавитом.

Абу Нидаль (Abu Nidal, он же Sabri Khalil al-Banna) — арабский террорист

Абрамс, Гас (Gus W. Abrams) — подозреваемый в покушении на президента

Адамс, Кинси (Quincy Adams) — президент США в 19 веке

Альфасса Ришар, Мирра (Mirra Alfassa Richard) — основательница Ауровиля

Андерсен, Ганс Христиан (Hans Christian Andersen) — датский писатель-сказочник

Андерсон, Пол (Pol Anderson) — американский писатель

Арвад, Инга (Inga Arvad) — датская журналистка, подруга Гитлера и Джона Кеннеди

Арена, Доминик (Dominick Arena) — начальник полиции округа Мартас Виньярд

Аристотель — греческий философ

Бадаламенти, Анджело (Angelo Badalamenti) — композитор

Бакатин, Вадим — председатель Комитета государственной безопасности СССР

Бальзак, Оноре де (Honore de Balzac) — французский писатель

Банистер, Гай (Gui Banister) — подозреваемый в покушении на президента

Барлетт, Чарльз (Charlie Barlett) — корреспондент газеты Chattanooga Times

Баттель, Кеннет (Battelle Kenneth) — стилист, парикмахер Жаклин Кеннеди

Бенавидес, Доминго (Benavides Domingo) — свидетель по делу о покушении на Типпита

Белл, Дэвид (David Bell) — политобозреватель

Белл, Джек (Jack Bell) — журналист Ассошиейтед Пресс

Бенн, Джерри (Jerry Behn) — начальник охраны президента США

Боксли, Билл (Bill Boxley) — помощник окружного прокурора Джима Гаррисона

Боровик, Артём — российский журналист

Браун, Фредерик (Frederick Brown) — американский писатель-фантаст

Брейдинг, Юджин (Eugine Brading) — свидетель по делу о покушении на президента США

Брилл, Стивен (Steven Brill) — редактор издательской группы Hachette Filipacchi Magazines

Броверс, Ли (Lee Browers) — машинист поезда, свидетель покушения

Бувер, Ошинклосс Джанет (Janet Bouver Auchincloss) — мать Жаклин Бувер Кеннеди

Вали, Уильям (William Whaley) — свидетель по делу об убийстве Типпита

Ватель (Vatel) — семейный клан французских учёных 18–19 веков

Вицман, Сеймур (Seymour Witzman) — сотрудник полиции Далласа

Вехт, Сирил (Cyril Wecht) — доктор, патологоанатом

Видок, Эжен Франсуа (Eugène François Vidocq) — французский криминалист

Волтер, Каролин (Carolyn Walther) — свидетель по делу о покушении на президента

Вэнокур, Сандер (Vanocour Sander) — политический обозреватель

Гарбо, Грета (Greta Garbo) — американская киноактриса (не путать с Гретой Тюнберг)

Гаррисон, Джим (Jim Garrison) — окружной прокурор Нового Орлеана

Гевара, Эрнесто «Че» (Ernesto Che Guevara) — аргентинский революционер, шахматист

Герострат (Herostratus) — греческий уголовник

Гитлер, Адольф (Adolf Hitler) — фюрер Германии, шахматист

Грир, Билл (Bill Greer) — охранник и шофёр президента США

Гейтс, Джон (John Gates) — сотрудник ЦРУ в Великобритании, любовник Жаклин

Горбачёв, Михаил Сергеевич — Генеральный секретарь ЦК КПСС

Гудел, Чарльз (Charles Goodell) — конгрессмен

Гувер, Джон Эдгар (J. Edgar Hoover) — бессменный директор ФБР в течение 50 лет

Гуларт, Жоао (Joao Goulart) — президент Бразилии

Гюго, Виктор (Victor Hugo) — французский писатель

Даггер, Ронни (Ronnie Dugger) — главный редактор газеты Texas Observer

Даллес, Аллан (Allen Dulles) — директор ЦРУ, сенатор

Де Голль, Шарль (Charles de Gaulles) — президент Франции, шахматист

Дерп, Квентайн (Quentyn Derp) — сотрудник ЦРУ, охранник Жаклин Кеннеди

Диккенс, Чарльз (Charles Dickens) — английский писатель

Джефферсон, Томас (Thomas Jefferson) — президент США в 19 веке

Джианкана, Сэм (Sam Giancana) — крёстный отец мафии

Джонсон, Бёрд (Bird Johnson) — супруга вице-президента США

Джонсон, Линдон Б. (Lyndon B.Johnson) — вице-президент, позже президент США

Диана, леди (Lady Diane) — супруга наследного принца Великобритании

Добрынин, Анатолий — посол СССР в США

Дойл, Харол (Doyle Harol) — бродяга, подозреваемый в покушении на президента

Донован, Уильям (Bill Donovan) — первый директор ЦРУ

Дорфи, Джигми (Jigme Dorfi) — премьер-министр Бутана

Дьюк, Энджи (Angie Duke) — художник, начальник протокольного отдела

Желязны, Роджер (Roger Zeliazny) — американский писатель-фантаст

Запрудер, Абрахам (Abraham Zapruder) — кинолюбитель

Иоанн Павел Второй (John Paul) — Папа Римский

Кабелл, Ирл (Earl Cabell) — мэр Далласа, штат Техас

Кабелл, Чарльз (Charles Cabell) — брат предыдущего, заместитель директора ЦРУ

Кэнфилд, Майк (Mike Canfield) — муж сестры Жаклин Кеннеди

Каплан, Григорий (Цви) — житель Израиля

Карр, Рандольф (Randolph Carr) — свидетель по делу о покушении на президента

Кастанеда, Карлос (Carlos Castaneda) — американский писатель-юморист

Кастро, Фидель (Fidel Castro) — кубинский диктатор

Кашинг, Ричард (Richard Cushing) — католический священник, кардинал

Кифовер, Ист (Estes Kefauver) — сенатор США

Катков Аркадий (Arkady Katkov) — сотрудник консульства СССР в Бейруте, агент КГБ

Каузов Сергей (Kauzov Serguey) — муж Кристины Онассис, гражданин СССР

Кеннеди, Джозеф (Joseph Kennedy) — отец Джона Кеннеди

Кеннеди, Джон Фицджеральд (John Fitzgerald Kennedy) — президент США

Кеннеди, Джон Младший (Jonh Kennedy Junior) — сенатор, сын Джона Кеннеди

Кеннеди, Жаклин Ли Бувер (Jacqueline Lee Bouvier Kennedy) — супруга Джона Кеннеди

Кеннеди, Роберт (Robert Kennedy) — брат Джона Кеннеди, министр юстиции

Кеннеди, Роз Элизабет (Rose Elisabeth Kennedy) — жена Джозефа Кеннеди

Кеннеди, Эдвард (Edward Kennedy) — брат Джона Кеннеди, сенатор

Келлерман, Рой (Roy Kellerman) — охранник президента США

Керри, Джес (Jesse Carry) — начальник далласской полиции

Клингхоффер, Леон (Leon Klinghoffer) — имя, выбранное Джону Кеннеди для турпоездки

Конноли, Джон (John Connoly) — губернатор штата Техас

Конрад, Джозеф (Josheph Conrad) — английский писатель

Копечне, Мэри (Mary Jo Kopechne) — секретарша Роберта Кеннеди

Корде, Шарлотта (Charlotte Corday) — убийца Жана Поля Марата

Корнвелл, Бернард (Bernard Cornwell) — английский писатель

Костнер, Кевин (Kevin Costner) — американский киноактёр

Кракси, Бетино (Betino Craxi) — премьер-министр Италии

Крассье, Маргарет (Marguerite Krassier) — свидетель по делу о покушении на президента

Купер, Ал (All Cooper) — хирург Паркландской больницы

Кэмпбелл, Экснер Джудит (Judith Cambell Exner) — элитная проститутка

Ладен, Бен Усама — международный террорист

Лакинский, Вент Юджин (Vent Eugene Lakinsky) — писатель, друг семьи Кеннеди

Лансдейл, Джен Эдвард (Gene Edward Lansdale) — заместитель директора ЦРУ

Ленин, Владимир (он же Ульянов) — один из вождей российской революции, шахматист

Леннон Джон (John Lennon) — известный певец

Леони, Рауль (Raul Leoni) — президент Венесуэлы

Линькольн, Авраам (Abraham Linkoln) — президент США

Линкольн, Эвелин (Evelyn Linkoln) — секретарь Джона Кеннеди

Лонг, Рассел (Russel Long) — сенатор США

Мальочио, Джозеф (Joseph Maglioccio) — крёстный отец мафии

Манчестер, Вильям (William Manchester) — писатель

Манчетти, Виктор (Victor Mancetti) — сотрудник ЦРУ

Маккарти, Джозеф (Josef McCarthy) — сенатор от штата Висконсин

Маклелланд (Maclelland) — врач-терапевт Паркландской больницы

Макхью, Годфри (Godfroy McHugh) — генерал ВВС, командир отряда самолётов президента

Марат, Жан Поль (Jean Paul Marat) — один из вождей французской революции (См. Корде)

Марканд, Филлипс (Phillips Marquand) — сын известного писателя, любовник Жаклин

Марта — домработница семьи Джона и Жаклин Кеннеди

Менем, Карлитос (Carlitos Menem) — сын Карлоса Сауля Менема, президента Аргентины

Мерсер, Джулия Анн (Julie Ann Mercer) — свидетельница по делу Джона Кеннеди

Макклой, Джон (John J. McCloy) — сенатор, член комиссии Уоррена

Маквиг, Джим (Jim McVeagh) — вымышленный персонаж романа «Ночь в Кэмп Дэвиде»

Маккон, Джон (John J. McCone) — директор ЦРУ на момент покушения на Кеннеди

Могреншилдт, Джордж (George Mohrenschildt) — подозреваемый в покушении на президента

Мурмэн, Мэри (Mary Moorman) — свидетельница по делу о покушении на президента

Нго Динь Зьем (Ngo Dinh Diem) — президент Южного Вьетнама

Монтан, Ив (Yves Montand) — французский певец и актёр

О’Нил, Франсис (Francis O’Neil) — агент ФБР

Освальд, Ли Харви (Lee Harvy Oswald) — убийца президента США

Онассис, Александр (Alexander Onassis) — сын Аристотеля Онассиса

Онассис, Аристотель (Aristotelis Onassis) — греческий миллиардер

Онассис, Афина (Athina Onassis) — первая жена Аристотеля Онассиса

Онассис, Кристина (Christina Onassis) — дочь Аристотеля Онассиса

Остин, Дан (Dan Oustin) — сотрудник охраны президента Кеннеди

Оуен, Вейн (Wayne Owen) — доктор, свидетель по делу Кеннеди

Передниосис, Дмитрий (Dmitrios Peredniosis) — магистр эзотерических наук, шахматист

Пилинский, Адам (Adam Pilinski) — непревзойдённый фальсификатор почерков

По, Эдгар (Edgar Poe) — американский писатель

Погребин, Абигайль (Abigail Pogrebin) — журналистка

Прайс, Джек (Jack Price) — главврач (администратор) Паркландской больницы

Прусакова, Марина — жена Ли Харви Освальда

Пух (Pooh) — проститутка, любовница Джона Кеннеди

Рампа, Лобсанг (Lobsang Rampa) — псевдоним Хоскина Сирила (см. Хоскин Сирил)

Рассел, Ричард (Richard Russel) — сенатор, член комиссии Уоррена

Рейган, Рональд — президент США

Рейнольдс, Уоррен (Warren Reynolds) — свидетель по делу о покушении на президента

Робертс, Ирлин (Earline Roberts) — хозяйка квартиры Освальда

Ровланд, Арнольд (Arnold Rowland) — свидетель по делу о покушении на президента

Ровланд, Барбара (Barbara Rowland) — супруга предыдущего

Рубинштейн (Руби) Джек (Jack Rubinshtein — Ruby) — убийца Освальда

Рубинштейн, Хелена (Helena Rubinstein) — американская предпринимательница

Руст, Матиас (Matias Rust) — единственный немецкий лётчик, успешно поразивший Москву

Садат, Анвар — президент Египта

Свенсон, Глория (Gloria Swanson) — киноартистка, любовница Джозефа Кеннеди

Седофф, Инта — машинистка в Министерстве Внешней торговли СССР, секретный агент

Семичастный Владимир Ефимович — председатель КГБ СССР

Сиберт, Джеймс (James Sibert) — агент ФБР

Синатра, Фрэнк (Frank Sinatra) — известный певец

Сирхан, Сирхан (Sirhan Sirhan) — палестинец, убийца Роберта Кеннеди

Скейкель, Этель (Ethel Skakel) — супруга Роберта Кеннеди

Смит, Мерриман (Merriman Smith) — журналист Юнайтед Пресс Интернешнл

Сталин, Иосиф — один из лидеров российской революции, шахматист

Стовер (Stover) — капитан полиции, следователь

Субандрио (Subandrio) — министр иностранных дел Индонезии

Сумулонг, Лорензо (Lorenzo Sumulong) — представитель Филиппин в ООН

Сэлинджер, Пьер (Pierre Salinger) — атташе президента Кеннеди

Талейран, Шарль Морис (Charles Maurice Talleyrand) — французский дипломат 19 века

Таксиль, Лео (Leo Taxil) — писатель, известный мистификатор девятнадцатого века

Тацит — древнегреческий философ и историк

Тереза (мать Тереза) — монахиня

Типпит, Джон (John Tippit) — полицейский из Далласа, Техас. Убит Освальдом

Типпит, Мари (Mary Tippit) — супруга Джона Типпита

Тирни, Джин (Gene Tierney) — кинозвезда, любовница Джона Кеннеди

Троцкий, Лев — один из вождей российской революции

Уолтер, Джеймс (Walter James) — агент ФБР

Уолтон, Билл (Bill Walton) — сотрудник администрации президента США

Уоррен, Эрл (Earl Warren) — председатель следственной комиссии Конгресса США

Ферри, Давид (David Ferrie) — мелкий жулик, подозреваемый по делу Кеннеди

Финк, Пьер (Pierre Fink) — военврач, патологоанатом

Фицуильям, Питер (Piter Fuitzwilliam) — муж сестры Джона Кеннеди

Флемминг, Ян (Ian Flemming) — английский писатель

Форд, Джеральд (Gerald Ford) — сенатор, член комиссии Уоренна, будущий президент США

Форрестер, Гедни Джон (John Forrester Gedney) — подозреваемый в покушении на президента

Форрестол, Джеймс В. (James Vincent Forrestal) — министр обороны США в сороковых годах

Фриц, Уилл (Will Fritz) — начальник далласской криминальной полиции

Хант, Ховард (Howard Hunt) — сотрудник ЦРУ

Харви, Уильям (William Harvey) — а чёрт его знает, кто это

Хастед, Джон (John Husted) — финансист, любовник Жаклин Кеннеди

Хелмс, Ричард Макгаррах (Richard MacGarrah Helms) — директор ЦРУ после Маккона

Хендерсон, Тони (Toney Henderson) — свидетель по делу Джона Кеннеди

Хилл, Джин (Jean Hill) — свидетель по делу о покушении на президента

Хилл, Клинт (Clint Hill) — охранник президента США

Хоскин, Сирил Хенри (Cyril Henry Hoskin) — английский писатель (см. Лобсанг Рампа)

Хрущёв, Никита Сергеевич — вождь советского народа

Хьюмс, Джеймс (James Humes) — военврач, патологоанатом

Чапмэн, Марк Дэвид (Mark David Chapman) — убийца Джона Леннона

Черчилль, Уинстон (Winston Churchill) — премьер-министр Великобритании

Чехов, Антон Павлович — русский писатель

Шагал, Марк — художник

Шерами, Роза (Rose Cheramie) — проститутка

Шоу, Мод (Maude Shaw) — няня детей Джона и Жаклин Кеннеди

Шоу, Клай (Clay Shaw) — мелкий жулик

Шрайв, Сарджент (Sargent Shrive) — директор Корпуса Мира, художник, родственник и друг Жаклин Кеннеди

Шри, Ауробиндо — индийский философ и писатель

Чапмэн, Марк Дэвид (Mark David Chapman) — убийца Джона Леннона.

Чёрч, Франк (Frank Church) — сенатор, председатель одной из комиссий Конгресса

Эвинс, Эймос (Amos Euins) — свидетель по делу покушения на президента США

Эдвардс (Edwards) — свидетель по делу о покушении на полицейского Типпита

Эйзенхауэр, Дуайт (Dwight Eisenhower) — президент США

Эймс, Олдридж (Aldrige Ames) — сотрудник ЦРУ, советский шпион

Эпштейн, Сидней (Sidney Epstain) — издатель

Юрченко, Виталий — высокопоставленный сотрудник КГБ

Библиография

Приводятся источники, либо упомянутые в тексте, либо использованные Вадимом Шмаковым в работе.

Ленин В. И. Как нам преобразовать Рабкрин. Полн. собр. соч., т. 38, с. 97.

Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм. Полн. собр. соч., т. 12, с. 104.

Ленин В. И. Разруха и как с ней бороться. Полн. собр. соч., т. 42, с. 357.

Маркс, Карл. Манифест коммунистической партии.

Энгельс, Фридрих. Происхождение семьи, частной собственности и государства.

Горбачёв М. С. Отчетный доклад XXVII Съезду КПСС. 1986 год.

Брежнев Л. И. Выступление на октябрьском, 1964 года Пленуме ЦК КПСС.

Хрущёв Н. С. Отчетный доклад XXII Съезду КПСС. 1961 год.

Официальные документы правительства США

The Aldrich H. Ames case: An assesment of CIA’s role in identifying Ames as an intelligence penetration of the Agency. Report of Investigation

The Clay Shaw Trial Court Transcripts.

Documents on the Assassination of President John F. Kennedy. US Congress. 1964.

Findings of the Select Committee on Assassinations in the Assassination of President John F. Kennedy in Dallas, Texas (Appendix included). September, 1978

The Warren Commission Documents.

The Warren Commission Report: Report of the President's Commission on the Assassination of President John F. Kennedy.

Книги и рукописи

Отдельные материалы почерпнуты из неопубликованных рукописей Джима Кете (Jim Koethe), журналиста, убитого 21 сентября 1964 года ударом карате при попытке проникнуть на виллу Жаклин Кеннеди.

Agel, Jerome and Boe, Eugene. 22 fires. Bantham Book, 1977.

Ambrose, Stephen. Eisenhower: Soldier and President. BtBound, 1991.

Andersen, Christopher. The Day John Dies. Barnes and Noble, 1999.

Andersen, Christopher. Jackie and John. Portrait d’une Lady. Robert Laffont, 1991.

Behr, Edward. Une Amérique qui fait peur. Plon, 1995.

Bertrand, Claude-Jean. Les médias aux Etats-Unis. P. U. F., 1995.

Brewer-Giorgio, Gail. The Elvis Tape. Tudor Publishing Company, 1988.

Brewer-Giorgio, Gail. Is Elvis Alive. Tudor Publising Company, 1988.

Brown, Frederic. Honeymoon in Hell. Various editions. First publication, 1951.

Brown, Walt. Treachery in Dallas. Carroll; Graf, 1995.

Brown, Walt. The people vs. Lee Harvey Oswald. Carroll; Graf,1992.

Burkley, George G. Autopsy of my body… Fragments of my life. DC, 1967.

Cabell, Charles. Memoirs of War, Peace and the CIA. Impavide Publications, 1997.

Callahan, Bob. Who shot JFK? Fireside Books, 1993.

Canal, John. Silencing the Lone Assassin: the murders of JFK and L. H. Oswald. Paragon, 2000.

Clarke, Arthur C. The Collected Stories. Tom Dojerty Books, 2001.

Crenshaw, Charles. JFK, Conspiracy of Silence. Signet, 1992.

Crenshaw, Charles; Aguilar, Gary. The JFK Medical Coverup Exposed. Paraview Press, 2001.

Cussler, Clive. Sahara. Pocket Star Books, 1995.

Deighton, Len. Blietzkrieg. Triad, Granada, 1979.

DiEugenio, James. Destiny Betrayed: JFK, Cuba and the Garrison Case. Sheridan Press 1992.

Doile, Arthur Conan. Sherlock Holmes. Various Editions.

Early, Pete. Confessions of a Spy. The Story of Ames. Berkley Group, 1998.

Eddowes, Michael. Khrushchev Killed Kennedy. Self-published, 1975.

Epstein, Edward. Inquest: The Warren Commission and the Establishment of Truth.Viking, 1966.

Epstein, Edward. Legend: The Secret World of Lee Harvey Oswald. McGraw-Hill, 1978.

Fay, Jr., Paul B. The Pleasure of His Company. Harper; Row, 1966.

Fetzer, James (editor). Assassination Science: Experts Speak Out on the Death of JFK. Open Court Publishing. 1997.

Fetzer, James. Murder in Dealey Plaza: What We Know Now that We Didn't Know Then. Open Court Publishing Company, 2000.

Fonzi, Gaeton. The last investigation. Thunder's Mouth Press, 1994.

Gaddis, John Lewis. Strategies of Containment. Oxford University Press, 1982.

Galanor, Stewart. Cover-Up. Kestrel Books, 1998.

Garrison, Jim. On the trail of the Assassins. Sheridan Square Press, 1988.

Giancana, Samuel and Chjuck. Notre homme à la Maison-Blanche. Robert Laffont, 1992.

Grisham, John. The Chamber. Dell Publishing, 1994.

Groden, Robert J. The Killing of a President: The Complete Record, the Conspiracy, and the Cover-Up. Penguin Studio; Reprint edition, 1994.

Groden, Robert and Livingston, Harrison. High Treason: Assassination of President John F. Kennedy: What Really Happened. Conservatory Pr, 2nd edition, 1989.

Harris, Robert. Enigma. Ivy Books, 1995.

Heymann, David. A Woman Named Jackie. Signet, 1989.

Holloway, Ken Diane. The Mind of Oswald: Accused Assassin of President. Trafford, 2000.

Henri Hurt, Reasonable Doubt. Holt, 1987.

Joesten, Joachim. Oswald: Assasin or Fall Guy? Marzani; Munsell, 1964. (Первая книга о покушении на Кеннеди. Издание финансировалось КГБ СССР. См. текст мемуаров.)

Kaspi, André. Kennedy, les 1000 jours d'un président. Armand Colin, 1993.

Kennedy, John F. The Speeches during the Presidential Campaign. US Gov't, 1960.

Klein, Edward. All Too Human: The Love Story of Jack and Jackie. Mass Market, 1996.

Knebel, Fletcher. Night of Camp David. Bantam books, 1965.

Knebel, Fletcher. Seven Days in May. Bantam Books, 1963.

Lakinsky, Vent Eugene. Conspiracy or Reality, Maison d'édition Eau de ça, 1978.

Lambert, Patricia. False Witness. National Book Network, 1999.

Lane, Mark. Rush to judgment. Thunder's Mouth Press, 1992.

Lane, Mark Plausible Denial: Was the CIA Involved? Thunder's Mouth, 1992.

Lebeau, Caroline. Les nouvelles preuves sur l'assassinat de J. F. Kennedy. Rocher, 2003.

Le Carre, John. The Spy Who Came In From The Cold. Coronet Books, 1989.

Legrand, Jacques. Chroniques de l'histoire: J. F. Kennedy. Editions Chronique, 1996.

Lenotre, Gilles. Le vrai chevalier de la Maison-Rouge. Editions La Palatine, Genève, 1962.

Lentz, Thierry. Kennedy, enquêtes sur l'assassinat d'un président. Jean Picollec, 1995.

Lentz, Thierry. L'affaire Kennedy. P. U. F., 1993.

Lifton, David S. Best Evidence: Assassination of JFK. Signet, 1989 (2nd Edition).

Lincoln, Evelyn. My twelve years with JFK as his private secretary. McKay, 1965.

Livingstone, Harrison E. High Treason II. Carroll; Graf, 1993.

Livingstone, Harrison E. Killing the truth. Carroll; Graf, 1993.

Livingstone, Harrison E. Killing Kennedy and the hoax of the century. Carroll; Graf, 1995.

Lubin, David Shooting Kennedy: JFK and the Culture of Images. University of California, 1983.

Manchester, William. The Death of a President.Robert Lafont, Paris, 1967.

Marrs, Jim. Crossfire. The plot that killed Kennedy. Carroll; Graf, 1992.

Mauk, David; Oakland, John. American civilization. Routledge, 1995.

Meagher, Sylvia. Accessories after the fact. Vintage Books, 1967.

MacAllister Gregory. Amour et chocolat, cibles opportunes. Cryptic, 2021.

McClellan, Barr. Blood, Money; Power: How L. B. J. killed J. F. K. Hanover House, 1973.

McDevitt, Jack Deepsix. L’Atalante, 2003.

McMillan, Pricilla. Marina and Lee. Harper; Row, 1967.

Moore, Jim. Conspiracy of one. The Summit group, 1992.

Moss, Armand. La fausse énigme de Dallas. La table ronde, 1980.

Myers, Dale. With malice: Oswald and the murder of Officer J. D.Tippit. Oak Cliff Press, 1998.

Oglesby, Carl. The JFK assassination, the facts and the theories. Signet,1992.

Oglesby, Carl. Who killed JFK?. Odonian Press, 1992.

Ostrovsky, Nikolai. Asi se forjo el acero. Ediciones Politicas, Cuba, 1971.

Pauwels, Marie-Christine. Civilisation américaine. Hachette, 1994.

Pears, Ian. The Last Judgement. HarperCollinsPublishers, 2001.

Perry, Ann. Southampton Row. Ballantine Books, 2002.

Popkin, Richard H. The second Oswald. Self-edited, 1966.

Posner, Gerald. Case Closed. Lee Harvy Oswald and the Assassination of JFK. Archer, 1993.

Reeves, Thomas C. A question of Character. Free Press, 1991.

Reeves, Thomas C. J. F. K: The Man, the Politician, the President. Krieger Publishing, 1990.

Reymond, William. JFK, autopsie d'un crime d'Etat. Flammarion, 1998.

Reymond, William JFK, le dernier témoin. Flammarion, 2003

Rezé, Michael et Bowen, Ralph. Introduction à la vie américaine. Masson, 1991.

Richelson, Jeffrey T. The U. S. Intelligence Community. Westview Press, 1995.

Roberts, Craig Kill Zone: A Sniper Looks at Dealey Plaza. Consolidated Press Intl, 1994.

Roberts, Roy. John F. Kennedy: A living legend. Kansas City Star (Reprint of articles), 1964.

Rurtz, Michael L. Crime of the century. University of Tennessee Press, 1993.

Scheim, David E. The mafia killed President Kennedy. WH Allen, 1988.

Shakespeare, William. Hamlet. Various editors.

Sorensen, Theodore C. Kennedy. Harper; Row, 1965.

Smith, Mathew. JFK: le second complot. Zélie, 1993.

Stone, Oliver and Sklar, Zakhary. JFK, a documented screenplay. Bill Ott, 1991.

Salinger, Pierre. Avec Kennedy. Buchet/Chastel, 1967.

Salinger, Pierre and Vanocur, Sander. A Tribute to J. F. K. Enclyclopedia Britannica, 1964.

Sauvage, Leo L'Affaire Oswald. Editions de Minuit, 1965.

Summers, Anthony. The Kennedy conspiracy. Warner Books, 1992.

UPI. Four days. The historical record of the death of president Kennedy. UPI, 1964–1993.

Watson, Mary Ann. American Television; the Kennedy years.Oxford, 1990.

Webb, Robert N. The living JFK. D, 1964.

Weisberg, Harold. Case open. Carroll; Graf, 1994.

Weisberg Harold, Never again! Carroll; Graf, 1995.

Weyl, Nathaniel. Red Star over Cuba. Devin-Adair, 1960.

White, Theodor H. The Making of the President. Cardinal, Chicago, 1962.

White, William S. The Professional: Lyndon B. Johnson. Houghton Mifflin, 1964.

Wright, Peter. Spy Catcher. Viking Press, 1987.

Wrone, David. The Zapruder Film: Reframing JFK’s Assassination. University of Kanzas, 1997.

Young, Don. American Roulette: History and Dilemma of the Vice Presidency. Winston, 1965.

Бхагавадгита.

Махабхарата.

Ашвагхоша. Пракарана о Шарипутре.

Вальмики. Рамаяна (в изложении автора).

Упанишады.

Шатапатха-брахмана.

Мулдашев, Эрнст. В поисках Города Богов. Наука, 2002.

Мулдашев, Эрнст. От кого мы произошли. Наука, 1997.

Рампа, Лобсанг. Третий глаз. Эзотерика, 2001.

Учебник санскрита. Издательство школы Йоги Н. С., 2001.

Шри Ауробиндо. Великий переход. Адити, 2001.

Шри Ауробиндо. Савитри. Издательство Чернышёва, 1993.

Периодические издания (газеты и журналы)

Capital Times (Madison, Wisconsin)

Chattanooga Times

Clarin (Аргентина)

Hachette Filipacchi Magazines — издательская группа

Kansas City Star

Kathimerini (Греция)

La Nacion (Аргентина)

LIFE

LOOK

Prensa (Aргентина)

Texas Observer

TIME

Times Herald

Vogue

Wasington Post

и другие газеты и журналы, всего в работе их использовано около пятисот.

Видео и киноматериалы

Plot to Kill JFK; Rush to Judgment. Mark Lane, MPI Home Video, 1965.

Best evidence, the research video. David Lifton, Rhino Home Video, 1990.

JFK, l'assassinat. TF1 Vidéo, 1992.

JFK, the case for conspiracy. Robert Groden, New Frontier Productions, 1993.

The assassination films. Robert Groden, New Frontier Productions, 1995.

L'assassinat de J. F. Kennedy. Affaires Criminelles, Marshall Cavendish, 1995.

Image of an assassination, a new look at the Zapruder film. MPI, 1998.

JFK. Oliver Stone. 1991

Сайты в Интернете

https://www.aditi.ru

https://www.armeedusalut.fr/home.html

https://www.cia.gov

https://www.cicentre.com/Documents/DOC_Mitrokhin.htm

https://cook.dp.ua/r102/96.shtml

https://falshivkam.net/rus/uslugi/consulting.htm

https://www.fas.org/irp/official.html

https://www.floranimal.ru/classification/Scorpiones

https://grandsubversion.com/atpyspg2.htm

https://history-matters.com/essays/jfkgen

https://home.flash.net/~jfklancr/index.html

https://hometown.aol.com/jfkhurrah/index.html

https://jfkassassination.net

https://www.jfklancer.com/Dr_Burkley.html

https://www.jfk-online.com

https://www.jfkresearch.com

https://jfk.zftp.com/

https://www.ignio.ru/r/zodiac/scorpio.html

https://www.irinasworld.com/celebrities9.html

https://www.kathimerini.gr/

https://www.leisterpro.com/doc

https://www.loyola.edu/dept/politics/intel/hitzrept.html

https://www.madbbs.com/~tracy/lho

https://www.manuscriptservice.com

https://mcadams.posc.mu.edu

https://monquebec.com

https://www.onwar.com/aced/chrono

https://pages.prodigy.net/kpmcclave/RFKbio.htm

https://perso.wanadoo.fr/zec-world/bibliojfk.htm

https://tambov.fio.ru/vjpusk/vjp075/rabot/34/skorpion.html

https://www.thebiographychannel.co.uk

https://www.scorpiosite69.freeserve.co.uk

https://www.sixtiescity.com

https://en.wikipedia.org

https://www.whitehouse.gov/history/firstladies

https://ytedk.com/statement.htm

Географические наименования, упомянутые в тексте

Пояснения к названиям и написание на других языках приводятся только в необходимых случаях. В целях сокращения места и для удобства читателя, названия стран, имеющих отношение к описываемым событиями, не приводятся. Издательство обязуется выслать полный список упомянутых в тексте стран по первому требованию.

Адриатическое море

Айдлуайлд (Idlewild) — нью-йоркский аэропорт (ныне аэропорт имени Кеннеди)

Албуфейра — город на юге Португалии

Арлингтонское кладбище (Arlington) — место похорон Джона Кеннеди

Багдад — столица Ирака

Бангкок — столица Таиланда

Баньес — город в Испании, Каталония

Бетесда (Bethesda) — Центральный госпиталь ВМС США.

Брюсов переулок (бывш. ул. Неждановой) — улица в Москве

Вашингтон — столица США

Вена — столица Австрии

Вест Хилл (West Hill) — улица в Монреале

Дайк Род (Dike Road) — улица в Чиппакидик, штат Массачусетс

«Дал-Текс» (Dal Tex) — промышленная компания в Техасе

Детройт — город в США

Джорджтаун (Georgetown) — пригород Вашингтона, Федеральный округ Колумбия

Дили-Пласа (Delay Plaza) — площадь в Далласе, Техас

Дорваль — аэропорт в Монреале, Квебек

Калифорния — штат в США

Кинтейра — городок в Португалии

Лав-Филдс (Love Fields) — аэропорт в Техасе

Ленинград — город в СССР

Лиссабон — столица Португалии

Мадейра — остров в Атлантическом океане

Марта Виньярд (Martha’s Vinyard) — округ в штате Массачусетс

Мерривуд (Merrywood) — поместье клана Бувер в штате Вирджиния

Монблан — высочайшая гора Западной Европы

Монреаль — столица Квебека

Москва — город, столица СССР

Мэйн (Main) — 1) улица в Далласе, штат Техас; 2) улица в Чаппакидике, штат Массачусетс

Мэриленд — штат в США

Невада — штат в США

Ницца — город во Франции

Новый Орлеан — город в США

Нью-Йорк — город в США

Паркландская больница (Parkland) — больница в Далласе, Техас

Патайя — город в Таиланде

Пенсильвания авеню (Pensilvania Avenue) — проспект в Вашингтоне

Питтсбург — город в штате Пенсильвания

Плайя-Хирон — район на Кубе

Рим — столица Италии

Силвер Хилл (Silver Hill) — больница для лечения алкоголиков, штат Коннектикут

Сицилия — итальянский остров

Скорпиос (Skorpios) — греческий остров, собственность семьи Онассиса

Соединённые Штаты Америки — страна

Союз Советских Социалистических Республик — бывшая страна

Тэйкс (Takes) — озеро в штате Невада, США

Тёртл Крик (Turtle Creek) — улица в Далласе, местонахождение штаб-квартиры ФБР

Техас — штат в США

Уотергейт — район в Вашингтоне

Филд (Field) — улица в Далласе

Фаро — город на юге Португалии

Фили — район в Москве

Флорида — штат в США

Форт-Ворс (Fort Worth) — аэродром около Далласа

Форт-Детрик (Fort Detrick) — город в США, Мэрилэнд, научный центр армии США

Чаппакидик (Chappaquiddick) — город в штате Массачусетс

Чикаго — город в США

Эверест (Джомолунгма) — самая высокая гора Земли

Эгейское море

Эдгартаун (Edgartown) — город в штате Массачусетс

Элм (Elm) — улица в Далласе

Эль-Торо — военная база в штате Калифорния, США

Хаянис-Порт (Hyannis Port) — поместье клана Кеннеди, штат Массачусетс

Харвуд (Harwood) — улица в Далласе

Хьюстон (Huston) — город в штате Техас

Content

Хорхенсен Меган
Измена

Предисловие издателя (дочери Вадима Шмакова)

О себе

Об отце

Часть первая. Вадим, Виктор, Глеб, Мари

Глава первая. Реальность

1.1. Мари и Вадим

1.2. Вадим и Глеб

1.3. Прогулка

1.4. Вадим и Виктор

1.5. Пляж

1.6. Встреча

1.7. Пляж (продолжение)

Глава вторая. Прикосновение

2.1. Вдова

2.2. Память

2.3. Рассказ

2.4. Манипуляция с абсурдом

2.5. Семья

Глава третья. Легенда

3.1. Глеб (обыкновенная биография в обыкновенное время)

3.2. Записки Глеба. Недоумение первого взгляда

3.3. Досье от Вадима. Обвинения и бродяги

3.4. Глеб и Вадим

3.5. Записки Глеба. Сенсации на выбор

3.6. Записки Глеба. Рождение легенды

3.7. Записки Глеба. Цель легенды

Глава четвёртая. Гаспачо

4.1. Холод

4.2. Лингвистика

4.3. Взросление

4.4. Одиночество

Глава пятая. Фламенко

5.1. Пуша, Лансер и все остальные

5.2. Абсурд

5.3. Безумие

5.4. Хроника

5.5. Знакомство

5.6. Схема

5.7. Измена?

Глава шестая. Вызов

Черновик записок Виктора Фуэнтеса

Глава седьмая. Обречённость

7.1. Понимание

7.2. Перекличка

7.3. Виктор и Вадим

7.4. Вера, Кастанеда, Лобсанг

7.5. Угасание

Глава восьмая. Frenzy

8.1. Черновик записок Виктора. Мафия и прокурор

8.2. Черновик записок Виктора. Тело президента

8.3. Черновик записей Виктора. Сказ о разных винтовках

8.4. Черновик записок Виктора. Схема (продолжение)

8.5. Записки Вадима. Элегантность

8.6. Просчёты

Глава девятая. Прорыв

9.1. Утро

9.2. Безумие (продолжение)

9.3. Объяснение

Глава десятая. Заговор

10.1. Черновик записок Виктора. Философия

10.2. Медитация

Глава одиннадцатая. Черновик записок Виктора. Он и она

Глава двенадцатая. Rahukaalam (скорпион)

12.1. Любовь

12.2. Жизнь

12.3. Прощание

12.4. Отрешённость

12.5. Счастье

Глава последняя. Скорпиос (Scorpios, скорпион)

Последняя 1. Черновики записок Виктора. Ненависть

Последняя 2. Почитание и исполнение

Часть вторая. День сурка

Часть вторая 1. Реальность

Часть вторая 2. Прикосновение

Часть вторая 3. Легенда

Часть вторая 4. Гаспачо

Часть вторая 5. Фламенко

Часть вторая 6. Вызов

Часть вторая 7. Обреченность

Часть вторая 8. Frenzy

Часть вторая 9. Прорыв

Часть вторая 10. Заговор

Часть вторая 11. Она и он

Часть вторая 12. Скорпион (Scorpio)

Часть вторая. Последняя. Скорпион (Scorpion)

Прощание

Постскриптум

Приложения к роману «Измена»

Приложение 1. Черновик первой страницы мемуаров Виктора Фуэнтеса

Приложение 2. Докладная записка Н. С. Хрущёву

Приложение 3. Расшифровка аудиозаписи окончания беседы директора ЦРУ Маккона с сотрудниками

Приложение 4. Объяснение Эдварда Кеннеди по поводу гибели Мисс Копечне

Справочные материалы к роману «Измена»

Список реальных лиц, упоминаемых или цитируемых в тексте книги

Библиография

Официальные документы правительства США

Книги и рукописи

Периодические издания (газеты и журналы)

Видео и киноматериалы

Сайты в Интернете

Географические наименования, упомянутые в тексте