Василий Александрович Стоякин

Гражданская война Михаила Булгакова

© Стоякин В.А., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О.В., 2022

От автора

«Мы бродили с моим другом по внезапно “заоранжевевшему” Киеву и размышляли, на что это похоже. Нас нельзя было назвать “оранжевыми”. Но и на классических “бело-синих” мы не тянули[1]. Скорее, два последних белогвардейца – оба коренные киевляне и оба любящие толпу, только когда она приобретает вид четко организованного армейского строя», – так писал Олесь Бузина.

И в 2004-м, и, тем более, в 2014 году для многих киевлян, да и не только киевлян, булгаковская «Белая гвардия» стала настольной книгой, а «Дни Турбиных» Владимира Басова – обязательной для просмотра лентой. Для многих актуальным стал и «Бег» Александра Алова и Владимира Наумова. Уж слишком яркими были аналогии между событиями, происходящими на наших глазах, и описанными Михаилом Булгаковым…

Казалось бы, как можно сравнивать смелого и хитрого гвардейского генерала Скоропадского с полуграмотным украинским чиновником Януковичем? Так их никто и не сравнивает. Просто, независимо от эпохи, верность остаётся верностью, а предательство – предательством.

Именно поэтому «Белая гвардия» – вне времени. А благодаря неповторимому киевскому ландшафту булгаковского Города, «Белая гвардия» остаётся особенно близкой киевлянам – как коренным, так и, надеюсь, понаехавшим (сам такой). А уж откровения очерка (фельетона) «Киев-город» вряд ли кого оставят равнодушными.

* * *

История же этой книжки началась намного раньше и без всякого осознания аналогий.

Скажу честно, Булгаков мне сначала не зашёл. Я садился за чтение «Мастера и Маргариты» несколько раз и не доходил даже до середины первой главы. И не потому, что тема не интересна или написано плохо. Нет. Меня просто раздражала мода на всё запрещённое, стремительно распространившаяся в 1980-е годы. Я, так же как Бузина, не люблю находиться в толпе. А в то время люди, вдруг открывшие для себя Солженицына, Ахматову, Цветаеву и вот, например, Булгакова, представляли собой именно толпу. Я, кстати, и сейчас уверен, что большая часть «открытий» того времени представляет интерес чисто статистический.

К счастью, среди моих тогдашних многочисленных знакомых нашёлся Вячеслав Фомушкин, ныне – кандидат экономических наук, доцент факультета госуправления МГУ, который не только с выражением прочитал мне первую главу, но провёл по Патриаршим прудам. Безотказный приём кстати – действительно цепляет.

В общем, ему удалось сломать моё недоверие. Я начал читать «Мастера и Маргариту». Прочитал раз, другой, третий… Потом, раз уж два романа были под одной обложкой (это было киевское издание «Белой гвардии» и «Мастера и Маргариты»), прочитал и первое произведение. Хотя тут тоже было сопротивление – слишком много было в детстве литературы о Гражданской войне со стороны красных, чтобы читать её ещё и со стороны белых. Однако очарование этой книги коснулось и меня.

Чтение «Мастера и Маргариты» – штука опасная. Рано или поздно начинаешь интересоваться – а что это за литераторы идут за гробом Берлиоза? В смысле понятно ведь, что Булгаков имел в виду кого-то из коллег по цеху, и наверняка читанных… Но вот кого?

Интерес этот до поры до времени был пассивным, пока не вмешался случай – друг нашей семьи Светлана Шматок сначала дала почитать, а потом и подарила «Жизнеописание Михаила Булгакова» Мариэтты Чудаковой. Книга была немедленно прочитана и вызвала больше вопросов, чем дала ответов. Потом пошла другая литература, новые, интересные факты…

Ещё с одним замечательным человеком я познакомился вне связи с Булгаковым, хотя в киевском музее писателя журналист и политтехнолог Евгения Стулова считалась (а может и сейчас считается) самой юной читательницей «Мастера и Маргариты». Мы узнали о наличии общего интереса, и я начал делиться с Женей своими открытиями. На каком-то этапе она меня спросила: «Вася, если ты так много знаешь, почему бы тебе не написать книжку?» Почему? Ну потому, что знаю я не так уж много и, главное, я не серьёзный исследователь, сидящий в архивах, а скорее публицист и популяризатор, опирающийся на уже имеющуюся литературу.

Последний бастион сломал шеф-редактор издания «Украина. ру» Захар Виноградов. Он, зная о моём хобби и исходя из очевидной аналогии киевских событий 1918 и 2014 годов, предложил мне вести еженедельную рубрику «Вокруг Булгакова». Старт проекту дал, правда, не я, а моя коллега Ольга Андреева, опубликовавшая 26 января 2020 года первую статью в серии. Увы, вскоре она покинула редакцию.

Статьи множились и множились, и за два с лишком года накопилась критическая масса, которую не стыдно было бы объединить в книгу. Благо, по инициативе нашего главного редактора Искандера Хисамова, начался выпуск серии книг «Библиотека Украины. ру».

Тут, конечно, пришлось пойти на жертвы – нельзя объять необъятное, а рассуждать о Мольере или МХАТе, что в привязке к творчеству Булгакова, что без, я не готов. При том, что считаю лучшей пьесой Булгакова «Кабалу святош», а лучшим большим произведением – «Театральный роман».

Остановиться же только на «Белой гвардии» и «Днях Турбиных», не затрагивая всех остальных произведений Булгакова, посвящённых Гражданской войне на Украине, оказалось невозможно. Невозможно оказалось и отказаться от описания биографии писателя и его окружения, которые сыграли роль в появлении его литературного наследия. Отдельного рассмотрения потребовала пьеса «Бег» и уже в процессе формирования книги проявилось понимание необходимости отдельной главы, освещающей неочевидный мистицизм са́мого реалистического произведения писателя.

Булгаков, Булгаковы и иные заинтересованные лица

От Подола до Девичьего Поля

15 мая 1891 года, в семье преподавателя Киевской Духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова, родился первый сын, названный Михаилом. Именно он всемирно прославил фамилию, которую носили многие известные и популярные люди, как, например, философ о. Сергей Булгаков.

Биографии людей искусства – всегда трудный жанр. Как установить, какие именно жизненные обстоятельства подвигли автора на написание той или иной картины, особенно если между обстоятельствами и реализацией идеи прошло несколько лет, а то и десятилетий?

У Михаила Булгакова всё просто – почти каждое его произведение, включая фельетоны, автобиографично. Потому человек, прочитавший основные произведения этого писателя, может подумать, что довольно хорошо представляет себе его жизненный путь…

Киев

Семья Афанасия Ивановича была большой – в след за первенцем последовали ещё шесть детей. Жильё они меняли часто – родился Михаил на Подоле, затем семья сменила несколько квартир в Верхнем городе (на Кудрявской, в Бехтеревском переулке), опять на Подоле и только в 1906 году осели в доме № 13 по Андреевскому спуску – знаменитом «доме Турбиных».

Благодаря положению отца, Михаил получил возможность учиться в Первой киевской гимназии (сейчас – «жёлтый» корпус университета) на углу Университетского бульвара (сейчас – часть бульвара Шевченко) и Владимирской улицы. В первой (с 1911 года – Императорской Александровской) гимназии учились многие известные люди, в частности – нарком просвещения Анатолий Луначарский (его слово было значимым для разрешений или запретов произведений Булгакова).

Ученические времена в произведениях самого Булгакова практически не отражены, но, к счастью, они отлично описаны в «Повести о жизни» другого классика – Константина Паустовского.

Любовь Евгеньевна Белозерская, вторая жена Булгакова, рассказывала, что как-то Константин Георгиевич зашёл в гости, и они долго вспоминали школьные годы. Когда гость ушёл, Булгаков недоумённо спросил жену – о ком же это Паустовский рассказывал? Тот был совершенно уверен, что Миша Булгаков выделялся из числа соучеников ещё тогда…

В 1907 году скончался отец будущего писателя. К счастью, на положении семьи это почти не отразилось – объём материальной помощи семье оказался даже больше, чем зарплата кормильца, и государство продолжало оплачивать аренду квартиры (в те времена госслужащие сами жильё не оплачивали).

Творческие наклонности Михаила Афанасьевича проявились ещё в детстве. Свой первый рассказ «Похождения Светлана» он написал в семилетнем возрасте. На булгаковской даче в Буче существовал домашний театр, в котором Михаил бывал и режиссёром, и актёром, и драматургом. Он даже хотел стать оперным певцом, но, к счастью, не прошёл собеседование (вспомните Шервинского из «Белой гвардии»).

Дальше была учёба на медицинском факультете Киевского университета, который он окончил в 1916 году. Выбор этой специализации был связан с родными дядями: братья Варвары Михайловны – Николай и Михаил – были врачами в Москве. Николай Михайлович и его дом на Пречистенке позже появились на страницах «Собачьего сердца».

Правда, из университета он чуть не вылетел из-за бурного романа с Татьяной Лаппа, который закончился браком.

Увы, в университете Св. Владимира не нашлось такого талантливого мемуариста как Паустовский, и о студенческих годах Булгакова мы знаем гораздо меньше.

Черновцы – Никольское – Вязьма

В «Записках юного врача» есть эпизод, когда молодой врач образцово проводит операцию и получает заслуженный комплимент: «Вы, доктор, вероятно, много делали ампутаций? – вдруг спросила Анна Николаевна. – Очень, очень хорошо…» У героя рассказа это операция была первой самостоятельной… Так вот, это случай – не биографический.

В 1916 году Булгакова в армию не взяли, но дали возможность поработать в «Красном кресте» – он был хирургом в военных госпиталях Черновцов и Каменца-Подольского. По воспоминаниям Татьяны Лаппа, доктор Булгаков провёл десятки операций, в том числе – ампутаций.

И, вполне вероятно, встречался там будущий писатель с «первой шашкой империи» – генералом Фёдором Келлером, последним защитником гетманского Киева, выведенным в «Белой гвардии» под именем полковника Най-Турса.

После этой практики Булгакова отправили в глубокий тыл – село Никольское (сейчас не существует, само место – в нынешней Смоленской области), а потом – в Вязьму. Тогда существовала практика: отправлять опытных врачей на фронт, а их заменять молодыми дарованиями.

Надо сказать, что жителям Никольского изрядно повезло – по отзывам всех людей, знавших Булгакова в то время, он был превосходным врачом.

Жизнь в Никольском и Вязьме отражена в «Записках юного врача» и «Морфии». Да, именно там Булгаков стал наркоманом, снимая болевой синдром после инъекции противодифтерийного препарата. В начале 1918 года он, ценой сильнейшего напряжения воли и при помощи жены Татьяны, смог избавиться от зависимости, но детей после этого заводить боялся…

Дни Булгаковых

Весной 1918 года Булгаков вернулся в Киев и открыл практику частного врача-венеролога. И именно на это период пришлась та самая череда переворотов, которую он описал так: «по счёту киевлян у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил».

На закате правления гетмана он вступил в качестве врача в одну из офицерских дружин. Действительно поехал на сборный пункт, но вскоре вернулся – дружину распустили… История Алексея Турбина биографична только отчасти.

Затем он был мобилизован в петлюровскую армию, но при отступлении её из Киева дезертировал. Этот эпизод отражён в целом ряде произведений.

Если верить «Дням Турбиных», то жители дома на Андреевском спуске видели в большевиках чуть ли не освободителей. Может и так, но пока Киев был под властью красных, Булгаков прятался в Буче (Татьяна Николаевна, правда, уверяет, что большевики тут не причём – Булгаков боялся возвращения петлюровцев, из армии которых дезертировал).

После взятия Киева войсками Антона Деникина Булгаков пошёл служить врачом в Белую армию, и был отправлен на Кавказ.

Владикавказ

Кавказский период чрезвычайно важен с точки зрения становления Булгакова-писателя и сравнительно мало изучен, несмотря на то, что описан им самим в ряде произведений.

В составе Белой армии он служил врачом и даже был ранен (контужен в руку) в одном из боёв с восставшими горцами.

Именно в то время он начал печататься в газетах. Сотрудничал ли он с «освагом» («Осведомительное агентство» – отдел пропаганды Белой армии), точно неизвестно.

К моменту ухода белых из Владикавказа он заболел возвратным тифом, и вывезти его из города не представлялось возможным – врачи были уверены, что транспортировки больной не переживёт.

История спасения Булгакова в условиях массовых арестов бывших офицеров темна. Профессор РГГУ Ольга Этингоф считает, что Булгаков и известный литератор с дореволюционным стажем Юрий Слёзкин были арестованы ЧК и спасены благодаря вмешательству её деда – старого большевика Бориса Этингофа, который устроил их на работу в подотдел искусств. Доказательная база исследования выглядит не слишком убедительно, но Булгаков до конца жизни сохранял чувство глубокой благодарности Этингофу…

Именно в подотделе искусств Булгаков занялся драматургией, написал и поставил на сцене Первого советского владикавказского театра несколько пьес, некоторые из которых были отправлены в Москву – на конкурс.

И – удивительное совпадение. 21 октября 1920 года во Владикавказ, на заседание Кавказского бюро РКП(б), приехал Иосиф Сталин. Заседание было назначено на 28-е, но Сталин хотел ознакомиться с ситуацией (там имел место конфликт между облисполкомом и особым отделом Х армии).

В этот же день, вероятно – в честь приезда высокого гостя, в Первом советском театре шло премьерное представление пьесы М. А. Булгакова «Братья Турбины» (не путать с «Днями Турбиных» – это совсем другое произведение, построенное на другом историческом материале). Остальное не возбраняется додумать самим…

Москва

В конце сентября 1921 года Булгаков окончательно переселяется в Москву. Он отказывается от врачебного прошлого (даже скрывает наличие медицинского опыта) и занимается только литературным трудом.

С огромным трудом, переходя с места на место, он пишет, пишет и пишет, совершенствуя свой литературный стиль. В одной только газете «Гудок» в течение 1922–1926 годов вышло свыше 120 репортажей, очерков и фельетонов Булгакова.

Кстати, газета «Гудок», размещавшаяся в здании Воспитательного дома на Москворецкой набережной, оказалась настоящим питомником литературных талантов, в том числе – приехавших с территории Советской Украины. Тут работали Валентин Катаев, Илья Ильф, Евгений Петров, Константин Паустовский, Юрий Олеша, Лев Славин, Михаил Зощенко и многие другие.

Булгаков не останавливался на малых формах. Из-под его пера выходят повести «Похождения Чичикова», «Дьяволиада», «Записки на манжетах», «Багровый остров»… Бо́льшую часть этих произведений удаётся пристроить в печать (кроме «Собачьего сердца» – читавшие его партийные функционеры давали высокую оценку, но впервые повесть была издана только в 1968 году в Германии и Великобритании).

Впрочем, главным произведением этого периода осталась «Белая гвардия». Часть романа была опубликована в журнале «Россия», после чего к Булгакову обратился МХАТ, которому отчаянно нужна была современная пьеса. У Михаила Афанасьевича был не только роман, но и набросок пьесы, которую он начал писать для себя…

Процесс доработки постановки пьесы был блестяще описан самим Булгаковым в «Театральном романе». Надо только помнить, что в этом произведении описана работа не только над «Днями Турбиных», но также (и даже в большей мере) над «Кабалой святош» и «Последними днями». Да и сам «роман» был, скорее всего, не предназначен для широкой печати – это была записка об атмосфере и характере работы МХАТ, предназначенная для людей, понимающих, о чём идёт речь.

5 октября 1926 года пьеса была поставлена на сцене МХАТ и стала сенсацией – на протяжении длительного времени «Дни Турбиных» были самым востребованным спектаклем театра, собиравшим огромные кассы.

На фоне пришедшей литературной славы Булгаков серьёзно сменил стиль жизни – не только приоделся, но также съехал с «нехорошей квартиры» на Большой Садовой, развёлся с Татьяной Лаппа и женился на Любови Белозерской.

Впрочем, период благоденствия был не особенно долгим.

К 1930 году произведения Булгакова перестали печатать. Были запрещены к постановке «Бег», «Зойкина квартира», «Багровый остров», спектакль «Дни Турбиных» снят с репертуара. 28 марта 1930 года он написал письмо Правительству СССР с просьбой определить его судьбу – дать право эмигрировать из страны, либо предоставить ему возможность работать.

Сталин

18 апреля 1930 года в квартире Булгакова на Большой Пироговской раздался телефонный звонок. Звонил Сталин.

До последнего времени считалось, что Сталин и Булгаков никогда лично не встречались. Это не совсем так. Даже если исключить удивительное совпадение 1920 года, Сталин был большим любителем «Дней Турбиных», в литературе утверждается, что он смотрел спектакль не менее 15-ти раз (это неправда, но легенда красивая), а раз уж автора вызывали на сцену, то Сталин его видел. Но говорили они, документально, только один раз.

Во время телефонного разговора Сталин предложил подать заявление во МХАТ, на пост режиссёра. Булгаков подал. И его, разумеется, взяли.

Булгакова считают «любимым драматургом Сталина».

Объективные основания для этого есть. Обычно, приводят в пример ситуацию с «Днями Турбиных», а также то, что Булгакова, не скрывавшего своих не вполне советских настроений, не коснулись репрессии, под которые попали многие из его друзей и знакомых (здесь нужна ремарка – Булгаков не был сторонником коммунистов, но его нельзя назвать противником Советской власти – его устраивала любая прочная государственная власть).

Однако есть достаточно свидетельств того, что Сталин относился к «любимому драматургу» не так уж терпимо. Во всяком случае, большинство его пьес шли плохо, да и та же «Белая гвардия» в полном объёме при его жизни не была издана. В высшую литературную элиту СССР Булгаков не попал и квартиры в доме писателей в Лаврушинском переулке не удостоился. Для этого надо было прочно встать на партийную позицию, а Булгаков лишь мимикрировал – даже когда писал вполне большевистские либретто «Чёрное море» и пьесу «Батум».

В общем, Сталин относился к нему, как и к другим литераторам, потребительски – брал то, что считал нужным, давал то, что считал возможным. Опять же – в соответствии с заслугами. Так, как он их себе представлял.

Впрочем, осуждать Сталина тут не за что. Он ведь не только литературой занимался. Спасибо уже за то, что сохранил для нас Булгакова…

А что до цензуры… Под цензурой советские писатели подымались до нобелевских высот, как Шолохов. Без цензуры мы видим картину совершенно удручающую. Трудно избавиться от впечатления, что связь тут есть и она вовсе не в пользу свободы творчества.

Последние годы

В 1930–1936 годах Булгаков работал во МХАТе. Отношения с руководством театра складывались тяжело, да и как им быть лёгкими, если «Аристарх Платонович не разговаривает с Иваном Васильевичем с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года»?

В «Театральном романе» имелись в виду бессменные руководители МХАТ – легендарные Владимир Иванович Немирович-Данченко и Константин Сергеевич Станиславский. Сложные отношения между двумя директорами становились даже предметом разбирательства ЦК ВКП(б).

Сам Булгаков ценил Станиславского и как режиссёра, и как актёра, хотя не понимал его систему. В результате, Станиславский, после пяти (!) лет репетиций «запорол» «Мольера». Сняли его, правда, по идеологическим соображениям, но работа над спектаклем очень плохо отразилась на моральном (да и на физическом) состоянии драматурга.

Немировича-Данченко Булгаков, напротив, не любил, а именно он поставил на сцене его пьесу «Последние дни» («Александр Пушкин») в 1943 году. Это была его последняя работа на сцене…

Кстати, в «Театральном романе» говорится, что «у таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует». И это действительно так – Немирович-Данченко был знаком с… Дантесом!

Так или иначе, но после снятия c репертуара «Мольера» Булгаков перешёл в Большой театр, где работал либреттистом. Там обстановка была значительно здоровее, не было интриг. Зато руководство театра, в первую очередь – Самуил Самосуд, отнюдь не было склонно считаться с политико-идеологическими предпочтениями автора. В результате, Булгаков делал не то, что ему хотелось, а то, что было нужно. Ну и, понятно, страдал.

Впрочем, надо понять правильно – Булгаков не был рыцарем в сверкающих доспехах. Он понимал правила игры и шёл навстречу пожеланиям цензуры. Писал, иногда, и совершенно верноподданические произведения. В том же «Батуме» не первое десятилетие ищут тщательно замаскированную идеологическую диверсию, которая спровоцировала запрет пьесы. А никакой диверсии не было – просто культ уже забронзовел и образ молодого Сталина на сцене был не к месту… Во всяком случае, таково было официальное объяснение отказа в постановке.

Именно в эти годы Булгаков сосредотачивается на написании своего «закатного романа» «Мастер и Маргарита».

Его верным помощником в это время была его третья жена – Елена Сергеевна Шиловская (в девичестве – Нюренберг), которую он в 1932 году отбил у высокопоставленного военного (генерал Евгений Шиловский вторым браком женился на дочери писателя Алексея Толстого, но до конца жизни считал нужным обеспечивать свою бывшую жену).

Михаил Афанасьевич Булгаков умер 10 марта 1940 года от наследственного гипертонического нефросклероза. Похоронен на Новодевичьем кладбище. На его могиле стоит камень, ранее бывший надгробием его любимого писателя – Николая Васильевича Гоголя.

Рождение писателя

По свидетельству Павла Попова: «Михаил Афанасьевич пережил душевный перелом 15 февраля 1920 года, когда навсегда бросил медицину и отдался литературе». Булгаков в то время вёл счёт по старому стилю, по новому же датой рождения писателя Булгакова является 28 февраля.

Попов не поясняет, что именно такого случилось с Булгаковым в этот день, но булгаковеды полагают, что биограф ошибся. 15 (28) февраля 1920 года ничего особенного с Булгаковым не случилось, зато во Владикавказе вышел первый номер газеты «Кавказ», в котором Булгаков числился журналистом. Кроме него там работали Юрий Слёзкин, Александр Амфитеатров, Дмитрий Цензор и другие, уже довольно известные журналисты и писатели.

К решению же отказаться от врачебной карьеры он подошёл ещё раньше. Свой ход мыслей сам Булгаков излагает в автобиографических «Необыкновенных приключениях доктора» так: «Довольно глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть идиотом… Довольно! (…) Проклятие войнам отныне и вовеки!» Последнее предложение ключевое – по особенностям своего образования Булгаков неминуемо становился военным врачом при любой власти. А именно участия в войнах он и хотел избежать (но в 1930-е годы состоял на воинском учёте и просил себя с него снять по причине полной деквалификации).

Опыт участия Булгакова в Гражданской войне сам по себе интересен, но в особенности он интересен, если учесть, что к журналистике (пока ещё только к журналистике) он пришёл во время службы в армии Антона Деникина.

События «Белой гвардии» заканчиваются в феврале 1919 года. В Киев входят большевики. Что же происходит с Булгаковым дальше?

Увы, дальше всё покрыто мраком неизвестной тайны – сам Булгаков, естественно, старался этот период в документах не освещать (даже при том, что, в отличие от Валентина Катаева, он, как врач, непосредственно в боевых действиях не участвовал). Его художественные произведения надёжным источником считаться не могут. Не очень точны и воспоминания Леонида Карума, который шурина недолюбливал. Потому булгаковеды тут вынуждены фантазировать.

Очень правдоподобно описал биографию писателя накануне «душевного перелома» Ярослав Тинченко в книге «“Белая гвардия” Михаила Булгакова». К сожалению, он не указал, на какие источники опирался, ссылаясь на её публицистический характер. Вообще-то историки умеют вставлять ссылки так, чтобы не травмировать читателя. Особого мастерства тут достиг аргентинский писатель Хорхе Борхес, ухитрявшийся ссылаться на источники даже в стихах… Но за отсутствием гербовой пишем на обычной.

Итак, в июле 1919 года большевики объявили в Киеве мобилизацию, под которую попадал и доктор Булгаков. Служить красным он не собирался и прятался в Буче. Татьяна Лаппа вспоминала, что еду они готовили на костре, спали в каких-то сараях, и было очень страшно.

31 августа 1919 года Киев был взят Добровольческой армией. Там была интересная история, потому что в город сунулись также петлюровцы, но она не имеет отношения к биографии Булгакова.

Началась регистрация и проверки офицеров. Контрразведка тщательно просеивала людей, выискивая большевистских и петлюровских агентов. Однако Булгаков прошёл проверку быстро. По мнению Тинченко, ему помогли Леонид Карум, вернувшийся в город 6 сентября, и Юрий Гладыревский (прототип Шервинского). Тинченко считает, что последний был белым разведчиком, однако признаёт, что документальных подтверждений этого обстоятельства не существует.

После проверки Михаил Афанасьевич получил назначение на должность военного врача во Владикавказский военный госпиталь. Почему его отправили именно на Кавказ, а не под Орёл, где разворачивалось решающее сражение Гражданской войны, так и осталось непонятным.

Так или иначе, Тинченко опровергает версии Бориса Соколова, который считал, что Булгаков всё же был призван в Красную армию, но из неё дезертировал и перешёл на сторону терских казаков, и Виктора Петелина, по которой Булгакова никуда не призывали, а он по своей инициативе поехал на Кавказ обеспечить дезертирство и возвращение домой двоюродных братьев Николая и Константина «Японцев».

12 сентября Булгаков выехал из Киева с Карумом и сестрой Варварой (они направлялись в Крым).

Уже из Владикавказа он вызвал жену телеграммой. Впрочем, в госпитале он надолго не остался и уже в начале октября был назначен полковым врачом в 5-й Александрийский гусарский полк (знаменитые «чёрные гусары») в Грозном, который фактически был только сформирован на основе небольшого отряда бывших гусаров. В 1904–1906 годах этим полком командовал граф Фёдор Келлер, ставший в «Белой гвардии» полковником Най-Турсом.

В октябре 1919-го – январе 1920 года Булгаков принимал участие в боях в районе Чечен-аула и Шали-аула (по некоторым сведениям, во время этих боёв он был контужен). Александрийский полк в это время действовал совместно с терскими и гребенскими казаками, а также с Апшеронским пехотным полком (его солдат Булгаков называет кубанцами). Это нашло отражение в «приключениях доктора», герой которых приписан к терским казакам.

После окончания рейда Булгаков отвёз раненых в Пятигорск. Тинченко допускает, что во время этой поездки он стал свидетелем крушения поезда, описанного в «Приключениях доктора».

Примерно в декабре 1919-го – январе 1920 года Булгаков уволился по состоянию здоровья. Судя по булгаковскому фельетону «В кафэ», у него было три врачебных свидетельства, освобождавших от службы. Два из них легко идентифицируемы – это удостоверения, выданные в Вязьме и Сычёвке, а третье, скорее всего, получил при увольнении во Владикавказе.

По собственному свидетельству Булгакова, приведённому в одной из автобиографий, его литературная деятельность начиналась так: «как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнес рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов. В начале 1920 года я бросил звание с отличием и писал».

Дотошные булгаковеды установили, правда, что это не вполне так, – свой первый рассказ «Похождения Светлана» (не забываем, что это имя было введено в широкий оборот Василием Жуковским только в начале XIX века) Булгаков написал в семилетнем возрасте. Примерно в 1913 году Булгаков написал рассказ «Огненный змей» – об алкоголике, которому во время приступа белой горячки явился змей и сжёг его (любопытно, что появился это сюжет после того, как Булгаков впервые попробовал наркотик). В 1917 году, в Никольском, по свидетельству Татьяны Николаевны, он описывал свои наркотические кошмары, где фигурировала какая-то женщина и змей же… (Булгаков был к змеям неравнодушен, что нашло отражение в повести «Роковые яйца».) Однако первая публикация Булгакова относится именно к 1919 году.

Сохранились три публикации того времени: памфлет «Грядущие перспективы», очерк «В кафэ» и известный в отрывках рассказ с подзаголовком «Дань восхищения». Вероятно, Булгаков успел опубликовать ещё несколько статей, но вряд ли много.

Булгаков в это время был певцом патриотического долга и воинской дисциплины, ратовал за борьбу с большевизмом.

«Грядущие перспективы» были опубликованы в газете «Грозный» 26 ноября 1919 года. Судя по всему, это первая печатная публикация Булгакова. Именно её имел в виду писатель в приведённом выше автобиографическом фрагменте. В этой статье Булгаков был оптимистом – обещал, что «белое» дело победит, но «нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова. (…) Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!».

«В кафэ» был опубликован в «Кавказской газете» (Владикавказ) 5 января 1920 года. Борис Соколов по содержащимся в тексте косвенным выводам предполагает, что в это время Булгаков уже работал в прессе. Сам очерк – довольно типичный для белогвардейской публицистики того периода призыв идти в армию, а не сидеть в кафе.

Рассказ «Дань восхищения» (его точное название неизвестно – возможно, «Юнкер» или «Мать юнкера») опубликован в «Кавказской газете» 18 января или 18 февраля 1920 года. Это рассказ о событиях 1917 года в Киеве, в которых принимал участие Николай Булгаков, будучи юнкером Алексеевского инженерного училища.

Дискуссионным остаётся вопрос о работе Булгакова в ОСВАГе – информационно-пропагандистском органе Белой армии. Сам Булгаков такую работу отрицал, и это было логично – отрицал он её на допросе в ОГПУ. С другой стороны, ОСВАГ с февраля 1919 года официально именовался «Отдел пропаганды при правительстве Вооружённых сил Юга России». Как говорилось в анекдоте: «таким нехитрым путём Штирлиц водил за нос людей Мюллера».

Ну а потом была поездка в Пятигорск. Девлет Гиреев считает, что в сентябре 1919 года на излечении в Пятигорском госпитале находился больной тифом двоюродный брат писателя Николай Петрович Булгаков. Впрочем, мнением Гиреева можно пренебречь – его книга выдумана примерно целиком.

Первоначально собирался отправить туда жену, но в результате поехал сам. По дороге назад он заболел возвратным тифом. В сознание после тяжелейшей болезни он пришёл уже при Советской власти.

«Укрой меня своей чугунной шинелью!»

Эта фраза взята из письма Булгакова своему другу и первому биографу Павлу Попову в письме от 25 января 1932 года. Обращается писатель к своему литературному учителю Н. В. Гоголю, точнее к его памятнику работы Николая Андреева, который сейчас стоит на Никитском бульваре, перед домом, где Гоголь прожил последние годы и сжёг второй том «Мёртвых душ».

Булгаков считал Гоголя своим литературным учителем. И это совершенно справедливо: в творчестве обоих писателей мы видим поразительное сочетание реализма, фантастики, мистики и сатиры.

Только шли писатели в противоположных направлениях: Гоголь начал с малороссийской фантастики, а закончил религиозно-мистической поэмой, великолепно замаскированной под произведение «критического реализма»; Булгаков, напротив, начал с внешне реалистичной «малороссийской оперетки» (с мощной мистической подкладкой) и закончил фантастическим романом, над многообразием мотивов которого исследователи бьются по сей день.

Кстати, именно роман «Мастер и Маргарита», а вовсе не малороссийские сказки Гоголя, поставил в сложное положение советское литературоведение. С момента первой публикации стало понятно, что речь идёт об одном из величайших произведений XX века, но оно… фантастическое. А фантастика считалась литературой развлекательной. Пришлось делать исключение, хотя классики о приниженности фантастики не знали и клепали её, не глядя на литературоведческие авторитеты.

Впрочем, вернёмся к Булгакову и Гоголю. Начнём с мистики. Булгаков встречался с Гоголем трижды. Как это может быть? Может, если признавать существование нескольких реальностей…

Первый раз в 1918 году Булгакову привиделось во время наркотической ломки, что к нему зашёл «низенький остроносый человечек с маленькими безумными глазами», зло взглянул на него и погрозил пальцем (эта сцена узнаётся потом в «Мастере и Маргарите» – Булгаков сделал мастера похожим на Гоголя). Через время после этого Булгаков избавился от наркотической зависимости.

Второй раз это было в Москве, примерно в 1927 году: человек, похожий на Гоголя, указал Булгакову дом, в котором жила Елена Сергеевна Шиловская – будущая третья жена писателя.

Третий раз это было в 1932 году, когда Булгаков занимался инсценировкой «Мёртвых душ» (считая это занятие совершенно бесперспективным – по его мнению, поэму инсценировать нельзя) – Гоголь явился к нему во сне и за что-то его строго отчитывал. Уж не знаем – то ли за то, что взялся за гуж, говоря, что не дюж, то ли за недооценку собственных творческих возможностей. Пьеса по «Мёртвым душам» получилась великолепной, хотя главным её героем стал не Чичиков, а сам Гоголь…

Было ли это на самом деле? Мы должны помнить, что Булгаков – великий мистификатор, или, простыми словами его второй жены Любови Белозерской – «притворяшка». Так что вопрос лишён смысла – Михаил Афанасьевич хотел, чтобы об этих встречах знали…

Неоднократными были и творческие встречи Булгакова с Гоголем. Одним из первых сравнительно больших произведений Булгакова был большой фельетон «Похождения Чичикова», прямо происходящий от гоголевского персонажа. Начинается произведение словами: «в царстве теней, над входом в которое мерцает неугасимая лампада с надписью: “Мёртвые души”, шутник сатана открыл дверь». Чем не зачин для «Мастера и Маргариты»? А ведь это 1922 год…

Среди поздних работа Булгакова – интереснейший сценарий художественного фильма по «Ревизору». Писался он в 1934 году по заказу «Украинфильма». Его конкурентом был Виктор Шкловский (тот самый – прототип Михаила Шполянского из «Белой гвардии»). Главную роль в фильме должен был играть Сергей Мартинсон (вы его помните – это мистер Фрэнкленд, отец Лоры Лайонс). Увы, фильм не был снят.

Да и другие произведения писателя носят на себе явную печать гоголевского стиля, смешивавшего реалистичные бытовые наблюдения, поданные в виде гротеска, с мистикой.

Появляются в произведениях Булгакова и вполне гоголевские персонажи – тут тебе и чёрт-искуситель (вспомним манёвры, которые исполняет Луна в «Мастере и Маргарите»), и ведьмы (например, Явдоха из «Белой гвардии» – «у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, – все ведьмы»).

Или взять вот такие два периода:

«Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. (…) Всякий приходящий сюда позабывал и бросал всё, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на своё прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства. (…) Здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь – и жизнь во всём разгуле» («Тарас Бульба»);

«Город жил странною, неестественной жизнью, которая, очень возможно, уже не повторится в двадцатом столетии. Свои давнишние исконные жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею-неволею впуская новых пришельцев, устремившихся на Город. (…) Извозчики целыми днями таскали седоков из ресторана в ресторан, и по ночам в кабаре играла струнная музыка, и в табачном дыму светились неземной красотой лица белых, истощённых, закокаиненных проституток» («Белая гвардия»).

Возвращаясь к письму Павлу Попову – речь в нём шла о возобновлении постановок «Дней Турбиных», и сопровождалось оно вполне булгаковской историей (или, скорее, вполне булгаковской мистификацией). По словам Булгакова, у них появилась новая домработница – девица «трагически глупая». И вот: «15-го около полудня девица вошла в мою комнату и, без какой бы то ни было связи с предыдущим или последующим, изрекла твёрдо и пророчески:

– Трубная пьеса ваша пойдёть. Заработаете тыщу.

И скрылась из дому.

А через несколько минут – телефон».

Так же к категории «булгаковщины» относится и история камня, который по сей день служит ему надгробием. Елена Сергеевна Булгакова рассказывала эту историю так:

«Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши – достойного его. И вот однажды, когда я по обыкновению зашла в мастерскую при кладбище Новодевичьем, – я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то глыбу гранитную. Директор мастерской на мой вопрос объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая с могилы Гоголя, когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. (…) Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле – Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя».

Сейчас этот рассказ является общим местом у булгаковедов, но доверять приходится исключительно Елене Сергеевне – никаких независимых доказательств того, что речь идёт именно о том самом камне, привезённом из Крыма кем-то из братьев Аксаковых в подарок Гоголю, увы нет. Хотя по внешним признакам это именно он (геологи, впрочем, полагают камень типичным скорее для Урала, чем для Крыма).

P. S. Фраза «все мы вышли из гоголевской шинели», к которой явно адресуется «чугунная шинель» Булгакова, приписывается Ф. М. Достоевскому. Его Булгаков знал и любил. Смысл фразы – в следовании той литературной школе реализма, ярким представителем которой был Гоголь.

В действительности фраза появилась в серии статей французского критика Эжена де Вогюэ «Современные русские писатели». Это типично французский оборот и касается он не только Достоевского, но также Тургенева и Толстого.

Странная идея объявить писателя-фантаста с сильным религиозно-мистическим уклоном «реалистом» появилась ещё при жизни Гоголя и жива по сей день. Впрочем, в XIX веке появление в фантастическом сюжете настоящих живых людей, а не картонных персонажей эпохи романтизма, и правда было откровением.

Судьба юного врача

Вся проза Михаила Булгакова в той или иной степени автобиографична. Некоторые произведения (например, повесть «Тайному другу») в принципе представляют собой автобиографию. Не являются исключением и «Записки юного врача», которые он начал писать ещё в Никольском и опубликовал в 1925–1926 годах в журналах «Медицинский работник» и «Красная панорама».

В этом цикле рассказов описан довольно важный период жизни Булгакова – его работа земским врачом в селе Никольское Сычёвского уезда Смоленской губернии. Сейчас это село не существует, как и больница, в которой он работал. Место (оно обозначено установленным в 2011 году камнем-памятником) находится в двух километрах от деревни Извеково, в Новодугинском районе.

Булгаков попал в Никольское по распределению. Во время войны он не был призван в армию по состоянию здоровья (хотя некоторое время работал в военном госпитале в Черновцах и Каменце-Подольском в качестве врача «Красного Креста»). В это время профессиональных земских врачей направляли в армию, а заменяли их врачами, которые служить не могли.

Булгаков заменил доктора Иду Генценберг (она вообще Григорьевна, но сами инициалы И.Г. заставляют вспомнить Иду Геркулановну Ворс из «Мастера и Маргариты»). Впрочем, судя по тексту рассказов, Булгаков считал своим предшественником не её, а работавшего в больнице до 1914 года Леопольда Смрчека, который не только оборудовал больницу по последнему слову медицинской техники того времени, но и вёл активную общественную и научную деятельность, публиковался в специализированных изданиях.

По документам врачебная практика Булгакова началась 12 октября 1916 года. Татьяна Лаппа потом вспоминала: «Была жуткая грязь. 40 вёрст ехали весь день. В Никольское приехали поздно, никто, конечно, не встречал. Там был двухэтажный дом врачей. Дом этот был закрыт; фельдшер пришёл, принёс ключи, показывает – “вот ваш дом”».

Согласно штатному расписанию земской больнице полагалось иметь два врача, но по причине военного времени Булгаков был один. Кроме того, штат больницы включал фельдшера, двух фельдшериц-акушерок и сторожа.

Больница формально относилась к Никольскому, но на практике стояла отдельно. На расстоянии прямой видимости от неё находилась усадьба Высокое, принадлежавшая Шереметевым (в графских теплицах автор «Роковых яиц» потом вывел змей и крокодилов). Состояла больница из собственно больничного корпуса на 24 койки (плюс два места в родильном и восемь – в инфекционном отделении), дома врача и отдельного флигеля, в котором проживал младший персонал.

Больница обслуживала девять волостей Сычёвского уезда с 295 селениями и более чем 37 тысячами жителей. Учитывая это, не удивительно, что в официальном документе земской управы значится, что в период с 29 сентября 1916 года по 18 сентября 1917 года (даты по старому стилю) Михаил Афанасьевич принял 15 361 (!) амбулаторного больного (42 человека в сутки), а на стационарном лечении пользовал 211 человек. Один список проведённых операций чего стоит: «ампутация бедра 1, отнятие пальцев на ногах 3, выскабливание матки 18, обрезание крайней плоти 4, акушерские щипцы 2, поворот на ножку 3, ручное удаление последа 1, удаление атеромы и липомы 2 и трахеотомий 1; кроме того, производилось: зашивание ран, вскрытие абсцессов и нагноившихся атером, проколы живота (2), вправление вывихов; один раз производилось под хлороформенным наркозом удаление осколков раздробленных ребер после огнестрельного ранения». Это при том, что по профилю Булгаков был не хирургом, а педиатром. Впрочем, благодаря опыту работы в военных госпиталях, хирургический опыт у него был.

Работа началась буквально сразу после приезда. По воспоминаниям Татьяны Лаппа, «в первую же ночь, как мы приехали, Михаила к роженице вызвали. Я сказала, что тоже пойду, не останусь одна в доме. Он говорит: “Забирай книги, и пойдём вместе”. Только расположились и пошли ночью в больницу. А муж этой увидел Булгакова и говорит: “Смотри, если ты её убьёшь, я тебя зарежу”. Вот, думаю, здорово. Первое приветствие. Михаил посадил меня в приёмной, “Акушерство” дал и сказал, где раскрывать. И вот прибежит, глянет, прочтёт и опять туда. Хорошо, акушерка опытная была. Справились, в общем».

Одной из главных забот Булгакова стала организация венерологической службы. В это время была вспышка сифилиса, опять-таки связанная с войной (разносили его вернувшиеся с фронта солдаты), и Булгакову много приходилось этим заниматься. Это предопределило его будущие занятия в Киеве.

Важным был финансовый аспект. Доктор Булгаков получал 115 руб лей в месяц, а с доплатой от земства – 125. Для сравнения: офицеры получали от 55 руб лей в месяц (жалованье подпоручика) до 325 рублей – у полковника.

На работе он находился не всё время. Например, в феврале-марте он ездил в Москву, Саратов и Киев, где повидался с родственниками и забрал диплом в Киевском университете. В это время он стал свидетелем революционных событий в самом неприглядном их виде (правда, автору книги, свидетелю двух майданов, трудно представить себе «приглядную» сторону революции).

1 октября 1917 года Булгаков был переведён в вяземскую больницу, где возглавлял инфекционное и венерическое отделения. А в феврале 1918 года добился увольнения со службы по состоянию здоровья и вернулся в Киев.

Именно в Никольском Булгаков стал наркоманом: он отсасывал плёнку у больного дифтерией ребёнка – чтобы избежать заражения, принял вакцину, вызвавшую сильнейшую аллергию, а чтобы избавиться боли и отёков, принял морфий… От этой болезни ему удалось избавиться только в Киеве.

Надо сказать, что даже в этих глухих местах Михаил Афанасьевич, потрясающий бабник по жизни, смог обеспечить себе разнообразное женское общество.

Во-первых, он там жил с женой и даже обеспечил ей беременность. Правда, имея в виду условия жизни, пришлось делать аборт.

Во-вторых, сама Татьяна Николаевна вспоминала, что Булгаков ухаживал за вдовой помещика Василия Герасимова, жившей в находившейся неподалёку усадьбе Муравишники (в «Записках» больница именуется «Мурьинской»).

В-третьих, в ноябре 1940 года друг детства Булгакова Александр Гдешинский, отвечая на просьбу Надежды Булгаковой-Земской, вспомнил «упоминание о какой-то Аннушке – больничной сестре, кажется, которая очень тепло к нему относилась и скрашивала жизнь». Как установили булгаковеды, речь шла о Степаниде Лебедевой, ставшей прототипом одного из персонажей рассказа «Морфий». В «Морфии» Аннушка – тайная жена главного героя, доктора Полякова, но намекал ли Булгаков на свои подлинные отношения с этой женщиной, мы, понятно, никогда не узнаем. Впрочем, по мнению Паршина, под именем Аннушки имеется в виду всё же Татьяна Николаевна, тем более что она тоже хотела работать в больнице, но медперсонал возмутился – негоже жене доктора…

В общем, материала для писательской работы было очень много, и писать Булгаков начал ещё в Никольском. Судя по всему, это были первоначальные наброски «Морфия».

Ну а уже позже появился цикл «Записки юного врача», включающий рассказы «Полотенце с петухом», «Стальное горло», «Крещение поворотом», «Вьюга», «Тьма египетская» и «Пропавший глаз». Обычно сюда же относится и рассказ «Звёздная сыпь» (он был обнаружен в черновиках и опубликован Лидией Яновской только в 1981 году), а также уже упоминавшийся «Морфий».

Писатель и морфий

Морфинизм (наркомания) Булгакова – тема неприятная в основном потому, что она «хайповая». Всегда существует большой соблазн связать произведения писателя с его «увлечением», что-то «объяснить» в его творчестве при помощи наркотиков. Впрочем, в творчестве Булгакова тема морфинизма действительно отразилась самым непосредственным образом.

Тут, однако, никакой загадки нет – это рассказ «Морфий», который относится к тому же хронологическому и тематическому слою, что «Записки юного врача». То, что рассказ этот вполне автобиографичен, признала первая жена писателя Татьяна Лаппа, и подтвердил Леонид Карум (муж сестры писателя – Варвары).

Естественно, всякая автобиографичность натянута. В «Морфии» у доктора Полякова нет жены (Татьяна Николаевна вообще из творчества Булгакова как-то выпала) и он кончает жизнь самоубийством. Булгаков выжил, причём выжил в значительной степени за счёт поддержки жены.

Впрочем, с наркотиками было связано три эпизода жизни Булгакова.

Развлечение

Попробовать наркотик – достаточно типичный жизненный опыт молодого человека, что в начале XX, что в начале XXI века. Сейчас, например, по данным исследований, наркотики хоть раз в жизни пробовали порядка 10 % населения как Украины, так и России. Естественно, в большинстве случаев этот опыт разовый и никаких последствий не имеет. Тем не менее на Украине около полумиллиона человек, которые периодически употребляют наркотики, в том числе – до 200 тысяч наркозависимых.

Не стал исключением и Булгаков. По воспоминаниям Татьяны Николаевны, «однажды, не то в 1913, не то в 1914 году (Ему было 22 или 23 года. – В. Ст.) Михаил принёс кокаин.

Говорит: “Надо попробовать. Давай попробуем”. (…) У меня от кокаина появилось отвратительное чувство. Отвратительное. Тошнить стало. Спрашиваю: “А ты как?” – “Да спать я хочу”. В общем, не понравилось нам».

«Надо попробовать»… Достаточно типичная мотивация. Чего уж тут.

Кстати, сестра Михаила Афанасьевича Надежда позже писала Татьяне Николаевне: «Я помню, что очень давно (в 1912–1913 годах), когда Миша был студентом, а я первокурсницей-курсисткой, он дал мне прочитать рассказ “Огненный змей” – об алкоголике, допившемся до белой горячки и погибшем во время её приступа: его задушил (или сжёг) вползший к нему в комнату змей».

Есть, разумеется, соблазн связать приём наркотика и начало литературной деятельности. Скорее, всё же рассказ появился на основе прослушанных в университете лекций.

Необходимость

«Наркомания по необходимости» возникла у Булгакова летом 1917 года, когда он уже работал земским врачом в селе Никольское.

По версии, которая описана в рассказе «Морфий» и в воспоминаниях Татьяны Николаевны, «привезли ребенка с дифтеритом (…) Михаил стал пленки из горла отсасывать и говорит: “Знаешь, мне, кажется, пленка в рот попала. Надо сделать прививку”. Я его предупреждала: “Смотри, у тебя губы распухнут, лицо распухнет, зуд будет страшный в руках и ногах”. Но он всё равно: “Я сделаю”. И через некоторое время началось: лицо распухает, тело сыпью покрывается, зуд безумный… А потом страшные боли в ногах. Это я два раза испытала. И он, конечно, не мог выносить. Сейчас же: “Зови Степаниду”. Я пошла туда, где они живут, говорю, что “он просит вас, чтобы вы пришли”. Она приходит. Он: “Сейчас же мне принесите, пожалуйста, шприц и морфий”. Она принесла морфий, впрыснула ему. Он сразу успокоился и заснул. И ему это очень понравилось. Через некоторое время, как у него неважное состояние было, он опять вызвал фельдшерицу. Она же не может возражать, он же врач… Опять впрыскивает. Но принесла очень мало морфия. Он опять… Вот так это и началось».

Морфий в то время был основным обезболивающим средством (он и сейчас так используется). Есть, кстати, версия, что морфий Булгаков мог попробовать ещё весной 1916 года – на фронте. Однако никаких подтверждений этому нет.

Любопытную информацию опубликовала Ольга Жук в статье «М. Булгаков и Де Квинси: история одного сюжета»: «Наркозависимость среди врачей и медицинского персонала явление нередкое, более того, привычное и вполне понятное, легко объяснимое. Немецкий врач и фармаколог профессор Луис Левин в 1924 году приводил данные о морфинизме среди европейских медиков: это 40,4 % врачей и 10 % их жён. С одной стороны, врачи понимают, что они делают, понимают они и как лучше использовать терапевтический потенциал наркотика. Но врачи ещё в большей степени, чем остальные, имеют склонность к самообману, полагая, что они контролируют ситуацию (наркотик), а не наркотик контролирует их. С другой стороны, неограниченный и даже ограниченный доступ к наркотикам – этически, научно и фактически позволяет проводить эксперименты и манипуляции на себе».

Кстати, Татьяна Николаевна тоже принимала морфий в Никольском – Булгаков ей дал, когда у неё были сильные боли в животе. Но: «я отвратительно себя чувствовала после этого. Не то чтобы возбуждение какое-то, сонливость. И началась рвота. А он – прекрасно».

В Киев Булгаков вернулся законченным наркоманом. Выглядел очень плохо, был вспыльчивым, постоянно требовал от жены морфий. Даже пытался стрелять в неё.

Лечением (не прямым – косвенным, через жену) Булгакова занялся друг семьи, а в будущем – отчим писателя, доктор Иван Воскресенский. Он предложил разбавлять морфий дистиллированной водой. Удивительно, но этот нехитрый приём привёл к позитивному результату – весной 1918 года (по другим предположениям – весной 1919-го) Булгаков от наркомании полностью вылечился и смог открыть венерологическую практику.

Понятно, что просто замена наркотика водой привести к такому эффекту не могла. Булгаков сам хотел избавиться от наркомании. Он понимал, что его обманывают, и активно участвовал в этом обмане.

Врачи, кстати, отмечают высочайшую клиническую достоверность «Морфия». Автор всё или почти всё описал предельно честно… Есть также мнение, что наркотические элементы есть и в бреде больного тифом Турбина в «Белой гвардии», но, например, Юрий Виленский в книге «Доктор Булгаков» считает, что это не так.

Последние дни

Осенью 2015 года группа ученых из Израиля и Италии проанализировала 127 случайным образом отобранных страниц оригинальной рукописи «Мастера и Маргариты», которые были проданы на аукционе в 2014 году. В статье для журнала Journal of Proteomics они утверждают, что на страницах обнаружено высокое содержание морфия, который мог попасть на бумагу через пот и слюну.

Так что же, действительно правы те, кто утверждает, что Сатана являлся Булгакову в наркотических видениях?

Нет. Наибольшая концентрация морфия встречается на страницах из глав, работу над которыми мастер продолжал до последних дней жизни (порядок редактирования известен по дневнику Елены Сергеевны Булгаковой).

Работу над романом Булгаков начал в 1928 или 1929 году. В первой редакции это был «Роман о дьяволе» (названия менялись) – сатирическая фантасмагория. Среди действующих лиц тогда не было ни мастера, ни Маргариты. В начале 1930 года Булгаков свой незаконченный роман сжёг.

В 1933 году он возобновил работу над романом, но в октябре, после ареста Николая Эрдмана, опять сжигает часть черновиков. Работа, однако, продолжалась, и роман был в основном закончен в мае 1939 года. Булгаков всё равно был им недоволен и продолжал редактирование до 16 января 1940 года. После этого работать он уже не мог. 10 марта Булгаков умер.

Считается, что роман так и остался незаконченным. Например, ряд авторов указывают на то, что в окончании романа присутствуют несколько вариантов сцены смерти мастера и Маргариты.

Так при чём же тут морфий? При том же, что и в Никольском – в сентябре 1939 года Булгаков внезапно начал слепнуть. Довольно быстро был поставлен диагноз – гипертонический нефросклероз, из-за которого умер его отец.

Смерть была очень мучительной. Друг писателя, драматург Сергей Ермолинский, вспоминал: «Обычные дозы снотворного перестали действовать. И появились длиннющие рецепты, испещрённые каббалистическими латинизмами. По этим рецептам, превосходившим все полагающиеся нормы, перестали отпускать лекарства нашим посланцам: яд. Мне пришлось самому пойти в аптеку, чтобы объяснить, в чём дело».

Сильнейшим болеутоляющим средством являлся морфий. Булгаков принимать его не хотел, но другого выхода не было…

Однако влияния на сюжет книги вынужденный морфинизм последних дней писателя не оказал. Повторимся, что книга в целом была дописана до обострения.

«За тебя, Тася, бог меня покарает!»

Лидия Яновская пишет: одна ценительница Булгакова «начала своё письмо к Т.Н. с прочувствованной речи на ту же тему: вот… вы прошли рядом с великим писателем… не поняли… не разглядели… Взбешённая Татьяна Николаевна отправила полученное письмо своей корреспондентке обратно». Т.Н. – первая жена писателя, Татьяна Лаппа (Булгакова, Кисельгоф).

Если во всей этой истории есть кто-то недооценённый, то это сама Татьяна Николаевна. Да, она не понимала художественных замыслов своего мужа и, в результате, он «Белую гвардию» посвятил не ей, как это изначально предполагалось, а Любови Белозерской. И даже контрамарку на «Дни Турбиных» не подарил. Да, она в сколько-нибудь узнаваемом виде в произведениях Булгакова не фигурирует, в отличие от Елены Сергеевны – Маргариты (впрочем, Белозерской в этом отношении тоже не слишком повезло – её домашнее имя (Лю)банга досталось собаке…). Но без неё, конечно, никакого писателя Булгакова не было бы. А возможно не было бы и человека.

Благодаря литературоведу и психологу Леониду Паршину у нас есть замечательная запись многочасового интервью с Татьяной Николаевной.

Родилась она 5 декабря 1892 (по паспорту – 1896) года в Рязани, в семье столбового дворянина, служащего казённой палаты Николая Николаевича Лаппа́ (ударение на последний слог, предки его были из Прибалтики). Отец в большой (шестеро детей) семье был авторитетный и культурный – участвовал в постановках любительских театров.

Семья часто переезжала – после Рязани был Екатеринослав, Омск и, наконец, Саратов. По тем временам – отнюдь не глухая провинция, а один из самых богатых и культурных городов Поволжья, наряду, например, c Нижним Новгородом.

Именно оттуда она летом 1908 года поехала в гости к тётке Софье Николаевне, которая по работе во Фрёбелевском институте (готовил воспитательниц и учительниц) сдружилась с Варварой Михайловной Булгаковой. Причём отношения были настолько тёплыми, что дети Булгаковых запросто останавливались у Софьи Лаппа на Большой Житомирской, когда летом семья была на даче, а у них дела были в городе. В 1908 году Михаил сдавал экзамены, а Татьяне был нужен человек, который бы показал город… Михаил называл её Тасей.

Забавно, что знакомство детей обеспечила Варвара Михайловна и она же первая за голову схватилась, наблюдая за развитием романа… Беспокоиться, откровенно говоря, было из-за чего – Михаил даже учёбу забросил, учился семь лет вместо пяти. К тому же, по мнению родных, молодые люди были безответственны и не приспособлены к семейной жизни (Вера Булгакова: «как они подходят друг другу по безалаберности натуры!»). Татьяна, например, готовить не умела. Тем не менее закончилось всё хорошо – семейный священник Булгаковых о. Александр уговорил Варвару Михайловну сменить гнев на милость.

Татьяна, по настоянию отца, год проработала классной дамой в училище (впечатления остались самые жуткие – девушки там были крупнее её и совершенно недисциплинированные), а летом 1912 года переехала в Киев для учёбы на историко-филологическом отделении Высших женских курсов (в этом здании сейчас находится МЧС Украины). Она там действительно проучилась полгода и бросила – ей это было не нужно, да и за обучение надо было платить…

26 апреля 1913 года Михаил и Татьяна обвенчались. С фотографий 1910-х годов на нас смотрит миниатюрная, худощавая, большеглазая фея. Для того времени – совершенно очевидный «неформат». Впрочем, в женских воспоминаниях писанный красавец Булгаков тоже характеризуется как «некрасивый».

Что можно сказать об этой семейной паре, не впадая в бытописательство и не повторяя биографию самого Булгакова?

Во-первых, именно неприспособленная для жизни Татьяна показала железную волю и дважды спасла Булгакова в самом прямом, физическом смысле этого слова – помогла ему излечиться от наркомании и никуда не повезла в 1920 году из Владикавказа, где он лежал при смерти, больной возвратным тифом. Он ещё недоволен был… Как же – под большевиками остался!

Во-вторых, именно Татьяна выручала непутёвого мужа из всех сложных передряг – по частям продавала золотой браслет, носила на рынок вещи, готовила еду из невесть чего в голодной Москве…

В-третьих, Михаил был ревнив, но, при этом, верным мужем отнюдь не был. Даже в сычёвской глуши он ухитрился найти пару барышень, за которыми, как говорила Татьяна, «немного ухаживал». А уж что было в Москве, особенно, когда Булгаков стал популярен… Жене он говорил: «тебе не о чем беспокоиться – я никогда от тебя не уйду». Она не верила и даже раз ударила его. Кстати, правильно не верила.

В-четвёртых, Татьяна Николаевна дважды была беременна.

Первый раз – ещё до свадьбы и заводить ребёнка было самоочевидно рано. Второй раз – во время проживания в Никольском. Там, понятно, рожать ребёнка было нельзя, даже без учёта наступившего дальше смутного времени. К тому же Булгаков боялся последствий своего морфинизма (более у него детей так и не было). По словам Татьяны, аборт ей делал дядя писателя Николай Покровский, по сообщениям некоторых биографов – сам Булгаков. То ли аборт был неудачен, то ли сыграло свою роль отсутствие прочного брака, но у Татьяны детей не было тоже (она говорила Паршину, что никогда их не хотела).

В-пятых, со временем их отношения зашли в тупик.

Автор одной из последних по времени (и одной из лучших) биографий Булгакова Алексей Варламов считает, что разлад был предопределён отсутствием у Т. Н. Лаппа духовного развития. Будучи идеальной парой для Булгакова-врача, она стала неинтересной Булгакову-писателю. Критической точкой отношений считается момент, когда Татьяна Николаевна не поняла сцены молитвы Елены в «Белой гвардии». Прав исследователь или нет, судить не можем, хотя для обоих расставание было крайне тяжёлым.

В марте 1925 года они развелись. Фраза из заголовка была сказана Булгаковым при расставании… Он попросил Татьяну Николаевну не рассказывать об их совместной жизни, и она соблюдала этот запрет до 1975 года, когда к ней приехала Яновская.

В 1933 году Татьяна встретилась с братом друга Булгакова Ивана Крешкова Александром и в 1936 году уехала с ним в Иркутскую область, где тот работал педиатром. Из её оговорки в интервью Паршину следует, что она до последнего надеялась на возвращение Булгакова, но после брака с Е. С. Шиловской в 1932 году оставила надежды. Крешков её ревновал и уничтожил всё, что было связано предшественником. После смерти Булгакова приехала в Москву, побывала на могиле. Только тогда узнала, что Михаил хотел её увидеть накануне кончины. Видимо – прощения попросить.

После войны гражданский брак с Крешковым распался, Татьяна Николаевна переехала в Харьков. Прожила она там, правда, недолго – вернулась в Москву, устроилась на работу библиотекарем и встретила друга Булгакова адвоката Давида Кисельгофа, с которым познакомилась ещё в 1923 году. Они женились и в 1947 году уехали в Туапсе. В 1974 году Кисельгоф умер.

10 апреля 1982 года Татьяна Николаевна умерла, посетив накануне смерти Одессу, Николаев и Херсон.

Рукописи не горят. Но их можно стирать!

Название одной из ранних повестей Булгакова «Записки на манжетах» понимают, обычно, иносказательно. Однако в Государственном литературном музее хранится манжета от сорочки Булгакова с датированной 1922 годом запиской неизвестному другу – скорее всего, Юрию Слёзкину. С последним он был очень близок во Владикавказе в 1920 году.

Собственно, именно этот черновик, скорее всего, и дал название повести. Написано на манжете: «1922 г. 19 сентября. Я писал <имя тщательно стерто> на манжете единственному человеку, который нашёл слова, чтобы поддержать пламень у меня. Я этого не забуду. М. Булгаков». Манжеты и воротнички тогда были съёмными и стирались отдельно. По воспоминаниям машинистки Ирины фон Раабен, печатавшей «Записки», «у него в руках были, как я помню, записные книжки, отдельные листочки, но никакой рукописи как таковой не было». А возможно также манжеты, рукава и другие части одежды.

«Записки на манжетах» были написаны в 1922–1923 гг. и состояли первоначально из трёх частей. Две из них были опубликованы в литературном приложении к газете «Накануне» в 1922-м и в альманахе «Возрождение» в 1923 году. Кроме того, существовал более полный текст «Записок на манжетах», который Булгаков читал на собрании литературного общества «Никитинские субботники» в Москве 30 декабря 1922 года и 4 января 1923 года. Относительно полное издание было осуществлено только в 1987 году.

Записки охватывают начало его литературной деятельности.

Первая часть начинается с краха «белого» фронта и заболевания Булгакова. Далее следует его работа в лито (литературный отдел или секция) подотдела искусств отнаробраза (отдела народного образования) владикавказского ревкома, постановка пьесы «Сыновья муллы» во Владикавказе. Там его карьера закончилась из-за конфликта с редактором владикавказской газеты «Коммунист» Георгием Астаховым (большинство имён в повести подлинные, но Астахов по имени не назван) из-за диспута о Пушкине. Слёзкин, примерно годом позже, писал: «молодой беллетрист М. Булгаков “имел гражданское мужество” выступить оппонентом, но зато на другой день в “Коммунисте” его обвиняли чуть ли не в контрреволюционности».

Вторая часть – попытки устроиться на работу в Тбилиси и попытка эмиграции из Батуми.

«Бежать! Бежать! (…) Вперёд. К морю. Через море и море, и Францию – сушу – в Париж!». Как позже рассказывала Татьяна Лаппа: «Михаил говорит: “Я поеду за границу. Но ты не беспокойся, где бы я ни был, я тебя выпишу, вызову”. Я-то понимала, что это мы уже навсегда расстаёмся. Ходили на пристань, в порт он ходил, всё искал кого-то, чтоб его в трюме спрятали или ещё как, но тоже ничего не получалось, потому что денег не было».

Третья – отъезд в Москву и работа в лито Главполитпроса Наробраза.

К сожалению, полный текст повести не сохранился, а черновиков, как указано выше, не было. Дошедшая до нас часть текста составляет порядка трети его первоначального объёма. К тому же она искромсана цензурой.

В современных публикациях повесть состоит из двух частей – кавказской и московской.

В повести Булгаков довольно подробно описывает свою работу и отношения с Советской властью. Вот, например, безмолвный диалог с чекистом: «Подошёл. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа – кристалл! Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно». Там упоминается ряд известных персонажей русской культуры того времени. Например – Николай Евреинов и Осип Мандельшам, с которыми Булгаков виделся на Кавказе.

Что можно сказать об этом произведении?

Во-первых, «Записки на манжетах», безусловно, являются прямым предшественником и «Белой гвардии», и повести «Тайному другу», и «Театрального романа». Все эти произведения, в высшей степени, автобиографические – в них Булгаков рассказывает о различных эпизодах своей жизни и сопутствующих им эпизодах литературного творчества. Причём они вполне реалистичны.

Впрочем, как мы писали, всюду в творчестве Булгакова присутствует мистика. Например, однажды он, явившись в московское лито, обнаруживает пустое помещение с огненными цитатами из гоголевского «Носа» на стенах – его работа переехала. Да и манера поведения некоторых персонажей вполне демоническая. Евреинов, например, едет в Петербург, которого, на момент описываемых событий, уже шесть лет как не существовало.

Во-вторых, заметно, что Булгаков на момент написания повести ещё не выработал своего языка, который так восхищает нас в «Мастере и Маргарите», да даже ещё и в «Белой гвардии».

Заметно, что он пытается подражать футуристам, которых вообще-то не любил. Текст рваный, как стихи Маяковского, а некоторые сравнения – вполне футуристические. «Неба нет. Вместо него висит огромная портянка». Вспомним у вымышленного Булгаковым поэта-футуриста Русакова: «раскинут в небе дымный лог».

В-третьих, есть в тексте прямые отсылки к будущему «закатному роману».

В самом начале повести звучат слова:

«До Тифлиса сорок миль…

Кто продаст автомобиль?

Сверху: “Маленький фельетон”, сбоку: “Корпус”, снизу: “Грач”».

Автору сразу же вспомнилось: «на остров обрушилась буланая открытая машина, только на шофёрском месте сидел не обычного вида шофёр, а чёрный длинноносый грач в клеёнчатой фуражке и в перчатках с раструбами».

И фраза «рукописи не горят» тоже впервые появилась именно в «Записках». Рассказывая об одной из своих ранних пьес «Сыновья муллы» Булгаков пишет: «В смысле бездарности – это было нечто совершенно особенное, потрясающее!

Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зелёных сырых стен и из черных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя – никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!»

Сам Булгаков, обычно склонный к гиперкритицизму, оценил своё раннее сочинение так: «не будь “Накануне”, никогда бы не увидали света ни “Записки на манжетах”, ни многое другое, в чём я могу правдиво сказать литературное слово…»

Афанасий Иванович – отец Михаила Афанасьевича

Повествование о биографии любого заметного человека обычно начинается с рассказа о его родителях. Отец Михаила Булгакова был личностью яркой, и он оказал огромное влияние на творчество сына. Сам он, правда, в его книгах не упоминается (разве что косвенно в «Театральном романе»).

Родился Афанасий Иванович 29 апреля 1859 года, в семье Ивана Авраамьевича и Олимпиады Ферапонтовны Булгаковых, в селе Бойтичи Брянского уезда Орловской губернии (сейчас – Байтичи Жирятинского района Брянской области). Так получилось, что Михаил Афанасьевич по обеим линиям происходил от православных священников.

Карьера

Род деятельности Афанасия Ивановича был вроде бы предопределён, но священником он не стал – занялся научной работой. Окончил Орловскую духовную семинарию, в старших классах которой уже писал статьи для «Орловских епархиальных ведомостей». Затем учился в Киевской Духовной Академии (КДА), где получил степень «кандидат богословия с правом получения магистерской степени без нового устного испытания, а чрез представление только печатной диссертации». Кстати, КДА тогда помещалась в зданиях бывшей (и будущей) Киево-Могилянской Академии на Подоле.

После окончания академии преподавал древнегреческий язык в Новочеркасском духовном училище. В 1887 году за книгу «Очерки истории методизма» получил степень магистра богословия и определён на службу в КДА в должности доцента общей древней гражданской истории с чином надворного советника (VII класс в Табели о рангах в России; соответствовал званию подполковника в армии и автоматически давал личное дворянство).

В 1889 году Булгаков перешёл на кафедру истории и разбора западных исповеданий. Одновременно он преподавал в Киевском институте благородных девиц и исполнял обязанности Киевского отдельного цензора по внутренней цензуре. В этом качестве он, например, цензурировал «Манифест коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса (кстати, его рецензия была скорее нейтральной, с характерным заключением: «подходит ли он («Манифест». – В. Ст.) под указанные в отношении статьи, этот вопрос может быть решен судебною властию»). Булгаков перевёл с латыни на русский многие произведения отцов Церкви – блаженного Августина, Иеронима и др.

В КДА Афанасий Иванович преподавал до самой своей смерти в 1907 году. В 1906 году он получил степень доктора богословия за сочинения «Старокатолическое и христианокатолическое богослужение и его отношение к римско-католическому богослужению и вероучению» и «О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения Православной Церкви».

Уже в конце 1906 года Булгаков заболел наследственным нефрозом (эта болезнь позже свела в могилу и его сына), практически ослеп. 8 февраля 1907 года Святейший синод утвердил Булгакова в звании ординарного профессора, а уже 9 марта он подал прошение об увольнении по болезни от службы и 14 марта умер.

В книге (1983 г.) Лидия Яновская писала, что «утверждение его в звании ординарного профессора за месяц до смерти было данью уважения со стороны Академии и реальной помощью семье умирающего», но в более поздних работах она же писала о том, что это был «заговор друзей», которые хотели обеспечить многодетной семье приличный пенсион. Замысел удался – после смерти кормильца материальное положение семьи парадоксальным образом улучшилось.

Афанасий Иванович как профессор получил также чин статского советника (V класс, воинский аналог – между полковником и генерал-майором), однако прав на наследственное дворянство этот чин не давал[2].

Научная и общественная деятельность

Сфера научных интересов Афанасия Булгакова лежала в изучении других направлений христианства, прежде всего протестантизма. Написал он и статью о масонстве. Учитывая особенности того времени, надо понимать, что это направление, скорее, касалось идеологической борьбы – антиуниатской и антисектантской деятельности. Если мы вспомним советский период, то освоение западной философии, политологии и социологии было возможно только через её критическое восприятие.

Афанасий Булгаков считался человеком центристских взглядов, умеренным либералом. Характерный пример из статьи «Французское духовенство в конце XVIII в. (в период революции)»: «В то время среди французского народа началась проповедь о равенстве, братстве и свободе всех людей с точки зрения формально-правовых воззрений на отношение людей между собою. Что же стали делать высшие представители церкви? Как они отнеслись к этому? Вместо того чтобы заняться выяснением истинно христианского смысла этих понятий (Мф. V, 44–48), они, как бы закрывая глаза на то, что эти понятия заимствованы из учения Господа нашего Иисуса Христа (Вспомним проповедь Иешуа Га-Ноцри. – В. Ст.), стали проповедовать о том, что безусловного равенства, братства и свободы никогда не было и быть не может. Но ведь дело шло совсем не об этом. Дело шло о равенстве всех пред законом, в основе которого (по идее) должен быть закон нравственный. (…) Когда теперь во Франции говорят об отделении Церкви от государства, то в сущности говорят о том, чтобы юридически констатировать уже совершившееся дело; а совершилось оно тогда, когда французское духовенство бросило своих пасомых на произвол судьбы, впуталось в государственные дела и не хотело признать той истины, что совершение государственных переворотов не дело Церкви».

Одной работой он отнюдь не ограничивался. Булгаков был одним из учредителей Киевского религиозно-просветительского общества, для которого епархиальный архитектор Евгений Ермаков в 1903 году выстроил прекрасное здание в неорусском стиле на Большой Житомирской (сейчас там находится Министерство ЖКХ). В домовом храме Св. Иоанна Златоуста в июне 1917 года венчалась Варвара Булгакова с капитаном Леонидом Карумом (прототипы семьи Тальбергов из «Белой гвардии»).

Входил Булгаков и в Религиозно-философское общество, одним из руководителей которого был его знаменитый однофамилец (а может, и дальний родственник – тоже из Орловской губернии) Сергей Николаевич Булгаков. Считается, что взгляды Афанасия Ивановича были близки к христианскому социализму Сергея Булгакова.

Семья

В 1890 году Афанасий Иванович женился на Варваре Михайловне Покровской. У них, как было упомянуто выше, было семеро детей: Михаил (1891 г.), Вера (1892 г.), Надежда (1893 г.), Варвара (1895 г.), Николай (1898 г.), Иван (1900 г.) и Елена (1902 г.).

Варвара Михайловна Покровская тоже была дочерью священника. Её семья проявилась в творчестве Михаила Афанасьевича. Например, девичья фамилия её матери, Анфисы Ивановны, – Турбина. Её же брат, врач Николай Покровский, стал прообразом профессора Преображенского.

Семья Булгаковых была удивительно дружной – её тёплая, домашняя атмосфера прослеживается в произведениях Булгакова. Иногда даже говорят, что семья и дом – главные герои «Белой гвардии». Это, наверное, не совсем так, но для Михаила Булгакова воспоминания о жизни большой семьи так и остались несбыточным раем. Позже он вынужден был часто менять квартиры (причём ни одна из них ему не нравилась), трижды женился и так и не завёл детей, боясь последствий своей наркомании…

Разумеется, главную роль в создании такой семьи сыграла Варвара Михайловна, но и роль Афанасия Ивановича была велика. Благодаря ему в доме было много книг (кстати, никакой отдельной комнаты-библиотеки, которую мы помним из «Белой гвардии» и «Дней Турбиных», в доме на Андреевском спуске не было). Часто бывали у Булгаковых профессора КДА – в частности, Николай Петров (автор одного из первых обзоров украинской литературы) и Василий Экземплярский (книжный шкаф из его квартиры, которым пользовался Миша Булгаков, недавно попал в число экспонатов Киевского музея Булгакова).

Близок к семье Булгаковых был и легендарный «святой доктор» – Феофил Гаврилович Яновский. Он был дружен с Афанасием Ивановичем и лечил его, но, увы, при тогдашнем уровне медицины тот был неизлечим. Яновского Булгаков упоминает в «Белой гвардии» и «Театральном романе».

Именно благодаря Афанасию Ивановичу семья Булгаковых приобрела дачу в Буче, также оказавшую большое влияние на развитие его детей, – ко времени каникул в Буче относятся первые театральные опыты Михаила. Из воспоминаний Надежды Афанасьевны Земской (Булгаковой): «он уезжал в Киев с дачи на экзамены, с экзамена он приезжал, снимал сюртук, надевал простую русскую рубашку-косоворотку и шёл расчищать участок под сад или огород. Вместе с дворником они корчевали деревья, и уже один, без дворника, отец прокладывал на участке (большой участок – две десятины) дорожки, а братья помогали убирать снятый дёрн, песок…»

Киевские адреса

В Киеве сохранилось, по меньшей мере, три дома, в которых жила семья Булгаковых, и ещё несколько адресов, где Михаил Афанасьевич жил со своей первой женой Татьяной Лаппа.

Дом священника Кресто-Воздвиженской церкви Матвея Бутовского на Воздвиженской улице, около Житнего рынка (сейчас это Воздвиженский переулок, в советские времена носивший имя грузинского революционера Ладо Кецховели), к сожалению, не сохранился. Автор видел его развалины ещё в начале 2000-х годов, сейчас участок застроен.

Зато сохранились два дома на Кудрявской улице – они были доведены до разрушения, но потом восстановлены. В доме № 9, где семья Булгаковых жила в 1895–1903 годах, сейчас находится Киевский музей А. С. Пушкина. Домом владела Вера Петрова – дочь профессора КДА, которого мы уже здесь упоминали. Когда Петрова продала дом, Булгаковы переехали в дом напротив – № 10. Буквально накануне их переезда, из этого дома съехали Мария Александровна, Анна Ильинична и Мария Ильинична Ульяновы (младший сын Марии Александровны, Владимир Ильич, в Киеве никогда не был). Лидия Яновская не исключает, что в их квартиру и въехали Булгаковы…

И, наконец, после недолгого проживания на улице Ильинской (дом не сохранился, сейчас участок занят 15-й больницей) въехали в знаменитый дом на Андреевском спуске, 13, увековеченный в «Белой гвардии».

«Киев-город»

Киев-город и константы незалежного бытия

Поездка в родной город подарила любителям творчества писателя замечательное произведение – небольшой рассказ (фельетон) «Киев-город», опубликованный в литературном приложении к берлинской газете «Накануне» 6 июля 1923 года.

В дневнике писателя эта поездка описана так: «Москва. 24 (11-го) мая. Давно не брался за дневник. 21 апреля я уехал из Москвы в Киев и пробыл в нём до 10 мая. В Киеве делал себе операцию (опухоль за левым ухом). На Кавказ, как собирался, не попал. 12-го мая вернулся в Москву».

Почему ездил лечиться в Киев? Разве в Москве врачей не было? Были наверняка, но логично было бы обращаться к врачу знакомому (сокурснику или учителю). К тому же это было бы бесплатно – в Москве его коллегой не считали.

Кроме того, в Киеве у Булгакова была масса дел. Надо было пообщаться с родственниками, друзьями, знакомыми. Надо было сходить на могилы отца и матери. Варвара Михайловна умерла 1 февраля 1922 года, и тогда Михаил Афанасьевич никак приехать в Киев не мог.

Но главное – поездка в Город была ему нужна, чтобы обновить впечатления и закончить свой роман. Накануне его поездки, в марте 1923 года, в журнале «Россия» появилось сообщение: «Михаил Булгаков заканчивает роман “Белая гвардия”, охватывающий эпоху борьбы с белыми на юге (1919–1920)». Походить по местам «боевой славы». Поговорить с очевидцами. Собственно, элементы этой работы видны в «Киеве-городе» и, в определённом смысле, фельетон может считаться «отходом» творческого процесса.

Ездил Булгаков по собственной надобности, но сумел выхлопотать в «Накануне» командировку. Под предлогом написания фельетона.

Бесценно вернуться в город, который покинул несколько лет назад, казалось бы – навсегда, и взглянуть на него свежим взглядом. Вдвое более бесценно уехать на пару лет из Киева в Москву (именно в Москву – это важно), а потом вернуться… Автор знает, что говорит – он так делал. И на своём опыте знает, что «киевляне обожают рассказы о Москве, но ни одному москвичу я не советую им что-нибудь рассказывать. Потому что, как только вы выйдете за порог, они хором вас признают лгуном. За вашу чистую правду».

В это трудно поверить, но по сравнению не только с Москвой, но даже с Днепропетровском, Харьковом или Одессой, Киев – город ужасно провинциальный. Что, кстати говоря, неплохо – Киев именно этим хорош. Но, чтобы оценить это милую провинциальность, город действительно надо на какое-то время покинуть и побывать в центре цивилизации.

И тогда с особой силой начинаешь понимать слова писателя: «Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зелёное море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Чёрно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте…

Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских».

Но эта, лирическая часть, только одна из составляющих сравнительно небольшого булгаковского текста.

Вторая составляющая – героический эпос, в полной мере воплощённый позже в «Белой гвардии»: «легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история. Я совершенно точно могу указать момент её появления: это было в 10 час. утра 2-го марта 1917 года, когда в Киев пришла телеграмма, подписанная двумя загадочными словами: “Депутат Бубликов”».

Кто это такой Булгаков не объясняет. Между тем, Александр Александрович Бубликов, инженер-путеец, член IV Государственной Думы и масон, в памяти неблагодарных потомков остался главным образом благодаря упоминанию о нём в произведении Булгакова. А он, кстати говоря, был членом делегации, арестовавшей императора Николая II в Могилёве 8 марта 1917 года. И киевляне о крахе царизма узнали из его телеграммы, опубликованной в «Киевской мысли» 3 марта 1917 года.

Сейчас, как вы понимаете, никаких бубликовых нет. Не потому, что вымерли инженеры-путейцы и масоны (хотя таки вымерли и читателям помладше надо уже объяснять, что имеется в виду), а потому что каждый может включить телевизор, увидеть банды людей с хорошими лицами и двумя высшими образованиями в правительственном квартале и понять, что вот прямо сейчас и прямо здесь «будет интересная история». И хорошо если не вы окажетесь под трамваем или в «клинике профессора Стравинского».

Третья составляющая – это лёгкая ирония над забавным киевским провинциализмом. «Какая резкая разница между киевлянами и москвичами! Москвичи – зубастые, напористые, летающие, спешащие, американизированные. Киевляне – тихие, медленные и без всякой американизации».

Кстати, Евбаз это «еврейский базар» на месте нынешней площади Победы. Сейчас его место занимает Петровка – как в смысле торговли канделябрами, так и в смысле распространения слухов, ничуть не менее фантастических, чем в 20-е годы. Автору, например, приходилось слышать, что известный политолог Михаил Погребинский был приближен к Виктору Медведчуку потому, что он является наследником Николая II (кстати, некоторое сходство признаёт и сам Михаил Борисович). И настанет время, когда он скажет: «поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когда же настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу её в сердце России – в Москву». И прослезится, разумеется… Чувствую, что иные из читателей сейчас ведут себя как те самые, описанные Булгаковым, киевляне…

Ну и немного о вечном.

Во-первых, язык, а точнее – мова. «Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: “голярня”, “перукарня”, “цирульня” или просто-напросто “парикмахерская”!»

Казалось бы, с тех пор прошло немало лет, устаканилась языковая норма… Но нет – стоит патриотам прийти к власти, как в первую очередь они начинают ломать украинский язык. Они и русский-то запрещают в немалой степени для того, чтобы можно было дальше калечить украинский.

Во-вторых, церковь. «Три церкви – это слишком много для Киева. Старая, живая и автокефальная, или украинская».

Опыт показывает – немного. Сейчас в Киеве три православных церкви, плюс католики, греко-католики, протестанты, язычники и прочие сатанисты в количестве неимоверном.

Кстати, «живые попы» вымерли ещё при СССР. Они были порождением Советской власти, как УПЦ-КП – порождение потребности Леонида Кравчука в государственной религии, а ПЦУ – порождение потребности Госдепа расколоть православие[3].

В-третьих, «бухгалтеру в Киеве не бывать».

Под «бухгалтером» имеется в виду Петлюра, за возвращение которого молятся автокефалы. Петлюра в Киев не вернулся, но через 81 год в Киеве сел другой бухгалтер, за которого молились автокефалы. Внутренне и наружно – чистый петлюровец (Ющенко). А ещё через десять лет и следующий бухгалтер – Яценюк…

В общем, непонятки с языком, три церкви и бухгалтер при власти – константа существования Киева как столицы независимой Украины. Так и запишем.

Киев и его 14 переворотов

В очерке «Киев-город» Михаил Булгаков описал историю города во время Гражданской войны: «по счёту киевлян у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причём 10 из них я лично пережил». Можем, конечно, поверить писателю на слово, но можем и проверить – что он имел в виду?

Украина действительно оказалась одним из центров противостояния разных участников событий Гражданской войны. Красные. Белые. Зелёные. Несколько украинских государств. Германия. Антанта. Польша. Причём большинство из этих режимов устанавливалось по нескольку раз. Центрами ожесточённой борьбы становились крупные города – Харьков, Екатеринослав, Одесса, ну и, конечно, Киев – центр губернии и генерал-губернаторства, на протяжении Гражданской войны считавшийся (и иногда действительно бывший) столицей Украины.

В очерке «Киев-город» период, предшествующий ужасам Гражданской войны, подавался в идеализированных тонах: «о это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдёт в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жёсткий, крупный ласковый снег…»

В «Белой гвардии» начало более реалистичное. Так или иначе, но герои романа – участники Мировой войны. Так что времена «легендарные» относятся не началу 1917-го, а к лету 1914 года.

Впрочем, перейдём к подсчёту переворотов.

1. Февральская революция.

Для Киева она, по Булгакову, началась с телеграммы одного из фактических руководителей переворота, депутата Госдумы Александра Бубликова. Это, разумеется, преувеличение – революционное брожение в городе было задолго до этого, но и Булгаков свидетелем событий не был – о телеграмме он узнал, будучи не в Киеве, а в Саратове (вообще он в это время жил и работал в Сычёвском уезде Смоленской губернии). В город он приехал несколькими днями позже, 7 марта, чтобы забрать в канцелярии университета свой диплом.

В Киеве в марте 1917 года было троевластие – администрация Временного правительства, Советы и Центральная Рада. Главным событием этого времени стал снос памятника Столыпину (30 марта).

2. Приход к власти Центральной Рады.

После Октябрьской революции в Петрограде между тремя властями началось вооружённое противостояние.

Сначала большевикам удалось подавить сопротивление штаба Киевского военного округа. Причём под раздачу попал брат Булгакова – Николай, юнкер Киевского Алексеевского инженерного училища, и его мать, Варвара Михайловна, пришедшая проведать сына. Эти события отражены в рассказе «Дань восхищения».

Потом сторонники Центральной Рады (ЦР) выдавили из города большевиков. 22 января 1918 года ЦР провозгласила независимость Украины, а 29 января большевикам удалось поднять восстание рабочих (главным образом – завода «Арсенал»), но вооружённые отряды ЦР, под командованием Симона Петлюры, подавили восстание к 4 февраля.

3. Большевики.

В это время к Киеву уже приближались большевистские отряды под командованием левого эсера Михаила Муравьёва (позже командовал фронтами, но летом 1918 года поднял восстание против большевиков и был расстрелян).

8 февраля Киев был взят, но к этому времени уже был заключён Брестский мир, по которому Украина должна была быть оккупирована немецкими войсками. При этом, ЦР была стороной соглашений, а советское правительство в Харькове – нет, так же, как и правительство Донецко-Криворожской республики.

4. Возвращение УНР.

1 марта 1918 года в город вернулись части УНР[4] во главе с Петлюрой, а потом вошли немецкие войска. В это время Булгаков получил документы в Вязьме и направился в Москву, а оттуда – в Киев, успев на последний поезд перед прекращением железнодорожного сообщения.

Восстановление ЦР не было длительным – свою систему власти этот «клуб по интересам» сформировать не смог и, соответственно, не смог обеспечить выполнение своих обязательств перед Германией (а Германии нужно было продовольствие). Это было вполне легитимной причиной для того, чтобы отказаться от услуг Рады. Поводом же стало похищение киевского банкира Абрама Доброго – управляющего киевским отделением Русского для внешней торговли банка, через который шли расчёты сахароторговцев (в конце XIX – начале XX века производство сахара было главной отраслью украинской промышленности). К похищению были причастны руководители УНР, включая главу правительства Всеволода Голубовича. Дело было быстро раскрыто и 29 апреля ЦР разогнали.

5. Гетманат Скоропадского.

В то время пока немцы разгоняли ЦР, в цирке Крутикова (помещение было выбрано безо всякой задней мысли – это был самый большой зал в городе) проходил Съезд хлеборобов, на котором гетманом был выбран генерал Павел Скоропадский.

Потомок гетмана петровских времён Ивана Скоропадского был человеком образованным, проводил интересные реформы, покровительствовал наукам и искусствам. Однако реальной власти он не имел и к моменту, когда Германия капитулировала в войне, гетман остался один на один с крестьянством, мягко говоря недовольным хлебными реквизициями. Выразителем этих настроений стала Директория во главе с Петлюрой.

События конца Украинского государства (так бесхитростно был назван гетманский режим) описаны в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных».

6. Директория.

14 декабря 1918 года войска Директории, разгромив немногочисленные офицерские дружины при благожелательном нейтралитете немцев, вступили в Киев. Булгаков не успел принять участия в боях, его брат Николай попал в плен, содержался в здании Педагогического музея, но сумел бежать.

Власть Директории запомнилась заменой вывесок, разгулом преступности и формальным объединением с Западно-Украинской народной республикой 22 января 1919 года («акт злуки»).

Однако, военных сил для того, чтобы остановить наступление большевиков, у Петлюры не оказалось.

7. Большевики.

Большевики вновь вошли в Киев 5 февраля 1919 года. Этот момент отражён во многих произведениях Булгакова.

При власти большевиков Булгакову удавалось продолжать практику врача-венеролога. Правда, когда фронт приблизился к Киеву, возник риск его мобилизации в Красную армию. По свидетельству Татьяны Лаппа и Леонида Карума, Булгаков прятался в дачном посёлке Буча. Некоторые исследователи полагают, что он всё же был мобилизован, но дезертировал, так же как из петлюровской армии, но никаких доказательств этого нет – только косвенные и очень натянутые.

8. Директория.

Большевики оставили Киев под угрозой окружения частями Добровольческой армии. 30 августа 1919 года в город вошли петлюровцы, бывшие в это время союзниками белых.

9. Добровольцы.

Вслед за этим в город вошли части Добровольческой армии. Они сняли петлюровский флаг с городской думы и выгнали части Директории за реку Ирпень (в конце XVII века – пограничная река с Польшей).

В сентябре Булгаков был мобилизован и отправлен в качестве военного врача на Кавказ. Почему его отправили именно туда в разгар боёв на московском направлении – тайна велика есть.

Это был последний переворот в Киеве, свидетелем которого был писатель – всё остальное происходило уже без него.

10–11. Большевики и добровольцы.

14 октября большевики, наступая из района Житомира, захватили большую часть города, но уже 17 октября были из него выбиты. Вернулись добровольцы.

12. Большевики.

16 декабря Киев опять был взят Красной армией – практически без боя. Белая армия терпела поражение за поражением и откатывалась на юг – на Кавказ и в Крым.

13. Поляки.

7 мая 1920 года на рейсовом трамвае из Пущи-Водицы приехал польский патруль – занимать город, оставленный накануне большевиками. Кроме шуток – пуща-водицкий трамвай систематически использовался всеми враждующими сторонами. Например, в бытность свою солдатом одной из армий, ездил на нём на фронт Константин Паустовский.

Планы Пилсудского восстановить великую «Rzeczpospolita od morza do morza» провалились. Хорошо хоть само польское государство удалось сохранить… Напоследок поляки взорвали все мосты через Днепр.

14. Большевики.

12 июня в Киев вернулись большевики и оставались там до самого сентября 1941 года, что выходит за рамки нашего повествования.

Резюме

Во-первых, мы действительно насчитали 14 переворотов, которые происходили в Киеве в 1917–1920 годах.

Во-вторых, мы смогли найти только пять переворотов, свидетелем которых был Булгаков – установление гетманата, взятие власти Петлюрой, приход большевиков, возвращение Петлюры и приход добровольцев.

При большом желании в список переворотов можно добавить:

– февральскую революцию (процесс был растянут во времени, так что где-то Булгаков свидетелем был);

– возвращение петлюровцев в Киев в марте 1918 года (но Булгаков приехал, когда в городе уже хозяйничали немцы).

Получается семь.

Считать Булгаков умел, но считал он, судя по всему, как-то иначе, чем мы. Или как-то иначе представлял свои «переживания»: ведь октябрьские бои 1917 года он тоже видел – глазами брата и матери.

Загадочный депутат Бубликов

В 1923 году Булгаков писал в очерке «Киев-город»: «легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история. Я совершенно точно могу указать момент её появления: это было в 10 час. утра 2-го марта 1917 г., когда в Киев пришла телеграмма, подписанная двумя загадочными словами: Депутат Бубликов». Что же это за телеграмма, и кто её автор?

Странно, но в творчестве Булгакова более депутат Бубликов не фигурирует. То ли писатель не дал себе труда выяснить, кто это (хотя во время работы в «Гудке» такие возможности у него были), то ли просто не интересен был ему этот персонаж…

Почему он загадочный? В основном потому, что избранный в Пермской губернии депутат Госдумы от фракции прогрессистов Александр Александрович Бубликов никакого отношения к Киеву не имел. Да и телеграмма его была адресована, собственно говоря, не киевлянам, а железнодорожникам, к которым он имел отношение самое непосредственное.

Вообще же Бубликов был одной из ключевых фигур заговора, который привёл к краху самодержавие и чуть было не привёл к краху государственность в России. Фигурой незаслуженно забытой, хотя его роль была сравнима с ролью Гучкова и Милюкова и неизмеримо выше роли Ленина или какого-нибудь Петлюры.

Уроженец Санкт-Петербурга, Бубликов окончил столичный институт путей сообщения и занялся строительством железных дорог. По тем временам, при должной оборотистости, дело это было необычайно выгодное, позволявшее стяжать огромные состояния. И так же быстро их потерять. Примером того и другого служит известнейший меценат Савва Мамонтов, финансировавший работу братьев Васнецовых, Михаила Врубеля, Валентина Серова, Фёдора Шаляпина и многих других деятелей культуры.

Бубликову тоже повезло разбогатеть на строительстве железной дороги Москва – Казань – Екатеринбург и в качестве директора Ачинско-Минусинской дороги. Последнюю он возглавил благодаря знакомству с Алексеем Путиловым – владельцем Русско-Азиатского банка, бывшего основным акционером дороги. Правда, свои средства направил не в культуру, а в геологические изыскания на Урале, а потом занялся политикой. Помогли ему широкие знакомства в промышленных кругах и членство в одной из масонских лож.

Бубликов входил в состав межведомственной Комиссии по выработке плана развития железнодорожной сети России и опубликовал ряд статей о проблемах развития железнодорожного транспорта. В 1912 году он стал депутатом Госдумы от Прогрессивной партии, представлявшей интересы крупного капитала (среди её спонсоров – Александр Коновалов, Иван Ефремов, братья Рябушинские).

В 1917 году он, вместе с бывшим членом РСДРП и масоном, профессором Юрием Ломоносовым, был одним из ключевых организаторов хлебного дефицита в Петрограде, который послужил поводом к началу массовых выступлений.

В качестве комиссара Временного комитета Государственной Думы и директора российских железных дорог 28 февраля (13 марта) 1917 года Бубликов был направлен в Министерство путей сообщения. Попав в министерство, первым делом он арестовал министра Эдуарда Кригер-Войновского и использовал железнодорожный телеграф (минтранс имел отдельную систему связи), чтобы разослать начальникам всех железнодорожных станций подписанную председателем Госдумы Михаилом Родзянко телеграмму:

«Железнодорожники!

Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной Думы, взяв в свои руки оборудование новой власти, обращается к вам от имени отечества: от вас теперь зависит спасение родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от Вас больше чем исполнение долга – она ждет подвига.

Слабость и недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к родине и сознанием своей роли транспорта для войны и благоустройства тыла».

Интересно, что, по словам самого Бубликова, «в обращении этом слова “старая власть пала”, которыми оно начиналось, Родзянко заменил словами “старая власть оказалась бессильной”, – настолько ещё в это время в Думе не верили, что революция уже свершилась, и к прошлому возврата нет».

Эта телеграмма была 1 (14) марта получена на Киевском вокзале и на следующий день была опубликована в киевских газетах.

Что характерно, на этот момент Николай II ещё не отрёкся от престола, не говоря уже о его брате Михаиле, но Бубликов знал лучше… Тем более что именно он, вместе с Ломоносовым, ночью пытался остановить царский поезд, следовавший из Могилёва в Царское Село. Поезд, в конце концов, в Царское Село не приехал, несмотря на то, что приказания Бубликова железнодорожники продинамили.

Более того, военное командование пыталось перехватить контроль над железными дорогами – начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал-адъютант Михаил Алексеев отдал приказание, что он принимает управление всеми железными дорогами на себя через товарища министра путей сообщения на театре военных действий генерал-майора Владимира Кислякова. Кисляков, однако, сам сочувствовал революции, был единомышленником Александра Гучкова и высказался за сохранение статус-кво.

2 (15) марта в Пскове, получив просьбы командующих фронтов и флотов, а также убеждённых монархистов – представителей Госдумы Александра Гучкова и Василия Шульгина, Николай подписал Акт об отречении. Сообщение об этом в Киеве было напечатано 3 марта, так что в принципе Булгаков мог иметь в виду и эту телеграмму (тем более что она была подписана Бубликовым, а не Родзянко). В любом случае писатель в это время был не в Киеве, а в Саратове – у родителей жены.

В своей, изданной в феврале 1918 года, книге «Русская революция» Бубликов писал: «достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание было подавлено. Больше того, его можно было усмирить простым перерывом железнодорожного движения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. В марте ещё мог вернуться царь. И это чувствовалось всеми: недаром в Таврическом дворце несколько раз начиналась паника». Впрочем, именно усилиями Бубликова и Ломоносова направленный в Петроград сводный отряд генерал-адъютанта Николая Иванова вынужден был остановиться в Царском Селе, а подхода других войск он не дождался.

В созданном 2 марта Временном правительстве Бубликову предложили пост товарища (заместителя) министра путей сообщения, но он оскорбился и встал в позу – кому как не ему быть министром? Министром же стал Николай Некрасов, которого Бубликов презирал как далёкого от жизни интригана и демагога, но который занимал значительно более высокое положение в масонской иерархии.

Зато Бубликов не отказался поучаствовать в аресте Николая II в Могилёве 8 (21) марта. Что характерно, теперь его задача была прямо противоположной – несколькими днями ранее он препятствовал переезду императора в Царское Село, теперь же организовывал этот переезд.

Роль, которую сыграл Бубликов в перевороте, не дала ему включиться в работу новой власти. Летом 1917-го Бубликов участвовал в работе Экономического совета, созданного Временным правительством для разработки «общего плана организации народного хозяйства и труда». Во время Государственного совещания летом 1917 года он резко критиковал политику Временного правительства и персонально Александра Керенского.

Кончилось всё тем, что в сентябре 1917 года он выехал в Париж. Очень вовремя, надо сказать.

В Париже он продолжал вести политическую деятельность – в 1920 году был избран во временный исполнительный Комитет за границей, а в 1921 году участвовал в работе съезда Русского национального объединения.

Позже перебрался в США, где и умер в январе 1941 года, лишь немногим пережив Булгакова.

P. S. Булгаков масонством, конечно, интересовался, но многие современные авторы, вроде Бориса Соколова или Геннадия Смолина, этот интерес преувеличивают до масштабов поистине эпических. Нет никаких данных, что писатель знал о масонстве Бубликова.

P.P.S. Нам не удалось найти никаких связей между депутатом Бубликовым и персонажем кинофильма «Служебный роман». Кроме фамилии.

Гетманский Киев

«Старый кавалергард и дипломат»

Именно так аттестует гетмана Павла Петровича Скоропадского в «Днях Турбиных» его личный адъютант поручик Леонид Шервинский. Леониду Юрьевичу, понятно, надлежит быть лояльным к своему работодателю (а с работой в Киеве тогда было плохо), непосредственному воинскому начальнику и главе государства. А как было на самом-то деле?

Скоропадский остался в истории, скорее, политическим неудачником. Такой себе временный глава временного государства, на фоне относительно постоянной УНР, которая существовала всё же на протяжении трёх лет, а последний её предводитель в эмиграции свои «полномочия» сложил перед Леонидом Кравчуком.

Почему Скоропадский?

Скоропадский старым не был – во время событий, описанных в «Белой гвардии», ему было 45 лет. Впрочем, для 27-летнего Булгакова это уже было немало.

Кавалергардом (элитная кавалерия) Скоропадский действительно был и даже входил в свиту императрицы Марии Фёдоровны (жены Александра III). Его напарником в караулах бывал Карл Маннергейм, которому повезло больше.

Насчёт дипломата есть разные мнения. Разумеется, Скоропадский был дипломатом – как любой свитский генерал. Но всё же именно дипломатического опыта у него не было. Он был военным – командовал различными частями и соединениями (последняя должность в императорской армии – командир корпуса). Не было у него и управленческого опыта – как писал один из мемуаристов, гетман боялся своего письменного стола. «Мне бы шашку и коня, да на линию огня…» (Леонид Филатов).

Скоропадский возглавил украинское государство (точнее, Украинское государство – это самоназвание) волею оккупационных властей. Тем не менее совсем уж случайным их выбор не был.

Во-первых, Скоропадский был наследником старинного старшинского рода, который смог конвертировать своё положение на Украине в принадлежность к аристократии Российской империи. Конечно, не высшей, не родовой. Не Рюриковичи, чай. Зато в предках Скоропадского значился один из последних малороссийских гетманов – соратник и единомышленник Ивана Мазепы, а потом – Петра I (так получилось). Для претендента в правители Украины это был бонус – ну, примерно как для Эво Моралеса его национальность (аймара – народность, к которой относились инки).

Понятно, что наследник Ивана Ильича Скоропадского был чужд идее независимости Украины так же, как и его предок, но эта чуждость осталась в 1917 году.

Во-вторых, он был одним из богатейших людей не только Украины, но и всей империи. Так что авторитет его опирался не только на положение при уже не существующем дворе и генеральское звание, но и на аспекты более материальные.

В целом этих двух обстоятельств было достаточно, чтобы предпочесть Скоропадского бывшему командующему Черноморским Флотом Александру Колчаку.

Избрание

«В апреле 18-го, на Пасхе, в цирке весело гудели матовые электрические шары и было черно до купола народом. Тальберг стоял на арене веселой, боевой колонной и вёл счет рук – шароварам крышка, будет Украина, но Украина “гетьманская”, – выбирали “гетьмана всея Украины”».

Прототип Тальберга, Леонид Карум, непосредственного участия в избрании гетмана не принимал. Он сыграл определённую роль в революционных событиях как член одного из советов, но подобно многим «калифам на час», вроде депутата Бубликова, быстро «выпал из обоймы». Чем, собственно, спас себе жизнь.

Гетмана избирали на Всеукраинском съезде хлеборобов. Как правило, такого рода мероприятия проходили в здании Купеческого собрания на Европейской площади (сейчас – филармония), но на этот съезд собралось почти 6,5 тысяч человек. Единственным помещением в городе, способным вместить такую прорву народа, был цирк «Гиппо-Палас» на улице Николаевской (ныне – Архитектора Городецкого). Сейчас на этом месте кинотеатр «Украина». Как и большинство цирков, оно использовалось не только по профилю, но и для проведения концертов. Например, когда в город приезжал фантастически популярный Фёдор Шаляпин.

В повестке дня съезда избрание гетмана не значилось, да и сам Скоропадский не собирался туда ехать, пока не убедился, что настроения участников съезда на его стороне. Ведь депутатами были в основном землевладельцы, которые боялись большевизации и так насквозь социалистической Центральной Рады.

Так что приезд Скоропадского вызвал бурные овации и немедленное его избрание, после чего мероприятие было закрыто.

Позже, вспоминая об этих событиях, Скоропадский отрицал версию о подстроенности съезда, но историки ему не верят. Они указывают, что председательствующий дружил со Скоропадским и был посвящён в план переворота. Позже он занимал различные посты в правительстве. Голоса в поддержку избрания гетмана, кажется, вообще не считались.

Уже после этого была разогнана Центральная Рада, причём тревожный звоночек прозвучал и для немецкого оккупационного командования, и для немцев – хотя было условлено, что заниматься этим должны были сторонники Скоропадского, но пришлось немцам. На смену одной бессильной украинской власти приходила другая, такая же бессильная.

Программа

Первоначальная программа была навязана оккупантами (примерно так, как это происходит на современной Украине). Главные требования: роспуск Центральной Рады, люстрация чиновников, денежная реформа, свободная торговля, земельная реформа. Собственно, гетман даже с первым пунктом не справился, куда уж дальше…

Дальнейшая ситуация была очень странной: реальная власть принадлежала оккупационным войскам, но было и суверенное вроде бы правительство.

Последнее не имело рычагов воздействия на ситуацию в стране (у гетмана даже регулярной армии сколько-нибудь достойной численности не было); не было и ответственности за самозащиту и опять же управление страной.

В этой ситуации гетман мог заниматься «реформами» – насаждал науки и искусства, споспешествовал развитию промышленности и сельского хозяйства, культивировал национальное самосознание…

Всё это на словах в основном, но именно за время существования гетманата (неполных восемь месяцев) были основаны Академия наук, два университета, 150 гимназий, сформированы Национальный архив, Национальная библиотека, открылись Украинский театр драмы и оперы, Украинская государственная капелла, Государственный симфонический оркестр и т. п.

Он бы и до томоса[5] дошёл. Во всяком случае, позже он писал, что «Шептицкий (Греко-католический митрополит. – В. Ст.) умеет захватить украинца душой и телом, играя на национальном чувстве и любви к Украине», в то время как православное духовенство было заражено «черносотенством».

Кстати, даже самое очевидное – форма государственного устройства – при гетмане не была определена. Он страдал болезнью «непредрешенчества», характерной для всех белых лидеров. Устройство страны должна была определить Дума, выборы в которую не состоялись. Сам он, ещё до гетманства, рассуждал так (о России, разумеется): «у нас не будет конституционной монархии, скорее всего, у нас будет республика, и очень либеральная, главная причина этого – отсутствие кандидата на престол».

«Я думаваю»: гетманская украинизация

Государство было украинским, но украинского в государстве было немного: все военные и гражданские кадры, которые были хоть на что-то способными, были русскими. Украинские кадры могли только «співати українських пісень». С такими кадрами государства не построишь, в чём позже убедился Петлюра. В этом состояло трагическое отличие Украины от Польши и Финляндии, которые имели довольно широкую автономию в рамках Российской империи и, соответственно, квалифицированные кадры.

Потому гетман начал с украинизации. Точно так же, как потом действовали Кравчук, Кучма и даже Янукович.

1 августа 1918 года Скоропадский подписал закон об обязательном изучении во всех школах и вузах украинского языка, истории и литературы при фактическом запрете изучения русской истории и русского языка. Украинизировать пытались даже оккупированные германскими и украинскими войсками уезды Воронежской и Курской губерний.

Сценка, во время которой белогвардейцы в доме Турбиных распевают царский гимн, тоже не была случайной – один из приказов гетманского МВД гласил: «по заказу посетителей находящиеся в ресторанах оркестры играют монархические русские песни. (…) При этом присутствующие выслушивают и стоя отдают честь. (…) Приказываю: 1. Участников подобных демонстраций задерживать и отправлять в Россию». Так что в гетманские времена такое пение было сродни современному участию в возложении цветов в День Победы 9 мая или в Крестных ходах УПЦ[6].

Кстати, по воспоминаниям Татьяны Лаппа, такой эпизод в жизни Булгаковых действительно имел место, но, насколько она помнила, было это при петлюровцах, когда такого рода демонстрации были ещё опаснее.

Ну и знаменитый эпизод в «Днях Турбиных»:

«Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один мой офицер не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.

Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант корнет… князь… (В сторону.) Чёрт его знает, как «князь» по-украински!.. Чёрт! (Вслух.) Новожильцев, временно исполняющий обязанности… Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…

Гетман. Говорите по-русски!»

Кстати, Алексей Турбин, скорее всего, не вполне прав, утверждая: «ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке». Гетман по-украински говорил плохо, но в то время литературная норма была столь неопределённая, что по сей день украинской классикой считаются написанные в 1920–1930-е годы произведения Мыколы Хвылевого (вполне себе русского Фитилёва), у которого даже воробей прыгает «скок-скок», а не «стрыб-стрыб», как должно было бы быть по-украински. Сестра писателя Надежда Земская утверждала, что вся семья украинский язык знала. Ну, язык – не язык, но то наречие, на котором говорили на киевских рынках, наверняка понимали и могли на нём объясняться. К гетману это так же относится.

Сам этот фрагмент драматургу нужен был затем, чтобы подчеркнуть бессилие гетмана – в момент, когда и так призрачная власть окончательно утекает из его рук, разбегается уже его непосредственное окружение, он нашел время заниматься языком. Ну это примерно как Виктор Янукович, критикующий украинский язык Николая Азарова днём 21 февраля 2014 года…

Хитрый план гетмана

«Гетман – старый кавалергард и дипломат. У него хитрый план», – сказал Леонид Шервинский. «План», который изложил личный адъютант гетмана, вызвал недоумение у присутствующих. Но какой-то же план у гетмана был? Наверное, был… Хотя результат его реализации заставляет полагать, что был он недостаточно хитрым.

По словам Шервинского, сводился план к тому, что «когда вся эта кутерьма уляжется, он положит Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича».

Понятно, что этот «план» относится к категории невероятных евбазовских слухов. Их в очерке «Киев-город» сам Булгаков пересказывал так: «епископ Кентерберийский инкогнито был в Киеве, чтобы посмотреть, что там делают большевики (я не шучу). Папа Римский заявил, что если “это не прекратится”, то он уйдёт в пустыню. Письма бывшей императрицы сочинил Демьян Бедный…» На этом фоне встреча делегации гетмана с покойным императором в Берлине выглядит если не правдоподобно, то органично. «Я-то встречала чушь такую, что в сравнении с ней эта кажется толковым словарём» (Льюис Кэролл).

Понятно, что такого плана у гетмана не было и быть не могло. Похоже, однако, что никакого другого плана у него тоже не было. В результате он оказался в положении «свой среди чужих, чужой среди своих».

К власти гетман пришёл, благодаря поддержке немецких оккупантов, которым нужен был эффективный режим, способный решать актуальные проблемы оккупации. Самой актуальной из этих проблем было изъятие излишков продовольствия – в Германии был голод.

Соответственно, власть УНР, представленная социалистами, эффективной быть не могла – она стояла на защите селян, которые продовольствия производили сравнительно мало, и отбирать у них излишки было технологически тяжело.

Совершенно естественно, что гетманом стал крупный землевладелец, который сделал главой правительства крупного же землевладельца Фёдора Лизогуба (также представителя старинного рода казацкой старшины). Восстанавливалось крупное помещичье землевладение, а крестьяне получили право собственности на часть общинных земель. При этом существовали хлебная монополия и продналог.

Работать всё это не могло, потому что крестьяне уже захватили немалый клин помещичьей земли и делиться им не собирались. Выплачивать налог они тоже не хотели (так же, как не хотели участвовать в большевистской продразверстке). В общем, такая политика привела к массовым крестьянским восстаниям, и именно повстанцы обеспечили петлюровскую армию живой силой…

В этих условиях Скоропадскому нужна была своя армия, но тут возник вопрос уже у немцев. Им была нужна на Украине именно украинская власть – их задачей было надолго оторвать Украину от России, сделав её своим продовольственным и сырьевым придатком. С политтехнологической точки зрения такая власть более эффективно должна была вписаться в атмосферу общеевропейского национального подъёма.

Отсюда следовало недоверие офицерам русской императорской армии, которые в подавляющем большинстве были «единонеделимцами». Собственно, немцы им не доверяли ещё и потому, что это были вчерашние враги. В общем, создавать для гетмана русскую армию было нельзя. А попытки создать для гетмана украинскую армию привели к увеличению численности войск Петлюры.

Вообще, социалисты и большевики вписались в упомянутую атмосферу хорошо, а сам Скоропадский вписался, наоборот, плохо – ему поминутно вспоминали генеральские погоны и высокое положение при дворе. Ну и, разумеется, стремление опереться на имперские кадры. А не имперских, как вы понимаете, не было – у Украины отсутствовала автономия, подобная польской, финской или хотя бы галицкой в Австро-Венгрии. Да и сам гетман позже писал так: «я считаю бессмысленным и гибельным для Украины оторваться от России, особенно в культурном отношении». Нормальная, в общем-то, патриотическая позиция, но в современной, например, Украине пан гетман точно попал бы на «Миротворец».

Созданное немцами «эффективное правительство» оказалось неэффективным, не имеющим военной силы для того, чтобы претворять свою программу в жизнь. А без военной силы в условиях Гражданской войны ничего не работало – традиционные механизмы осуществления власти отказали. Сила же была только у немцев, которые и осуществляли власть за бессильного гетмана. Но в ноябре 1918 года началась революция в Германии и реальную власть осуществлять стало некому…

Гетман бросился за поддержкой к Антанте, но:

а) у союзников тоже не было военной силы (вспомним обсуждение «сербских квартирьеров» и «сенегальцев роты» в «Белой гвардии»);

б) союзники сами были сторонниками «единой и неделимой», поскольку им задолжала именно единая Россия, а не ворох сравнительно мелких государственных образований, чья способность платить по счетам была сомнительна.

14 ноября гетман издал «Грамоту о федерации Украины с Россией», которая предусматривала воссоздание единого государства, в котором «Украине предстоит занять одно из первых мест, потому что от неё исходил порядок и законность края, и в её пределах первый раз свободно жили все униженные и угнетённые большевистским деспотизмом граждане бывшей России».

Но в ночь с 13 на 14 ноября в Белой Церкви была создана Директория УНР во главе с Петлюрой и Винниченко. И широкая общественность восприняла (в общем – правильно восприняла) «грамоту» как крик о помощи. Примерно таким же образом было воспринято срочное формирование офицерских дружин, в которые пошли далеко не все сторонники Белой армии.

Вот Алексей Турбин и говорит: «“Хай живе вильна Украина, от Киева до Берлина”. Полгода он издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Кто терроризовал население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? – Гетман! Кто развёл всю эту мразь с хвостами на головах? Сам же гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, он, небось, начал формировать русскую армию. И теперь в двух шагах враг, а у нас дружины, штабы».

В сходных выражениях описывает ситуацию Константин Паустовский: «Петлюра всё туже затягивал петлю вокруг Киева. Тогда гетман Скоропадский выпустил приказ о мобилизации всех без исключения мужчин от 18 до 35 лет. (…) Я считал себя гражданином Российской Федеративной Республики и потому никаким гетманским приказам не должен был, да и не хотел подчиняться».

Как видим, никакого «хитрого плана» у гетмана не было, а было реагирование на требования новых хозяев. А иначе и быть не могло – гетманская Украина существовала за счёт внешних источников легитимности и должна была проводить политику в их интересах.

Беги, гетман, беги

«Если бы мне попалась сейчас эта самая светлость, взял бы я её за ноги и хлопал бы головой о мостовую до тех пор, пока не почувствовал бы полного удовлетворения», – говорит Мышлаевский. Этот персонаж выражает мнение не только автора, но и значимой части киевских офицеров. Они считали, что гетман их предал. И имели для этого все основания.

Обстоятельства бегства гетмана, описанные в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных», вымышлены (хотя сам Павел Скоропадский – один из немногих исторических персонажей романа и пьесы), но не полностью. Булгаков, безусловно, опирался и на слухи своего времени, и на информацию, полученную позже. Впрочем, главной для Булгакова была «правда искусства» – показать предательство гетманом вставших на его защиту людей. А для этого нужно было, чтобы он бежал ночью и в чужой одежде, как это сделал, по распространенной большевиками легенде, Александр Керенский (эту легенду Булгаков, конечно же, знал).

В «Белой гвардии» гетман бежит из Киева ночью, и бегство это обставлено так: «худой, седоватый, с подстриженными усиками на лисьем бритом пергаментном лице человек в богатой черкеске с серебряными газырями заметался у зеркал. Возле него шевелились три немецких офицера и двое русских. Один в черкеске, как и сам центральный человек, другой во френче и рейтузах, обличавших их кавалергардское происхождение, но в клиновидных гетманских погонах. Они помогли лисьему человеку переодеться. Была совлечена черкеска, широкие шаровары, лакированные сапоги. Человека облекли в форму германского майора, и он стал не хуже и не лучше сотен других майоров. Затем дверь отворилась, раздвинулись пыльные дворцовые портьеры и пропустили ещё одного человека в форме военного врача германской армии. Он принёс с собой целую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовал голову новорождённого германского майора так, что остался видным лишь правый лисий глаз, да тонкий рот, чуть приоткрывший золотые и платиновые коронки».

В «Днях Турбиных» эта сцена показана более динамично и с фирменным гоголевско-булгаковским «смехом сквозь слёзы»:

«Шратт. Ах, едете? (Дусту.) Будьте любезны, де́ствовать тайно и без всяки шум.

Дуст. О, никакой шум! (Стреляет из револьвера в потолок два раза)».

Обратим внимание на то, что у булгаковского гетмана одновременно золотые и платиновые коронки. Да и «пергаментное лицо» можно описать как такое, которое «навеки сжёг загар». Не будем торопить события – во время написания «Белой гвардии» замысел «Мастера и Маргариты» ещё не родился. Но черты гетмана были использованы при описании Воланда. Правда, в отличие от сатаны, гетман желал блага, а сотворил зло…

А вот немецкие офицеры были персонажами совершенно не случайными. На одном из спектаклей присутствовал немецкий военный атташе генерал Эрнст Кестеринг, который в звании майора действительно занимался эвакуацией гетмана. По воспоминаниям советника немецкого посольства в Москве фон Херварта, Кестеринг очень возмущался и требовал от администрации театра изменить эпизод. Дело в том, что он был уроженцем Тульской губернии и русским языком владел в совершенстве.

Впрочем, если вчитаться в текст пьесы, то после исчезновения со сцены гетмана характер речи Шратта резко меняется: «до свидания, поручик. Вам советую не засиживаться здесь. Вы можете покойно расходиться. Снимайте погоны». Акцент куда-то пропал, присутствует только лёгкая неправильность речи, которую мог бы допустить и русскоговорящий человек (в порядке шутки). Собственно, именно так и передал этот эпизод Олег Стриженов в фильме Владимира Басова.

Можно предположить, что, по замыслу Булгакова, акцент – игра Шратта, который хотел предельно сократить время переговоров. Вести дискуссию с человеком, который явно плохо тебя понимает, и чья речь тоже не всегда понятна, довольно сложно. Ну не хотелось ему пререкаться.

Эпизод с эвакуацией гетмана почти дословно повторяет историю последнего защитника гетманского Киева – генерала графа Фёдора Келлера.

Командир Киевской добровольческой дружины генерал Лев Кирпичёв приказал офицерам не сопротивляться и капитулировать перед петлюровцами, собравшись около Педагогического музея. Суть замысла осталась непонятной, но возможно Кирпичёв опасался, что иначе офицеров отловят по одному и уж непременно убьют, а так к ним отнесутся как к военнопленным (отчасти, так и произошло – многих отпустили, многие откупились, а многие были вывезены в Германию и потом уже вернулись в Белую армию).

А вот Келлер решил сопротивляться. Сходство с нарисованной Булгаковым сценой поразительное, за исключением трех деталей: Келлер принял бой, Келлер до последнего момента отвечал за своих подчиненных, Келлер отказался бежать в чужой одежде. Именно он стал главным прототипом полковников Малышева и Най-Турса.

Но это сравнение с текстом Булгакова. А как было на самом деле?

Увы, источников тут негусто. Сам Скоропадский описывать этот эпизод в своих мемуарах постеснялся.

Точно известно, что генерал князь Александр Долгоруков, на которого была возложена оборона Киева, действительно убыл в Одессу ночью или рано утром. В Одессе были союзники и в начале петлюровского восстания гетману предлагали выехать туда, но он отказался.

В 12 часов 14 декабря, когда петлюровцы уже были в городе, гетман был в Киеве и написал отречение: «Я, Гетман всей Украины, на протяжении семи с половиной месяцев прилагал все усилия, чтобы вывести край из того тяжёлого положения, в котором он находится. Бог не дал мне сил справиться с этим заданием, и нынче я, принимая во внимание условия, которые сложились, и руководясь исключительно добром Украины, отказываюсь от власти. Павло Скоропадский».

В воспоминаниях министра юстиции Виктора Рейнбота (человека близкого к гетману и очень влиятельного в правительстве – именно он возглавил оппозицию Келлеру 26 ноября, когда тот попытался стать диктатором), происходившее описано кратко: «надел шинель и с кем-то из приближенных офицеров ушёл за колючую проволоку в расположение германского командования». Было это примерно в 2 часа дня. Спустя несколько дней Скоропадский был уже в Берлине.

Если мы вернёмся к московскому эпизоду с немецкими дипломатами на спектакле, то стоит отметить, что даже если фон Херварт что-то напутал, Кестеринга возмущал именно его акцент, а не описание обстоятельств бегства. Понятно, конечно, что немецкого атташе интересовало то, как покажут его, а не как покажут гетмана. Тем не менее против булгаковской трактовки он не возражал, а значит что-то такое действительно было. И то, правда – не в черкеске же с газырями везти гетмана на вокзал через город, контролируемый его врагами? Петлюровцы на немецкий конвой организованно нападать, скорее всего, не стали бы – у них был договор о нейтралитете. Но какие-то инциденты следовало исключить. И проще всего было это сделать, переодев гетмана в немецкую форму, как и предлагалось Келлеру.

В общем, реальная история выглядит несколько менее эмоционально нагруженной, чем нарисованный Булгаковым миф, но… суть-то от этого не меняется. Гетман действительно бросил поверивших ему людей. Пусть и под давлением обстоятельств непреодолимой силы.

Последний защитник белого Киева

Войска Директории УНР, которую возглавлял Симон Петлюра, взяли Киев 14 декабря 1918 года. Последним защитником «белого» (фактически – гетманского) Киева стал генерал граф Фёдор Келлер.

Фёдор Артурович Келлер родился 24 октября 1857 года в Курске, в семье генерала Артура Фёдоровича Келлера. Происходил он из рода обрусевших немцев лютеранского вероисповедания. Племянник героя русско-японской войны графа Фёдора Эдуардовича Келлера.

Окончив приготовительный пансион Николаевского кавалерийского училища, в 1877 году он, без ведома родителей, поступил вольноопределяющимся в 1-й лейб-драгунский Московский Его Величества полк, чтобы принять участие в Русско-турецкой войне. Он был при осаде Плевны, затем, в отряде генерала Радецкого, оборонял Шипку, участвовал в сражении при Шипке-Шейново.

В 1878 году сдал экзамены в Тверском кавалерийском училище, получил чин прапорщика. Служил в гусарах.

В 1904 году был назначен командиром 15-го драгунского Александрийского полка, расквартированного в городе Калише (Великопольское воеводство в современной Польше).

В 1905 году, во время первой русской революции, временно исполнял обязанности Калишского генерал-губернатора. Разгонял демонстрации одним своим голосом, приказал высечь политических заключённых за попытку бунта и арестовал прокурора, отпустившего арестованного по приказу Келлера агитатора.

Был приговорён к смерти боевой организацией Польской партии социалистов. Пережил два покушения.

В апреле 1905 года в него бросили бомбу. Келлер поймал её на лету, положил на сиденье коляски, а сам с револьвером бросился в магазин преследовать убегавшего террориста.

В мае 1906 года был контужен и ранен осколками бомбы. «Продолжал спокойно отдавать приказания, что предотвратило разгром еврейского квартала солдатами, возмущенными этим покушением». После этого случая до конца жизни он хромал.

Затем командовал лейб-гвардии Драгунским полком. В 1912 году стал командующим 10-й кавалерийской дивизией, а годом позже получил звание генерал-лейтенанта.

Участвовал в Первой Мировой войне с августа 1914 года, отличился храбростью и умением управлять войсками. В конце 1914 года императрица Александра Фёдоровна отзывалась о нем: «…граф Келлер делает что-то невероятное. Со своею дивизиею он перешёл уже Карпаты и, несмотря на то, что Государь просит его быть поосторожнее, он отвечает Ему: “Иду вперёд”. Большой он молодец…»

В 1915 году возглавил 3-й конный корпус, а в январе 1917 года получил звание полного генерала от кавалерии.

Результатов Февральской революции Келлер не признал, в начале марта 1917 года отправил Николаю II телеграмму, в которой призывал его не отказываться от престола: «Третий конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрёкся от престола. Прикажи, Царь, придём и защитим Тебя!» Император телеграмму не получил – окружение не пропускало к нему подобную информацию.

Генерал Келлер вступил в конфликт с министром Гучковым и генералом Маннергеймом, который уговаривал его принести присягу Временному правительству. В результате его отправили в отставку.

Летом 1918 года отказался присоединиться к Антону Деникину, будучи несогласным с политикой «непредрешенчества» и расчёта на Учредительное собрание (белые до конца считали, что будущее устройство России должно определяться демократическим путём).

В ноябре 1918 года, находясь в Киеве, возглавил Северную армию, на что был благословлен Св. Патриархом Тихоном (патриаршие дары – шейная иконка Державной Богоматери и просфора – были доставлены в Киев епископом Нестором Камчатским). Помимо него, патриаршего благословения удостоился только адмирал Колчак.

Выехать в Псков, где находился штаб Северной белой армии, так и не успел. При известии о подходе сил Петлюры к Киеву и разгроме ими офицерской дружины Святополк-Мирского, гетман Павел Скоропадский назначил Келлера командующим Украинской армией.

Ему удалось организовать оборону города и нанести болезненные удары Петлюре. Однако генерал начал предъявлять претензии на диктаторскую власть, совершенно не считаясь с гетманом.

26 ноября, выступая на похоронах убитых петлюровцами офицеров дружины генерала Кирпичёва, Келлер ультимативно потребовал передачи ему, как главнокомандующему, всей полноты власти (в том числе и над Советом министров). Министры иностранных дел и юстиции, по поручению правительства, заявили Келлеру, что он «неправильно понимает существо своей власти». Келлеру было также поставлено в вину то, что в своих воззваниях он «говорит об единой России, игнорируя вовсе Украинскую державу». После этого инцидента командующим вновь стал генерал Александр Долгоруков, бывший на этом посту до Келлера. Последний был назначен его помощником без определённых обязанностей.

Во время взятия Киева 14 декабря 1918 года Келлер собрал вокруг себя отряд в 30 офицеров и юнкеров. Он встретил наступавших на Крещатике и отбросил их, но, видя безнадёжность сопротивления, отступил со своим отрядом в Михайловский монастырь, где приказал своим подчинённым снять погоны и скрыться, сам же остался ждать своей участи.

К Келлеру явился германский полковник Купфер, который предложил ему укрыться в германской комендатуре. Келлер сначала отказывался, но потом, под давлением окружения, дал согласие: «почти насильно» его повели к воротам монастыря, за которыми ждал автомобиль. Но когда уже у ворот немцы предложили ему сдать личное оружие (в том числе пожалованную ему лично царём Георгиевскую шашку), снять погоны и накинуть поверх его одежды немецкую офицерскую шинель, граф вспылил и вернулся к себе со словами: «Если вы меня хотите одеть совершенно немцем, то я никуда не пойду».

Отказался он и от предложения монахов воспользоваться подземным ходом. Келлер был арестован петлюровцами. Отобранное у него георгиевское оружие было преподнесено в дар Симону Петлюре. Опоясанный этой шашкой, атаман и въезжал в занятую его войсками украинскую столицу.

21 декабря генерал и оба его адъютанта были убиты конвоем при переводе в тюрьму у памятника Богдану Хмельницкому на Софийской площади, якобы при попытке к бегству. По воспоминаниям киевлян, на этом месте до самой весны оставалась лужа крови…

Тела убитых были найдены епископом Нестором Камчатским в морге Анатомического театра на Фундуклеевской и похоронены под чужими именами в Покровском монастыре в Киеве. Могилы не сохранились.

Булгаков мог быть знаком с Келлером во время работы в Каменец-Подольском военном госпитале.

Это основной прототип полковника Феликса Най-Турса: тот тоже отличался огромным ростом («длинное тело» в сцене в морге; Келлер был двухметрового роста, что хорошо видно на фото), картавил, хромал, был гусаром, пытался организовать оборону и, поняв её бесперспективность, дал скрыться своим бойцам. Другими прототипами были уланский офицер и белогвардеец Николай Шинкаренко (сумел эвакуироваться и стал в эмиграции писателем) и полковник лейб-гвардии Гусарского полка, сиамский принц Най-Пум.

Частично образ Келлера нашел отражение в образе полковника Малышева, командовавшего в «Белой гвардии» мортирным дивизионом. Кстати, сцена с Малышевым – совершенно автобиографическая, единственно, что доктор Булгаков, в отличие от доктора Турбина, добрался до дому без приключений. Но сами приключения, скорее всего, вымысел только частичный – Булгаков явно пользовался историей, рассказанной ему кем-то из знакомых. В какой-то степени это могла быть история его брата Николая, попавшего в плен к петлюровцам и бежавшего из импровизированной тюрьмы в здании Педагогического музея (сейчас – Дом учителя).

В пьесе черты Келлера присутствуют в образе полковника Алексея Турбина, погибшего в бою с петлюровцами (образ полковника Турбина Булгаков собрал из элементов образов доктора Турбина, Малышева и Най-Турса).

Сцена с попыткой спасения Келлера немцами использована при описании бегства гетмана. Только она описана как удачная (подробности эвакуации из Киева реального Скоропадского не были столь театральными).

Лев Толстой как зеркало Симона Петлюры

Пэтурра́. По Булгакову так, с ударением на последнюю букву, называли немцы Симона Петлюру. Это один из главных персонажей «Белой гвардии», который, однако, на страницах произведения так и не появляется, несмотря на то, что оказывает решающее влияние на судьбы главных героев. Впрочем, сказать, что «Белая гвардия» – роман о Петлюре, нельзя.

Петлюра – элемент исторического фона. Причём элемент обязательный – действие романа начинается во время осады и штурма Киева властями Директории УНР, которую возглавлял Петлюра, а заканчивается бегством его войск из города, под напором большевиков.

Кто такой Петлюра

Булгаков довольно детально описывает биографию лидера «третьей силы на громадной шахматной доске». Правда, описывает он её в духе евбазовских слухов и выглядит эта биография примерно так:

«Прошлое Симона было погружено в глубочайший мрак.

Говорили, что он будто бы бухгалтер. (…)

Клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные изделия фабрики Соломона Когена. Но тут же находились и такие, которые говорили:

– Ничего подобного. Он был уполномоченным союза городов.

– Не союза городов, а земского союза, – отвечали третьи, – типичный земгусар. (…)

И рассказывали, что будто бы десять лет назад… виноват… одиннадцать, они видели, как вечером он шёл по Малой Бронной улице в Москве, причём под мышкой у него была гитара, завернутая в чёрный коленкор».

Начнём сначала.

Симон Васильевич Петлюра родился 22 мая 1879 года в Полтаве. На момент описываемых событий было ему, соответственно, 39 лет (на 12 лет старше Булгакова).

Учился он в Полтавской духовной семинарии, но не окончил её. Присоединился к социал-демократам, вступил в Революционную украинскую партию, был под арестом. Чтобы выйти из-под наблюдения полиции, скрывался на Кубани.

Для Булгакова это была бы благодатнейшая тема, но он об этом факте, видимо, не знал. А ведь пьеса «Батум» могла появиться гораздо раньше, с другими персонажами и имела бы гораздо больше шансов на то, чтобы протиснуться через цензуру… Или нет – уж слишком прозрачными были аналогии между ранними биографиями вождей.

Петлюра преподавал, занимался историческими исследованиями (разбирал архивы Кубанского казачьего войска), потом выехал во Львов, где был вольным слушателем университета. Там он выучился «галицкой гавре» и потом производил впечатление на земляков-украинцев, переходя на этот полупонятный им диалект.

Потом он переехал в Москву, где действительно работал бухгалтером в страховом обществе «Россия» (уж не на Лубянке ли?) и издавал русскоязычный журнал «Украинская жизнь».

С началом войны Петлюра становится председателем Главной контрольной комиссии Всероссийского земского союза на Западном фронте. Представители Земсоюза были, в современных терминах, волонтёрами – собирали деньги и имущество на нужды армии. Щеголяли они в армейской форме без знаков отличия (как украинские волонтёры 2014–2015 гг. – в камуфляже) и носили полупрезрительную кличку «земгусары». У Валентина Катаева есть проходной отрицательный персонаж первых трёх книг «Волн Чёрного моря» мадам Стороженко (в «Парусе» она бычками на Привозе торгует). Так вот – она тоже стала «земгусаром», что подчёркивает её отрицательные качества.

После Февральской революции Петлюра становится одним из руководителей Центральной Рады и военным министром. В декабре 1917 года его, однако, отправили в отставку (он протестовал против переговоров в Бресте).

Весной 1918 года Петлюра стал главой Всеукраинского союза земств. Летом Всеукраинский земский съезд принял заявление, в котором предупреждал правительство Скоропадского, что его политика ведёт к катастрофе. В ответ на это предупреждение Петлюру посадили. Не то чтобы за какие-то реальные прегрешения, а просто на всякий случай. А потому выпустили – видимо, чтобы не «надувать» ему популярность.

Отправленный под конвоем в Белую Церковь, он поднял восстание…

Существовал ли Петлюра?

В романе есть минимум один момент, в котором Петлюра должен быть – просто потому, что он там действительно присутствовал. Это военный парад в Киеве, который он же и открывал – на коне, с саблей, отобранной у генерала Келлера.

Но в красочном описании парада, который Булгаков видел сам, Петлюры нет. Ходят только дикие слухи относительно того, кто он и где находится и как выглядит:

«– Маня, глянь, глянь… Сам Петлюра, глянь, на серой. Какой красавец…

– Що вы, мадам, це полковник.

– Ах, неужели? А где же Петлюра?

– Петлюра во дворце принимает французских послов с Одессы.

– Що вы, добродию, сдурели, яких послов?

– Петлюра, Петр Васильевич, говорят (шёпотом), в Париже, а, видали?»

Может, на фоне всего великолепия петлюровской армии сам Симон Васильевич показался персоной незначительной и остался незамеченным? В лицо-то его знали далеко не все…

Возможно, конечно, и такое, но есть ведь прямое указание в тексте на мифичность этой личности:

«Ну, так вот что я вам скажу: не было. Не было! Не было этого Симона вовсе на свете. Ни турка, ни гитары под кованным фонарём на Бронной, ни земского союза… ни черта. Просто миф, порождённый на Украине в тумане страшного 18-го года…

… И было другое – лютая ненависть. Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четыреста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутолённой злобой. О, много, много скопилось в этих сердцах. И удары лейтенантских стэков по лицам, и шрапнельный беглый огонь по непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманских сердюков, и расписки на клочках бумаги почерком майоров и лейтенантов германской армии:

– Выдать русской свинье за купленную у неё свинью 25 марок.

Добродушный, презрительный хохоток над теми, кто приезжал с такой распискою в штаб германцев в Город.

И реквизированные лошади, и отобранный хлеб, и помещики с толстыми лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане, – дрожь ненависти при слове “офицерня”».

Разумеется, это не значит, что Булгаков отрицал существование Петлюры как личности. Нет, дело в определённой философии истории. А на источник этой философии совершенно точно указывает одна из булгаковских фраз: «в руках он нёс великую дубину, без которой не обходится никакое начинание на Руси». Понятно, что это та самая «дубина народной войны» из «Войны и мира». Булгаков недаром говаривал, что творчество Толстого было вызовом всей русской литературе и теперь никто не имеет права писать так, будто Толстого не было…

Историческая концепция Толстого памятна всем, читавшим «Войну и мир»: история – результат стихийного действия народных масс, объединённых «роевым началом». Роль личности в истории минимальна и напрямую связана с её способностью воспринимать и выражать это самое «роевое начало».

Вот с этой точки зрения и следует понимать описание Петлюры как «мифической личности» – независимо от его персональной биографии, личных данных и самого существования петлюровщина, как проявление «роевого начала» украинского народа, всё равно возникла бы.

«Число зверя»

Крах гетманского режима, по Булгакову, начался с того, что «в городскую тюрьму однажды светлым сентябрьским вечером пришла подписанная соответствующими гетманскими властями бумага, коей предписывалось выпустить из камеры № 666 содержащегося в означенной камере преступника. Вот и всё».

Не всё конечно. Из текста мы помним, что предшествовали этому событию взрыв складов на Зверинецкой горе (у Булгакова – на Лысой, но это, скорее всего, умышленная ошибка) и убийство германского командующего.

Откуда взялось «число зверя», в общем-то, понятно – вовсе не из тюрьмы. В Лукьяновском тюремном замке в начале прошлого века было 595 камер.

Очевидно, что Булгаков намекает на то, что Петлюра – посланец сатаны. Его функция – разрушить привычный строй жизни. Точнее, стать олицетворением этого разрушения. Но описывать этого посланца Булгаков сил ещё не набрался.

Ну и в заключение – это ещё одна отсылка к «Войне и миру»: помните сценку, где Пьер Безухов через «число зверя» пытается предсказать будущее? «Написав по этой азбуке цифрами слова L’empereur Napolе́on, выходит, что сумма этих чисел равна 666-ти и что поэтому Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе. Кроме того, написав по этой же азбуке слова quarante deux, то есть предел, который был положен зверю глаголати велика и хульна, сумма этих чисел, изображающих quarante deux, опять равна 666-ти, из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил в 1812-м году, в котором французскому императору минуло 42 года». Ну а потом, путём нехитрых фальсификаций, он приходит к выводу, что именно ему суждено убить Наполеона…

Так же и Петлюре было суждено убить гетмана Скоропадского. До убийства, правда, дело не дошло, но намёк из уст генерала фон Шратта прозвучал совершенно определённый…

P. S. Мы, на всякий случай, проверили. «Гетман Скоропадский» в 666 не складывается. «Симон Петлюра» – тоже. Во всяком случае, по раскладке Безухова.

Дни белогвардейцев Турбиных

Кто вы, полковник Турбин?

Легко заметить, что между романом «Белая гвардия» и пьесой «Дни Турбиных» существует различие в трактовке главного героя. В романе это автобиографический доктор Турбин, в то время как в пьесе – героически гибнущий полковник Турбин. Явно не автобиографический – Булгаков ведь выжил… Откуда же он появился?

Работа над пьесой заняла почти два года (с января 1925-го по сентябрь 1926 года) и за это время были созданы три основные редакции текста. Между редакциями состав персонажей менялся. Основные изменения произошли между первой и второй редакциями.

Первая редакция пьесы, подготовленная самим Булгаковым, была очень большой по объёму. Ставить её было нельзя – она просто не поместилась бы в один вечер.

Видимо, именно момент объяснения сего прискорбного факта драматургу был зафиксирован самим же Булгаковым в «Театральном романе»:

«И вскоре ужас и отчаяние охватили меня, и показалось мне, что я построил домик и лишь только в него переехал, как рухнула крыша.

– Очень хорошо, – сказал Иван Васильевич (Имеется в виду К. С. Станиславский. – В. Ст.) по окончании чтения, – теперь вам надо начать работать над этим материалом.

Я хотел вскрикнуть:

“Как?!”

Но не вскрикнул».

В первой редакции сохранились персонажи, олицетворявшие оборону Киева от Петлюры – полковник Малышев и полковник Най-Турс. Малышев, так же как и в романе, распускает дружину и спасается сам.

Най-Турс появляется в гимназии и гибнет в перестрелке с петлюровцами. Можно понять желание автора сохранить симпатичного ему персонажа, но сцена оказалась откровенно слабой – появление Най-Турса в гимназии никак не объяснено.

Доктор Турбин выполняет примерно ту же функцию, что и в романе – присутствует при всём этом и по случайности получает пулю (правда, линия Юлии Рейсс начисто отсутствует – кажется, автор в ней разочаровался, а может, две любовные линии показались ему слишком тяжеловесными).

Очевидно, что минимум один персонаж в этой троице был лишним. Автору надо было выбирать и выбор его был трудный.

Понятно, что доктор Турбин – это собственно сам наблюдатель – Булгаков. Он очень важен как одна из основ турбинского дома. Вместе с ним сохраняются столь важные моменты как болезнь и молитва Елены.

Не менее значим и полковник Малышев, имевший исторический прототип, которым был, по мнению большинства исследователей, военный лётчик Алексей Малышев. В 1917 году он учился на курсах высшего пилотажа в Гатчине, а после революции вернулся в Киев, где жил накануне войны. В начале декабря 1918 года он стал командиром дружины бойскаутов, формировавшейся из кадетов и гимназистов и располагавшейся в здании Александровской гимназии. По предположению Ярослава Тинченко, именно в эту дружину в качестве военного врача был назначен Булгаков. Тут стоит отметить, что описанное им под названием «мортирного дивизиона» подразделение напоминает что угодно, но только не артиллерийскую часть – просто потому, что там нет артиллеристов. По мнению Тинченко, Малышев в реальности повёл себя так, как это было описано в романе: предвидя катастрофу, он вовремя распустил дружину и скрылся сам, переодевшись в штатское. Из воспоминаний Татьяны Лаппа известно, что её муж вернулся с места формирования дружины в пролётке и сообщил, что всё кончено, не вдаваясь в подробности. В общем, у Булгакова были основания сохранить память об этом человеке.

Ну и, наконец, Най-Турс. Основным (но не единственным) прототипом этого персонажа был генерал граф Фёдор Келлер по прозвищу «Первая шашка империи». Тоже легендарная личность – просто так не отделаешься…

Попав в затруднительное положение Михаил Афанасьевич, сам ли, или наущением сотрудников МХАТ, решил разрубить гордиев узел и элиминировал всех трёх. Что, разумеется, привело к радикальным изменениям во всей пьесе.

От доктора Турбина в новом персонаже осталось имя и положение в турбинском доме. Гибель полковника Турбина влечёт за собой существенную перестройку дома – теперь на первое место, в качестве хранительницы семейного очага, единолично выдвигается Елена. Соответственно, гипертрофированное значение приобретают её сердечные дела, за что пьесу справедливо, хотя, конечно, в совершенно недопустимых выражениях, критиковал Анатолий Луначарский.

От Малышева и Най-Турса осталась организационная функция – создание и роспуск дружины.

От Най-Турса отдельно – бой с петлюровцами и героическая гибель. Причём тут тоже важный момент – в романе описано несколько смертей белогвардейцев и они, преимущественно, бессмысленные. Только Най-Турс занят делом – задерживает противника и тем самым даёт своим солдатам скрыться.

В пьесе смерть полковника Турбина – одна и она имеет особенное значение. Фактически, это жертвоприношение на алтарь «белой» идеи. Однако разные персонажи (и соавторы разных редакций пьесы, заметим), оценку этого жертвоприношения дают разную.

Студзинский (особенно ярко – в третьей редакции и фильме Басова) расценивает это жертвоприношение как обоснование дальнейшей борьбы.

Мышлаевский во второй редакции – как обоснование прекращения борьбы. Вторая редакция вообще ближе всего к настроениям самого Булгакова, но эти настроения относятся ко времени написания романа и пьесы. Исторический Булгаков в 1918 году был, скорее, ближе к Студзинскому.

Ну а Мышлаевский третьей редакции и фильма поёт «и за Совет народных комиссаров, мы грянем громкое ура».

Виктор Мышлаевский – не первый, но и не второй…

Виктор Викторович Мышлаевский – фигура очень яркая. Собственно, именно он, офицер-артиллерист, ушедший на фронт из университета, служит в романе «Белая гвардия» олицетворением российского офицерского корпуса после выхода России из войны с Германией. В пьесе его место ещё значительнее. Но – обо всём по порядку.

В романе «Белая гвардия» фигура Мышлаевского важная, но всё же отчётливо второстепенная. Более того, в какой-то мере она даже несколько комична. Достаточно вспомнить первое появление этого персонажа в романе:

«Перед Алексеем и Еленой очутилась высокая, широкоплечая фигура в серой шинели до пят и в защитных погонах с тремя поручичьими звёздами химическим карандашом. Башлык заиндевел, а тяжёлая винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.

– Здравствуйте, – пропела фигура хриплым тенором и закоченевшими пальцами ухватилась за башлык.

– Витя!

Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, за капюшоном блин офицерской фуражки с потемневшей кокардой, и оказалась над громадными плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского. (…)

– Осторожнее, – слабо ответил Мышлаевский, – не разбей. Там бутылка водки.

Николка бережно повесил тяжёлую шинель, из кармана которой выглядывало горлышко в обрывке газеты».

Ну, сами понимаете – человек чуть насмерть не замёрз, еле живой, но по дороге где-то раздобыл бутылку водки (собственно не где-то, а в «Замке Тамары», каковой «замок» вообще-то во Владикавказе находился, как вспоминала Татьяна Николаевна) и беспокоится в первую очередь не об обмороженных пальцах на ногах, а о ней, родимой. И правильно – не с пустыми же руками пришёл. У него ж из имущества только маузер и вши (впрочем, маузер может быть казённый, но зато вши уж точно свои).

Потом, соответственно, Мышлаевский упивается до такой степени, что доктору Турбину приходится его буквально реанимировать.

Во второй редакции окончания романа оказывается, что Анюта (представлена как девушка, выросшая в доме Турбиных) беременна от Мышлаевского. Дальше следует совершенно замечательный фрагмент:

«В спальне под соколом поручик Мышлаевский впервые в жизни нарушил правило, преподанное некогда знаменитым командиром тяжёлого мортирного дивизиона, – артиллерийский офицер никогда не должен теряться. Если он теряется, он не годится в артиллерию.

Поручик Мышлаевский растерялся.

– Знаешь, Виктор, ты всё-таки свинья, – сказала Елена, качая головой.

– Ну уж и свинья?.. – робко и тускло молвил Мышлаевский и поник головой».

Мышлаевский – друг детства Алексея и Елены Турбиных, чем, собственно, объясняется его присутствие в романе. И он действительно очень толковый, прирождённый офицер, что констатирует полковник Малышев. Другие офицеры из турбинского окружения (Степанов-Карась и тем более Шервинский и Тальберг) никаких особых военных качеств не демонстрируют.

Важным моментом является и психология персонажа: «другие, армейские штабс-капитаны конченых и развалившихся полков, боевые армейские гусары, как полковник Най-Турс, сотни прапорщиков и подпоручиков, как Степанов-Карась, сбитых с винтов жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, но конченные для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский. Они, в серых потёртых шинелях, с ещё не зажившими ранами, с ободранными тенями погон на плечах, приезжали в Город и в своих семьях или в семьях чужих спали на стульях, укрывались шинелями, пили водку, бегали, хлопотали и злобно кипели. Вот эти последние ненавидели большевиков ненавистью горячей и прямой, той, которая может двинуть в драку».

В общем, сильный персонаж, но роль его чисто служебная. Основные герои романа – Турбины. Именно с ними происходят главные события. Мышлаевский же служит в основном источником информации о каких-то событиях, в которых главные герои не участвовали (о тех же боях под Красным Трактиром).

А вот в пьесе «Дни Турбиных» ситуация другая. Во второй и третьей версиях пьесы Булгаков радикально сократил число персонажей. Одни из них (Турбин, Малышев и Най-Турс) были объединены, другие просто элиминированы, чтобы не перегружать повествование. Так вот Виктор Мышлаевский в пьесе остался в целости и сохранности, со всем своим окопным колоритом, что само по себе показывало особое место, отводимое автором этому персонажу.

Так, собственно, и получается. После смерти полковника Турбина «командование» в доме Турбиных принимает на себя штабс-капитан Мышлаевский. Потому что Елена – женщина, Тальберг бежал, а Николка слишком молод.

Во всём дальнейшем действии именно Мышлаевский является опорой для всех остальных, в то время как душой семьи остаётся, разумеется, Елена.

И совершенно не случайно К. С. Станиславский, когда искал персонажа, который мог бы сказать что-то хорошее о большевиках, остановился именно на кандидатуре Мышлаевского – как на личности цельной и сильной. И тогда в пьесе появляются слова: «Пусть мобилизуют! По крайней мере буду знать, что я буду служить в русской армии. Народ не с нами. Народ против нас. Алёшка был прав!»

Очень характерно, что у Булгакова ничего подобного нет. Отношение Мышлаевского к большевикам по Булгакову (оставшееся в третьей редакции пьесы) совсем не такое: «комиссаров буду стрелять. Кто из вас комиссар?» В «Белой гвардии» к красным должен пойти Шервинский (он снится Елене в красноармейской форме, и та называет его кондотьером). Но Шервинский, понятно, для этой роли не подходит – слишком он похож на Хлестакова, что, разумеется, совершенно обесценивает его слова, да и поступки тоже.

Дискуссионным является вопрос о прототипе Мышлаевского.

Сама по себе фамилия взята из жизни – в России был генерал Александр Мышлаевский. В 1914 году он был заместителем командующего Кавказской армией. Из-за его паники едва не было проиграно Сарыкамышское сражение (справедливости ради надо сказать, что судьба Закавказья действительно висела на волоске) и он был с позором отправлен в отставку – от греха подальше.

Общим местом в булгаковедческой литературе является утверждение, что непосредственным прообразом Мышлаевского был друг детства Булгаковых Николай Николаевич Сынгаевский (Сингаевский). Это мнение пошло от утверждения Татьяны Лаппа: «…Мышлаевский – это Коля Сынгаевский… Он был очень красивый… Высокий, худой… голова у него была небольшая… маловата для его фигуры… Глаза, правда, разного цвета, но глаза прекрасные».

Сынгаевский действительно интересный персонаж. Он жил в Киеве на Мало-Подвальной улице (которая в романе названа Мало-Провальной) в большой семье. Его мать дружила с Варварой Михайловной Булгаковой. Имел польские корни.

В 1916–1917 году воевал в составе 20-й артиллерийской бригады. Скорее всего, окончил после университета юнкерское училище и, скорее же всего, получил звание подпоручика.

Вернувшись в Киев, он в 1919 году поступил в балетную школу Брониславы Нижинской и стал со временем её вторым мужем. В 1920 году он с женой смог перебраться в Польшу, а потом во Францию, где оба танцевали в труппе Сергея Дягилева. В 1938 году семья перебралась в США, где Сынгаевский был импресарио и переводчиком Нижинской. Умер в 1968 году.

Как видно, Сынгаевский с равной вероятностью может быть и прототипом Шервинского. Тем более что Юрий Гладыревский, которого обычно видят таким прототипом, в опере никогда не пел и никакой художественной карьеры не сделал, а об учёбе Сынгевского в «Школе движения» Булгаков должен был знать.

Кстати, разницы в возрасте между учеником и учительницей, о которой писал в воспоминаниях прототип Тальберга Леонид Карум, могло и вовсе не быть. Как пишет Борис Соколов, «в романе возраст Мышлаевского не указан, а в первой редакции пьесы “Дни Турбиных”, называвшейся “Белая гвардия” и наиболее близкой к роману, Мышлаевскому, правда, произведенному уже в штабс-капитаны, в конце 1918 года – 27 лет (в окончательной редакции, где Алексей Турбин стал полковником-артиллеристом и постарел с 30 до 38 лет, Мышлаевский был его ровесником и тоже состарился до 38 лет, превратившись в кадрового офицера).

В этом случае, если возраст Мышлаевского совпадал с реальным возрастом Сынгаевского, то Николай Николаевич должен был родиться в 1891 году, как и Михаил Булгаков, как и Бронислава Нижинская». Что представляется естественным, если уж Сынгаевский – школьный друг Булгакова, и сценка, где пе́дель[7] Максим тащит за уши Турбина и Мышлаевского, имеет автобиографический характер.

Ярослав Тинченко полагает, что Сынгаевского связывает с Мышлаевским только школьная дружба да схожесть имён – Николай Николаевич / Виктор Викторович. Он почему-то отрицает факт военной службы Сынгаевского, хотя это обстоятельство упоминает и Татьяна Лаппа (она, правда, относит юнкерство Сынгаевского к 1918 году), и, главное, Надежда Булгакова-Земская, которая встречалась с ним в сентябре 1916 года в Москве перед отправкой на фронт.

С другой стороны, он прав в том смысле, что Сынгаевский по характеру отличается от Мышлаевского (судя по всему, он был человек семейный и домашний), да и в Гражданской войне он участия не принимал и не мог быть свидетелем боёв, о которых рассказывает Мышлаевский.

Тинченко полагает прототипом Мышлаевского Петра Бржезицкого. Он ухаживал за Ниной Коссобудзской (а уже после Гражданской войны женился на ней) – дочерью военного врача 130-го Херсонского пехотного полка киевского гарнизона Константина Коссобудзского. С ним Бржезицкий был знаком по службе – после окончания Константиновского артиллерийского училища в Санкт-Петербурге он в 1913 году был направлен в Киев. В доме Коссобудзских бывали и Варвара Булгакова с Леонидом Карумом, и Михаил Булгаков с Татьяной Лаппа.

Бржезицкий принимал участие в Первой мировой войне, дослужившись до должности командира артиллерийского дивизиона в звании штабс-капитана.

После развала армии вернулся в Киев, работал сторожем автопарка Красного Креста. Накануне падения гетмана он поступил на службу в Киевскую добровольческую дружину генерала Кирпичёва.

Обычно считается, что Булгаков описывал бои под Красным Трактиром и Жулянами на основании мемуаров Романа Гуля. Однако Булгаков, скорее всего, с ними не был знаком. Зато он наверняка разговаривал с Бржезицким, который тоже находился под Красным Трактиром с вечера 20 ноября в составе 2-го отдела дружины во главе с гвардии полковником Сергеем Крейтоном. Однако, в отличие от Гуля, он в Красном Трактире не был, а остался в цепи за пределами села. И именно эту историю рассказывает Турбиным Мышлаевский.

Подобно большинству офицеров, взятых в плен петлюровцами, он был вывезен немецким командованием в Германию, где работал с военнопленными. Позже, пройдя переподготовку в Великобритании, он был направлен на Дальний Восток в армию адмирала Колчака. После её разгрома служил в Красной армии – сначала по медицинской части (Тинченко утверждает, что Бржезицкий хотел поступить на медицинский факультет Киевского университета, но на источник информации не ссылается), а потом в артиллерии до демобилизации в 1922 году. Потом работал десятником на стройке, по приглашению Леонида Карума читал курс военной химии на военной кафедре Киевского Института Народного Хозяйства и очень много пил.

В 1931 году был арестован по делу «Весны» (контрреволюционной организации бывших офицеров), осуждён и приговорён к «высшей мере социальной защиты – расстрелу» (большевики знали толк в социальной политике), которую, однако, заменили на пять лет заключения (пути советского налево-, направо- и прямосудия неисповедимы). Умер в лагере в 1932 году.

В целом, если исключить досадную ошибку Тинченко с военной службой Сынгаевского, можно считать, что образ Мышлаевского описывался с учётом личных черт и Сынгаевского, и Бржезицкого.

Ну и в заключение – цитаты:

«– Как это Вы ловко её опрокидываете, Виктор Викторович!

– Достигается упражнением!»;

«– Я против поэтов ничего не имею. Не читаю я, правда, стихов.

– И никаких других книг, за исключением артиллерийского устава и первых пятнадцати страниц Римского права. На шестнадцатой – война началась, он и бросил.

– Ларион, не слушайте! Если угодно знать, “Войну и мир” читал. Вот действительно книга. До конца прочитал и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер»;

«– Что же это делается в этом богоспасаемом доме? Вы водкой полы моете?»

«– Я, собственно, водки не пью.

– А как же вы селёдку без водки будете есть? Абсолютно не понимаю!»

Кстати, приходилось встречать утверждение, что эта фраза – импровизация Владимира Басова, исполнявшего роль Мышлаевского в своей экранизации пьесы (кому ж ещё поручить эту роль как не фронтовику-артиллеристу?), но нет – легко проверить, что текст булгаковский и есть в пьесе.

P. S. Через некоторое время после премьеры «Дней Турбиных» Булгаков получил письмо, подписанное «Виктор Викторович Мышлаевский». Человек, прошедший такой же путь, который наметил себе герой пьесы, изливал драматургу свои чувства. Не очень ему нравилась советская действительность… Но образ попал в точку.

Умел ли Шервинский петь?

Странный вопрос – и в «Белой гвардии», и в «Днях Турбиных» Шервинский как раз только и умеет, что петь. Причём в двух смыслах – он и действительно поёт (и даже становится-таки оперным певцом), и «поёт» в том плане, что складно рассказывает разные небылицы. Ему даже верят. Но так ли всё было?

Раскрывая образ Шервинского, нам придётся обратиться и к первоисточнику – роману и пьесе (в этих произведениях образ подаётся несколько по-разному), и к исследованиям булгаковедов, касающимся биографии прототипа этого персонажа.

Шервинский

Леонид Юрьевич Шервинский – один из значимых, но не ключевых персонажей романа и пьесы.

Он гвардейский офицер (поручик Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка), который пошёл на службу к гетману. В романе он личный адъютант командующего князя Белорукова (прототип – генерал-лейтенант Александр Долгоруков), а в пьесе – непосредственно гетмана Павла Скоропадского. То есть человек информированный и служащий источником слухов «с самого верха».

Не чужды ему и определённые представления о чести – именно он, судя по контексту, предупреждает полковника Малышева (в романе) / полковника Турбина (в пьесе) о том, что Город будет сдан. И спасает тем самым множество человеческих жизней. Тут, кстати, он контрастирует с Сергеем Тальбергом, который просто сбежал.

При этом он превосходно поёт (естественно – любимые произведения Булгакова, большого любителя оперы «Фауст»).

Шервинский в обоих произведениях влюблён в Елену Тальберг и старательно её добивается, пользуясь отъездом мужа. Что характерно – добивается успеха, чем автор, как заметно, недоволен:

«Не было печали, – думал под зелёным абажуром Турбин, – от одной дряни избавились, и обязательно будет другая. Вот чёртовы бабы… Никогда их к хорошему человеку не потянет. Он, правда, особенного ничего плохого не сделал, но ведь какой же он, к чёрту, муж? Врун, каких свет не производил, идейки никакой в голове. Только что голос. Но ведь голос можно и так слушать, не выходя замуж. Да… А, чёрт…»

Собственно, уже из этого фрагмента видно, что автор персонажа, скажем прямо, недолюбливает.

Например, во сне Елены он предстаёт перед ней с «сусальной звездой» на груди, и та сгоряча обзывает его «кондотьером» (во сне, разумеется, хотя все мы знаем женщин, способных после такого сна устроить грандиозный скандал с битьём посуды).

Булгаков постоянно подчёркивает маленький рост Шервинского (про что особенно комично читать, помня высокого красавца Василия Ланового, исполнявшего эту роль в фильме Владимира Басова). Кстати говоря – Карась в романе тоже невысокого роста, но автор находит такие слова, которые позволяют представить это достоинством – «маленький, укладистый».

Вторая особенность Шервинского – он патологический враль. Елена: «Это у вас болезнь, честное слово». Мышлаевский: «Человек ты, в сущности, неплохой, но есть у тебя странности».

Впрочем, прежде чем строго судить автора и персонажа, стоит, наверное, вспомнить, что кумиром Булгакова всегда был великий Николай Васильевич Гоголь. А у него как раз есть такой персонаж. Не то чтобы положительный (в «Ревизоре» положительных персонажей, в общем-то, и нет), но врёт он не потому, что пытается таким образом что-то получить, а просто потому, что у него «лёгкость в мыслях необыкновенная».

Так что сойдёмся на том, что Булгаков над Шервинским иронизирует.

Прототип

Кажется, все булгаковеды сходятся в том, что прототипом Шервинского был Юрий (Георгий) Леонидович Гладыревский, вхожий в булгаковскую компанию гетманских и большевистских времён. Да-да – игра имён забавная.

Гладыревский действительно был гвардейцем. Правда, не кавалеристом – после окончания Александровского военного училища в Москве (сейчас до неузнаваемости перестроенное здание училища на Знаменке занимает МО РФ) он служил в элитном Лейб-гвардии 3-м Стрелковом Его Величества полку. Причём даже в этой боевой части, прозванной немцами «сердитой», Гладыревский был элитой элит – гренадёром (аналог штурмовых отрядов Красной армии во второй половине Великой Отечественной войны или современного спецназа).

После того как фронт развалился, подпоручик Гладыревский, вместе с солдатами и офицерами полка, отступил в Киев через Винницу и Жмеринку. Факт его пребывания в этом городе был обыгран Булгаковым – именно в Жмеринке в Шервинского влюбляется графиня Лендрикова, якобы отравившаяся потом цианистым калием.

В Киеве Гладыревский некоторое время валяет дурака и вхож в дом Булгаковых – он фигурирует на групповом фото на праздновании нового, 1918 года.

Украинский историк Ярослав Тинченко довольно убедительно объясняет особенность отношения к Гладыревскому со стороны Булгакова.

Во-первых, Гладыревский был самым молодым в этой компании. Булгакову было 27 лет, даже Николаю Судзиловскому (прототипу Лариосика) – 22 года, а Гладыревскому, как и Николаю Булгакову, всего лишь 20.

Во-вторых, при этом он был одним из немногих в компании боевых офицеров, причём в довольно высоком звании (выше его из молодёжной компании был только штабс-капитан Пётр Бржезицкий – один из прототипов Мышлаевского).

Возник довольно забавный конфликт молодости и горячности, сочетавшихся с боевым опытом и званием. Кроме того, в этой компании Гладыревский был одним из наиболее обеспеченных персонажей – Тинченко предполагает, что он некоторое время распоряжался обозами развалившегося полка.

Соответственно, и в отношении к этому персонажу – сочетание иронии и зависти.

Судя по всему, Гладыревский действительно ухаживал за одной из сестёр Булгакова (но вряд ли за Варварой, которая считается прототипом Елены). Некоторое время, уже накануне штурма Киева петлюровцами, Гладыревский служил на небольшой должности в штабе Долгорукова и, вероятно, действительно мог кого-то предупредить о бесперспективности сопротивления.

Жизнь денди он продолжал и при большевиках. Тинченко полагает, что Гладыревский в это время был белым разведчиком. Вообще Ярослав Юрьевич грамотный историк и умеет работать с источниками, но в некоторых немаловажных местах на него как столбняк нападает. Единственный факт, который он приводит в доказательство этой гипотезы, состоит в том, что «уже на следующий день (После того, как Киев заняли белые. – В. Ст.) Гладыревский вышел на улицу с погонами… капитана Добровольческой армии. Таким образом, он ясно давал понять, что перепрыгнул через два звания, отделявших подпоручика от капитана. А в Белой армии званиями просто так не швырялись».

Ну, во-первых, швырялись – белые в мемуарах нередко жалуются на стремительность некоторых карьер. А во-вторых, столь ориентированный на карьеру человек как Гладыревский (а Тинченко его именно так описывает) мог звёздочки и пририсовать…

Между прочим, это момент очень важный, поскольку именно опираясь на предположение о службе Гладыревского в деникинской разведке Тинченко объясняет быструю проверку Булгакова в контрразведке и то, что его отправили на фронт дальний (на Кавказ), а не ближний (под Орёл).

Послесловие

Так умел ли петь Шервинский? Безусловно, да.

Шервинский – персонаж Булгакова, и писатель волен наделять его теми или иными талантами. Сказал, что поёт хорошо, – значит, поёт хорошо.

Но, что характерно, Гладыревский тоже был человеком музыкальным и неплохо пел. Хотя карьеры оперного певца он не сделал, но, находясь в эмиграции во Франции, он зарабатывал себе на жизнь именно музыкой. Он пел под гитару, руководил хором и балалаечным оркестром.

И ещё один момент, отчасти объясняющий булгаковскую иронию. Сам Михаил Афанасьевич мечтал о карьере оперного певца, и у него на столе стояла фотография с дарственной надписью Булгакову от знаменитого баса, солиста Императорских театров, а затем Киевского оперного театра Льва Сибирякова – «Мечты иногда претворяются в действительность». Правда, прослушивание в Оперном театре закончилось фиаско: у Михаила Афанасьевича был прекрасный слух, но слабый голос с узким диапазоном. Мечты претворяются, конечно, но только иногда и не все.

Иронизируя над Шервинским, Булгаков иронизирует и над своей собственной молодостью…

Почему погиб Николай Турбин

Казалось бы – странный вопрос. Ведь на протяжении всего действия и «Белой гвардии», и «Дней Турбиных» Николка Турбин вполне себе жив. Правда, в романе он даже не получает ранения (не считать же таковым травму при получении пресловутого «василисиного сахара»), а в пьесе ломает ногу и остаётся хромым, но…

Но внимательные читатели романа знают, что в тексте есть, как минимум, две совершенно точные отсылки к будущей гибели Николки, которая должна была произойти в последующих книгах («Белая гвардия» задумывалась как трилогия, но фактически был реализован первый том и «конспект» третьего в виде пьесы «Бег»).

Во-первых, это сцена, где Елене во сне является Николка: «в руках у него была гитара, но вся шея в крови, а на лбу желтый венчик с иконками. Елена мгновенно подумала, что он умрёт, и горько зарыдала и проснулась с криком в ночи».

Во-вторых, это сцена, где Алексею снится сон, в котором фигурирует «неизвестный юнкерок в пешем строю, – тут вахмистр покосился на Турбина и потупился на мгновение, как будто хотел что-то скрыть от доктора, но не печальное, а, наоборот, радостный, славный секрет». Тут явный намёк на судьбу Николки, а «радостная» она с точки зрения Жилина, который вещает, напомним, из рая.

Всё это тем более загадочно, что прототипом Николки Турбина общепризнанно является Николай Афанасьевич Булгаков, который Гражданскую войну благополучно пережил и умер своей смертью в Париже (точнее, в его городе-спутнике Кламаре) в 1966 году в возрасте 68 лет.

Что же Михаил Афанасьевич так не по-христиански обошёлся со своим братом?

Окончательного ответа на этот вопрос у нас нет, но стоит, пожалуй, описать биографию Николая Булгакова в сравнении с биографией Николки.

Николай Афанасьевич родился в 1898 году. Он примерно на два-три года старше Николки (тому на момент описываемых в романе событий семнадцать с половиной лет).

Николай учился в Первой гимназии, а в июле 1917 года стал юнкером Киевского инженерного училища, которое по традиции называли Алексеевским (позже в этом здании находилось Суворовское училище, сейчас – Киевский военный лицей). Инженерные училища имели то преимущество, что оканчивавшие его юнкера получали не только военную, но и гражданскую специальность. Именно от формы этого училища на страницах «Белой гвардии» появились алые околыши фуражек и погоны.

В октябре 1917 года Николай Булгаков участвовал в боях между большевиками и штабом Киевского военного округа, в которых удивительным образом победила Центральная Рада. В романе этот момент биографии упомянут – Николка вспоминает, как «испугался генерал Богородицкий (В реальности это был генерал Эльснер, известный своей набожностью. – В. Ст.) и сдался, сдался с юнкерами. Па-а-зор…». Большая часть юнкеров, с разрешения Рады, выехала на Дон.

1 сентября 1918 года Николай пошёл по стопам брата на медицинский факультет университета (выбор был правильный – со временем он станет микробиологом с мировым именем), но проучился там всего пару месяцев.

В ноябре Николай (как следует из описания судьбы Николки) поступил в третий отдел Киевской добровольческой дружины генерала Льва Кирпичёва. Отдел участвовал в боях с петлюровцами в районе Петропавловской Борщаговки. Сцена похорон офицеров, убитых в этих боях, есть и в «Белой гвардии».

Описанного Булгаковым боя на Брест-Литовском шоссе в реальной истории попросту не было. Прототип Най-Турса, граф Фёдор Келлер дал бой повстанцам на Крещатике и отступил в Михайловский Златоверхий монастырь в Верхнем городе, о чём писатель, несомненно, знал.

Но к истории Николая Булгакова этот эпизод никакого отношения не имел. 14 декабря остатки дружины Кирпичёва отступили в Киев и были взяты в плен петлюровцами возле Педагогического музея. В этом здании, где ранее заседала Центральная Рада, был оборудован импровизированный концлагерь. Впоследствии петлюровцы почти всех заключённых передали немцам и позже они оказались на различных фронтах Гражданской войны.

Одним из исключений стал Николай Булгаков, который из тюрьмы бежал. Елена Сергеевна Булгакова, со слов супруги Николая Афанасьевича, описала это бегство так: «Когда петлюровцы пришли, они потребовали, чтобы все офицеры и юнкера собрались в Педагогическом музее… Двери заперли. Коля сказал: “Господа, нужно бежать, это ловушка”. Никто не решался. Коля поднялся на второй этаж (помещение этого музея он знал, как свои пять пальцев) и через какое-то окно выбрался во двор – во дворе был снег, и он упал в снег. Это был двор их гимназии, и Коля пробрался в гимназию, где ему встретился Максим (надзиратель). Нужно было сменить юнкерскую одежду. Максим забрал его вещи, дал ему надеть свой костюм, а Коля другим ходом выбрался – в штатском – из гимназии и пошел домой…»

Такое бегство представляется возможным – музей действительно примыкает к территории гимназии, зима была снежная… Учитывая высоту окон даже первого этажа Николай мог повредить ногу, что описано в «Днях Турбиных».

Ярослав Тинченко связывает бегство Булгакова с другим эпизодом – терактом 27 декабря 1918 года, когда в здании Педагогического музея произошёл взрыв, от которого обрушился купол. 22 человека получило тяжёлые ранения, 48 – лёгкие. В списках пострадавших Тинченко нашёл «юнкера Булгакова Второго, раненого в голову». Обычно числительное добавлялось к фамилиям военных, у которых старшие в роду уже служили в армии. Поэтому предположение о том, что тут идёт речь именно о Николае Афанасьевиче Булгакове, выглядит натянутым. Тинченко, правда, приводит в пример ранний рассказ «Красная корона», где брату главного героя снесло осколком снаряда верх черепа.

В общем, чисто теоретически можно предположить, что в романе и рассказе описаны опасения Михаила Афанасьевича за жизнь брата. Но что-то всё же не сходится. В романе содержатся намёки не на ранение, а на гибель, и не в настоящем, а в будущем. Тем более что сон Елены никак не мог касаться событий 27 декабря – это уже позже было.

Кстати, а что же было дальше?

В сентябре 1919 года Николай Афанасьевич, как бывший юнкер-инженер, был призван в Добровольческую армию и отправлен в Одесское Сергиевское артиллерийское училище. В составе этого училища он защищал Одессу, а потом Крым. В октябре 1920 года эвакуировался в Турцию. Там он закончил обучение и летом 1921 года получил звание прапорщика.

В том же году поехал в Хорватию и поступил в Загребский университет, пользуясь протекцией своего (и Михаила Афанасьевича) университетского преподавателя – знаменитого невропатолога Михаила Лапинского.

После окончания университета Николай остался в аспирантуре, а в 1929 году защитил диссертацию на степень PhD – его специализацией были бактериофаги. Первооткрыватель бактериофага профессор Феликс д’Эрелль обратил внимание на работы Николая Булгакова и вызвал его к себе в Париж. Туда Николай Афанасьевич прибыл в августе 1929 года.

После начала германо-югославской войны в 1941 году Булгаков, как подданный Югославии, был арестован немецкими оккупационными властями и отправлен в лагерь для интернированных в районе Компьена, где работал врачом. Он участвовал в движении Сопротивления, в том числе содействовал побегу нескольких узников.

После войны Николай Афанасьевич работал в Пастеровском институте. За научные достижения французское правительство наградило его орденом Почётного легиона.

Так за что же его «убил» старший брат?

Скорее всего, это отражение того времени, когда семья Булгаковых не знала о судьбе Николая. Леонид Карум, встречавшийся с ним в Крыму, не знал о его судьбе, но знал о том, как советская власть выполняла обещание амнистировать оставшихся офицеров. Сам он спасся буквально чудом (ну, не совсем – для этого он сознательно и целенаправленно «прокачивал» свои отношения с большевистским подпольем в Феодосии).

Однако уже в конце января 1922 года Варвара Михайловна Булгакова получила письмо от среднего сына из Хорватии. Михаил Афанасьевич вскоре об этом узнал, переписывался с ним (в частности – заказывал через него европейские лекарства) и даже высылал брату деньги (когда они были – когда не было, то сам просил). Позже даже пытался решать через него некоторые вопросы, касающиеся авторских прав (не слишком удачно). В общем, на момент написания романа писатель знал, что Николай жив.

Нам кажется, что смерть Николки была обусловлена драматургическими соображениями. По первоначальному замыслу в романе существовала линия противопоставления честных белогвардейцев и тех, кто пошёл на контакт с большевиками. В контексте романа ко второй группе должен был относиться Шервинский (именно в этом качестве он фигурирует во сне Елены), а к первой – Николка. Его гибель после гибели Най-Турса знаменует собой крах «белого» движения. В пьесе необходимость в гибели Николки пропала – эту нагрузку взял на себя Алексей Турбин.

Как Михаил Афанасьевич бросил тень на фамилию Тальберг

Отношения между Михаилом Булгаковым и его сестрой Варварой были расстроены вплоть до разрыва дипломатических отношений после публикации «Белой гвардии» и особенно постановки «Дней Турбиных». Варвара Афанасьевна была очень зла, и было почему.

Разрыв отношений был зафиксирован первой и второй жёнами писателя.

Татьяна Лаппа: «Она потом Михаилу такое ужасное письмо прислала: “Какое право ты имел так отзываться о моём муже… Ты вперёд на себя посмотри. Ты мне не брат после этого…”»

Любовь Белозерская: «Посетила нас и сестра Михаила Афанасьевича Варвара, изображённая им в романе “Белая гвардия” (Елена), а оттуда перекочевавшая в пьесу “Дни Турбиных”. Это была миловидная женщина с тяжёлой нижней челюстью. Держалась она, как разгневанная принцесса: она обиделась за своего мужа, обрисованного в отрицательном виде в романе под фамилией Тальберг. Не сказав со мной и двух слов, она уехала. Михаил Афанасьевич был смущён».

Тут, в общем, всё понятно. Достаточно вспомнить превосходного Тальберга в изображении профессионального исполнителя ролей мерзавцев Олега Басилашвили в фильме Владимира Басова. Мерзляева/Мерзяева Басилашвили уже потом сыграл… А у Варвары Афанасьевны были основания гневаться.

О Тальберге

Тальберг и в романе, и в пьесе представлен в исключительно мрачных тонах. Доктор Турбин его про себя называет мерзавцем, лишённым представления о чести. Знакомимся мы с ним в обоих произведениях при обстоятельствах, прямо скажем, дискредитирующих – он под видом командировки, уже зная, что Киев будет сдан, бежит, бросив жену и её братьев. Только под нажимом Елены он соглашается им дать намёк, что события развиваются скверно. Ну а позже Елена признаётся, что Тальберга не любила и не уважала, потому с лёгкостью уходит к Шервинскому, который, в общем-то, ещё менее заслуживает уважения, чем законченный карьерист Тальберг. Последний, по крайней мере, действительно занял пост помощника военного министра и мог прокормить семью.

Кстати, в «Белой гвардии» некрасивая история с бегством Тальберга обыграна ещё более некрасиво – Елена получает письмо, в котором подруга сообщает ей, что Тальберг повторно женился в Варшаве и уехал во Францию.

В пьесе «Дни Турбиных» Тальберг возвращается в Киев накануне прихода красных, чтобы выехать на Дон, причём тут даже не скажешь – это хорошо или плохо? С точки зрения Турбиных как бы хорошо – остался верен «белой идее».

Но в контексте пьесы Турбины уже разочаровались в «белой идее», и то, что Тальберг продолжает за неё болеть, показывает всю её бесперспективность.

Ах, да, почему собственно Тальберг? Тальберг – фамилия говорящая. Во всяком случае для киевлян того времени. Исторический Николай Дмитриевич Тальберг был личностью по-своему знаменитой.

В 1913 году он был начальником следственного отдела Киевского губернского Земского правления, а во время войны отличился раскрытием в городе крупного австро-венгерского шпиона.

Весной 1918 года Николай Тальберг был причастен к нашумевшему в то время делу банкира Абрама Доброго. Это была совершенно сказочная и очень украинская история, в результате которой прекратила существование Центральная Рада.

Тальберг оказался одним из значимых участников гетманского переворота (вспомним булгаковского Тальберга – участника избрания гетмана) и в администрации Павла Скоропадского получил пост вице-директора департамента полиции – «Державной Варты», которую ехидные киевляне перекрестили в «Дай взятку». Как пишет Ярослав Тинченко, «начальник департамента Н. А. Аккерман и его заместитель Н. Д. Тальберг в прессе постоянно обвинялись в коррупции, взяточничестве, неоправданных политических арестах, потаканию различным заказным убийствам и бандитским группам. (…) Тальберг обвинялся в прямом причастии к организации заказных убийств».

О прототипе

Прототип Тальберга был обнаружен довольно быстро – это муж Варвары Булгаковой Леонид Сергеевич Карум.

Карум родился в Митаве (сейчас Латвия, Елгава) в 1888 году в семье служащего. Его отец был из прибалтийских немцев (что, собственно, отражено в биографии Тальберга), мать – русская. Он учился сначала в рижской, затем в житомирской гимназии, которую окончил с золотой медалью. В 1906 году поступил в Киевское военное училище. Окончив его в 1908 году, он поступил на службу в 19-й пехотный Костромской полк, расквартированный в Житомире.

В Первую мировую войну Карум служил в действующей армии, был награждён несколькими орденами, но ранений не имел, из чего можно предположить, что находился всё же на тыловой должности. Из состава действующей армии был направлен в Петроград на учебу в Александровскую военно-юридическую академию, которую окончил с отличием. Параллельно окончил юридический факультет Московского университета.

В марте 1916 года он оставил строевую службу и перевелся в тыл на должность преподавателя законоведения в 1-е Киевское Константиновское военное училище.

В 1917 году Карум действительно был членом исполнительного комитета Киевской городской Думы и участвовал в аресте генерал-адъютанта Николая Иванова, в начале Первой мировой войны командовавшего Юго-Западным фронтом, а в феврале 1917 года предпринявшего по приказу императора неудачный поход на Петроград для подавления революции. Карум отконвоировал генерала в столицу. Он даже избирался делегатом Всероссийского совещания Советов в Петрограде.

Как уже сказано, так же, как и Тальберг, Карум окончил в Петербурге Военно-юридическую академию и, одновременно, юридический факультет Московского университета.

Во время учебы Карум познакомился с Варварой Булгаковой, а в июле 1917 года состоялась их свадьба. Венчались они в домовой церкви Киевского Религиозно-Просветительского Общества, одним из учредителей которого был Афанасий Иванович Булгаков, к тому моменту уже покойный. Выбор церкви, видимо, объяснялся именно этим, поскольку по прописке венчание должно было произойти в приходской церкви Николы Доброго на Подоле (где венчался сам Михаил Афанасьевич).

В начале лета 1918 года они вернулись в Киев и поселились в отдельной комнате в доме № 13 по Андреевскому спуску. При Скоропадском Карум служил в звании сотника (капитана) в ликвидационном отделе Военно-юридического управления Военного министерства. Получаемого жалования и продпайка хватало на всю семью.

Во время Антигетманского восстания он записался в одну из офицерских дружин, но на фронт не поехал, а поехал в посольство Латвии, где по праву рождения получил гражданство.

В январе 1919 года Карум покинул Киев и вместе с братом Булгакова Иваном отправился в Одессу, а оттуда в Новороссийск. Он поступил на службу в белую Астраханскую армию, ранее поддерживавшуюся немцами, стал здесь председателем суда и был произведён в полковники. Кстати, жену Варвару Карум оставил в Киеве…

Потом, правда, произошла неприятность – в апреле Астраханская армия вошла в состав Вооруженных сил Юга России генерала Антона Деникина. А там Карума встретил бывший начальник штаба Киевского военного округа генерал Николай Бредов, отлично помнивший, как свежеиспечённый полковник ходил по Киеву с красной повязкой на рукаве…

Карум был из армии уволен, но ему удалось устроиться преподавателем в Киевское Константиновское военное училище, эвакуированное в Екатеринодар. В августе училище переехало в Феодосию.

Предполагалось, что вскоре оно вернётся в Киев, и Карум был отправлен для инспекции помещений училища. Тогда, в сентябре 1919 года, он забрал с собой жену и часть пути сопровождал Татьяну Николаевну, которая ехала на Кавказ к мужу.

В Крыму Карум, скорее всего, принимал участие в боях против красных – положение на фронте было столь тяжёлым, что в бой пришлось бросить даже юнкеров.

В апреле 1920 года он, впрочем, вышел в отставку и занял должность военного представителя при латвийском консуле, а также преподавал в гражданских учебных заведениях. Как юрист он занимался защитой задержанных контрразведкой красных подпольщиков, благодаря чему получил своеобразную «охранную грамоту» от руководителя Феодосийского райкома РКП(б) И. Каменского (Придорожного). Позже это спасло Карума от расстрела.

В ноябре 1920 года он остался преподавать в стрелковой школе, которая в 1921 году была переведена в Киев. Там он работал на военной кафедре Киевского института народного хозяйства и преподавал в Высшей военной школе имени С. С. Каменева.

Дальнейшая жизнь Тальбергов (Карумов) сложилась не очень счастливо, хотя и намного лучше, чем могла бы. Его арестовывали в 1929-м, 1931-м и 1937 годах, некоторое время он находился в лагере, а потом остался в Новосибирске, где преподавал иностранные языки.

Варвара Афанасьевна умерла в 1954 году в психиатрической лечебнице в Новосибирске от последствий сильнейшего склероза. Карум пережил супругу на 14 лет и скончался в 1968 году.

Причины конфликта

На самом деле причин конфликта между Булгаковым и Карумом было много.

Во-первых, у них сильно различались характеры. Карум – организованный и бережливый, в то время как молодые Булгаковы вели довольно беспорядочный образ жизни. Михаилу ничего не стоило, например, взять в долг у Карума денег и закатить на них вечеринку для друзей. Карум, понятно, был недоволен.

Во-вторых, Булгаков, в силу своей наблюдательности, почувствовал «двойное дно» родственника, в котором Карум, пожалуй, сам себе не хотел бы признаваться.

Хотя нет. Он оставил после себя рукопись мемуаров «Моя жизнь. Рассказ без вранья», в котором довольно едко (и неточно) комментировал некоторые аспекты биографии Булгакова. Увы, местами получилось саморазоблачительно. Он, например, пишет там, как изменял жене с её же собственной сестрой…

В-третьих, Булгаков наверняка знал о службе Карума у красных и, понятно, презирал его за это.

Михаил Афанасьевич вообще был непримирим к своим недостаткам у других людей. Самомý ему можно было сотрудничать с новой властью, быть чиновником политпросвета, просить (и получить!) прописку в Москве у Крупской, писать письма советскому правительству (и опять-таки получить удовлетворение своей просьбы)… Но это же совсем другое дело, как понимаете. Впрочем, в Красной армии он не служил.

В-четвёртых, сохранилась любопытнейшая рукопись Карума «Горе от таланта», посвященная анализу булгаковского творчества. Он стремится оправдать Тальберга: отказался от участия в безнадёжной борьбе, жену не взял с собой, потому что ехал в неизвестность и т. п. В общем, косвенно он признал за собой некоторые грехи и ответил Булгакову критикой совершенно советского образца – мало, дескать, отражена борьба трудового народа за лучшее будущее.

Посланец Сатаны на улицах белого Киева

В каждом крупном произведении Булгакова обязательно есть свой демон – посланец Князя Тьмы. В «Дьяволиаде» это Кальсонер (или оба? их там двое). В «Роковых яйцах» – Рокк. В «Театральном романе» – Рудольфи. А есть ли такой персонаж в «Белой гвардии»?

Разумеется, есть. Это Михаил Семёнович Шполянский. К сожалению, этот колоритнейший персонаж, как и вся его линия, оказался вырезан из «Дней Турбиных». Но нельзя объять необъятное.

Загадочный Шполянский

И он исполняет роль вполне демоническую, если не сказать больше:

«Гетманский Город погиб часа на три раньше, чем ему следовало бы, именно из-за того, что Михаил Семёнович второго декабря 1918 г. вечером в “Прахе” заявил Степанову, Шейеру, Слоных и Черемшину (головка “Магнитного Триолета”) следующее:

– Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра. Но Петлюра, кроме того, ещё и погромщик. Самое главное, впрочем, не в этом. Мне стало скучно, потому что я давно не бросал бомб».

Бомб он, однако, бросать не стал, а совсем даже наоборот – пошёл записываться к гетману в броневой дивизион, куда был, конечно, принят как человек, отлично умевший управлять машиной и георгиевский кавалер (правда, не вполне настоящий, поскольку крест он получил из рук А. Ф. Керенского, к которому доктор Турбин относился не лучшим образом).

Автор специально подчёркивает демоническую сущность Шполянского двумя чертами.

Во-первых, он «чрезвычайно похож на Евгения Онегина», что, разумеется, должно поставить читателя в тупик.

Онегин – литературный персонаж, у которого никакой внешности, помимо зафиксированной пушкинским же рисунком, не имеется. Причём если в «Борисе Годунове», например, Александр Сергеевич приводит описание самозванца Григория Отрепьева (документальное, кстати), то в «Евгении Онегине» ничего подобного нет.

Кстати, «Евгений» в романтической литературе, которую пародировал Пушкин в своём романе, имя злодея. Игра состояла в том, что читатель, привыкший к романтическим штампам (которые разбросаны по произведению в количестве примерно «оver 9000»), должен ждать от него неких кровопролитиев, а он только чижика съел (в смысле – застрелил на дуэли юного поэта, но, поскольку речь шла об относительно честной дуэли, злодейства в этом нет). Знал ли Булгаков об этой особенности пушкинского текста? Бог весть. Но странный злодей, не совершающий злодейств, уж очень созвучен эпиграфу «Мастера и Маргариты» – «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» (И. В. Гёте, «Фауст»). Это ж неспроста.

Во-вторых, «всему городу Михаил Семёнович стал известен немедленно по приезде своём из города Санкт-Петербурга».

Перечитаем эту фразу ещё раз. Из Санкт-Петербурга. Да. Именно так.

События, как мы помним, происходят в 1918 году. Когда приехал Шполянский в Киев, непонятно, но он сразу прославился «как превосходный чтец в клубе “Прах” своих собственных стихов». Таким образом, клуб этот должен был уже существовать и себя как-то зарекомендовать. Под названием «Прах» (точнее – ПРАХ: это аббревиатура – «поэты, режиссёры, артисты, художники») в романе показан реальный клуб «Х.Л.А.М.» (художники, литераторы, артисты, музыканты), работавший в зале гостиницы «Континенталь» на углу Крещатика и Николаевской (Городецкого).

Когда именно был основан «Х.Л.А.М.», точно неизвестно, но считается, что в 1918 году. Так что и появился Шполянский в Киеве весной-летом 1918 года, т. е. в то время, когда Санкт-Петербурга на карте не существовало уже 3,5–4 года – 31 августа 1914 года он был в припадке патриотизма «декоммунизирован» в Петроград. Как-то уж очень долго Михаил Семёнович до Киева добирался. Такое впечатление, что он по дороге преодолевал не столько пространство, сколько время…

Ну и, кроме всего прочего, Шполянский связан с Юлией Рейсс, – по-женски непоследовательным и умеренно загадочным персонажем романа. Она спит с Турбиным, но остаётся верна Шполянскому. Это, впрочем, взаимно: Шполянский «содержал балерину оперного театра Мусю Форд и ещё одну даму, имени которой Михаил Семенович, как джентельмен, никому не открывал».

Ну и масса всяких разных частностей. Он, например, не нуждается в деньгах, нигде не работая (как не вспомнить червонцы из «Мастера и Маргариты»), ухитряется заполучить себе номер в лучшей гостинице в переполненном городе (+ квартирка Юлии) и т. п.

Известен он как деятель культуры. Булгаков специально перечисляет его подвиги на этой ниве: «пил белое вино, играл в железку, купил картину “Купающаяся венецианка”, ночью жил на Крещатике, утром в кафэ “Бильбокэ”, днем – в уютном номере лучшей гостиницы “Континенталь”, вечером – в “Прахе”, на рассвете писал научный труд “Интуитивное у Гоголя”».

Политическая деятельность Шполянского нелогична и непоследовательна. Он заявляет, что собирается усилить обороноспособность города перед лицом погромщика Петлюры, но вместо этого выводит гетманские броневики из строя. Несколько проясняется его роль в сцене на параде петлюровских войск, когда он спасает большевистского агитатора. Очевидно, перед нами – большевистский агент. Но цели его остаются неясными, как и неясна степень вовлечённости в его политическую деятельность Юлии.

В общем, Шполянский в романе персонаж очень важный – он оказывает решающее во многом влияние на судьбы героев, при этом, не будучи с ними даже знаком! Представьте, как бы развивались события, если бы все броневики выехали? Ну уж точно Турбин не столкнулся бы на Прорезной с петлюровцами, не был бы ранен и не встретился с Юлией…

Вопрос о прототипе

Естественно, возникает вопрос относительно того, а был ли у Шполянского прототип, и тут как раз между булгаковедами есть полное единство мнений. Это, безусловно, Виктор Борисович Шкловский – русский советский писатель, литературовед, критик, сценарист. Именно он ввёл в русский язык понятие «гамбургский счёт».

Шкловский был членом комитета петроградского Запасного броневого дивизиона, в качестве его представителя участвовал в работе Петроградского совета. Как помощник комиссара Временного правительства был направлен на Юго-Западный фронт, где в июле 1917 года возглавил атаку одного из полков, был ранен в живот и получил Георгиевский крест 4-й степени из рук Лавра Корнилова.

Почему именно Булгаков обошёл вопрос с награждением Корниловым, в общем, понятно: Корнилов – один из виднейших деятелей «белого» движения, причём именно тот, который лично вёл солдат в бой и в бою погибший. Он, прямо скажем, противоречил линии на «предательство генералов», которая явно заметна в «Белой гвардии» и нашла полное выражение в «Днях Турбиных». Окарикатуренная большевистской пропагандой фигура Керенского тут была более к месту.

Шкловский, правда, был эсером, а не большевиком, но и партийность Шполянского нигде явно не указывается. В конце концов, не дело белогвардейцев разбираться в сортах… революционеров.

Мариэтта Чудакова заявила, что она первая обнаружила данный факт, но, при всём уважении к Мариэтте Омаровне, её заявление – плод недоразумения, поскольку первым обнаружил это сам Шкловский.

Впервые этот период его жизни был описан в автобиографической книге «Сентиментальное путешествие», изданной в 1923 году в Берлине. В уже советской автобиографии 1972 года, за 11 лет до статьи Чудаковой, он написал так: «Попал в Киев. Увидел белую Россию. В Киеве поступил шофёром в броневой дивизион Скоропадского. Там я засахарил его броневые машины. (…) Об этом написал Булгаков, одним из дальних персонажей романа которого я оказался». Кстати, в Киеве он тогда женился и свою жену описывал так: «дама жила в комнате с коврами и со старинной мебелью красного дерева; мне она и мебель показались красивыми». Где-то мы видели такое описание… Не квартира ли это Юлии Рейсс? Всё может быть.

Кстати, относительно «засахаривания» кто-то приврал. Вообще в 4-м бронедивизионе гетманской армии в Киеве было шесть бронеавтомобилей, и они принимали участие в осенних боях. В частности, броневики поддерживали действия дружины Кирпичёва около Борщаговки. На август 1918 года в дивизионе исправными было две машины, остальные – в ремонте. Во время боёв 14–15 декабря петлюровцы, по данным Ярослава Тинченко, захватили три, причём они были на ходу. Собственно, сам эпизод с «засахариванием» встречается только в воспоминаниях Шкловского и, вполне вероятно, оттуда его Булгаков и узнал уже в Москве.

Однако Шкловский не единственный прототип Шполянского, что, кстати говоря, легко угадывается, потому что Шкловский в описываемый период уж никак не был эстетствующим декадентом, которому скучно и от этого хочется покидать бомбы. Нет, он был настоящим футуристом, и внешность у него была соответствующая – на фотографиях явно виден стиль Маяковского.

Предлагаются ещё два варианта.

Прототипом Шполянского мог быть… Шполянский. Только не Михаил Семёнович, а Аминад Петрович (Аминодав Пейсахович) – в то время известнейший поэт-сатирик, сатириконовец, писавший под псевдонимом Дон Аминадо (или Дон-Аминадо). Легко представить себе его популярность, если вспомнить какое-нибудь из его высказываний. Вот, например – «оскорбить действием может всякий, оскорбить в трёх действиях – только драматург». Разве не про Булгакова сказано?

Если о том, что Шкловский был в Киеве в 1918 году, Булгаков мог до прочтения его книги и не знать, то уж о Дон Аминадо он знал совершенно точно: «тотчас же вышли новые газеты, и лучшие перья в России начали писать в них фельетоны и в этих фельетонах поносить большевиков».

Ещё один схожий персонаж отмечен Мироном Петровским – это режиссёр и драматург Николай Николаевич Евреинов. С Петровским тут трудно не согласиться, поскольку на это сходство указывает сам Булгаков. В «Записках на манжетах» он пишет: «Евреинов приехал. В обыкновенном белом воротничке. С Чёрного моря, проездом в Петербург. Где-то на севере был такой город. Существует ли теперь? Писатель смеётся: уверяет, что существует. Но ехать до него долго: три года в теплушке. Целый вечер отдыхали мои глазыньки на белом воротничке. Целый вечер слушал рассказы о приключениях…» Как мы помним, Шполянский в Киев попал из Санкт-Петербурга же и ехал из него три или четыре года. Случайность? Ни в коем случае.

Евреинов был личностью яркой, и Булгаков, уже в то время большой театрал, никак не мог его не заметить. Николай Николаевич, конечно, в Киеве никакой политической деятельности не вёл, а занимался только театром и лекциями, но этого было вполне достаточно, чтобы быть на слуху. Булгаков не скрывал, что его пьеса «Багровый остров» тесно связана с опытом театра «Кривое зеркало», который Евреинов возглавлял в 1910–1916 годах.

Полковники против полковников

Белогвардейским полковникам, воспетым Булгаковым в «Белой гвардии» и «Беге», противостояли другие полковники – красные и петлюровские. Первых писатель по цензурным ограничениям описывать не брался, а вот образы вторых нашли отражение в «Белой гвардии» и некоторых других произведениях.

Собственно, в романе более или менее подробно, со своей биографией, описан только командир 1-го конного полка Козырь-Лешко. Упоминаются, не особенно, впрочем, детально, также командир ещё одного конного полка Болботун, командующий корпусом облоги (осады) Торопец и командир ещё одного полка Мащенко.

Козырь-Лешко

«Всю свою жизнь до 1914 года Козырь был сельским учителем. В 14 году попал на войну в драгунский полк и к 1917 г. был произведён в офицеры. А рассвет 14 декабря 18 года под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никто в мире (и менее всего сам Козырь) не мог бы сказать, как это случилось. А произошло это потому, что война для него, Козыря, была призванием, а учительство – лишь долгой и крупной ошибкой». В параде участвует полк «чёрного, остроусого, на громадной лошади, полковника Козыря-Лешко. Был полковник мрачен и косил глазом и хлестал по крупу жеребца плетью».

Козырь играет важную роль в повествовании – именно в бою с его казаками гибнет полковник Най-Турс.

Прототипов у этого персонажа два.

Во-первых, это Илья Струк, который действительно был народным учителем, а потом получил погоны прапорщика военного времени.

К ноябрю 1918 года Струк был уже атаманом крупного отряда, выступавшего против гетмана Скоропадского на стороне Директории УНР. Отряд Струка «бандой» уже не назовёшь, а вот полком – вполне: порядка двух тысяч человек при пулемётах и пушках. Он мог принимать участие в штурме города, поскольку базировался в Чернобыле, севернее Киева. И уж совершенно точно он штурмовал Киев в апреле 1919 года, каковой факт Булгаков вполне вероятно наблюдал, живя неподалёку от Подола, захваченного бандитами Струка.

В герои булгаковского произведения Струк вполне подходил, поскольку был убеждённым бандитом и ещё более убеждённым антисемитом. В Директории об этом знали, и в декабре Струк был арестован за погромы, разбои и неподчинение приказам. Потом он был выпущен, в феврале перешёл на сторону большевиков, а уже в марте против них восстал.

Идеальный атаман «зелёных», которых на Украине тогда было, как в реке карасей.

Во-вторых, это командир 1-го конно-партизанского полка сечевых стрельцов атаман Алексей Козырь-Зирка.

Козырь-Зирка происходил из казацкой семьи с Екатеринославщины. Во время войны действительно служил в драгунском полку, а потом почему-то в Туземной дивизии. Стал прапорщиком. Активно участвовал в боевых действиях 1917–1918 годов на стороне УНР и штурмовал Киев во главе созданного им же самим конного полка.

Тоже антисемит-погромщик, и тоже в 1919 году перешёл на сторону красных.

Историк Ярослав Тинченко, правда, сомневается, что Булгаков был с этим персонажем знаком – Козырь-Зирка был фигурой не особенно публичной, в СМИ его деятельность активно не освещалась.

Болботун

Конный полк Болботуна штурмует Киев со стороны Печерска, нарушая диспозицию, составленную Торопцом. Именно с ним должен был бы столкнуться Най-Турс, если бы Булгаков был ближе к историческим реалиям – ведь прототип Най-Турса Фёдор Келлер встретил петлюровцев на Крещатике. Прорвался туда отряд атамана Зелёного.

Разведкой Болботуна командует сотник Галаньба, который символически начинает петлюровский период жизни Киева, убивая еврея Фельдмана (завершается этот период убийством еврея же около моста на Слободку).

В сцене парада «толстый, весёлый, как шар, Болботун катил впереди куреня, подставив морозу блестящий в сале низкий лоб и пухлые радостные щёки. Рыжая кобыла, кося кровавым глазом, жуя мундштук, роняя пену, поднималась на дыбы, то и дело встряхивая шестипудового Болботуна, и гремела, хлопая ножнами, кривая сабля, и колол легонько шпорами полковник крутые нервные бока».

Слухи об этом персонаже ходят самые невероятные: «Болботун – великий князь Михаил Александрович», «Болботун – великий князь Николай Николаевич», «Болботун против Петлюры», «наоборот: он за большевиков», «совсем наоборот: он за царя, только без офицеров». И даже совершенно невероятное предположение: «Болботун – просто Болботун». Впрочем, независимо от болботуньего происхождения, делается вполне логичный вывод: «будет еврейский погром».

Кстати, а с какого перепугу столько странных и диких слухов, если Болботун – вот он? А с такого, что прототип Болботуна в Киеве отсутствовал, а киевлянам был известен по слухам и из путанных сообщений газет. Булгаков его, соответственно, в глаза не видел, а портрет рисовал по созвучию – нечто круглое и болтающееся (или болтающее).

Прототипом же был полковник Пётр Болбочан – довольно известная фигура обеих изданий УНР и гетманской державы. Он профессиональный военный, который совершенно сознательно занялся созданием украинской армии.

В апреле 1918 года Болбочан назначен командиром 1-й Запорожской дивизии и во главе её занял Симферополь. С тех пор, как известно, Крым – это Украина, даже несмотря на то, что немцы Болбочана вскоре оттуда выперли – у них были свои представления о будущем «украинского Крыма».

Фактически, Болбочан был главнокомандующим украинскими войсками на Левобережной Украине и позволял себе вести собственную политическую игру. Он, например, был сторонником Вильгельма Франца Габсбурга (Васыля Вышиваного) – австрийского претендента на украинский «трон». Победил, однако, ставленник немцев Скоропадский, который даже приказал распустить Запорожскую дивизию, но Болбочан приказ, естественно, проигнорировал. В ноябре он поднял восстание против гетмана, занял Харьков и Полтаву… Кончилось всё плохо – сам же Петлюра его и расстрелял. За дело – Болбочан намеревался вести борьбу против «правительства марксистских изменников», каковыми он считал Петлюру и Винниченко (последний позже чуть было не возглавил Совнарком УССР, так что в чём-то полковник был прав).

На фото мы видим полную противоположность Болботуну – стройный офицер с лихо закрученными усами и интеллигентской бородкой.

Торопец

«План Торопца был хитёр, хитёр был чернобровый, бритый, нервный полковник Торопец. (…) Хотел Торопец ввести в заблуждение защитников Города». Собственно, более австрийскому полковнику Торопцу особого внимания не уделяется.

Заметно только, что описывает Булгаков этого персонажа несколько иронично – никакая военная хитрость не нужна для того, чтобы взять никем не обороняемый город… А полтора месяца спустя, когда к Киеву подступила Красная армия, хитрость Торопца тоже оказалась без надобности – против лома нет приёма.

Прототип этого персонажа хитрых планов и диспозиций не составлял. Это был командир украинского Легиона Сечевых Стрельцов Евгений Коновалец. Ярослав Тинченко специально обращает внимание на то, что «профессиональным военным, тем более полковником австрийского генерального штаба, Евгений Михайлович не был. Тем не менее многие на Украине считали, что он является австрийским генштабистом, что упомянул в рассказе о Торопце и Михаил Булгаков. На самом деле Евгений Коновалец в основном занимался лишь вопросами военно-политического и организационного характера. Операциями руководил штаб Коновальца, в котором во время Антигетманского восстания работало четыре генштабиста бывшей российской армии». Комиссарствовал, в общем.

Коновалец был убит Павлом Судоплатовым в 1938 году. Сейчас говорят, что у него в руках взорвалась коробка начинённых «новичком» конфет Липецкой фабрики «Рошен». Как думаете, правда?

Мащенко? Лещенко? Пащенко!

Ещё один петлюровский полковник присутствует в эпизоде около моста – в рассказе «В ночь на 3-е число», в одной из редакций «Белой гвардии» и в рассказе «Я убил».

В первых двух произведениях он – «гнусная обезьяна в алой шапке – полковник Мащенко», в последнем – Лещенко. У Булгакова этот персонаж крайне непривлекательный – малообразованный садист и антисемит.

Тинченко полагает, что речь идёт о командире 1-го Синежупанного полка полковнике Марке «Волчке» Пащенко – именно эта часть охраняла Цепной мост и именно в неё, судя по всему, был мобилизован доктор Булгаков (документальных подтверждений этого факта нет).

Пащенко окончил историко-филологический факультет Киевского университета, был народным учителем и журналистом («Волчок» – его литературный псевдоним). Потом он был военным чиновником, попал в плен, примкнул к Союзу освобождения Украины, стал офицером сформированной немцами Синежупанной дивизии (ими же потом и распущенной). Когда было принято решение восстановить дивизию, Петлюра поручил Пащенко командование первым её полком (сама дивизия так и не была сформирована).

Описывая сцену парада, Булгаков обратил внимание на забавную деталь (цитируем по Тинченко): «в полк в то время входило всего два куреня (батальона). Первый курень состоял исключительно из бывших синежупанников, одетых в свою старую синюю форму и смушковые шапки со шлыками немецкого пошива. Второй курень полка был сформирован в городе Бахмуте Екатеринославской губернии (Позже – Артёмовск Донецкой области. – В. Ст.) из местных повстанцев. (…) Поскольку бахмутские повстанцы соответствующей синей формы не имели, вместо таковой им были выданы тёмно-синие суконные медицинские халаты, которые должны были играть роль жупанов. Вместо шапок второй курень получил французские каски своеобразной формы. Дополняла обмундирование бахмутцев немецкая амуниция. По поводу “униформы” второго куреня – “тазов с халатами” – писатель иронизировал во многих своих произведениях».

Скорее всего, Булгаков действительно был свидетелем расправы и над дезертирами, и над большевиками (их организацию в Слободке разгромили «синежупанники»), и над попавшимся под горячую руку евреем.

Отчаянная мольба доктора Турбина, просившего прислать революционных матросов с целью покарать петлюровцев, парадоксальным образом исполнилась – полковник Пащенко после оставления Киева был отстранён от командования за неспособность (что неудивительно: у него не было никакого военного образования) и отправился в родное село, где и был расстрелян большевиками…

Василиса – не Василиса

«Ночь. Василиса в кресле. В зелёной тени он чистый Тарас Бульба. Усы вниз, пушистые – какая, к черту, Василиса! – это мужчина», – так описывает своего персонажа Василия Лисовича Булгаков в «Белой гвардии».

Прототип Василисы действительно был усат (кроме того – бородат) и владел домом № 13 по Андреевскому спуску. На этом сходство заканчивается.

Персонаж

Итак, кто такой Василий Лисович? Это владелец дома № 13 по Алексеевскому (так в романе) спуску. Живёт он на первом этаже дома, второй этаж – сдаёт. Это, кстати, общая практика владельцев небольших доходных домов в Киеве. Точно так же Булгаковы жили на Кудрявской улице (в этом доме сейчас находится киевский музей А. С. Пушкина). Человек он довольно неприятный – жадный, трусливый, недалёкий и недолюбливающий своих квартирантов.

Прозвище «Василиса» появилось из-за того, что он «сменил свой чёткий почерк и вместо определённого “В. Лисович”, из страха перед какой-то будущей ответственностью, начал в анкетах, справках, удостоверениях, ордерах и карточках писать “Вас. Лис.”». А придумано оно было Николкой, который неудачно пошёл отоварить полученные у Лисовича талоны на сахар и попал под обстрел – дорого ему достался «василисин сахар».

В общем, Михаил Афанасьевич не пожалел мрачных красок, чтобы показать своё негативное отношение к персонажу.

Забавный момент – во второй редакции романа есть эпизод, когда Лисович дежурит во дворе, чего-то пугается и поднимает шум не по делу. Есть основания полагать, что этот момент действительно имел место (но не обязательно с прототипом персонажа) и был положен в основу комической миниатюры «Самооборона», поставленной Булгаковым во Владикавказе.

Прототип

Куда интереснее прототип Василисы – Василий Павлович Листовничий.

Сам Василий Павлович родился в 1876 году в Киеве, в разорившейся купеческой семье. Его дед – Василий Васильевич, был богат, на Олеговской улице ему принадлежал целый квартал домов, на Глубочицкой – склады. Имел магазин рессорных экипажей на Крещатике. Занимался благотворительностью, построил церковь на Подоле (по утверждению Анатолия Кончаковского речь шла о достройке колокольни церкви Николы Притиска около Житнего рынка), был почётным гражданином Киева. В конце XIX века склады сгорели. После этого семья своего богатства восстановить не смогла.

Не менее интересной был его брак – 25-летний техник строительного отделения губернского правления Листовничий женился на 38-летней Ядвиге Викторовне Крынской. Её дедом по матери был военный руководитель польского восстания 1830 года, генерал граф Иосиф Хлопицкий, а её двоюродный брат Витольд Малишевский – первый ректор Одесской консерватории.

В 1901 году Листовничий окончил институт гражданских инженеров в Санкт-Петербурге и активно занимался строительством на Украине. Построенные им здания есть в Виннице (модерновый дом капитана Черткова), Остроге (женское училище), в Конотопе и Брацлаве (гимназии). Листовничий участвовал в возведении павильонов Всероссийской сельскохозяйственной и промышленной выставки 1913 года.

В 1911 году он стал архитектором Киевского учебного округа (Киевская, Подольская, Волынская, Черниговская, Полтавская губернии). Кроме того, у него была частная строительная контора.

В 1915 году, во время отступления российских войск, Листовничего назначили начальником III укрепрайона Юго-Западного фронта, и он строил оборонительные сооружения на подступах к городу.

Кроме всего прочего, Листовничий преподавал в школе строительных десятников и художественном училище, был автором нескольких прикладных книг и курса строительной механики.

Листовничий вообще был большим любителем книг и к старости намеревался открыть букинистический магазин. Писал «Историю Польши» и «Матери великих людей» (обе рукописи были отобраны ЧК и пропали). Интересно, что в «Белой гвардии» факт наличия у Лисовича библиотеки отражён, а вот наличие в квартире Турбиных отдельной комнаты-библиотеки не соответствует реалиям квартиры Булгаковых.

Не удивительно, что его заслуги были отмечены званием почётного гражданина города и чином титулярного советника (соответствовал штабс-капитану пехоты), который давал право на личное дворянство (воспользовался ли им Листовничий – неизвестно, если и да, то его потомки в советское время это не рекламировали).

В общем, Василий Павлович был человеком, может, менее популярным, чем его коллеги Владимир Николаев или Владислав Городецкий, но ничуть не менее уважаемым.

Листовничий и «дом Турбиных»

В 1909 году Василий Павлович купил дом № 13 по Андреевскому спуску и ещё три соседних дома у купца Мировича.

Тут надо помнить, что дореволюционная Россия была страной преимущественно неграмотной, людей с высшим образованием было мало, подготовка у них – исключительная, а ценились они высоко. К тому же инженеры ведали не только строительством, но и всем комплексом работ, так что жили они не только на зарплату, но и на прибыль от реализованных проектов (правда, и ответственность несли, в том числе, финансовую). В общем, Листовничий был человеком далеко не бедным.

Усадьба покупалась вместе с жильцами. Помимо Булгаковых и Листовничих в восьми квартирах проживало около 70 человек. В подвальном помещении находилась бакалейная лавка купца Шайтера. В центральном доме усадьбы проживала семья генерала Комарницкого, а в подвале его дома была квартира дворника. В третьем флигеле жила семья коммерсанта Гробинского. В одном из флигелей находилась типография Союза Михаила Архангела, которую Листовничий сразу же выселил.

В 1909 году Булгаковы уже три года жили в этом доме, причём отец писателя – Афанасий Иванович – умер до покупки дома Листовничим. Правда, Варваре Михайловне Булгаковой удалось довольно легко договориться с новым хозяином – кажется даже без повышения арендной платы. Впрочем, дела семьи были устроены так, что после смерти кормильца Булгаковы оказались даже в лучшем материальном положении – пенсион платился из расчёта зарплаты профессора, хотя это звание Афанасий Иванович получил перед смертью.

Новый энергичный хозяин произвёл перепланировку усадьбы: раскопал участок со стороны двора и под двором построил новое кирпичное помещение; организовал конюшню с парой лошадей и экипажем; часть веранды Булгаковых перепланировал под лестницу на чердак; склон горы обсадил кустами сирени и акациями, чтобы защититься от возможного оползня.

Понятно, всё это лишило арендаторов покоя. Сами понимаете – шум, пыль, слоняющиеся по делу и без дела рабочие… Кстати, веранда квартиры Булгаковых – практически продолжение того самого двора, где велись работы. Так что у них были основания быть недовольными деятельным хозяином.

Кроме того, добавился прямой конфликт – в Киев перевезли из Чернигова больную открытой формой туберкулёза мать Листовничего, и он, боясь заразить жену и дочь, попросил у Варвары Михайловны во временное пользование комнату Михаила: «там был сделан отдельный вход, с улицы, так что с Булгаковыми бабушка не общалась совершенно. В июле она к нам переехала, а в октябре уже умерла… Варвара Михайловна дала согласие, а Мишка наговорил дерзостей». Впрочем, понять Михаила Афанасьевича тоже можно – у них в семикомнатной квартире жило, по меньшей мере, 11 человек, в то время как у Листовничих в семикомнатной же – четыре.

Сцена ограбления Лисовича писалась под впечатлением реального обыска, который проводился в доме № 13. По воспоминаниям Татьяны Николаевны, петлюровцы сначала зашли к Булгаковым, но сразу же разочаровались – настолько бедная была обстановка. А вот у Листовничих всё перевернули верх дном – решили, что он богатый человек, потому что на полах у него были ковры. Правда, для Татьяны Николаевны тема ковров была биографической – ковры очень любил и постоянно покупал её отец.

Смерть героя

В 1919 году, когда Киев был в очередной раз взят Красной армией, Василий Листовничий был, как представитель класса эксплуататоров, взят в заложники и содержался в Лукьяновской тюрьме.

По семейной легенде, накануне отхода красных Листовничего трижды водили на расстрел. В одной из камер Лукьяновской тюрьмы позже его дочь Инна Васильевна нашла нацарапанную на стене надпись: «В ночь на 31.VII.19 г. без обвинения, суда и следствия расстрелян гражданский инженер В. П. Листовничий».

Его, однако, не расстреляли, а 14 августа вместе с группой других заложников посадили на пароход и повезли на север вверх по течению по реке Припять в концлагерь.

Со слов участника событий, инженера Нивина, он и Листовничий пытались бежать ночью с парохода. Нивин доплыл до берега, а Листовничий, скорее всего, был убит.

Позже Инна Кончаковская (Листовничая) говорила, что, если бы Булгаков знал о смерти её отца, он бы никогда не описал его так, как это было сделано в романе.

Увы, тут следует повторить вопрос великого комбинатора над могилой Михаила Самуэлевича Паниковского – «был ли покойный нравственным человеком»? Увы, Михаил Афанасьевич нравственным человеком не был, не терпел в других людях свои собственные недостатки и часто был к ним несправедлив.

Нам же стоит иметь в виду, что общего у Лисовича и Листовничего – усы и статус домовладельца.

P.S. В процессе подготовки этого материала автор познакомился со статьёй украинской писательницы Оксаны Забужко, в которой та противопоставляет «казака» Листовничего «орловским приблудам» Булгаковым.

Вообще, потрясающее самомнение – приехать из польского Лемберга в русский Киев и рассказывать, кто тут гость, а кто хозяин. Но, увы, это уже не первое десятилетие норма украинской жизни… Российского инженера Листовничего открытия Забужко, как минимум, позабавили бы… А скорее всего – возмутили бы.

Загадки женских образов в «Белой гвардии»

На страницах романа женщин довольно много, а в «Днях Турбиных» Елена Тальберг – вообще ключевой персонаж, вокруг которого крутится всё действие.

Кстати, тут первая загадка, которая, правда, загадкой не является. Почему настолько разные места занимает Елена в романе и пьесе?

Вызвано это было чисто драматургическими соображениями.

Центральным персонажем «Белой гвардии» является автобиографичный доктор Алексей Турбин. Соответственно, действие разворачивается вокруг него и описывается его глазами. Функция Елены тут служебная – она создаёт домашнюю атмосферу. В частности, отмаливает раненого Алексея.

А вот в пьесе Алексей погибает в гимназии (символизируя тем самым гибель «белого» движения). И тут в центре повествования оказывается Елена. Собственно, без неё вся дальнейшая история оказывается невозможной – именно она становится центром турбинского дома, именно к ней идут все эти люди.

Кстати, меняя сюжет в пьесе, Булгаков всего лишь вернулся к первоначальной версии романа. По воспоминаниям машинистки Ирины Раабен: «В первой редакции Алексей погибал в гимназии. Погибал и Николка – не помню, в первой или во второй редакции. Алексей был военным, а не врачом, а потом это исчезло».

Вторая загадка, однозначного ответа на которую нет, касается того, что женщины в «Белой гвардии» удивительным образом выключены из актуального политического процесса.

Действительно – мужчины принимают активное участие в происходящих событиях, высказывают какие-то суждения относительно текущей политической реальности… Женщины молчат. Даже если находятся в эпицентре событий.

Ничего не говорит Елена – просто переживает за мужа и за брата.

Ничего не говорит Ирина Най – у неё брат погиб, но она никаких суждений по этому поводу не высказывает. Во всяком случае, в те моменты, когда она попадает в поле зрения писателя.

Удивительно, но и Юлия Рейсс ничего не говорит! Она спасает Алексея, но никак не обозначает своего отношения к его преследователям. Можно только догадаться, что безымянный офицер ей более симпатичен, чем петлюровцы. Причём значительно более симпатичен – она ведь рискует жизнью, спасая его.

Её отношения с Михаилом Шполянским (мужем? любовником?) тоже остаются неразъяснёнными. Единственная «политическая» фраза, которую она говорит, – недоумение относительно действий Шполянского. Так и остаётся неясным, какие отношения их на самом деле связывают, является ли она членом большевистского (большевистского ли?) подполья или нет. Фраза относительно того, что она «плохая женщина», относится, скорее, к её моральному облику.

В общем, собственно политическое суждение позволяет себе только одна женщина – молочница Явдоха. Персонаж не просто эпизодический, а одноразовый (помимо сцены беседы с Василисой она больше нигде не упоминается). В то же время этот персонаж очень важный – в лице Явдохи герои романа сталкиваются с населением той самой огромной страны, которую они не знали и не понимали (прав, ой, прав был товарищ Сталин, когда советовал Булгакову дописать ещё пару сцен в «Беге»…). И именно Явдоха (а точнее, люди, чьи суждения она передала Василисе в короткой беседе) и оказалась права: это не немцы отучили украинцев революции делать, а совсем наоборот…

Почему именно так – сказать невозможно. Тут есть много вариантов суждений, каждое из которых может оказаться правильным.

Возможно, Михаилу Афанасьевичу не нравились политические активистки, которых в те времена было не намного меньше, чем сейчас.

Возможно, он не мог себе представить никакого другого женского взгляда на происходящие события, чем боязнь за близких (что, кстати, маловероятно, учитывая пункт первый).

Возможно, он считал, что политика – не женское дело.

Последнее – наиболее вероятно. По его собственной семейной жизни видно, что его идеалом была именно Елена Турбина – тихая домашняя женщина, сосредоточенная на семье и муже. Из его жён работала только Татьяна Лаппа, причём в основном – в паре с мужем (помогала ему в госпитале и больнице, подрабатывала в массовке театра во Владикавказе). Правда, Елена Сергеевна помогала с написанием письма в ЦК, подавая советы именно политического характера, но это было уже гораздо позже.

Третья загадка – чем же занимаются женщины в «Белой гвардии»? А тем же, чем всегда, – строят свою личную жизнь.

Вот, например, Елена.

От неё убежал муж, причём в пьесе это показано почти прилично – он действительно бежит от петлюровцев. В романе всё намного более грубо – судя по контексту, он бежит к любовнице. Уж очень стремительно было принято решение о браке с Лидочкой Герц в Варшаве.

У неё чуть не умер (в варианте «Дней Турбиных» таки действительно умер) брат.

И что? Ей хватает полутора месяцев, чтобы сойтись с ухажёром и принять решение о повторном замужестве (при живом муже, с которым она даже не развелась). Но Елена – женщина серьёзная, положительная, настроенная на брак.

У Ирины Най умер брат, она даже носит траур, но принимает ухаживания младшего Турбина. Более того, учитывая наивность Николки, берёт инициативу в свои руки (в каноническом тексте этого нет – только во второй редакции последних глав романа). Есть, впрочем, основания полагать, что у них ничего не получится. Именно в силу наивности Николки он Ирине быстро надоест. Возраст как раз такой, когда более быстрое взросление девушек ещё ощущается.

По мнению Ярослава Тинченко, Булгаков описывал реальный факт: друг его детства Николай Сынгаевский (один из прототипов Мышлаевского) ухаживал за сестрой Михаила.

Юлия Рейсс не любит Турбина и, главное, не хочет замуж. Во всяком случае, за него. Но его ухаживания принимает, пока рядом нет Шполянского. Впрочем, тут не разберёшься – женщина живёт одна, Турбин дорогу к ней знает, не прятаться же ей от него в дровяном сарае, в конце-то концов? А уж её пресловутая «порочность» – оценочное суждение.

Кстати, тут тоже может быть описание реальных отношений с Натальей Рейс, действительно проживавшей в Киеве на Малоподвальной улице в отдельной квартире, оставшейся ей после развода. Её сестра Ирина была дружна с сёстрами Булгакова и могла бывать в их доме на Андреевском спуске.

В общем, несмотря на все ужасы революции и гражданской войны, девушки заняты вполне женскими занятиями – ищут себе пары. Жизнь продолжается. Это ли не самое оптимистичное послание, содержащееся в «Белой гвардии»?

Как Лариосик похудел

Когда МХТ им. Чехова ставил «Белую гвардию», режиссёр Сергей Женовач взял на роль Лариосика необъятно толстого Александра Семчева, памятного по роли губернатора в фильме «День выборов». Публика была шокирована и даже, кажется, возмущалась – уж очень резким был контраст с хрестоматийным Сергеем Ивановым.

Между тем Женовач (вполне вероятно, не без влияния большого любителя Булгакова Константина Хабенского) действовал как раз в соответствии с авторскими установками.

Валентин Катаев, который находился в сложных отношениях с Булгаковым, но всё же отдавал ему дань уважения, писал об этой ситуации так: «В пьесе “Дни Турбиных” есть образ студента Лариосика. Как скажешь “Лариосик”, так вы сразу увидите худенького тогда Яншина (Актёр, который играл Лариосика в первой постановке МХАТ и со временем действительно располневший. – В. Ст.). А у Булгакова он был задуман как здоровенный неуклюжий детина из провинции, который сразу стал неудобным человеком в доме. Эту комическую фигуру театр сделал совсем по-другому. Яншин и режиссура сделали Лариосика не таким, как написал Булгаков, но не хуже, а, может быть, даже лучше».

Когда «Дни Турбиных» в 1954 году ставил сам Яншин, он пригласил на роль Лариосика молодого Евгения Леонова. Толстым он не был, но сыграть человека нелепого и не соответствующего окружению мог всегда.

Справедливости ради следует отметить, что в «Белой гвардии» не так, чтобы очень много было пояснений к тому, как выглядит Лариосик.

Наиболее обширное описание выглядит так: «видение было в коричневом френче, коричневых же штанах-галифе и сапогах с жёлтыми жокейскими отворотами. Глаза, мутные и скорбные, глядели из глубочайших орбит невероятно огромной головы, коротко остриженной. Несомненно, оно было молодо, видение-то, но кожа у него была на лице старческая, серенькая, и зубы глядели кривые и жёлтые».

Алексей Турбин называет Лариосика «головастиком». В «Днях Турбиных» и вовсе никаких указаний относительно внешности персонажа не было.

В общем, автор относился к Лариону Суржанскому без особой симпатии, и то, что этот трагикомический персонаж получился в итоге симпатичным и даже любимым зрителем, – безусловная заслуга Ильи Судакова и Михаила Яншина в МХАТе, а также Владимира Басова и Сергея Иванова на «Мосфильме».

Процесс «очеловечивания» Лариосика прекрасно описан самим Булгаковым в «Театральном романе»:

«– Пламенная любовь, – продолжал Иван Васильевич, – выражается в том, что мужчина на всё готов для любимой. – И приказал: – Подать сюда велосипед!

Приказание Ивана Васильевича вызвало в Стриже восторг, и он закричал беспокойно:

– Эй, бутафоры! Велосипед!

Бутафор выкатил на сцену старенький велосипед с облупленной рамой. Патрикеев поглядел на него плаксиво.

– Влюблённый все делает для своей любимой, – звучно говорил Иван Васильевич, – ест, пьёт, ходит и ездит…

Замирая от любопытства и интереса, я заглянул в клеёнчатую тетрадь Людмилы Сильвестровны и увидел, что она пишет детским почерком: “Влюбленный всё делает для своей любимой…”

– …так вот, будьте любезны съездить на велосипеде для своей любимой девушки, – распорядился Иван Васильевич и съел мятную лепёшечку.

Я не сводил глаз со сцены. Патрикеев взгромоздился на машину, актриса, исполняющая роль возлюбленной, села в кресло, прижимая к животу огромный лакированный ридикюль. Патрикеев тронул педали и нетвёрдо поехал вокруг кресла, одним глазом косясь на суфлёрскую будку, в которую боялся свалиться, а другим на актрису.

В зале заулыбались.

– Совсем не то, – заметил Иван Васильевич, когда Патрикеев остановился, – зачем вы выпучили глаза на бутафора? Вы ездите для него?»

В этом отрывке Иван Васильевич – К. С. Станиславский, Стриж – режиссёр спектакля Судаков, Людмила Сильвестровна – Лидия Коренева (её Булгаков не любил, но она в «Днях Турбиных» и не играла – в книге Булгакова смешаны эпизоды, касавшиеся истории постановки ряда его пьес, в данном случае – «Кабалы святош»), Патрикеев – Яншин.

Не любил же Булгаков Лариосика по той причине, что ему был неприятен его прототип – Николай Николаевич Судзиловский, действительно живший одно время в доме № 13 по Андреевскому спуску. Он был племянником мужа Варвары Афанасьевны Булгаковой Леонида Карума (прототип Тальберга).

Первая жена писателя Татьяна Лаппа дала ему такую характеристику: «В это время у них (У Карумов. – В. Ст.) жил Судзиловский – такой потешный! У него из рук всё падало, говорил невпопад. Не помню, то ли из Вильны он приехал, то ли из Житомира. Лариосик на него похож». В другом интервью: «неприятный тип. Странноватый какой-то, даже что-то ненормальное в нём было. Неуклюжий. Что-то у него падало, что-то билось. Так, мямля какая-то».

Сам Карум в неизданных мемуарах писал: «В октябре месяце появился у нас Коля Судзиловский. Он решил продолжать обучение в университете, но был уже не на медицинском, а юридическом факультете. Дядя Коля просил Вареньку и меня позаботиться о нем. Мы, обсудив эту проблему с нашими студентами, Костей, Колей и Ваней, предложили ему жить у нас в одной комнате со студентами. Но это был очень шумливый и восторженный человек. Поэтому Коля и Ваня переехали скоро к матери на Андреевский спуск, 36, где она жила с Лелей на квартире у Ивана Павловича Воскресенского. А у нас в квартире остались невозмутимый Костя и Коля Судзиловский».

Историю эту детально разобрал Ярослав Тинченко и установил, что у Карума тут неправильно всё.

Николай Судзиловский был сыном польско-украинского помещика, статского советника (генерал-майора) Николая же Судзиловского. В 1916 году он поступил на юридический факультет Московского университета, но был изгнан за неуспеваемость. Попал в Петергофскую школу прапорщиков, но и оттуда отправлен рядовым в запасной полк. В конце концов, он женился, что дало ему отсрочку от военной службы, а потом случилась Октябрьская революция.

В 1918 году он оказался в Житомире, а в конце ноября, по предположению Тинченко, прорвался в Киев с эшелоном губернского комиссара Андро. Никаким другим поездом он проехать в Киев не смог бы – все дороги были перекрыты восставшими.

Он действительно был богат, но никаких семейных проблем у него не было и никакую телеграмму Булгаковы (точнее – Карумы) не получали.

По сведениям Карума, Судзиловский в 1919 году ушёл вместе с белыми и погиб в бою. Тинченко в способность человека, столь успешно уклонявшегося от фронта, погибнуть в бою не верил, но, так или иначе, дальнейшая судьба прототипа, равно как и самого персонажа, осталась неизвестной.

А вот Лариосику в 2007 году установили в Житомире памятник. Разумеется, с внешностью Иванова, насколько это удалось скульптору.

Пять врачей «Белой гвардии»

В «Белой гвардии» действительно пять врачей – Алексей Турбин, Курицкий/Курицький и три врача (два из них не названы), которые лечили раненного Турбина. Впрочем, сам Турбин именно как врач на страницах романа практически не фигурирует, а прототип его – сам Булгаков. А вот о четырёх остальных врачах и об их прототипах стоит поговорить.

Тут надо помнить, что Булгаков сам был медиком и описывал, в основном, тех людей, которых знал сам – своих университетских преподавателей, своих родственников, однокашников.

Кот и кит

Доктор Курицкий, внезапно перекрестившийся, как сейчас говорят, в «политического украинца», своеобразное альтер эго булгаковских белогвардейцев. Сам лично на страницах романа он не появляется, но его частенько упоминают. Причём роль его не слишком хорошая – когда Турбин был ранен, от приглашения Курицкого сразу же отказываются, хотя, судя по контексту, живёт он неподалёку, а позже именно Курицкий обеспечивает мобилизацию Турбина в петлюровскую армию. С другой стороны, именно «протекция» доктора Курицкого спасает жизнь Лариосику, которого чуть было не расстреляли петлюровцы, когда он ехал из Житомира в Киев.

У доктора Курицкого есть совершенно определённый прототип, установленный Ярославом Тинченко – это бывший сокурсник Михаила Булгакова по медицинскому факультету Киевского университета, член Центральной Рады, начальник Главного военно-санитарного управления у Петлюры доктор Дмитрий Одрина.

Одрина на год младше Булгакова, родился в образованной крестьянской семье в селе Телешовцы Белоцерковского уезда Киевской губернии. Медицинский факультет Киевского университета окончил в том же 1916 году, что и Булгаков. Познакомились они, вероятно, в 1914 году.

В 1916 году Булгаков и Одрина добровольцами отправились на фронт и служили неподалёку: Булгаков работал в Каменец-Подольском госпитале, а Одрина – в санитарным поезде, который привозил с фронта в Каменец-Подольский и Тернопольский госпитали раненых.

При этом Одрина активно занимался политикой. Летом 1917 года вернулся в Киев и стал помощником Петлюры (с которым он был отлично знаком и даже дружил) по военно-санитарным вопросам. Вскоре он создал медицинско-санитарный отдел войск при Генеральном секретариате (правительстве УНР), но в декабре ушёл в отставку вместе с Петлюрой.

В марте 1918 года Одрина вновь вернулся в Киев и поселился вместе с Петлюрой, чьим секретарём и помощником он был, в Стрелецком переулке в Верхнем городе. Это действительно порядка 15-ти минут пешком от дома Булгакова.

Накануне антигетманского восстания выехал в Казатин, где создал Главное военно-санитарное управление армии УНР и вернулся оттуда уже с Петлюрой 19 декабря. Откровенно говоря, представляется маловероятным, чтобы поход Николки Турбина за помощью к Курицкому/Одрине окончился бы успешно – скорее всего, в эти дни он и дома-то не бывал, даже если и продолжал жить в Стрелецком переулке… И уж точно столь важный военно-политический деятель не пошёл бы лично пользовать раненого сокурсника.

Последнее, впрочем, не обязательно – в ноябре 1919 года, уже побывав министром охраны здоровья и заместителем Главы Совета Министров УНР, Одрина умер от тифа в Каменец-Подольском госпитале, до последнего момента занимаясь лечением больных и раненых солдат.

Первая помощь

Итак, по зову Николки в доме на Алексеевском спуске появляется «остробородый, с засученными рукавами, доктор в золотом пенсне». Кто бы это мог быть?

Вариантов тут, собственно, не так много. Это могли быть Феофил Гаврилович Яновский или Иван Павлович Воскресенский.

Феофила Яновского, известного киевлянам под именем «святой доктор», Булгаков превосходно знал.

Во-первых, он был хорошим знакомым Афанасия Ивановича Булгакова и лечил его, но, увы, для тогдашней медицины болезнь была неизлечима.

Кстати, это обстоятельство отражено, например, в «Театральном романе»:

«Иван Васильевич (Имеется в виду К. С. Станиславский. – В. Ст.) как-то покряхтел и спросил:

– А здоровье вашего батюшки как?

– Мой отец умер.

– Ужасно, – ответил Иван Васильевич, – а к кому обращались? Кто лечил?

– Не могу сказать точно, но, кажется, профессор… профессор Янковский».

В корректуре «Белой гвардии» упоминается доктор Янчевский, но это относится к другому эпизоду.

Во-вторых, Яновский был университетским преподавателем Булгакова – он вёл курс диагностики. Михаил Афанасьевич, при всей неровности своей учёбы, у Яновского многому научился – как вспоминала по опыту жизни на Смоленщине Татьяна Лаппа, доктор Булгаков диагноз ставил быстро и правильно.

Яновский долгое время жил в доме № 17 по Андреевскому спуску за «замком Ричарда». Правда, он съехал оттуда ещё до переселения Булгаковых, и в 1903 году купил один из флигелей «усадьбы Сикорских» на Большой Подвальной (сейчас – дом 13б по улице Ярославов Вал). Туда пешком идти минут 20–25. Учитывая, что доктор появился через час, такой вариант вполне возможен – если к доктору Николка бежал, а назад они ехали на извозчике.

Иван Павлович Воскресенский для Булгакова в некотором роде фигура умолчания. Если это действительно был он, тогда понятно, почему в тексте нет даже намёка на фамилию.

Доктор Воскресенский, живший в доме № 38 по Андреевскому спуску (усадьба Андрея Муравьёва) был другом семьи Булгаковых. Более того, в 1917 году Булгаков и Лаппа некоторое время снимали комнату в квартире Воскресенского.

Кстати, именно Воскресенский сыграл значимую роль в излечении Булгакова от наркомании, посоветовав Татьяне Николаевне разбавлять опиум дистиллированной водой.

Но в мае 1918 года за Воскресенского вышла замуж Варвара Михайловна Булгакова и он, таким образом, стал отчимом писателя. Кстати, Воскресенский был на восемь лет младше жены…

Михаил Афанасьевич, при всём исключительно положительном отношении к Воскресенскому, «предательство» матерью памяти отца переживал тяжело. Татьяна Николаевна вспоминала: «…Михаил всё возмущался, что Варвара Михайловна с Воскресенским… Михаила это очень раздражало, он выходил из себя. Конечно, дети не любят, когда у матери какая-то другая привязанность… Или они уходили гулять куда-то там на даче, он говорил: “Что это такое, парочка какая пошла”. Переживал. Он прямо говорил мне: “Я просто поражаюсь, как мама затеяла роман с доктором”. Очень был недоволен…».

Отношение Булгакова к этому браку видно хотя бы из того, что в «Белой гвардии» временем смерти матери Турбиных назван май 1918 года, когда состоялся брак Ивана Павловича и Варвары Михайловны (на самом деле она умерла в 1922 году). Некоторые авторы идут ещё дальше и утверждают, что именно Воскресенский был прототипом Курицкого, но это, всё же, маловероятно.

Воскресенский, который был семейным врачом Булгаковых, подходит на роль первого доктора даже больше Яновского, но в тексте присутствуют противоречащие такой версии моменты – Николка слишком долго ходил за доктором (но тут дело такое, его могло дома не быть) и, главное, позже упоминается, что доктор был толстый, в то время как на фото видно, что Иван Павлович строен.

Консилиум

Три врача, диагностировавшие тиф у Турбина, описываются в тексте дважды:

– «остробородый в золотом пенсне, другой бритый – молодой, и, наконец, седой и старый и умный в тяжелой шубе, в боярской шапке, профессор, самого же Турбина учитель»;

– «золотоглазый медведь, другой, молодой, бритый и стройный, больше похожий на гвардейца, чем на врача, и, наконец, третий, седой профессор».

Молодой и бритый, по фамилии Бродович, ничем особенным не выделяется. Судя по всему, они с Турбиным знакомы, а в списках однокурсников Булгакова по университету встречается имя Ивана Александровича Бровковича. Имеется ли в виду один и тот же человек – непонятно.

Кстати, Бродович/Бровкович может находиться в отдалённом родстве с доктором Борметалем из «Собачьего сердца». Главным образом – своей гвардейской ста́тью. Правда, у Борменталя была бородка.

Что касается двух остальных персонажей, то это могут быть Воскресенский и Яновский, а может быть Яновский и кто-то третий (если «золотоглазый медведь» – не Воскресенский). В обоих случаях Яновский – профессор, учивший самого Булгакова.

Автор книги «Доктор Булгаков» Юрий Виленский полагает, что профессор – выдающийся хирург Николай Маркианович Волкович. Он был заведующим университетской хирургической клиникой, а во время войны – консультантом Юго-Западного фронта. Волкович часто наезжал в госпитали, оперировал сам и проводил обучение военных врачей. Так что он не только преподавал у Булгакова, но и вёл его хирургическую практику и, вполне вероятно, сталкивался с ним на фронте.

Поскольку из врачей только один назван учителем Турбина, то очевидно, что Волкович и Яновский вместе не сводятся – они оба были учителями Булгакова. Кстати, в 1918 году оба были отнюдь не старыми людьми – Волковичу было 50, а Яновскому – 48. Потом они прожили ещё по 20 лет.

Другое дело, что, повторимся, Яновский был вхож в дом Булгаковых, они дружили с отцом писателя с 1880-х годов, а на момент рождения Михаила Афанасьевича были даже почти соседями – Булгаковы жили около Житнего рынка, а Яновский – на Боричевом Току (улица, пересекающая Андреевский спуск уже на Подоле). Между их домами – минут 15 пешего хода. Опять же, напомним, упоминание похожих фамилий в других текстах Булгакова.

Впрочем, мы должны понимать, что у одного и того же персонажа могло быть (и наверняка было) несколько прототипов.

Такие вот пять врачей «Белой гвардии», за которыми стоят вполне исторические киевские доктора, память о которых многие десятилетия хранили киевляне…

«Святой доктор»

Так в Киеве звали Феофила Гавриловича Яновского. Википедия аттестует его как терапевта, ученого, педагога, основоположника клинической фтизиатрии, основателя украинской терапевтической школы, организатора санаторно-курортного лечения на Украине и службы скорой медицинской помощи в Киеве.

Родился Яновский 24 июня 1860 года в селе Миньковцы Подольской губернии (сейчас – на территории Хмельницкой области). Принадлежал к старинному дворянскому роду Гоголей-Яновских, восходящему к гетману Правобережной Украины Остапу Гоголю, одному из прообразов Тараса Бульбы. Николай Васильевич Гоголь – дальний родственник Гоголей-Яновских. Отец Феофила Гавриловича, учитель, бережно хранил книгу «Миргород» с автографом великого писателя.

Жена Феофила Гавриловича – Анна Викторовна, урождённая Григорович-Барская, – потомок знаменитого киевского архитектора XVIII века, классика стиля «украинское барокко».

Яновский окончил 3-ю киевскую гимназию на Подоле и медицинский факультет университета Св. Владимира.

После работы в больнице отправился практиковаться в Европу, где изучал бактериологию в институтах Роберта Коха и Луи Пастера.

С 1896 года работал в Институте экспериментальной медицины в Санкт-Петербурге.

В 1898 году Феофил Гаврилович стал заведующим терапевтическим и инфекционным отделением Александровской больницы в Киеве. С его приходом в больнице начали проводиться научные исследования. На её базе была основана вторая на Украине бактериологическая лаборатория (первая – в Одессе в 1886 году). Раз в неделю Яновский собирал врачей отделения у себя, чтобы ознакомить с новинками медицинской литературы, обсудить результаты исследований. Интересно, что за время работы Яновского в клинике никто из его врачей не заболел инфекционной болезнью. А ещё в больнице был «погреб Яновского», где во время погромов прятались евреи…

С 1904 года Яновский – профессор кафедры госпитальной терапии медицинского факультета Новороссийского университета в Одессе. В 1905 году он вернулся в Киев, стал профессором кафедры врачебной диагностики, а в 1914-м – госпитальной терапии медицинского факультета университета Св. Владимира.

Яновский занимался лечением туберкулеза, тифа, дифтерии (в 1895 году изготовил первую в России противодифтерийную сыворотку). В 1898 году защитил докторскую диссертацию на тему «К биологии тифозных бацилл».

Яновский – один из основателей фтизиатрии. Он был редактором первого руководства по туберкулёзу (1923 г.). При его активном участии были организованы санатории для туберкулёзных и лёгочных больных, а также Киевский институт туберкулёза (ныне Национальный институт фтизиатрии и пульмонологии имени Ф. Г. Яновского). Написал более 60 научных работ, посвящённых пульмонологии, гастроэнтерологии и нефрологии. В 1927 году написал монографию «Диагностика заболеваний почек в связи с их патологией».

Яновский был лечащим врачом Леси Украинки, Марии Заньковецкой, Ивана Карпенко-Карого, Михаила Старицкого, Николая Лысенко. Обращались к его помощи и Пётр Столыпин, и фантастически богатые члены семьи Терещенко, и основательница Покровского монастыря преподобная Анастасия (в миру – великая княгиня Александра Петровна).

Доктор не отказывал никому, и, случалось, самым бедным своим пациентам давал не только рецепты, но и деньги на приобретение лекарств и хлеба. И если медики называли его «врачебной совестью», то для киевлян он был «святой доктор».

С именем Феофила Яновского связано множество легенд.

Биограф Яновского Гелий Аронов приводит рассказ дочери одного из пациентов Феофила Гавриловича, которая была свидетельницей позднего его визита: «Профессора Яновского мы пригласили к отцу, заболевшему воспалением лёгких. Профессор пообещал прийти вечером, и мы спокойно ждали его, пока не стемнело. Жили мы в частном секторе на Лукьяновке, и волноваться стали потому, что во дворе у нас была огромная злая собака. Привязать-то покороче мы её привязали, но боялись, что она всё же начнет лаять и напугает Феофила Гавриловича. Поэтому каждые 10–15 минут кто-нибудь выходил с керосиновой лампой на крыльцо и вглядывался во тьму. И всё же мы его пропустили… Собака не могла не почуять чужака, но молчала. Это и поразило нас больше всего, когда раздался стук в дверь и на пороге появился профессор Яновский. Не сговариваясь, в один голос мама и бабушка воскликнули: “Святой пришёл!”».

Однажды вечером к нему в дом забежала девочка в форме гимназистки и позвала помочь её матери, которой было очень плохо. Яновский тут же собрался и пошёл за ней, но по дороге её потерял, однако нашёл комнату в бедном доме, где действительно была женщина в очень плохом состоянии, а на стене висел портрет гимназистки. Сделав в необходимые процедуры, Яновский сказал женщине, что успел только благодаря ее дочери. Женщина разрыдалась – дочь умерла годом ранее…

Обращались к его помощи и киевские бандиты. Они знали, что Яновский поможет и не настучит в полицию.

Тем не менее однажды в тёмной подворотне у него вырвали из рук саквояж. На следующее утро Яновский обнаружил саквояж у дверей своего кабинета. Внутри была добавлена небольшая сумма денег и записка – «извините, доктор, мы вас не узнали». После этого случая, если «святому доктору» приходилось ехать ночью по вызову, его сопровождала вооружённая охрана, передавая из рук в руки на границах зон ответственности банд.

Кстати, извозчики возили его бесплатно – ещё и благодарили за честь подвезти такого пассажира…

Перед самой революцией в городе произошла занимательная история. Яновский уснул в трамвае и случайно обронил книжечку с адресами своих пациентов. Весть о пропаже тут же опубликовали в газете «Киевлянин». Весь город двое суток искал книжку Яновского. В конце концов, её нашли, вернули хозяину, категорически отказавшись брать с него вознаграждение.

«Остробородый в золотом пенсне» из «Белой гвардии», лечивший после ранения Алексея Турбина, скорее всего – доктор Иван Воскресенский, будущий отчим писателя. Жил он в доме № 38 по тому же Андреевскому спуску. Воскресенский был одним из учеников профессора Яновского. В статье Всеволода Яновского «Биографические сведения об академике Ф. Г. Яновском», опубликованной в 1929 году, упоминается такой случай: весной 1906 года Феофил Гаврилович перенёс тяжелое заболевание почек и некоторое время жил в селе неподалеку от Киева. Чтобы ему было легче ходить, Воскресенский подарил ему палочку японской работы. Скоромный знак внимания оказался достойным того, чтобы вспомнить о нём через 23 года…

Кстати, Николка вполне мог бежать и за Яновским. Он долгое время жил в доме № 17 за «замком Ричарда» (известное здание в неоготическом стиле). Правда, Яновский съехал оттуда ещё до переселения Булгаковых, и в 1903 году купил один из флигелей «усадьбы Сикорских» на Большой Подвальной (сейчас – дом 13б по улице Ярославов Вал). В любом случае, писатель не мог не знать «святого доктора», который был одним из его университетских преподавателей.

В 1927 году профессор Яновский был избран действительным членом Академии наук УССР, став первым украинским медиком-академиком. На I Съезде терапевтов УССР в Харькове он был избран пожизненным председателем всех будущих съездов терапевтов республики.

Яновский умер 8 июля 1928 года. Возвращался от пациента, попал под дождь, началась пневмония…

Провожать его вышел весь Киев: за катафалком шли православный священник, ксёндз и раввин; киевские воры срезали с клумб все цветы и устлали ими путь похоронной процессии (милиция не возражала – она тоже знала, кого хоронят); когда голова траурной колонны заходила на Лукьяновское кладбище, хвост выходил из Софийского собора (расстояние до кладбища – около 6 км); трамваи в Верхнем городе не ходили – не протолкнуться…

Около института фтизиатрии и пульмонологии Яновскому установлен памятник. В киевском «Музее одной улицы», расположенном по адресу Андреевский спуске, 2Б, – на этой улице Яновский жил с 1900-го до 1903 года (дом не сохранился), выставлены личные вещи врача, стетоскоп, документы и фотографии. В 1993 году Национальная академия наук (НАН) Украины учредила премию Яновского, которая присуждается Отделением биохимии, физиологии и молекулярной биологии за научные работы в области терапии, клинической бактериологии и иммунологии.

Отец Александр

Семейный священник Турбиных отец Александр появляется на страницах «Белой гвардии» дважды (и ещё раз упоминается), а в «Днях Турбиных» отсутствует вовсе. Это не удивительно, ведь во время, описываемое в произведениях, Булгаков был далёк от церкви. Но прототип отца Александра – человек столь интересный, что о нём стоит рассказать подробнее.

Отца Александра в жизни звали… отец Александр. Он был коллегой Афанасия Ивановича Булгакова по Духовной академии и приходским священником семьи Булгаковых – настоятелем церкви Николы Доброго на Подоле, к которой относилась нижняя часть Андреевского спуска.

Никола Добрый

Легендарная история церкви Николы Доброго восходит к XI веку.

Жил, якобы, невольник-по́ловец, который перед иконой Св. Николая пообещал своему хозяину киевлянину Добрику, что пригонит ему табун лошадей, если тот даст ему волю. Добрик поверил по́ловцу и подарил свободу, но по́ловец не спешил исполнять обещанное. Во время болезни к по́ловцу во сне, якобы, явился Святой Николай и напомнил ему о данном обещании. Это так потрясло по́ловца, что тот пригнал два табуна – один для Добрика, второй для постройки храма где-то на Подоле.

Документально подтверждено, что в конце XVI века гетман Самийло Кошка построил деревянный храм в честь Св. Николая. Храм был построен в благодарность за спасение Кошки из турецкого плена. При церкви или рядом с ней Кошка учредил больницу, из-за чего церковь получила название «доброй» (но это не точно).

В 1651 году, во время разорения Киева войском Януша Радзивилла, церковь сгорела. Прихожане в 1682 году поставили на её месте новый деревянный храм. Но в начале XVIII века сгорел и он. В 1706-м или в 1716 году храм перестроили – уже из камня.

Очередной большой пожар произошёл в 1718 году. Была повреждена колокольня, и в стенах появились трещины. Храм, по решению городских властей, пришлось разобрать в 1796-м или 1799 году. Прихожане собрали 5 тысяч рублей, что позволило в 1807 году построить новый храм по проекту городского архитектора Андрея Меленского, в классическом стиле.

Повреждения храма от Подольского пожара 1811 года оценивались как незначительные, но ремонт продолжался почти 20 лет.

В 1934 году церковь была закрыта, а в следующем году разрушена. На её месте построена школа (сейчас – лицей № 100 «Подiл»).

По странной прихоти проектировщиков была сохранена небольшая трёхъярусная колокольня. У неё была своя история – её построили вместе с новой каменной церковью. Первый ярус был каменный, остальные деревянные – они сгорели в 1718 году. С 1729 года начинается строительство второго и третьего каменных ярусов, завершённых восьмиугольным шатром московского типа. Во втором ярусе разместилась придельная церковь Св. Симеона Столпника.

Строительством занимался российский мастер, причём работа его была не особенно удачной – колокольня чуть не развалилась. В 1781 году мастер украинского барокко Иван Григорович-Барский реконструировал колокольню, исправив строительные ошибки. После пожара 1811 года колокольню ремонтировал Меленский. Со стороны улицы он сделал пристройку, первый ярус которой был использован под жилье. Во втором ярусе была освящена церковь Св. Варвары.

После закрытия церкви колокольня использовалась под жильё и пребывала в таком статусе до 1963 года, когда её признали памятником и начали реставрацию. Реставраторы снесли пристройки Меленского и открыли цоколь, занесённый землёй за два с лишним века существования здания. Получился ров глубиной около метра…

В 1992 году колокольню передали в качестве храма почему-то греко-католикам. Из каких именно соображений это было сделано – неясно: скорее всего, это было самое маленькое храмовое сооружение, соответствующее малочисленной тогда греко-католической общине.

В 1903–1934 годах настоятелем церкви Николы Доброго был отец Александр (Глаголев).

Учёный и священник

Александр Александрович Глаголев родился в 1872 году в Тульской губернии в семье священника. Образование получил в Тульской духовной семинарии, которую окончил в 1894 году, и Киевской духовной академии, где учился за казённый счёт.

В 1898 году получил степень кандидата богословия и право на соискание степени магистра богословия без новых устных испытаний. После окончания курса Александр Александрович был оставлен профессорским стипендиатом при Академии для научных работ, а в следующем году начал чтение лекций в Академии в звании исполняющего должность доцента.

В 1900 году после защиты диссертации «Ветхозаветное Библейское учение об Ангелах» Александр Александрович был удостоен степени магистра богословия и утверждён Святейшим Синодом в звании доцента. Профессор Аким Олесницкий дал следующую оценку его работе: диссертация «представляет собой труд, отличающийся богатством содержания, тщательностью и глубиною исследования всех пунктов ветхозаветной ангелологии, основательным знакомством с библиологическою литературою… и может считаться действительным вкладом в нашу богословскую литературу, не имевшую доселе ни одного серьёзного исследования по ангелологии».

Владея 18 языками, Глаголев был членом Комиссии по научному изданию славянской Библии, принимал участие в издании Православной Богословской энциклопедии, а также сотрудничал в различных церковных журналах.

Одновременно с научной работой он исполнял обязанности приходского священника и занимался широкой общественной деятельностью – участвовал в работе «Киевской богословской школы» и Религиозно-просветительского общества.

И в академии, и в общественной деятельности, и как приходской священник он постоянно пересекался с семьёй своего старшего коллеги Афанасия Булгакова. В частности, он в апреле 1913 года венчал Михаила Булгакова и Татьяну Лаппа.

Отец Александр был известен своей деятельностью, направленной против антисемитизма. Геннадий Меш в чикагской газете «Русский глобус» писал: «Жестокой осенью 1905 года зуд погромов и убийств снова выплеснул людей на улицы. В разъярённую человеческую массу в полном облачении с крестом и хоругвями в руках вторгается небольшой крестный ход. Возглавляют его настоятели православных храмов Александр Глаголев и Михаил Едлинский. Через Контрактовую площадь и Гостиный ряд крестный ход направляется к еврейским лавчонкам. Они увещевают толпу не заниматься этим злым, нехристианским делом. Кое-кто узнает своих наставников, снимает шапки. Толпа колеблется, редеет, постепенно расходится. И так было не раз».

В 1906 году отец Александр выступал свидетелем защиты в деле Бейлиса. В своём экспертном заключении он показал, что по закону Моисея запрещено пролитие человеческой крови, а также употребление таковой в пищу.

В сентябре 1914-го – январе 1915 года был священником в Каргопольском драгунском полку и был награждён орденом Святой Анны 3-й степени.

После закрытия Духовной академии в 1919 году отец Александр продолжал неофициально читать лекции студентам академии, а после ареста в 1923 году ректора академии, епископа Василия (Богдашевского), фактически исполнял его обязанности. После окончательного прекращения занятий в академии в 1924 году преподавал на богословско-пастырских курсах.

В 1931 году был арестован по обвинению в принадлежности к «Истинно-православной церкви», в течение полугода находился в заключении в Лукьяновской тюрьме.

После закрытия своей церкви в 1934 году он продолжал служить в церкви Николы Набережного.

20 октября 1937 года его задержали и предъявили ему обвинение в членстве в «фашистской организации церковников». Глаголев был заключён в Лукьяновскую тюрьму. По официальной версии, отец Александр скончался 25 ноября 1937 года «от уремии и сердечной недостаточности» (т. е. умер под пытками).

Святой

Отец Александр похоронен в общей могиле на Лукьяновском кладбище, на котором спустя много лет родственники поставили ему памятник – крест с аналоем и евангельским текстом «Блаженны изгнании правды ради».

В 2002 году на здании Киево-Могилянской академии (бывшая КДА) установлена мемориальная доска в память об отце Александре.

3 апреля 2019 года решением Священного Синода Украинской Православной Церкви был прославлен в лике священномучеников как местночтимый святой Киевской епархии с внесением его имени в Собор святых Киевской духовной академии. 28 июля того же года митрополит Киевский и всея Украины Онуфрий возглавил его торжественное прославление на литургии в день памяти равноапостольного великого князя Владимира на площади перед Успенским собором Киево-Печерской Лавры.

Праведник – сын праведника

Не менее примечательной личностью был сын священника – Алексей Александрович Глаголев.

Родился он 2 июля 1901 года. Окончил с отличием Киевскую 3-ю гимназию на Подоле. В 1923 году окончил уже закрытую Киевскую духовную академию.

В 1941 году был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности, через неделю освобождён из-за отсутствия доказательств, но лишён избирательных прав как сын «служителя культа». Работал бетонщиком, сторожем детского сада, весовщиком на консервном заводе. В 1940 году окончил физико-математический факультет Киевского педагогического института.

Он никогда не оставлял надежд стать священником и даже ездил в Грузию для тайного принятия сана священника у грузинского католикоса, но тот отказался, заявив: «У вас будут скоро свои епископы».

В 1941-м, после начала Великой Отечественной войны, был рукоположен во иерея архиепископом Алексеем (Громадским), служил в Покровской церкви, находящейся напротив церкви Николы Доброго. Сама церковь была закрыта, но в ней работал «тёплый» храм Иоанна Воина.

Во время немецкой оккупации семья отца Алексея спасала людей, которые преследовались оккупационными властями – главным образом евреев. Их прятали даже у себя в квартире, прописывали в относящихся к церкви домах, устраивали на работу в церковь (штаты были «раздуты», но немцы почему-то на это никакого внимания не обратили – впрочем, такая практика была общей, с учётом безработицы на оккупированной территории). Евреям выдавали оформленные задним числом справки о крещении (их запас остался после отца Александра).

Жена священника, Татьяна Глаголева, даже отдала одной из евреек свой паспорт, за что чуть не поплатилась – во время одной из облав её уже собирались отправить в гестапо, но личность была удостоверена свидетелями.

При этом в 1942 году отец Алексей был единственным киевским священником, отказавшимся служить молебен в честь дня рождения Гитлера. Летом 1943 года он не выполнил приказ властей об отселении с Подола и жил нелегально. Несколько раз его избивали немецкие патрули (что сказывалось на его здоровье до конца жизни), а осенью 1943 года даже попал в концлагерь на улице Артёма (сейчас – Сечевых стрельцов), но сумел бежать.

После войны продолжал служить в Покровской церкви вплоть до её закрытия в 1960 году, руководил её ремонтом. Затем служил в Крестовоздвиженской церкви и во Флоровском монастыре. Последние пять лет своей жизни являлся вторым священником в церкви Покрова Божией Матери на Соломенке.

После войны, в 1945 году, по просьбе церковного руководства отец Алексей составил записку на имя первого секретаря ЦК КПУ Никиты Хрущёва о своей деятельности в годы оккупации. Впервые она была опубликована в 1998 году в журнале «Новый Мир», через 53 года после её написания и через 26 лет после смерти отца Алексея в 1972 году.

12 сентября 1991 года институт «Яд Вашем» удостоил Алексея и Татьяну Глаголевых, а также их дочь Магдалину почётного звания Праведник народов мира. 8 октября 2000 года этого звания был удостоен Николай Глаголев, бывший у отца связным.

Попы живые, неживые и разновсякие

Поскольку Михаил Афанасьевич – потомок священников по обеим линиям и сын преподавателя Духовной академии, логично было ожидать появления в его произведениях православных священнослужителей. Они и появляются, но так, что, может, лучше бы и не появлялись. Отношение писателя к попам было не лучше, чем у Великого комбинатора к ксёндзам.

В «Белой гвардии» священники, как явление, появляются в трёх эпизодах.

Сначала возникает отец Александр. У Булгакова были свои причины относиться к отцу Александру с особым почтением. Именно он уговорил Варвару Михайловну Булгакову дать разрешение на брак Михаила с Татьяной Лаппа.

Поэтому священник охарактеризован в романе кратко, но без какого-либо негатива. Единственная подозрительная его черта – он «конфузится». Отчего и почему – пунктирно разъясняется в тексте романа, где священники упоминаются ещё дважды.

Во сне Алексей Турбин общается с вахмистром Жилиным, «заведомо срезанным пулемётным огнем вместе с эскадроном белградских гусар в 1916-м году на Виленском направлении», который рассказывает ему о своих беседах с Богом, в уста которого вложено следующее суждение:

«– Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть, таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы.

– Да, говорю, уволь ты их, Господи, вчистую! Чем дармоедов-то тебе кормить?

– Жалко, Жилин, вот в чём штука-то, говорит».

Поскольку, как учит нас атеистическая пропаганда, бога нет, значит, суждение это авторское.

Следующий момент, где упоминаются священники, касается парада в честь взятия Киева петлюровцами. Этот эпизод начинается с описания торжественного молебна в Софийском соборе. Обсуждение этого обстоятельства сопровождается характерным диалогом:

«– Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чём же здесь попы? (…)

– Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат».

Эти намёки позволяют предположить, что отец Александр не просто так конфузился – он стеснялся своего священнического сана (чего в жизни, конечно, быть не могло).

В своеобразном продолжении «Белой гвардии», пьесе «Бег», отношение автора к белым генералам существенно изменилось, а вот к священникам – ничуть.

В первых же строках появляется архиепископ Симферопольский и Карасубазарский Африкан, поданный в нарочито комичном, приниженном виде – он прячется от большевиков под видом профессора-химика с говорящей фамилией Махров, а потом бежит.

Между тем, прототипом Африкана был вполне достойный служитель церкви митрополит Вениамин (Федченков), чья биография заслуживает отдельного исследования (он эвакуировался с остатками Белой армии, но в 1948 году вернулся в СССР и занимал ряд митрополичьих кафедр).

Без всякого сочувствия поданы настоятель и монахи монастыря, где скрываются Африкан, Чарнота (под видом беременной дамы Барабанчиковой), Корзухина и Голубков. Между тем, им грозит вполне реальная опасность – красный командир Баев подозревает, что монахи подавали сигналы с колокольни, да и звонили колокола в связи с приходом белых…

«Паисий. Отче игумен! А отец игумен! Что ж нам делать? Ведь красные прискачут сейчас! А мы белым звонили! Что же нам, мученический венец принимать?

Игумен. А где ж владыко?

Паисий. Ускакал, ускакал в двуколке!

Игумен. Пастырь, пастырь недостойный!.. Покинувший овцы своя! (Кричит глухо в подземелье.) Братие! Молитесь!»

Этот фрагмент вызывает, разумеется, неприятие у верующих любителей Булгакова. Алексей Варламов (не просто писатель, но целый ректор Литературного института) защищает автора, указывая, что он мог и не знать о достойном поведении и мученической смерти многих православных священнослужителей.

Независимо от того, как оценивать позицию Булгакова в этом вопросе, в защите он всё же не нуждается. Тем более что мы точно знаем – он внимательно следил за ситуацией в Православной церкви, что заметно и по дневнику, и по такому шедевру булгаковской малой формы, как очерк «Киев-город». Там автор со знанием дела описывает совместное бытие трёх церквей – старой (РПЦ), новой («обновленцы», «живые попы») и украинской (УАПЦ). Ну и приходит к неутешительному выводу: «чем кончится полезная деятельность всех трёх церквей, сердца служителей которых питаются злобой, могу сказать с полнейшей уверенностью: массовым отпадением верующих от всех трёх церквей и ввержением их в пучину самого голого атеизма. И повинны будут в этом не кто иные, как сами попы, дискредитировавшие в лоск не только самих себя, но самую идею веры».

Мы не знаем, встречался ли в ту свою поездку Булгаков с отцом Александром, но даже если и встречался, то его мнения о церкви это никак поколебать не могло в силу причин, изложенных выше.

Своеобразным инописанием киевских попов являются католические прелаты и падре в «Кабале святош» и иудейский первосвященник Иосиф Каифа в ершалаимских главах «Мастера и Маргариты» («МиМ»). Они никаких религиозных функций у Булгакова не выполняют, а занимаются вопросами политико-идеологическими. Причём, если французские падре хоть как-то маскируют свою деятельность религиозной терминологией, то Каифа говорит на вполне светском языке. Правда, Булгаков вряд ли представлял, как именно должен говорить в такой ситуации раввин, но, видимо, сомневался, что специфический язык применим в беседе с игемоном, который, по должности, верит только в Цезаря и его легионы.

Кстати, а что там в московской части «МиМ»? Казалось бы – Сатана в городе, во всех церквях набат должны бить… Нет, не бьют.

Надо отметить, что в одной из ранних версий романа перепуганный насмерть буфетчик Варьете бежит в церковь, но свечку во своё здравие поставить не может, понеже ни свечей, ни икон в церкви нет, а у священника в руках не кадило, а молоток, ибо он объявляет лоты аукциона. Ну и крестов на церкви тоже нет. В конце концов, сам автор столь примитивную ссылку на Евангелие счёл пошлой и в окончательной редакции священники отсутствуют в принципе – даже в столь карикатурном виде. И это звенящее отсутствие о роли церкви в событиях говорит гораздо больше. Впрочем, Сатана ведь и общается с людьми, которые или «сознательно и давно перестали верить сказкам о боге», или поминают Его так же, как управдом Босой поминает Пушкина, или, в конце концов, сами сознательно обратились к сатане (мастер и Маргарита).

В хронологически последнем булгаковском произведении, пьесе «Батум», церковь тоже оказывается бессильной – лже-пастырь выходит именно из стен православной семинарии… Кстати, реальный выпускник Тбилисской духовной семинарии Иосиф Сталин (он доучился до конца, но не пришёл на сдачу экзаменов) это, пожалуй, заметил и оценил. Но – не обиделся почему-то. Он вообще на Булгакова не обижался. Кто ж на шутов-то обижается?

Характерно, что всё это никак не связано с отношением Булгакова к религии и вере. Один из самых сильных эпизодов (и важных для автора) «Белой гвардии» – молитва Елены. Молитва услышана и Богородицей, и её Сыном, а просьба – удовлетворена. Это, кстати, один из немногих моментов, когда потусторонняя жизнь врывается в совершенно реалистично описанное бытие жильцов дома № 13 по «Алексеевскому» спуску и оказывает на него реальное влияние, защищая от влияния тёмных, сатанинских сил. Но, увы, священники и церковь тут совершенно не причём…

Как сатана поэтов с ума сводил

«Поэт в России – больше, чем поэт», – по понятной причине Булгаков этих слов Евгения Евтушенко не знал, но согласился бы с ними на все сто (как сказал Иван Бездомный, который, как известно, «любил выражаться вычурно и фигурально»). Есть поэт и в «Белой гвардии», который, как легко понять, гораздо больше чем просто поэт. Он – медиатор безумного века.

Иван Русаков – футурист и богоборец. К обеим этим категориям Булгаков относился крайне отрицательно, но в праве называть себя поэтами им всё же не отказывал. И каково бы ни было его отношение к футуризму вообще, к Владимиру Маяковскому, например, он относился совершенно серьёзно.

Кстати, Маяковский имеет к Русакову прямое отношение – литературное объединение («поэтический орден») «Магнитный триолет», в который он входил и лидером которого был Михаил Шполянский, собирался в клубе «Прах», историческим прототипом которого был клуб «Х.Л.А.М.» на Николаевской улице. Маяковский в Киеве действительно бывал (и однажды чтение им стихов вызвало грандиозный скандал), но именно клуб «Х.Л.А.М.» не посещал.

Итак, кто такой Русаков?

Ему 24 года (т. е. родился в 1894-м – на три года младше Булгакова). Он разночинец – сын библиотекаря. Носит шубу из козьего меха, что со статусной точки зрения считалось показателем среднего класса (ну и не забываем, что козёл – один из образов сатаны). В Киеве живёт на Подоле, на Волошской улице, в квартире отца (т. е., он, как и Булгаков, киевлянин).

Фамилия у него подчёркнуто русская, но в те времена такие фамилии нередко брали выкресты, и тогда судьба Русакова – толстое полено в топку сторонников антисемитизма Булгакова. Надо отметить, что антисемитизм был вполне естественным явлением в «белогвардейских» кругах, но не в семье Булгаковых.

Его творчество известно нам из единственного стихотворения, опубликованного в сборнике «Фантомисты-футуристы», изданного в Москве, в 1918 году. Опубликованного на 13-й (!) странице.

БОГОВО ЛОГОВО

Раскинут в небе

Дымный лог.

Как зверь, сосущий лапу,

Великий сущий папа

Медведь мохнатый

Бог.

В берлоге

ЛогеБейте бога.

Звук алый

Боговой битвы

Встречаю матерной молитвой.

Стихотворение – булгаковская стилизация под футуристические стихи и самостоятельного художественного значения, конечно, не имеет. Некоторые авторы считают этот вирш пародией на поэму «Облако в штанах», другие – пересказом богоборческих стихов Мариенгофа.

Финал разгульной жизни с девками и кокаином закономерен – Русаков заражается сифилисом от проститутки Лельки, и для него это становится катастрофой. Кстати, булгаковеды отмечают, что сифилис – одна из тем поэзии всё того же Маяковского. Обычно говорят, что это тема его раннего творчества, но одноимённое стихотворение написано аж в 1925 году, и смысл его в том, что сифилис – социальная болезнь, проявление неравенства, и для его уничтожения нужна революция.

Собственно, в те времена сифилис лечился. Конкретно занимался этим сам Булгаков, в 1918 году принимавший венерических больных. Этой тематикой он плотно занялся в Сычёвском уезде, где вспышка сифилиса последовала за возвращением солдат с фронта (спали там солдатики с кем попало). Для лечения тогда применялись препараты ртути, вполне эффективно уничтожающей бледную трепонему, правда, вместе с её носителем. Тем не менее многие страждущие выздоравливали и даже выживали.

Русакову, однако, сам факт заболевания крепко ударил по мозгам (тем более что с Лелькой спали многие, но заболел только он). Он воспринимает произошедшее с ним как кару господню за святотатство, углубляется в чтение религиозной литературы, отказывается от лечения, поскольку полагает, что должен страдать… По счастью он обращается к настоятелю церкви Николы Доброго на Подоле отцу Александру, который направляет его на приём к доктору Турбину. Посещение Русаковым Турбина датируется 2 февраля 1919 года.

В конце книги мы видим Русакова читающим «Откровение Иоанна Богослова»: «болезни и страдания казались ему неважными, несущественными. Недуг отпадал, как короста с забытой в лесу отсохшей ветви. Он видел синюю, бездонную мглу веков, коридор тысячелетий. И страха не испытывал, а мудрую покорность и благоговение. Мир становился в душе, и в мире он дошел до слов: “…слезу с очей, и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло”».

Следует отметить, что доктор Турбин (так же, как доктор Булгаков) – рационалист до мозга костей и предлагает Русакову мистикой не увлекаться, поскольку это приведёт к необратимым последствиям для психики и, возможно, к психиатрической клинике.

Естественно, сумеречное состояние пациента связано не только с заболеванием, но и с гражданской войной, хотя это, скорее, фон – всё же проблемы его возникли во вполне мирном и стабильном Киеве. Но в разговоре всплывает имя Троцкого, который не менее чем сатана – «настоящее его имя по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион, что значит губитель» и он ведёт «полчища аггелов (…) на этот Город в наказание за грехи его обитателей». Что совершенно очаровательно – Турбин с такой трактовкой соглашается: «это вы большевиков аггелами? Согласен»! Правда, именно эта часть романа была издана только в 1966 году, и реакции надзорных органов на вопиющую неполиткорректность мы не знаем.

Сам он считает свою болезнь как раз наказанием за грехи, но к греху его подвёл предтеча сатаны – Михаил Шполянский: «человек с глазами змеи и с чёрными баками», «он молод. Но мерзости в нём, как в тысячелетнем дьяволе. Жён он склоняет на разврат, юношей на порок». Тот самый Шполянский, который помог ему издать своё богоборческое стихотворение… И тот самый Шполянский, с которым уже заочно (через Юлию Рейсс) был знаком доктор Турбин.

Естественным образом появляются аналогии: молодой (правда, 23-х, а не 24-х лет) поэт, который интересуется проблемами богоборчества и Священного писания, и у которого после знакомства с посланцем сатаны съехала крыша и он оказывается в психушке, – в практически нетронутом виде переносится в роман «Мастер и Маргарита».

Разница есть, конечно, и она фундаментальна: в 1918 году в Киеве поэт Русаков может найти поддержку в церкви (причём речь идёт не просто о моральном утешении, но и о действенной помощи – направлении к врачу); в 1930 году в Москве поэт Бездомный такой поддержки найти не может и даже не пытается её искать.

Ну и, разумеется, Иван Бездомный писал стихи не путанно-футуристические, а вполне себе соцреалистические, может, с изрядной долей плакатности в духе Демьяна Бедного.

Кофе по-варшавски

В романе «Белая гвардия» роль Александра Брониславовича Студзинского проходная. Он просто один из честных офицеров-«турбинцев». В пьесе «Дни Турбиных» его роль существенно выросла. Но действительно всеми красками этот образ заиграл только в фильме Владимира Басова, где Студзинского воплотил Пётр Щербаков.

То, что Студзинский – персонаж далеко не главный, видно просто из того, что у него нет определённой биографии (хотя Булгаков её, безусловно, прорабатывал). Он офицер (штабс-капитан), артиллерист. Имеет, разумеется, военный опыт. В мортирном дивизионе он – старший офицер. Ну и всё.

Прототипы

Если у других персонажей романа булгаковеды находят несколько прототипов в окружении Булгакова, то в случае со Студзинским ничего такого не наблюдается.

Старательный Борис Соколов находит даже две фигуры, у которых писатель мог позаимствовать инициалы этого персонажа.

Во-первых, это Александр Брониславович Селиханович – учитель русской словесности и философской пропедевтики 1-й Киевской гимназии. Среди его учеников были, кроме Булгакова, Константин Паустовский, Александр Вертинский, Серж Лифарь, и др. Также он преподавал в Фрёбелевском институте (там работала мать писателя Варвара Михайловна).

От Селихановича в образе осталось только имя – сам он в армии никогда не служил, продолжал преподавательскую работу в Тбилиси, Баку, Самарканде, Владикавказе (уже через десятилетие после того, как там жил Булгаков), Пскове, Пятигорске…

Во-вторых, это Бронислава Нижинская – балерина, сестра великого Вацлава Нижинского, жена друга Булгакова и одного из прототипов Мышлаевского – Николая Сынгаевского. Тут связь ещё более неопределённая.

Скорее всего, у Булгакова был знакомый (или знакомые), которые соответствовали биографическим и личностным чертам Студзинского, но о них исследователям неизвестно.

Экзистенциальная проблематика

И в «Белой гвардии», и в «Днях Турбиных» Булгаков изучает проблему выбора, который вынуждены делать интеллигенты в военной форме во время Гражданской войны.

С одной стороны, мы видим выбор полковников Малышева/Турбина (и вполне исторического генерала Келлера) – в условиях невозможности дальнейшего сопротивления и предательства штабов распустить подчинённых, по возможности избежав жертв.

В более последовательной форме этот выбор демонстрирует Мышлаевский, изъявляющий готовность служить в Красной армии, поскольку она действительно русская. И то правда – он ведь присягал государству, которого уже нет, а служить-то он обещал стране и народу, которые никуда не делись.

С другой стороны, мы видим выбор Студзинского – ехать на Дон, воевать за единую и неделимую…

В фильме «Дни Турбиных» этот выбор представлен как выбор человека, лишённого воображения, даже недалёкого, более военного, чем интеллигента. Этот образ отлично удался Щербакову.

Для такого человека важна присяга, и он не склонен к интеллигентскому самокопанию, которое приводит к разным неуставным выводам. И в романе, и в пьесе именно Студзинский выступает инициатором ареста Малышева/Турбина, распускающих дивизион – при всем уважении к командиру, он пуще приказа чтит присягу.

Собственно, это вот противостояние Мышлаевского и Студзинского – главный конфликт, который разворачивается за кремовыми шторами дома Турбиных. Правда, как конфликт он не воспринимается, поскольку обе стороны ведут себя интеллигентно, свою позицию обосновывают, но обратить оппонента в свою веру не пытаются.

Вполне вероятно, что, если бы Булгаков, как планировал, превратил «Белую гвардию» в трилогию, на страницах последующих книг Мышлаевский и Студзинский встретились бы на поле боя. Так, как это произошло у Алексея Толстого в «Хождении по мукам». Трилогия не состоялась, в «Беге» никаких намёков на противостояние офицеров по разные стороны фронта нет.

Национальный вопрос

Основатель Киевского университета император Николай I говорил, что университет должен стать оплотом великорусской идеи. Понятно, что противостоять он должен был отнюдь не идее украинского сепаратизма. Большая часть украинского дворянства и образованной части общества была или польской по происхождению, или полонизированной.

Кстати, в красном корпусе университета есть два полукруглых выступа (в Москве такой выступ можно обнаружить на задании факультета журналистики МГУ на Моховой). В одном из них была православная церковь, а в другом… католический костёл. О том, что в университете преподавался католический закон Божий, пишет и Паустовский.

Это хорошо видно и по историческому окружению Булгакова, и по фамилиям героев «Белой гвардии» и «Дней Турбиных». Среди них действительно много поляков.

Студзинский же, что называется, «расовый» поляк.

В ранней версии пьесы Студзинский хочет уходить с петлюровцами, чтобы не остаться в городе при Советской власти (кстати, разумная осторожность – большевики офицеров не очень-то привечали, даже если те с ними не воевали) и даже предъявляет Мышлаевскому соответствующий документ. Тот отвечает: «какие тут шутки! Дело совершенно серьёзное. Студзенко… Чёрт знает, что за фамилия! Какой ты Студзенко, когда тебя акцент выдает? Когда с тобой заговоришь, так кажется, что кофе по-варшавски пьёшь…»

Ни в мхатовском спектакле, ни в фильмах у Студзинского никакого акцента нет. Правда, и в последней редакции пьесы ничего особенно польского, кроме отчества и фамилии, у этого персонажа не заметно. Булгаков решил не акцентировать внимания на национальности персонажа (как не акцентировал он его в романе).

Отметим, что собственно украинских фамилий на «…-енко» у Булгакова нет. Украинцы у него Галаньба, Болботун, Курицкий и др. Собственно, эти фамилии тоже вполне украинские (первые две – казацкие), но простонародная украинская фамилия только у поляка и то – в петлюровских документах.

Вполне вероятно, что сам Булгаков в своём кругу общения видел не только превращение русского Курицкого в украинца Курицького, но и поляка Студзинского в украинца Студзенко (автор статьи такое видел неоднократно).

Не исключено, что несостоявшийся «Студзенко» имеет какое-то отношение к генералу Николаю Шинкаренко, которого некоторые булгаковеды считают одним из прототипов Най-Турса. В Первую мировую войну он командовал эскадроном Белгородского уланского полка, во время Гражданской войны командовал бригадой. Позже принял участие в Гражданской войне в Испании на стороне путчистов. В эмиграции занимался литературной деятельностью. Доказательства того, что Булгаков был знаком с этим персонажем, отсутствуют, но мало ли – возможностей пересечься у них было много, в том числе – и в гетманском Киеве, и на Северном Кавказе.

Он не убил

Одним из событий, которые очень сильно повлияли на Михаила Булгакова, было убийство еврея во время бегства петлюровцев из Киева. Оно описано в ряде произведений, последним из которых стал рассказ «Я убил», опубликованный в журнале «Медицинский работник» в 1926 году. Булгаков снова и снова возвращается к этому страшному моменту.

Само событие, судя по произведениям Булгакова и воспоминаниям его жены Татьяны Николаевны, произошло в ночь на 3 февраля 1919 года, когда Михаил Афанасьевич был ненадолго мобилизован в петлюровскую армию, некоторое время находился в войсках около Николаевского цепного моста и бежал оттуда домой по Подолу. Само бегство тоже описано в нескольких произведениях, включая «Необыкновенные приключения доктора» (сцены убийства еврея в этом рассказе нет). 5 февраля в Киев вошла Красная армия.

Сценка по тем временам, увы, довольно типичная – петлюровцы обнаружили около моста еврея, которому, судя по всему, надо было перебраться на другую сторону (задача нетривиальная – мост был запружен бегущими под натиском большевиков войсками). Ну и, недолго думая, забили его насмерть: «пан куренный не рассчитал удара и молниеносно опустил шомпол на голову. Что-то кракнуло, чёрный окровавленный не ответил уже “ух”. Как-то странно, подвернув руку и мотнув головой, с колен рухнул на бок и широко отмахнув другой рукой, откинул её, словно побольше хотел захватить для себя истоптанной, унавоженной белой земли».

Сначала эта сцена была описана в рассказе «В ночь на 3 число», опубликованном в берлинском издании «Накануне» в декабре 1922 года. Там он имел подзаголовок «Из романа “Алый мах”» (одно из первоначальных названий «Белой гвардии»).

На тот момент Алексей Турбин был Михаилом Бакалейниковым. Дома его ждёт жена, бесхитростно названная Варварой Афанасьевной. В действительности, Варвара Булгакова, в замужестве – Карум, была сестрой писателя, а в «Белой гвардии» – прототипом Елены Тальберг. Так же присутствуют другие персонажи романа – Колька Бакалейников (Николка Турбин), Юрий Леонидович (Леонид Юрьевич Шервинский), Василий Лисович.

Позже этот фрагмент с минимальными редакторскими правками был включён в основной текст «Белой гвардии». Более того, некоторые булгаковеды (Борис Соколов, например) полагают, что сам роман естественным образом вырос из этого отрывка и, таким образом, писаться он начал с конца. В первую публикацию романа в 1925 году эпизод не вошёл – журнал «Россия» выпустил только первые 12 глав (описываемый эпизод – в 20-й главе), после чего закрылся. Впервые он был напечатан в 1929 году в Париже, а в СССР – в 1966 году.

В романе «Белая гвардия» убийство еврея, вообще, не случайный момент – петлюровская власть в Киеве начинается с убийства еврея (торговца Фельдмана, пойманного на улице петлюровским патрулём) и им же и заканчивается. Так сказать – вся петлюровщина в двух эпизодах…

Убийство еврея, с несколько меньшей степенью натурализма, было включено в пьесу, которую Булгаков писал для МХАТа. Этот эпизод продержался во всех трёх редакциях пьесы «Белая гвардия» / «Дни Турбиных» и был удалён незадолго до постановки по требованию цензуры, вместе со всей сценой в петлюровском штабе.

Ну и, наконец, «Я убил». Иногда рассказ этот относят к циклу «Записки юного врача», но с героем «записок» он никак не соотносится. Скорее, речь идёт об аналогии в связи с местом первопубликации – «Медицинским работником».

В этом произведении главным героем является не рассказчик, а его друг – доктор Яшвин. Образ доктора до неприличия автобиографичен – замкнутый щёголь, хороший рассказчик, любитель оперы, призван в петлюровскую армию… Типичный булгаковский оборот в речи – «будьте покойны». Да и в самой фамилии слышится украинская фраза «я ж вiн» – «я же он».

Надо отметить, что реакция Бакалейникова/Турбина и Яшвина на творящийся беспредел несколько разная.

Герой «Белой гвардии» зовёт на помощь революционных матросов: «Господи, если ты существуешь, сделай так, чтобы большевики сию минуту появились в Слободке. Сию минуту. Я монархист по своим убеждениям. Но в данный момент тут требуются большевики». Он обращается к матросам с речью, в которой обосновывает, что петлюровских командиров непременно нужно застрелить и более того – сам целится в них… Но тут ему за шиворот сыплется снег и он приходит в себя.

Кстати, эта сценка есть в рассказе и в книжной редакции, но отсутствует в первоначальной журнальной.

А вот в рассказе «Я убил» Яшвин действительно разряжает в полковника Лещенко (в «Белой гвардии» – Мащенко) браунинг. Причём сцена там другая – доктор приходит к полковнику, раненному во время допроса арестованным большевиком, а стреляет в него, когда тот приказывает дать шомполов жене уже расстрелянного большевика.

В фильме Владимира Басова, который снимался по театральной версии пьесы, этого момента нет, зато есть он в российском сериале «Белая гвардия», причём в антураже именно рассказа «Я убил». Только вместо Лещенко/Мащенко там Козырь-Лешко (играет его Сергей Гармаш).

Надо сказать, что сцена эта в фильме совершенно не получилась, несмотря на то, что сценарий писался по Булгакову, а Хабенский (в роли Турбина) и Гармаш – очень хорошие актёры. Скорее, проблема в изначальном материале – ну не верил Булгаков в то, что писал, а не верил именно потому, что этого не было. Сам Булгаков за всё время Гражданской войны и службы в трёх армиях (службу в Красной мы считаем апокрифом) никого не убил.

Булгаковские «апокрифы»

Ну как – «апокрифы»? В собственном смысле слова рассказы «Красная корона», «Налёт» и «Китайская история» апокрифами не являются, поскольку атрибутированы достаточно чётко. Но есть в них некоторая стилистическая «чертовщинка», которая мешает их воспринимать как чисто булгаковские. Ну не похожи они ни на что другое в его творчестве.

В то же время, эти рассказы вполне укладываются в булгаковскую философию Гражданской войны. Главным образом, в плане признания её абсолютной бессмысленности. Как говорил Воланд: Абадонна «на редкость беспристрастен и равно сочувствует обеим сражающимся сторонам. Вследствие этого и результаты для обеих сторон бывают всегда одинаковы».

«Красная корона. Historia morbi»

Рассказ был опубликован в литературном приложении к берлинской газете «Накануне» 22 октября 1922 года.

«Historia morbi» – история болезни. Повествование ведётся от имени пациента психиатрической клиники, который считает себя неизлечимо больным (его регулярно посещает видение погибшего на войне брата).

В рассказе сразу несколько тем, поднятых в других произведениях.

– В присутствии героя рассказа по приказу не названного генерала (это не обязательно Яков Слащёв) в Бердянске вешают рабочего, у которого обнаружился какой-то большевистский документ. Эта тема обыграна потом в «Беге».

– Герой рассказа хочет выразить протест, но не может – боится, да и занят он. Эта одна из главных тем «Мастера и Маргариты».

– Герой рассказа, по просьбе матери, должен вернуть домой брата Колю, но не успевает. Тут есть автобиографический момент – Николай Булгаков сначала участвовал в боях 1917 года в Киеве, потом попал в петлюровский плен и бежал, а потом некоторое время была неизвестна его судьба во время войны (на момент написания рассказа Булгаков знал, что Николай жив). Эта тема обыграна в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных».

– Тема безумия присутствует в «Мастере и Маргарите» – мастер тоже считает себя неизлечимо больным, хотя никаких признаков болезни в нём не видно, на видения не жалуется. Скорее, он спасается в больнице от окружающего мира. Впрочем, человеку, который считает общество сатаны предпочтительнее общества людей, пожалуй, действительно место в дурдоме.

«Налёт. (В волшебном фонаре)»

Рассказ опубликован в газете «Гудок» 25 декабря 1923 года. Для газеты, кажется, не формат, но Булгаков подогнал события рассказа к её специфике – история рассказана в клубе (вероятно – железнодорожников).

Собственно, этот рассказ – ещё один подход к так поразившей Булгакова сценке убийства еврея у Цепного моста. Рассказ перекликается сразу с несколькими эпизодами «Белой гвардии» и «Бега».

Появление вражеской конницы из метели фигурирует в эпизоде уничтожения гетманской батареи в «Белой гвардии». Сцена очень яркая и относится, вероятно, к воспоминаниям о событиях октября-декабря 1919 года, когда Булгаков был военным врачом на Кавказе. Сходный эпизод есть в «Необыкновенных приключениях доктора»: «может, там уже ползут, припадая к росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут… И глазом не успеешь моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и… аминь!»

Убийство еврея у поленницы дров – сцена у Цепного моста, описанная в «Белой гвардии», рассказах «В ночь на 3-е число» и «Я убил».

Обличение бандитов бойцом караульного полка Стрельцовым позднее развито в тему обличения Хлудова вестовым Карпилиным в «Беге».

Ну и ярко выраженная тема парадной, героической картинки войны, которую рисует Як Грузный (в тексте нет пояснения, кто это, непросто понять, что из этих слов имя, а что фамилия), и её теневой стороны – гибель двух часовых, которые и сопротивления-то не смогли оказать. А о мужестве Стрельцова и рассказать-то было бы некому, если бы не случайно выживший напарник.

Что в этом рассказе необычного?

Во-первых, Булгаков в это время находился в поисках своего стиля и рассказ ближе к его же фельетонам (а равно к фельетонам других авторов «Гудка» – минимум раз его путали с Валентином Катаевым), а потому плохо ассоциируется с более поздними его произведениями.

Во-вторых, угол зрения – рассказ ведётся от лица главного героя, Абрама, который должен был погибнуть, но чудом выжил (опять же – аллюзия на ранение Турбина в «Белой гвардии»). Ракурс необычный, но под личиной легко узнаётся всё тот же представитель русской интеллигенции. Впрочем, Булгаков в шкуру своего персонажа влиться не спешит, рассказ написан от имени наблюдателя.

«Китайская история. 6 картин вместо рассказа»

Рассказ из жизни китайца Сен-Зин-По был опубликован в приложении к газете «Петроградская правда» 6 мая 1923 года. В 1925 году он был издан в сборнике «Дьяволиада», т. е., авторство Булгакова подтверждено самым надёжным образом.

Казалось бы, это произведение противоречит изложенному в «Театральном романе» писательскому принципу: «что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует». Однако Булгаков что-то видел. Во всяком случае, позже, в «Зойкиной квартире», китайцы вновь появляются. И тоже в количестве двух штук. Вроде бы нет никаких свидетельств относительно знакомства Булгакова с китайцами, тем более – служившими в Красной армии, но некое недокументированное знание напрашивается.

Откуда вообще взялись в России китайцы? Пришли из Китая. Пешком в основном. В Китае, традиционно, было много китайцев и мало земли. Молодые китайцы массово отправлялись на заработки. По некоторым оценкам, в начале XX века китайцы составляли 10–12 % населения России, но жили они компактно в Сибири и на Дальнем Востоке. В европейскую часть России они начали завозиться только после 1914 года, когда в результате мобилизации обозначился дефицит рабочих рук. Главным образом они были подсобными и строительными рабочими, особенно много – в Донбассе. После начала Гражданской войны китайцы массово вступали в Красную армию. Успех агитации был определён жестокой эксплуатацией китайских рабочих в предшествующий период, а также расчётами на заработок (часто оправдывавшимися). В рассказе главный герой часто называется «ходя» – это обычное в то время бытовое прозвище китайцев.

Важный момент автобиографического плана состоит в том, что Сен-Зин-По – наркоман, курильщик опиума. Булгакову, который сам страдал от наркотической зависимости, эта проблема близка. Некоторые из наркотических видений «ходи» он, скорее всего, позаимствовал из собственных воспоминаний.

Вторая черта сходства – участие в Гражданской войне не по своей воле. Не похоже, чтобы «ходя» в принципе понимал, кто с кем и за что воюет. И уж совершенно точно он не за этим ехал в Россию, хотя «никто не знает, почему загадочный ходя пролетел, как сухой листик, несколько тысяч вёрст и оказался на берегу реки под изгрызенной зубчатой стеной».

Сен-Зин-По занимается удовлетворением только самых насущных своих потребностей (ключевая из которых – трубочка опиума). Правда, назвать его совсем бездуховным, пожалуй, нельзя – он достигает в своей работе (стрельбе из пулемёта) виртуозного мастерства и получает от хорошего выполнения работы настоящее удовольствие. При этом он наивно считает, что белые тоже должны оценить его мастерство…

Стилистически рассказ ещё не совсем булгаковский. Булгаков не пытается изобразить внутренний мир китайца, наблюдая за его похождениями со стороны. Речь персонажа передаётся отрывисто и фрагментарно, что, в общем-то, и понятно – иностранец.

Иерусалим на Днепре

Почему Киев – Город?

Действительно – в творчестве Булгакова город отнюдь не один. Больше всего он пишет о Москве, но упоминаются Константинополь, Париж, Рим, Иерусалим, в конце концов… Тем не менее звания Города с большой буквы ни один из них не удостаивается. Разумеется, связано это с тем, что для киевлянина Булгакова город – один. Но есть и множество других смыслов.

Булгаков – автор самых, пожалуй, «вкусных» описаний Киева:

«Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зелёное море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Чёрно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте…

Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских».

Это фрагмент из очерка «Киев-город», предшествовавшего роману «Белая гвардия». Слово «Киев» в нём появляется только в пятом абзаце. В самой же «Белой гвардии» Киев Киевом вообще не называется – всюду в тексте романа он – Город. При этом ни малейших сомнений в том, где происходят события, у читателя нет. Связано это не только с совершенно однозначным историческим подтекстом, но и с топографией – много вы знаете городов, в которых есть Печерск, Крещатик и Владимирская горка? Мы – только один.

Кстати, о топографии – в описании Города есть только два годонима, которые не соответствуют киевским: Алексеевский спуск (Андреевский) и Малопровальная улица (Малоподвальная). Зачем автор это сделал – непонятно, но можно предположить, что речь шла об улицах, связанных с конкретными адресами, по которым проживали вымышленные персонажи – дом Турбиных (прототип – дом Булгаковых) и квартира Юлии Рейсс (один из возможных прототипов – Наталья Рейс).

Названия улиц были изменены по созвучию.

Алексеевский спуск – по имени. Сам Андреевский спуск назван, разумеется, не по имени Андрея (пусть даже и святого), а в честь Андреевской церкви – проезд из Верхнего города на Подол существовал уже в средневековом Киеве, но застройка его началась только в XVIII веке.

Малопровальная улица тоже похожа на Малоподвальную и, главное, соответствует по положению – это крутой спуск (провал) из Верхнего города к Лядским воротам в Крещатом яру. Смысл оригинального названия иной – это малая улица, проходившая под валом Града Ярослава (Большая Подвальная сейчас называется Ярославов вал).

Вернёмся, впрочем, к самому слову Город. Какие смыслы вкладывает в него Булгаков?

Во-первых, это родной город – город, где ты родился и вырос, с которым связаны воспоминания о времени, когда деревья были большими.

Эти воспоминания у каждого человека имеют совершенно особенный характер. Но особенно особенные они в том случае, если человек в несколько более взрослом возрасте из этого города уехал. Тут поневоле возникает идеализация – даже не так самого города, как «беспечальных» дней своего детства или юности.

Собственно, главное содержание «Белой гвардии» – защита родного Города, в котором находится родной Дом. Гетман уже бежал, но «белогвардейцы» продолжают защищать… Что? Да вот эти вот «кремовые шторы». И невозможность их защитить для героев – настоящая трагедия.

Герои «Бега», кстати, оказываются лишёнными родного Города и Дома ещё до того, как попали в Константинополь. Они уже по инерции бегут, не понимая, зачем и куда (Булгаков продолжал бежать даже после эвакуации всех белых армий). Понимание необходимости возвращения возникает уже тогда, когда они остановились.

Во-вторых, это ощущение города уютного, приспособленного для жизни.

Это город, где у Булгакова был свой дом. Город, где ему было известно, где учиться, где работать, где купить бутылку водки, когда все магазины закрыты.

Опять же, чтобы начать ценить эту приспособленность города для жизни, надо было попасть сначала в сельскую глушь на Смоленщине, а потом скитаться по съёмным квартирам в Москве… Поневоле начнёшь идеализировать город, в котором жил в детстве и в котором всё знакомо.

Квартирный вопрос, кстати, портил жизнь Булгакову до конца его дней: даже получив свою постоянную квартиру в писательской надстройке на улице Фурманова (Нащокинский переулок), он считал её неуютной и неудобной, а себя – обойдённым, ибо метил в писательский дом в Лаврушинском переулке. А от Лаврушинского переулка до Красной площади столько же, как от булгаковского дома на Андреевском спуске до Майдана (от Нащокинского, правда, ненамного дальше).

В-третьих, сам уютный город на момент действия «Белой гвардии» отходил в прошлое – «легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история». Город превращается в какое-то суматошное подобие Вавилона, он «разбухал, ширился, лез, как опара из горшка». Естественное течение жизни нарушается, признаком чего является регулярное исчезновение электричества.

В-четвёртых, Киев у Булгакова выступает в качестве «Вечного города».

С одной стороны, перед нами разворачивается трагедия гибели города и привычной жизни его обитателей, но… Хитрость в том, что Булгаков заведомо обманывает: он-то в Киеве после всего этого бывал и убедился – город стоит. Да, он изменился, это во многом другой город, но, всё же, он вечен. Об этом, кстати, стоит помнить тем, кто сейчас говорит, что Киев умер, Киев уже не тот.

С другой стороны, Киев выступает в качестве антитезы Москве – «Третьему Риму», и даже Иерусалиму.

Символом Киева, который проходит через «Киев-город» и «Белую гвардию», является памятник Св. Владимиру со светящимся крестом в руке. В Киеве находится священник, пользующийся уважением Булгакова (это при том, что в «Киеве-городе» он резко проехался по всему разнообразию так называемых «церквей» в городе). В конце концов, именно тут молитва Елены доходит до Бога…

Вообще, происходящая в городе трагедия сродни Страстям Христовым (происходящим, однако, на Рождество, а не на Пасху). Тут гетман Скоропадский, вслед за Пилатом, умывает руки, а Най-Турс/Турбин принимает смерть, которая становится искупительной для белого дела (так считают многие булгаковеды, верить ли им – дело каждого).

А Москва? Тут место действия «дьяволиады», а потом на улицах города появляется и сам сатана во плоти. Тут молитвы не имеют силы: не доходят они до Бога, да и молиться негде – церкви закрыты или разрушены… Сама смерть мастера происходит именем сатаны и ничего не искупает, сам же он, вместе со своей любимой, добровольно принимает покой в преддверии ада…

В этом отношении Булгаков повторил манеру своего литературного учителя Гоголя, у которого в малороссийских произведениях – казацкая доблесть, а в петербургско-московских – мёртвые души…

Секреты «дома Турбиных»

В Киеве, в доме на Андреевском спуске семья Булгаковых жила с 1906-го по 1919 год. Со временем все они оттуда разъехались, и литературное прошлое дома естественным образом забылось. В историю его вернула публикация в журнале «Новый мир» (в № 8 за 1967 год) очерка Виктора Некрасова «Дом Турбиных».

До того мало кто задумывался над тем, имеет ли дом в романе и пьесе исторический прототип. Собственно, наверное, задумывались и искали, но до войны это было неактуально (Булгаков был жив и был он не в фаворе у властей), а после войны, вплоть до публикаций 1965–1967 годов, подлинный масштаб Булгакова знали далеко не все.

О «первооткрывателе»

Виктор Платонович Некрасов – коренной киевлянин. Родился он буквально в двух шагах от Андреевского спуска – в доме № 4 по улице Владимирской. Крестили мальчика в Десятинной церкви.

Некрасов – потомок древнего рода Мотовиловых, правнук шведского барона, российского подданного, генерала Антона фон Эрна, венецианских дворян Флориани и дальний родственник Анны Ахматовой.

В 1912–1915 годах семья Некрасова жила в Швейцарии и Франции. Там его мать общалась с российскими политэмигрантами – Плехановым, Луначарским, Ногиным. Времена Гражданской войны он встретил в Киеве, проживая на улице Кузнечной (Горького, сейчас – Антоновича).

«Нас водили в Николаевский парк перед университетом, и там было всегда полно солдат. (…) Тогда на всех скамейках сидели солдаты. Разные – немцы, петлюровцы, в двадцатом году поляки в светло-гороховых английских шинелях. Мы бегали от скамейки к скамейке и спрашивали у немцев: “Вифильистдиур?”. И солдаты смеялись, показывали нам часы, давали конфетки, сажали на колени. Очень они нам нравились. А вот белогвардейцы, или, как их тогда называли, “добровольцы”, нет. Два истукана-часовых стояли на ступеньках у входа в особняк Терещенко, где расположился штаб генерала Драгомирова, и мы бросали в них камешками, а они хоть бы что, дураки, стояли, как пни…».

Уже в 1920-х годах Некрасов окончил железнодорожную профшколу и принимал участие в строительстве Киевского железнодорожного вокзала. В 30-х учился у Иосифа Каракиса на архитектурном факультете Киевского строительного института. Каракис – знаменитый киевский архитектор, который возвёл множество зданий в стилях конструктивизма и сталинского ампира. Например – здание Исторического музея на Старокиевской горе.

После окончания института Некрасов работал архитектором, актёром и театральным художником.

Во время войны – полковой инженер, заместитель командира сапёрного батальона. Участвовал в Сталинградской битве, был автором первого памятника, установленного в Сталинграде. Потом воевал на территории Украины, освобождал Одессу.

После войны работал завотделом в киевской газете «Радянське мистецтво» («Советское искусство»), а в 1946 году опубликовал повесть «В окопах Сталинграда», которая для своего времени стала откровением. Хотя имя верховного главнокомандующего упоминалось в ней только раз, походя, она была удостоена Сталинской премии 2-й степени. Это не помешало ему в 1966 году подписать письмо к Брежневу против реабилитации Сталина.

В конце 1950-х – 1960-х годах Некрасов был одним из инициаторов установки памятника в Бабьем Яру (открыт в 1976 году). Именно ему принадлежат слова: «Здесь расстреляны люди разных национальностей, но только евреи были убиты за то, что они – евреи…»

В 1974 году был вынужден покинуть СССР и умер в Париже в 1987 году.

Некрасов и Турбины

Виктор Некрасов очень любил «Дни Турбиных». «Три, четыре, может, даже и пять» раз он видел довоенную мхатовскую постановку пьесы и минимум один раз – послевоенную постановку в театре Станиславского (она ему не понравилась).

На поиски «дома Турбиных» он устремился в 1966 году – после публикации «Белой гвардии». В некоторых источниках пишут про 1965 год, но это неверно: дата эта фигурирует в очерке, и она там оправдана – тогда в «Новом мире» был опубликован «Театральный роман». Небезосновательно считается, что пьеса Максудова – это как раз «Дни Турбиных» (другое дело, что сам роман был посвящён сложным отношениям драматурга и театра в связи с постановкой «Кабалы святош», и многие реалии относятся именно к этому периоду). Однако в «Днях Турбиных» сам по себе дом достаточно абстрактный – там он вообще не описан, а говорится только о квартире. Именно этим, видимо, объясняется заблуждение Некрасова, который первоначально считал, что дом Турбиных – № 19 по Андреевскому спуску (правда, понять это заблуждение можно – это красивый деревянный дом в неорусском стиле). То, что имеется в виду совершенно конкретное здание, видно только из романа.

Сама же публикация написанного тогда очерка стала оправданной после публикации «Белой гвардии» и «Мастера и Маргариты» – тогда имя Булгакова было заново переоткрыто и гремело по стране.

Естественным образом Некрасов направился на Андреевский спуск, и нашёл дом по тому самому адресу, который указан в романе (только там «Алексеевский спуск», которого в Киеве нет).

Сам Некрасов описывал первый визит в дом № 13 по Андреевскому спуску так:

«Войдя во двор, я робко позвонил в левую из двух ведущих на веранду дверей и у открывшей её немолодой дамы-блондинки спросил, не жили ли здесь когда-нибудь люди по фамилии Турбины. Или Булгаковы.

Дама несколько удивлённо посмотрела на меня и сказала, что да, жили, очень давно, вот именно здесь, а почему меня это интересует? Я сказал, что Булгаков – знаменитый русский писатель, и что всё, связанное с ним…

На лице дамы выразилось ещё большее изумление.

– Как? Мишка Булгаков – знаменитый писатель? Этот бездарный венеролог – знаменитый русский писатель?

Тогда я обомлел, впоследствии же понял, что даму поразило не то, что бездарный венеролог стал писателем (это она знала), а то, что стал знаменитым…»

Дамой-блондинкой была Инна Васильевна Кончаковская, в девичестве Листовничая, – дочь бывшего владельца дома Василия Павловича Листовничего, выведенного в «Белой гвардии» под именем Василисы – Василия Лисовича.

Удивительно, но Инна Васильевна жила в том же доме. Только перебравшись на второй этаж, в одну из квартир, на которые была перегорожена булгаковская семикомнатная. Правда, «Белую гвардию» она тогда не читала, но её сын смотрел «Дни Турбиных», когда МХАТ приезжал в Киев. Во мхатовском варианте пьесы Василисы нет (его «реабилитировал» Владимир Басов в фильме 1976 года).

Когда же Инна Васильевна познакомилась с произведением, её возмущению не было предела. В изложении Бориса Ямпольского это выглядело так: «Не могу о своей претензии к Мише умолчать. Наши отношения с Булгаковыми – и не только с Афанасием Ивановичем, Варварой Михайловной, но и с Мишей – никак не предвещали такой карикатуры на нас, то есть на папу. Такого, можно сказать, пасквиля…»

Позже Анатолий Кончаковский (однофамилец мужа Инны Васильевны) смог примирить её с памятью писателя. Тем более что она в детстве действительно дружила с младшими Булгаковыми, прежде всего – с Лелей (Еленой Афанасьевной, в замужестве – Светлаевой). Благо, они были сверстницы – 1902 года рождения.

В результате Инна Васильевна до самой своей смерти в 1985 году была неофициальным «хранителем» «дома Турбиных» и только четыре года не дожила до открытия музея. Зато она была свидетелем установки на доме мемориальной доски в 1982 году. Характерная «булгаковщина» – мастера, руководившего бригадой, устанавливавшей доску, звали… Михаил Афанасьевич!

А начало всему этому было положено визитом Виктора Некрасова в 1966-м…

Лампа с зелёным абажуром

В киевском музее Булгакова масса экспонатов, принадлежавших семье Булгаковых. Наибольший интерес посетителей привлекают икона, перед которой молилась Елена Тальберг; часы, играющие гавот; номерок от московской «нехорошей квартиры» и, конечно же, лампы – лампа из комнаты девочек и настольная лампа Афанасия Ивановича, перешедшая к старшему сыну.

Для Булгакова на всех этапах очень важной была тема дома, домашнего очага, а центральным его элементом стала настольная лампа. Как писал сам Булгаков: «особое значение для меня имеет образ лампы с абажуром, это для меня очень важный образ. Возник он из детских впечатлений – образ моего отца, пишущего за столом». Профессор Киевской духовной академии Афанасий Иванович Булгаков работал много – как по основному профилю, так и для дополнительного заработка.

Позже настольная лампа с зелёным абажуром перешла к Михаилу Афанасьевичу и присутствует на фотографиях на столе, за которым он работал в студенческие годы. Рядом с тем самым окном, за которым Николка Турбин прятал ящик с пистолетами…

Позже с настольной лампой для Булгакова была связана тайна творчества – именно при свете ламп в разных московских квартирах рождались его литературные произведения. Тогда её свет стал таинственным…

Конечно же, лампа появляется на страницах множества булгаковских произведений.

«Необыкновенные приключения доктора»: «моя любовь – зелёная лампа и книги в моём кабинете».

«Белая гвардия»: «на стене над кроватью сидел сокол на белой рукавице, где мягко горела зелёная лампа на письменном столе Елены и стояли на тумбе красного дерева бронзовые пастушки на фронтоне часов, играющих каждые три часа гавот»; «стоячая лампа, изображающая египетскую царевну, прикрытую зелёным зонтиком, красила всю комнату нежно и таинственно»; «на лампочку, стоящую на тумбе у кровати, надела она темно-красный театральный капор»; «ровно, слабо горела лампочка под красным абажуром, разливая мирный свет». Тут, как легко заметить, фигурируют три лампы – зелёная настольная, зелёная стоячая и под красным самодельным абажуром – ночная.

«Воспоминание…»: «как расстанешься, если каждый вечер, лишь только нальются нити лампы в 50 свечей, и в зелёной тени абажура я могу писать и читать, в тепле, не помышляя о том, что на дворе ветерок при 18 градусах мороза».

«Роковые яйца»: «теперь профессор (…) зажёг на столе зелёную лампу в кабинете».

«Ханский огонь»: «в рабочем кабинете с наглухо закрытыми чёрными шторами горела на открытой конторке керосиновая лампа, мягко и зелено освещая вороха бумаг на полу, на кресле и на красном сукне».

«Записки юного врача»: «через несколько минут я был у зелёной лампы в кабинете докторской квартиры»; «в мечтаниях, рождавшихся при свете лампы под зелёным колпаком».

«Собачье сердце»: «горела только одна зелёная лампа на столе».

«Бег»: «я заскучал по Петербургу, ей-Богу! Вдруг так отчетливо вспомнилась мне зелёная лампа в кабинете…»

«Театральный роман»: «день ли был на дворе или ночь, у Филиппа Филипповича всегда был вечер с горящей лампой под зелёным колпаком».

В «Мастере и Маргарите» лампа тоже упоминается неоднократно.

Иван Бездомный гонится за нечистой силой по вечернему городу и «в каждом из этих окон горел огонь под оранжевым абажуром». Контраст между втянутым в дьявольскую круговерть поэтом и спокойной жизнью людей, не знающих о грозящей им опасности. Абажуры, правда, оранжевые, тревожные…

Мастер хвастается «прекрасной ночной лампой». Маргарита умоляет Воланда: «прошу опять вернуть нас в подвал в переулке на Арбате, и чтобы лампа загорелась, и чтобы всё стало, как было». Дьявол, кстати, к этой мысли относится скептически, хотя к самой лампе, как таковой, кажется, особых претензий не имеет.

«Батум»: «за столиком сидит Сталин. Лампа с зелёным абажуром». Тут, кстати, момент самый неожиданный – в «Батуме» Сталин предстаёт персонажем если не отрицательным, то уж точно не положительным. Он тут, скорее, дьявол-искуситель, подталкивающий людей к странным и страшным поступкам. Но… зелёная лампа верно служит и ему.

Противоречивость тут понятна. С одной стороны, Сталин – часть той силы, которая сломала нормальную жизнь в стране. С другой стороны, именно при Сталине эта самая нормальная жизнь восстановилась…

Пока же, «внезапно и грозно наступила история», распадается ткань времён и мы слышим крик человека, прощающегося с простой и привычной, нормальной жизнью: «в комнате противно, как во всякой комнате, где хаос укладки, и ещё хуже, когда абажур сдёрнут с лампы. Никогда. Никогда не сдёргивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте, пусть воет вьюга, – ждите, пока к вам придут. Тальберг же бежал».

Ну и символ отсутствия дома, отсутствия домашнего уюта – «едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки». Заметим, правда, что так Булгаков рассказывает о своей первой статье. То есть творчеству отсутствие лампы не мешает. Более того, не будь революции и Гражданской войны, оторвавших Михаила Афанасьевича от зелёного абажура и кремовых штор, мы могли бы никогда не узнать писателя Булгакова…

Сага о семи комнатах

Как известно, профессор Преображенский, пользуясь своим статусом европейского светила и особыми отношениями с советским руководством, занимал, по сути один, роскошную семикомнатную квартиру в самом центре Москвы – на Пречистенке. И хотел приобрести ещё одну комнату. Прототип этой квартиры известен… Или нет?

Вообще тема жилья была для Булгакова очень сложной и болезненной.

С одной стороны, просто нужно где-то жить. Если в Киеве квартира у Булгаковых была, то в Москве, понятно, не было. И «квартирный вопрос» для него был вопросом банального выживания.

В рассказе «Воспоминание» Булгаков описывает своё житьё-бытьё в Москве так: «Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить. Мой полушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не мог заменить комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал. Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалось неприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане. (…) Два раза я спал на кушетке в передней, два раза – на стульях и один раз – на газовой плите. А на шестую ночь я пошел ночевать на Пречистенский бульвар.

(…) Единственно, чего я хотел после ночёвки на бульваре, – это покинуть Москву» (не покинул, как вы знаете – его приютил в «Нехорошей квартире» муж сестры Андрей Земский).

С другой стороны, квартира, пусть даже и арендованная, это важнейшая составная часть булгаковского «Мифа о Доме», который в наиболее полном виде представлен в «Белой гвардии».

Прототип квартиры профессора Преображенского в «калабуховском доме» хорошо известен – это квартира дяди писателя, доктора Николая Михайловича Покровского, в доходном доме Павловской (д. 24/1 на углу Пречистенки и Обухова переулка).

Как догадывается читатель, всё не так просто. Булгаков вообще к топографии исторического пространства относится очень своеобразно. Любой, кто бывал в «нехорошей квартире», знает, что это не та квартира и, более того, не тот подъезд, которые описаны в «Мастере и Маргарите».

Собственно, и сам дом на углу Пречистенки и Чистого переулка – не совсем «калабуховский дом». В этом доме не было мраморных лестниц с коврами и бельэтажа. Считается, что это принадлежность модернового доходного дома Рекка, который находится неподалёку – на углу Пречистенки и Лопухинского переулка. В этом доме, кстати, до революции проживал родственник знаменитого Карла Фаберже, в этом доме Булгаков бывал у друзей. Именно квартира Фаберже более подходит на роль «нехорошей квартиры».

Квартира Покровского – тоже не совсем квартира Преображенского.

Прежде всего, изначально в ней было не семь, а пять комнат. Семь стало в 1920 году, после того, как в квартире, дабы избежать «уплотнения», поселились племянницы Покровского – Александра Андреевна и Оксана Митрофановна. Ради этого большая комната была разделена на три. Впрочем, в реальность «Собачьего сердца», написанного в первой половине 1925 года, это обстоятельство вполне вписывается – мы помним, что квартире Преображенского жили две женщины (кухарка Дарья Петровна и прислуга Зина).

Кроме того, в квартире жили два доктора Покровских – кроме Николая Михайловича, там же принимал пациентов и иногда жил его брат – Михаил Михайлович. Кстати, Николай Михайлович принимал пациенток по женским болезням в Обуховом переулке, 1, квартира 12, а Михаил Михайлович пользовал скорбных венерическими болезнями по адресу Пречистенка, 24, квартира 12. Квартира, как мы понимаем, одна и та же. Михаила Покровского прототипом доктора Борменталя никто не называет.

Так или иначе, но полноценной семикомнатной квартирой обиталище на Пречистенке никак не являлось.

Но где же Булгаков мог столкнуться с семикомнатной квартирой, распланированной, как у Преображенского? Разумеется, прежде всего, в Киеве.

Начнём с того, что сама по себе квартира Булгаковых на Андреевском спуске была именно семикомнатной. Правда, она, как и квартира на Пречистинке, была изрядно перенаселена. Ведь там, помимо родителей, жили семеро детей (у Михаила Афанасьевича было двое братьев и четыре сестры), а также двоюродные братья будущего писателя – Константин и Николай Петровичи Булгаковы из Японии (их отец служил в церкви в Токио).

Тесновато даже для семи комнат. Поэтому, например, в доме Булгаковых никогда не было отдельной комнаты-библиотеки, описанной в «Белой гвардии» – неоткуда было ей взяться.

Это всё правда, но что мешало Мише Булгакову пофантазировать, как бы он распорядился этой жилплощадью, если бы она принадлежала ему одному? Он, надо думать, и фантазировал…

Кроме того, были и люди, которые кое-что могли подсказать будущему писателю. В первую очередь – один из его университетских преподавателей, профессор по кафедре психиатрии и невропатологии Михаил Никитич Лапинский.

В 1901 году профессор Лапинский купил большой участок городской территории у барона Рудольфа Штейнгеля между улицами Бульварно-Кудрявской и Маловладимирской (сейчас – Гончара). В баронском особняке и перестроенных в готическом стиле служебных зданиях разместилась водолечебница (Лапинский первым описал лечебные свойства гидромассажа). Кстати, клиника Лапинского считается одним из прототипов клиники Стравинского в «Мастере и Маргарите» (справедливости ради надо сказать, что в Москве на статус прототипа претендуют три здания в Химках и Покровском-Стрешневе).

В баронском парке в 1909 году был построен доходный дом, который в Киеве называют «замок доктора». Семиэтажное здание построено неизвестным архитектором в неоготическом стиле. На каждом этаже в доме были две семикомнатные квартиры. Неизвестно, объяснял ли домовладелец своим студентам преимущества именно такой планировки, но точно известно, что Лапинский не только преподавал у Михаила Афанасьевича, но и сыграл важную роль в судьбе Николая Афанасьевича, так как помог тому поступить и окончить Загребский университет, а Николай, в свою очередь, женился на его дочери. Так что, в теории, связи Лапинского с семейством Булгаковых были длительными и довольно близкими (насколько вообще можно говорить о близости преподавателя и студентов).

Такая вот сага о семи комнатах – от Андреевского спуска в Киеве до Пречистенки в Москве.

Андреевский спуск, 38

Казалось бы, логично, чтобы на Андреевском спуске нумерация шла сверху вниз – спускаемся же! Но нет, нумерация идёт по логике украинского названия «узвіз» («взвовз», т. е. подъём). Причина этого состоит в том, что нумерация велась от почтовой станции, а находилась она на Подоле.

Соответственно и дом 38 по Андреевскому спуску находится на самом верху – напротив Андреевской церкви.

Участок этот был застроен с древнейших времён. Современное здание построено во второй половине XIX века и в 1880 году достроено Владимиром Николаевым в кирпичном стиле с неоготическими деталями.

С 1820-х годов владельцем дома и усадьбы на углу Андреевского спуска и Владимирской был Александр Анненков – помещик, археолог-любитель и просто жулик. Во время проживания в Киеве занимался археологическими раскопками в исторической части города, в т. ч. – на территории Михайловского Златоверхого монастыря, Трехсвятительской и Десятинной церкви. Найденные им ценности были лишь частично переданы в музеи. Часть он присвоил и распродал. В 1835–1845 гг. входил в состав Временного комитета для исследования древностей в Киеве. В 1828–1842 гг. по его инициативе и на его средства была построена новая Десятинная церковь на месте древнего храма.

У наследников Анненкова усадьбу приобрел Андрей Муравьёв – православный духовный писатель и историк церкви, паломник и путешественник, драматург, поэт. Усадьбой он владел в 1859–1874 годах.

Муравьёв обладал огромными связями (достаточно сказать, что в своём доме на Андреевском спуске он принимал великого князя Александра Александровича – будущего императора Александра III) и стал настоящим ангелом этих мест.

Именно Муравьёв организовал сбор средств на восстановление Андреевской церкви, которая находилась в крайне запущенном состоянии (после смерти Елизаветы Петровны церковь перешла в управление городских властей). В стилобате храма он создал церковь Св. Сергия Радонежского.

Муравьёв занимался охраной памятников в исторической части Киева. В частности, именно благодаря его вмешательству власти отказались от строительства одного из укреплений Киевской крепости на Старокиевской горе.

Он добился придания жилого вида самому Андреевскому спуску, который в начале 1860-х годов представлял собой квартал красных фонарей. Дома терпимости были изгнаны, а улица получила покрытие.

Муравьёв собрал большую коллекцию древностей, в т. ч. икон, крестов, пейзажей Киева, для которой в этом доме была отведена специальная комната. В 1844 году в Санкт-Петербурге вышла его книга «Описание Киева».

Умер в этом доме, похоронен в Андреевской церкви.

В 1913–1916 годах в этом доме снимали комнату в квартире врача Ивана Павловича Воскресенского Михаил и Татьяна Булгаковы. По поводу окон комнаты, где они жили, существуют расхождения. Киевские экскурсоводы уверяют, что это два крайних окна на втором этаже справа, мне же, по описанию Лидии Яновской, показалось, что это два окна слева. Воскресенский позже стал отчимом М. А. Булгакова (что его несколько расстроило). Булгаков останавливается здесь и в 1923 году, когда приезжает в Киев, чтобы написать очерк-фельетон «Киев-город».

История одного портрета

С одной стороны, в произведениях Булгакова крайне редко бывают какие-то случайные элементы. Обычно всё подогнано один к одному, но… часто определить, что и как подгонял Булгаков, довольно сложно. Таков, например, конный портрет Александра I из «Белой гвардии», с атрибуцией которого есть определённые проблемы.

В «Белой гвардии» портрет императора в вестибюле 1-й гимназии описан так: «на кровном аргамаке, крытом царским вальтрапом с вензелями, поднимая аргамака на дыбы, сияя улыбкой, в треуголке, заломленной с поля, с белым султаном, лысеватый и сверкающий Александр вылетал перед артиллеристами. Посылая им улыбку за улыбкой, исполненные коварного шарма, Александр взмахивал палашом и острием его указывал юнкерам на Бородинские полки…»

Другое описание встречаем в «Повести о жизни» Константина Паустовского: «мы прошли с мамой через белый актовый зал с портретами императоров. Особенно запомнился мне Александр Первый. Он прижимал к бедру зелёную треуголку. Рыжеватые баки торчали по сторонам его кошачьего лица. Он мне не понравился, хотя за его спиной скакали по холмам кавалеристы с плюмажами».

Легко заметить, что описаны разные портреты в разных местах. Правда, оба писателя, при всей автобиографичности своих текстов, стремились, всё же, к художественной, а не к документальной правде. К тому же, Паустовский излагал свои детские впечатления, которые, по умолчанию, на точность не претендуют.

Булгаков пишет о портрете в холле, Паустовский – о портрете в актовом зале. К сожалению, на известных фотографиях из юбилейного альбома 1912 года опознанию поддаются только два портрета: актовом зале – это Александр III; на фото со сценой экзамена – Александр II.

Ещё одна сложность состоит в том, что оба описания не соответствуют ни одному достаточно широко известному живописному изображению Благословенного императора.

У Паустовского, скорее всего, имеется в виду портрет работы Джорджа Доу, написанный в 1819–1822 годах в нескольких вариантах. Конкретно – тот вариант, который хранится сейчас в Петергофе. Правда, на этой картине Александр один, никаких холмов и кавалеристов с плюмажами нет. Хотя, возможно, речь шла о специально написанном портрете с дорисованным фоном.

Так же проблема с конными портретами. В наибольшей степени подходит под описание портрет Ореста Кипренского, но там нет ни палаша, ни артиллеристов. Вообще, насколько нам известно, ни один из официальных портретов не изображает императора в гуще сражения, тем более – Бородинской битвы, в которой он участия не принимал. Не исключено, что Булгаков, не интересующийся живописью, дофантазировал реально имевшиеся портреты в соответствии со своими задачами. Или взял за образец какую-то открытку или даже лубок.

Конный портрет на фоне битвы больше соответствовал военно-бивуачной обстановке. А Бородинская битва, несмотря на весь героизм русских войск, закончилась взятием Москвы и её пожаром. Так же и в «Белой гвардии» Киев пал, несмотря на героизм его немногочисленных защитников.

Есть тут и ещё один намёк, чисто булгаковский, – Александр Благословенный в Бородинской битве участия не принимал. Ему хватило Аустерлица. Но и гетман Скоропадский участия в обороне города не принимает – он бежит. В обоих случаях ключевые события происходят без участия монархов и в обоих случаях они несут ответственность за поражение – во всяком случае, в глазах писателя (никто из серьёзных историков, кажется, не высказывал гипотезы, что присутствие российского императора могло изменить исход Бородинского сражения).

Перенести портрет в вестибюль Булгакову, скорее всего, потребовалось из соображений чисто драматургических – очень может быть, что во время написания соответствующего эпизода романа он уже думал о его сценическом воплощении. Вестибюль просторнее, там логичнее проводить построение дивизиона. В пьесе вестибюль и лестницы вообще играют важную роль.

А как решали эти вопросы постановщики?

На фотографиях МХАТовской постановки «Дней Турбиных» портрет императора виден совершенно отчётливо – это копия уже упомянутой картины Доу. Насколько можно понять, драматурга этот ход театрального художника Николая Ульянова вполне устроил. Благо, в пьесе портрет и не описывается. Но косвенно этот момент свидетельствует в пользу версии о том, что, по крайней мере, один из портретов (вероятно – запомнившийся Паустовскому) был именно копией с портрета Доу.

В фильме «Дни Турбиных» режиссёр Владимир Басов и художник Александр Пархоменко использовали конный портрет работы Кипренского, написанный в 1820 году. Как наиболее близкий к булгаковскому описанию.

Сергею Снежкину пришлось сложнее всех – он-то снимал именно «Белую гвардию» и старался в мелочах следовать тексту (не в мелочах он внёс очень существенные изменения). Режиссёр и художники Григорий Пушкин и Дмитрий Онищенко подошли к вопросу творчески. У них в фильме используется полноценное батальное полотно, на котором изображена Бородинская битва.

Фигура императора была взята с конного портрета работы Франца Крюгера, написанного в 1837 году для Военной галереи Зимнего дворца, и бесхитростно вклеена на фрагмент картины Петера фон Гесса «Сражение при Бородине 26 августа 1812 года» (1843 г.). Благо, на оригинальном полотне рядом с раненным Петром Багратионом находилась конная фигура. В новом варианте Багратион лежит у ног коня императора.

При всех натяжках, данное Булгаковым описание было соблюдено – действительно Александр на поле Бородинской битвы и даже кем-то командует. Пушек, правда, нет, но в кадрах фильма этого и не видно. Вообще же идея реализована отлично.

И, всё же, какой именно портрет описывал Булгаков, мы так и не узнаем…

Мадам Анжу, Кличко и «нехорошая квартира»

Как мы помним, по Булгакову, «магазин “Парижский шик” мадам Анжу помещался в самом центре Города, на Театральной улице, проходящей позади оперного театра, в огромном многоэтажном доме, и именно в первом этаже». И занят он был сборным пунктом добровольцев под руководством полковника Малышева, которому представили Алексея Турбина Мышлаевский и Карась.

Дом этот вполне исторический, существует в Киеве по сей день, хотя, как установил Ярослав Тинченко, никакого сборного пункта там не было, равно как не было и «шляпного магазина мадам Анжу».

О доме

Дом действительно находится на углу улиц Богдана Хмельницкого (ранее – Ленина, Фундуклеевская, Кадетская) и Николая Лысенко (Театральная), сразу за зданием оперного театра, причём его видно с Владимирской – выступает из-за театра.

Пятиэтажный дом был построен в 1900 году по проекту гражданского инженера Николая Яскевича. Конец XIX – начало XX века – время смелых архитектурных экспериментов. В случае с данным зданием экспериментальным было внешнее оформление в стиле необарокко – масса рельефных деталей, делающих фасад исключительно пёстрым, пожалуй, даже безвкусным (как шутят современные архитекторы: «сделайте мне как у графа Х, только всего побольше»).

Угол дома венчала башня, над карнизом была помещена надпись «Дом Николая Николаевича Самонова» (кстати, он сам был городским архитектором), на углу, под башней, значились даты: «1900–2000». Судя по всему, эти даты охватывали период запланированного существования дома.

Уже к началу Первой мировой войны дом поменял хозяина, а при Советской власти был национализирован. К началу XXI века состояние его было далеко от идеального. В частности, исчезла башенка с датами и фамилия Николая Самонова (впрочем, под карнизами осталась монограмма «НС»).

В 2001 году здание капитально отреставрировали, оборудовали лифтом и надстроили двухэтажной мансардой. Вместо снесённой башенки были построены четыре новых, а на фасаде появились цифры «1900–2001».

Всё это, разумеется, не случайно – дом приглянулся Виталию Кличко, который не только провёл все эти недешёвые операции, но и разыскал в архивах исторические фотографии здания и заказал реставрацию с сохранением исторического стиля. В мансарде размещены квартиры самого Кличко и его родителей (иногда говорят, что там же живёт Владимир Кличко), площадью 250 и 222 кв. м. При этом, как говорит сам Кличко, квартира «оформлена на меня, живу я с женой и детьми. Как Герой Украины, пользуюсь льготами на “коммуналку”. А вторая квартира, смежная, оформлена на моих родителей. Мой отец – чернобылец, отсюда и льготы».

Мадам Анжу

На первом этаже дома действительно размещается магазин. Сейчас это ювелирный и часовой салон ТМ “Montblanc”. В 1918 году на этом месте располагался магазин женского и детского готового платья К. Ф. Савельевой (по другим данным, хозяйку звали Ольга).

Булгаков поменял магазин одежды на шляпный салон из драматургических соображений – роман повествует о сломе старой, нормальной жизни. Если одежда нужна в любой ситуации, то дамская шляпка – принадлежность мирного времени.

Тайна самой мадам Анжу, вероятно, так никогда и не будет раскрыта, хотя ключом к имени могла бы быть дворовая песня о мадам Анжу:

«И прихожу к мадам Анже,

Она лежит вся в неглиже.

И я бросаюсь на Анжу,

С неё срываю неглижу».

Только вот слова этой песни были написаны Владленом Бахновым и положены на музыку Александром Дольским в 1950-е годы, и, кажется, даже не в Киеве. Правда, связь может быть и обратная – Бахнов прочитал когда-то «Белую гвардию» и использовал запомнившееся имя… Возможно, за основу была принята ещё более старая песня, но кто ж теперь скажет?

Портал

Магазин мадам Анжу находится в близкородственной связи с московской «нехорошей квартирой». Совпадений много, и все они не случайны.

Начнём с того, что сам роман «Белая гвардия» писался в той самой квартире № 50 в доме № 10 по Большой Садовой. Дом и квартира фигурируют во многих произведениях Булгакова.

Магазин мадам Анжу и «нехорошая квартира» имеют схожее назначение – это своеобразный «портал», который меняет жизнь людей.

Вспомним: что случилось с героем Булгакова в магазине мадам Анжу? Сначала он превратился там из обычного врача во врача военного, приписанного к мортирному дивизиону, а потом – в беглеца… Именно бегство Турбина из магазина, его последующее ранение и знакомство с Юлией Рейсс – один из ключевых моментов «Белой гвардии».

Ещё 10–15 лет назад экскурсоводы проводили группы по дворам, по маршруту Турбина – до самого здания правления Юго-Западной железной дороги. Сейчас дворы закрыты.

Квартира № 50 ещё более фантастична. Вспомним Андрея Фокича Сокова, который вошёл в квартиру буфетчиком Варьете, а вышел – перспективным пациентом клиники Первого МГУ (сейчас – Первый МГМУ им. Сеченова, – кстати, дом на Большой Пироговской, в котором жил Булгаков, фактически находится в окружении корпусов «Сеченовки»).

Или, вот, один из жильцов квартиры, «фамилия которого была, кажется, Беломут», за которым однажды утром «заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась».

Любопытный момент – в одной из ранних редакций романа фамилия жильца была Баломут, а это один из возможных переводов на русский язык фамилии Булгаков. И ведь действительно – зашёл в эту квартиру Булгаков в качестве человека с неопределённым статусом, а вышел автором романа, который, будучи поставлен на сцене легендарного МХАТ, принёс ему всесоюзную славу… Вот уж точно – портал.

Прах хлама

Одно из значимых мест булгаковского Киева – описанный в «Белой гвардии» «величественный, до белого утра гремящий тарелками, клуб ”Прах” (поэты – режиссёры – артисты – художники) на Николаевской улице». Улица многократно меняла название (сейчас она носит имя архитектора Владислава Городецкого), но здание всё ещё существует.

Начать, пожалуй, стоит с клуба. Булгаковское название классное, вполне авангардистское или футуристическое. Однако смущают «режиссёры» (как-то они не к месту) и отсутствие писателей.

Смущает это всё не зря. Клуб на самом деле назывался «ХЛАМ» – художники, литераторы, артисты, музыканты. Располагался он действительно на Николаевской, 5 – в пустующем подвале гостиницы «Континенталь». И действительно был одним из главных центров культурной жизни белого Киева.

Впрочем, культурная элита по тем временам жила небогато, потому посетителям предлагали самые дешёвые продукты. Правда, «морковный чай и монпансье», упоминаемые Утёсовым, всё же некоторое преувеличение – кофе там был, равно как вино и биточки.

Надпись на фронтоне гласила: «Войдя сюда, сними шляпу, может быть, здесь сидит Маяковский».

Маяковский там, однако, не сидел (он в Киеве бывал, но в то время, когда «ХЛАМа» ещё/уже не было). Среди посетителей была преимущественно творческая молодёжь: Илья Эренбург, Константин Паустовский, Виктор Шкловский, Юлий Хайт, Осип Мандельштам (он, кстати, познакомился там со своей будущей женой Надеждой Хазиной), заходили Леонид Утёсов, Аверченко с Тэффи. Минимум один раз выступал Вертинский.

Вопрос о том, бывал ли там Булгаков, остаётся дискуссионным. С одной стороны, к творческой элите в то время он себя не относил. С другой стороны, интерес к культуре проявлял. В любом случае он застал деятельность этого клуба, поскольку приехал в Киев примерно в то же время, когда «ХЛАМ» был создан (весной 1918 года). Закрыт же клуб был то ли в августе, то ли в конце 1919 года.

Паустовский: «По вечерам я иногда ходил в литературно-артистическое общество на Николаевской улице. Там в ресторане выступали с эстрады бежавшие с севера поэты, певцы и танцоры. Пьяные вопли прерывали тягучее скандирование стихов. В ресторане всегда было душно, и потому, несмотря на зиму, иногда приоткрывали окна. Тогда вместе с морозным воздухом в освещённый зал влетал и тут же таял снег. И явственней была слышна ночная канонада».

Виктор Шкловский потом, в СССР, станет одним из лидеров «Левого фронта искусств» (ЛЕФ). Он сильно раздражал Булгакова, и тот не пожалел ядовитых красок, описывая Михаила Шполянского. Название группы, к которой принадлежал булгаковский Шполянский, – «Магнитный Триолет» – опять же отсылает нас к Маяковскому и ЛЕФу – сестру Лили Брик звали Эльза Триоле…

Само здание гостиницы было построено в 1895–1897 годах на месте бывшей усадьбы профессора медицины Фёдора Меринга. Проектировали здание выдающиеся архитекторы киевского модерна – Георгий Шлейфер и Эдуард Брадтман. Иногда также упоминают Городецкого – он действительно принимал участие в застройке улицы, но этого дома, кажется, не касался. Стиль – эклектика с элементами неоклассицизма, барокко, неоренессанса.

Возведение отеля обошлось в миллион руб лей, а реклама сообщала: «Гостиница “Континенталь” по расположению помещений, удобствам и красоте отделки соперничает с лучшими гостиницами Европы». В гостинице были паровое отопление и горячая вода (по тем временам – особое удобство, бывшее отнюдь не во всех домах даже в центральных районах), вентиляция, электрическое освещение и лифты.

Стоимость суток проживания в отеле достигала 15 рублей, что сравнимо с половиной месячного заработка рабочего. В гостинице останавливались многие знаменитости: певцы Фёдор Шаляпин и Леонид Собинов; артисты Вера Комиссаржевская и Всеволод Мейерхольд; поэты Константин Бальмонт и Осип Мандельштам; звезда «немого» кино, французский актёр Макс Линдер; шахматист Михаил Чигорин.

В 1906 году Шаляпин устроил в соседнем здании конного цирка Крутикова бесплатный концерт для рабочих киевских заводов. Несмотря на то, что вход в помещение был по билетам, на не особенно широкой улице собралась огромная толпа народа. Попасть в цирк через центральный вход было просто невозможно. Тогда Шаляпин полез через крышу… Он тогда исполнил официально не одобряемую песню «Дубинушка», за что был удостоен «отеческого внушения» со стороны генерал-губернатора.

В 1918 году в цирке Крутикова избирался гетманом Павел Скоропадский. В 1941 году он был разрушен, сейчас на этом месте – кинотеатр «Украина».

В 1941 году здание гостиницы «Континенталь», в котором размещались части штаба немецкой 6-й армии (в здании находился телефонный узел), было взорвано и полностью выгорело. Однако после войны его восстановили и включили в комплекс зданий Киевской консерватории. При этом изменилась нумерация – улица Маркса/Городецкого стала короче на один дом.

Писатель на балконе Понтия Пилата

Нередко приходится читать рассуждения в том духе, что Булгакову легко было писать разного рода фантасмагории вроде «Дьяволиады» или «Мастера и Маргариты». Он ведь наркоман – описывал свои видения… Почему-то таким критикам не приходит в голову применить ту же логику к железно реалистичной «Белой гвардии».

На самом деле Булгаков в творчестве руководствовался своей же максимой, описанной в «Театральном романе»: «Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует». Поэтому практически любая сценка из его книг имеет более или менее реальную историю.

Возьмём, например, знаменитую фразу Воланда:

«– Дело в том… – тут профессор пугливо оглянулся и заговорил шёпотом, – что я лично присутствовал при всём этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас – никому ни слова и полный секрет!..»

Трудно поверить, но фраза эта – автобиографическая. Не знаем, был ли во всех указанных местах Воланд (наверное, был – ему по статусу положено), но вот Михаил Афанасьевич Булгаков был точно.

Было это, разумеется, не в Иерусалиме, а вовсе даже наоборот – в Киеве. Более того, во вполне конкретном месте – в здании Киевского общества содействия начальному образованию («Народной аудитории») по улице Бульварно-Кудрявской, 26. С датой сложнее – это был 1918-й или 1919 год, но вот месяц и день покуда неведомы.

Начнём, пожалуй, с КОСНО (очевидно, при создании общества вопросы благозвучности аббревиатуры никого не интересовали) и его здания.

В 1882 году группа преподавателей Университета Св. Владимира и гимназий Киева решила организовать в городе «народные чтения». Публичные лекции как форма народного просвещения в то время только входили в моду. Первоначально общество для своей деятельности арендовало помещение в Контрактовом доме на Подоле, затем – в Дворянском клубе на Крещатике, в частном доме по улице Московской, 46. Это было неудобно, и в 1893 году было принято решение построить собственное здание, для чего устроили сбор средств. В 1895 году было построено первое здание по проекту архитектора Николая Белелюбского.

Авторитет общества быстро рос, лекции собирали всё больше слушателей. Большое значение имело то, что президентом правления Общества избрали авторитетнейшего профессора химии Киевского политехнического института Михаила Коновалова. В 1904 году в состав общества входило более 270 человек (в основном – преподаватели университета и политеха).

В 1909 году здание было перестроено по проекту архитектора Валериана Рыкова, который входил в состав правления общества. Оно было существенно расширено вглубь участка, а фасад приобрёл черты французского ренессанса. Теперь в здании были большой лекционный зал, библиотека, комнаты для кружков, чайная.

Народная аудитория предоставляла свои помещения и другим организациям. Тут, например, располагалась Комиссия медицинских народных чтений. 26 декабря 1897 года (по старому стилю) она проводила лекцию «О чуме».

4 марта 1917 года тут состоялось учредительное собрание киевского Совета рабочих депутатов, а 6 марта – первое легальное собрание Киевской организации РСДРП(б).

В 1918 году КОСНО прекратило своё существование, но вот Народная аудитория продолжала существовать, предоставляя свои площади различным организациям.

В частности, работал тут Молодёжный драматический театр. В ряду постановок этого коллектива была мистерия «Царь Иудейский», по одноимённой пьесе К. Р. Премьера состоялась 15 октября 1918 года. Режиссёром был Леонид Лукьянов (позже он работал в Московском Камерном театре и участвовал в постановке булгаковского «Багрового острова»). Спектакль шёл с большим успехом и в 1919 году был даже перенесён на сцену театра Соловцова (ныне – театр им. Франко).

Именно присутствуя на этом спектакле, Михаил Афанасьевич визуализировал свои представления о событиях «четырнадцатого числа весеннего месяца нисана» в Иерусалиме. Также он наверняка читал пьесу и, в особенности, комментарии к ней, которые были написаны на основе большого количества источников и литературы. Просто удивительно, что в булгаковедческой литературе так редко упоминается столь ценный источник.

Для начала – кто такой К.Р.? Это фигура достаточно известная – великий князь Константин Константинович Романов (1858–1915 гг.), внук императора Николая I. В разное время он был главным начальником Военно-учебных заведений, президентом Императорской Академии наук, возглавлял Императорское Русское археологическое общество, Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии, Императорское Православное Палестинское общество.

К.Р. был известным для своего времени поэтом, некоторые стихи которого были переложены на музыку Петром Чайковским и стали романсами, а песня «Умер бедняга в больнице военной» стала народной. Он перевёл на русский язык «Гамлета» Шекспира.

Стихотворная пьеса «Царь Иудейский» – единственное драматическое произведение К. Р. Она была написана в 1913 году и посвящена важнейшим событиям евангельской истории – от вступления Иисуса в Иерусалим, до Воскресения. Главный герой – иудей Иосиф, уверовавший в Христа. Самого Иисуса, Богоматери и апостолов в пьесе не было (позже Булгаков использует этот приём в пьесе «Последние дни», где Пушкин тоже отсутствует).

Первоначально пьесу предполагалось ставить на сцене одного из петербургских театров, композитор Александр Глазунов написал музыку, но… её «зарубил» Святейший Синод.

Во-первых, в то время в принципе не было принято ставить спектакли на библейские темы. «Автор выводит на сцену исторические личности, высоко чтимые Православной церковью. Кроме того, некоторые из действующих лиц пьесы произносят такие слова о Христе, которые не должны быть произносимы на театральных подмостках». И вообще – театр, с точки зрения церкви, – низкое лицедейство и не предназначен для воспроизведения святой истории. Об этом Константину Константиновичу писал, например, архиепископ Сергий (будущий Патриарх).

Во-вторых, в это трудно поверить, но в то время духовное образование в принципе не предполагало сколько-нибудь глубокого знания Нового Завета (что и не удивительно при низком уровне грамотности). Обходились Псалтирью.

Великий князь всё же поставил пьесу при помощи режиссёра Николая Арбатова в 1914 году в Эрмитажном театре. В постановке приняли участие свыше 200 человек. Это были актёры-любители из труппы «Измайловский досуг». Сам Константин Константинович исполнил главную роль Иосифа Аримафейского. Запрет Синода удалось обойти за счёт десяти открытых репетиций, на которых присутствовало около 3 тысяч человек. Спектакль пользовался огромной популярностью и наделал шума.

На премьере присутствовал император Николай II. Пьеса ему понравилась, и он разрешил её издать. Против публикации текста Синод не возражал. Драма была вскоре переведена на девять языков. В России к 1916 году она выдержала пять изданий общим тиражом 50 тысяч экземпляров.

Однако поставить её для широкой публики стало возможно только после революции, когда духовная цензура была отменена как явление. Ставили пьесу не только в Киеве. Арбатов ставил её в театре Незлобина в Петрограде и Москве (прошло около 180 представлений). Ставилась она также в Екатеринбурге и Одессе. В 1918 году по драме был снят кинофильм с тем же названием, но он был признан неудачным. В 1992–1994 годах спектакль ставился в Малом театре.

Преувеличивать влияние пьесы К.Р. на творчество Булгакова не следует – ершалаимские главы «Мастера и Маргариты» построены совсем иначе, чем пьеса К. Р. Но сама возможность описать и показать на сцене события евангельской истории и соучастие в них как зрителя произвела, безусловно, на Булгакова впечатление. Плюс – визуализация пространства.

Достаточно вспомнить описание места заседания суда Пилата из произведения К.Р. (который, в свою очередь, пользовался археологическими реконструкциями Николая Маккавейского) и сравнить с указаниями, рассыпанными по тексту «Мастера и Маргариты»:

«Перистиль дворца Ирода Великого. Две стены, сходящиеся под прямым углом в глубине сцены. В правой стене две двери: первая, ближайшая к зрителю, на судейский помост (лифостротон или гаввафу), заперта до явления двадцатого; вторая дверь во внутренние покои Пилата. В левой стене, по середине, закрытая занавеской третья дверь, ведущая к выходу из дворца. Между дверьми в правой стене ниша с мраморной статуей. Отступя от стен и параллельно им идёт колоннада из нескольких колонн, на которых утверждено перекрытие, образующее навес над проходом между стенами и колоннами; пол этого прохода выше уровня сцены на четыре мраморные ступени, ведущие к каждой из трёх дверей. (…) По середине мраморного мозаичного пола фонтан. Отверстие в потолке затянуто лёгкой тканью, сквозь которую сверху проходит свет. Богатая обстановка: ложе, столы, кресла, скамьи, мраморы, бронза, вазы с цветами, курильницы, светильники, ковры, дорогие ткани. Предрассветный сумрак».

Явно у К.Р. позаимствованы некоторые сцены и описания. Мирон Петровский указывает, например, на сходство сценки с Александром и Лией, чьё свидание в Гефсимании было сорвано появлением стражников, ведущих Иисуса, со сценкой свидания Низы и Иуды Искариота у Булгакова. Кстати, Иуда встречает по пути конный римский, а потом сирийский патруль, причём второй точно следует из Гефсимании (т. е., путём, которым ранее вели Иисуса).

В общем, киевские впечатления всплывают в самых неожиданных местах булгаковского творчества.

Женская школа, которую брал штурмом герой «Белой гвардии»

На пересечении улиц Обсерваторной и Бульварно-Кудрявской в Киеве находятся несколько исторических зданий модерновой архитектуры – неоготический особняк барона Штейнгеля, здание благотворительной поликлиники, доходный дом Септера и здание Женской торговой школы. Именно в этом здании находился склад, который захватил полковник Най-Турс.

Здание было построено в 1901 году на средства сахарного магната Николы Артемьевича Терещенко, в честь его покойной жены Пелагеи Георгиевны. Проект строительства разработан гражданским инженером Павлом Голландским, строительные работы выполнила контора известного киевского подрядчика Льва Гинзбурга.

Место было выбрано не случайно – ниже по улице находилось здание Первого коммерческого училища. Напротив, как видно на старой фотографии, находилось здание вольного пожарного общества (добровольной пожарной дружины) с каланчой. Это одно из двух мест, которое мог иметь в виду Александр Вертинский, когда писал: «тут тогда торговали мороженым, а налево была каланча» (мороженым торговали в доме Септера, прямо напротив школы).

К моменту открытия здания в октябре 1902 года школа существовала уже три года. Её учредителем выступило Общество распространения коммерческого образования в Киеве, основанное известными предпринимателями – Я. Н. Бернером, М. П. Дегтерёвым, С. С. Могилевцевым, Н. А. Терещенко и Н. И. Чоколовым. Все эти люди оставили значимый след в истории города (в честь последнего назван даже один из исторических районов города).

Делами школы управлял дамский комитет. В 1908 году в его состав входили дочери Пелагеи Георгиевны и Николы Артемьевича – Мария Иващенко, Ефросиния Сахновская, Варвара Ханенко и Ольга Терещенко, невестки – Елизавета и Надежда Владимировны Терещенко (Хлоповы) и Елизавета Михайловна Терещенко (Саранчева).

Предназначалось школа для девушек из семей разночинцев и была первым в Российской Империи учебным заведениям для недворянских дочерей. По статистике 1913 года, большинство учащихся составляли дети крестьян (42), затем – мещан (41); по вероисповеданию – 75 % православных, 8 % иудеек, 13 % католичек.

На первом этаже находились канцелярия, рабочие кабинеты для учителей, квартира инспектора школы (кабинет, служебная и личная гостиные, две спальни, столовая, детская, комната для прислуги, ванная, туалет, кухня – с выходом на хозяйственный двор). На втором этаже – четыре просторные классные комнаты, библиотека, рекреационный зал, буфет. В подвале – котельная водяного отопления, амбары и помещение дворника.

Кроме арифметики, геометрии, основ коммерции и бухгалтерского дела здесь преподавали русский и немецкий языки, каллиграфию, домоводство, гимнастику и Закон Божий.

С началом Первой мировой войны в школе разместился рассчитанный на 120 кроватей 3-й Георгиевский этапный госпиталь им. Муравьевых-Апостолов-Коробьиных – наследников Федора Артемьевича Терещенко по его дочери Надежде.

В 1923 году здесь (теперь уже на улице, получившей имя члена Центральной Рады Евгения Нероновича) располагались 1-е социально-экономические курсы. Потом они стали 1-й торговой профшколой, которая в 1929 году стала уже 4-й кооперативной профшколой, а затем кооперативным техникумом.

В 1931 году сюда же переместили с ул. Энгельса (Лютеранской) немецкую среднюю школу № 24. Занятия в ней проводились в первую смену, а в техникуме – во вторую.

В период немецкой оккупации (1941–1943 гг.) в здании работала школа для детей фольксдойче.

После освобождения Киева 24-я школа открылась вновь. Среди её учеников был Сергей Никитич Хрущёв. Бывало, заходила сюда жена первого секретаря Нина Петровна – она очень тщательно следила за тем, чтобы сыну не завышали оценки. Школа находилась здесь до 1970 года, после чего перешла на Сырец (ул. Коротченко).

Сейчас в здании находится ректорат Киевского педагогического университета им. Бориса Гринченко. В сквере рядом установлен памятник ему.

Ну и небольшой историко-литературный эпизод: в 1918-м в подвале здания со стороны Обсерваторной находился военный склад (сейчас там парикмахерская, в которую ходил автор книги), а в крыле здания сверху размещалось одно из подразделений управления снабжения гетманской армии.

По наиболее распространённой версии, именно сюда ломился со своими кадетами полковник Най-Турс – за валенками и папахами:

«В отделе снабжения, помещавшемся в прекраснейшем особнячке на Бульварно-Кудрявской улице, в уютном кабинетике, где висела карта России и со времён Красного Креста оставшийся портрет Александры Фёдоровны, полковника Най-Турса встретил маленький, румяный странненьким румянцем, одетый в серую тужурку, из-под ворота которой выглядывало чистенькое бельё, делавшее его чрезвычайно похожим на министра Александра II, Милютина, генерал-лейтенант Макушин.

Оторвавшись от телефона, генерал детским голосом, похожим на голос глиняной свистульки спросил у Ная:

– Что вам угодно, полковник?

– Выступаем сейчас, – лаконически ответил Най, – пгошу сгочно ваэнки и папахи на 200 человек».

Тогда с этой стороны был отдельный вход, и проходить через госпиталь было необязательно.

Музей Ленина, в котором заседал Петлюра

Здание с куполом и длиннейшим лепным фризом, изображающим античных героев, всегда привлекает внимание посетителей столицы Украины. Тем более что находится оно в самом центре города – неподалёку от пересечения Владимирской и бульвара Тараса Шевченко – и примыкает к зданию Первой киевской гимназии (жёлтый корпус университета).

Сейчас там находится городской дом учителя, но у здания была богатая история. Ранее там находился музей В. И. Ленина, изначально это был Педагогический музей, а в 1917–1918 годах там заседала Центральная Рада.

Ещё в 1899 году Министерство народного просвещения России разрешило Киевскому учебному округу основать Педагогический музей. Он появился в Киеве (в числе первых в России) в 1901 году. Его коллекция, при отсутствии собственного помещения, размещалась в зданиях Первой Киевской дворянской и Пятой Киево-Печерской мужской гимназий, отчасти – в здании Троицкого народного дома (сейчас – Театр оперетты), позднее в стенах Высших женских курсов на Фундуклеевской (Хмельницкого) улице.

Большинство экспонатов имело прикладное значение: школьные парты, книги по географии, истории, литературе, атласы, глобусы, репродукции картин знаменитых художников, фотографии, математические принадлежности, минералы, физические и химические приборы, гербарии, чучела птиц и зверей, спортивные снаряды и т. п. В основном они попали в Киев из Парижа, где до этого участвовали во Всемирной педагогической выставке, состоявшейся в 1900 году.

Специальное здание музея было построено как дар городу за средства мецената Семёна Могилевцева, который выделил полмиллиона рублей. Семён Семёнович – потомственный купец, известный брянский лесопромышленник. После окончания юридического факультета Петербургского университета он работал нотариусом и судьёй в Брянске, а в 1876 году занялся торговлей лесом в Киеве, построив первый в городе паровой лесопильный завод (как раз начинался строительный бум). С 1886 по 1897 год был казначеем и директором Киевского городского кредитного общества.

Братья Семён и Павел Могилевцевы известны масштабными благотворительными проектами в Брянске и Киеве. В первом, благодаря их финансированию появились гимназия, женское училище, больница, водопровод. Не менее масштабной была благотворительность Семёна Семёновича в Киеве, где он строил больницы, помог купить помещение для станции скорой помощи, входил в совет попечителей Политехнического института. Его усилиями в 1895 году получил электрическую иллюминацию крест на памятнике Св. Владимиру на Владимирской горке. Украшением города стал его особняк на Липках – знаменитый «Шоколадный домик», в котором сейчас находится филиал киевской картинной галереи (бывший Киевский музей русского искусства). При всём этом он был человеком до крайности скромным.

В качестве архитектора был приглашён молодой ещё малоизвестный Павел Алёшин, который впоследствии украсит город множеством интересных зданий в самых разнообразных стилях.

Здание Педагогического музея построено в неоклассическом стиле, но уже в нём можно заметить черты модерна и конструктивизма. Дом обложен инкерманским камнем. Резной скульптурный фриз на тему истории развития просвещения (в центре – фигура Аполлона), охватывающий здание по третьему этажу, выполнен по проекту петербургских скульпторов Леопольда-Августа Дитриха и Василия Козлова. Чугунная ограда отлита по рисунку Александра Беретти.

Закладка музея состоялась 30 июня 1910 года, в день рождения престолонаследника, ему было дано имя Цесаревича Алексея (большая честь для любого учреждения того времени). По требованию Могилевцева, дед которого был крепостным, открытие здания должно было состояться во время празднования 50-летия отмены крепостничества. Вёл строительство известный киевский подрядчик Лев Гинзбург, и в течение года все работы были завершены.

Открытие музея состоялось 28 сентября 1911 года. К этой дате известный киевский ювелир Иосиф Маршак изготовил серебряный макет здания, ныне находящийся в экспозиции Государственного исторического музея Украины. Предполагалось, что на открытии должны будут присутствовать члены царской семьи, но покушение на Столыпина вынудило отложить мероприятие. Впрочем, Столыпин успел здание осмотреть.

5 октября 1912 года в этом доме открылись лекционный, концертный и выставочный залы, библиотека на 80 тысяч томов и читальный зал, образцовые кабинеты наглядных пособий (физический, химический, естествознания), непосредственно музейная экспозиция.

Учителя со всей России приезжали сюда делиться опытом, проводили лекции светила мировой педагогической науки. Здесь же выступали с концертами симфонические и хоровые коллективы. Безопасность осуществляло Киевское общество охраны памятников старины и искусства. Благодаря поддержке киевских купцов до 1915 года посещение Педагогического музея было бесплатным для всех категорий населения.

С началом Первой мировой войны музей был эвакуирован в Курск и Орел, а в его помещении размещалась Лётная военная школа.

В 1917–1918 годах в здании Педагогического музея работала Центральная Рада. Именно здесь была провозглашена 20 ноября 1917 года Украинская Народная Республика, а 22 января 1918 года принят IV Универсал (о независимости).

7 ноября 1917 года в Педагогическом музее была открыта Украинская академия Педагогических наук. Вскоре здесь начала свою работу и Украинская государственная академия искусств.

Здание стало свидетелем трагических событий декабря 1918 года, когда город взяли войска Директории Симона Петлюры. В музее были заперты около тысячи пленных офицеров. 27 декабря в него была брошена бомба, от взрыва которой пострадали более 70 человек. Среди прочих в этой импровизированной тюрьме содержался Николай Афанасьевич Булгаков, которому, однако, удалось бежать. Естественно, здание упомянуто в «Белой гвардии» Михаила Булгакова (пресловутый «магазин мадам Анжу» находится от него буквально в квартале).

После занятия города красными здание использовалось в том же качестве – как тюрьма для офицеров.

С 1921 года тут размещался Пролетарский музей, с 1924-го – Музей Революции, устраивались художественные выставки. Часть помещений занимал Киевский облисполком.

В 1934 году дом было решено передать под филиал Центрального музея В. И. Ленина. Хотя Ленин в Киеве никогда не бывал, экспонатов оказалось настолько много, что потребовались перестройка и расширение здания. Эту работу провёл тот же Павел Алёшин. В результате объём строения существенно увеличился, и образовался внутренний дворик. Музей въехал сюда в 1938 году.

В 1941 году, перед отступлением советских войск из Киева, Музей Ленина был заминирован радиоуправляемыми минами (около трёх тонн тротила). Немцам удалось обезвредить взрывчатку (сюжет о разминировании вошел в один из выпусков «Deutsche Wochenschau»). На фото военных лет видно, как немецкие сапёры выносят из здания ящики взрывчатки и складывают их под стену.

В 1942–1943 годах в здании находился Музей древнейшей истории, куда перевезли археологическую коллекцию из Киево-Печерской лавры под руководством д-ра Гримма из Галле.

С 1943 года здесь вновь находился музей Ленина, который в 1982 году переместился в новое здание на площади Ленинского Комсомола (ныне Европейская площадь).

После этого здание стало ближе своему первоначальному назначению, его занял городской Дом Учителя.

В 1998 году рядом был установлен памятник руководителю Центральной Рады Михаилу Грушевскому (место выбрано также с учётом того, что историк некоторое время жил в здании первой мужской гимназии – тогда в учебных заведениях были предусмотрены комнаты для преподавателей).

Такая вот история киевского дома, ставшего свидетелем всех основных событий XX века.

Бал мертвецов

Путешествуя по Фундуклеевской улице Ленина имени Богдана Хмельницкого, вы рано или поздно заметите явно старинный, изрядно запущенный дом под номером 37.

Вывеска на доме свидетельствует о том, что тут находится Национальный музей медицины Украины. Содержимое музея, как полагается, довольно жуткое, просто так заходить туда нельзя – только в составе экскурсии. Музей в здании находится с 1973 года, и разместился он там вовсе не случайно – здание было изначально связано с медициной.

Дом был построен в 1853 году по проекту знаменитого архитектора Александра Беретти (отцу и сыну Беретти Киев во многом обязан своим нынешним обликом) как Анатомический театр медицинского факультета Киевского университета Св. Владимира.

Вообще медицинский факультет был создан в университете в 1841 году путём перевода Виленской медико-хирургической академии. Изначально он находился в комплексе зданий университета на улице Владимирской, но с анатомическим театром надо было что-то делать – учреждение, как вы понимаете, не слишком ароматное. Вот и построили морг на отшибе, практически на окраине тогдашнего Киева (дальше начинался Афанасьевский яр).

Основу театра составили коллекции его первого директора – анатома Александра Вальтера, а также невролога и психиатра Владимира Беца. В театре проходил учебный процесс. В частности, частенько тут бывал студент медицинского факультета Миша Булгаков, описавший его в «Белой гвардии» (сцена поисков тела Най-Турса).

И уж наверняка он слышал о жуткой истории, которая произошла в этом здании на рубеже веков.

Как-то раз ночью один из жителей Афанасьевского яра, служившего убежищем нищим и прочим асоциальным элементам (о его населении можно прочитать в «Повести о жизни» Константина Паустовского), проходя мимо здания, был испуган до одури – за плотно занавешенными окнами двигались фигуры, оттуда доносился гомон голосов и музыка. Не иначе покойники устроили бал…

Бродяга бросился бежать, но, понятно, не в яр (там темно и страшно), а в сторону Оперного театра. Вскоре он был в невменяемом виде задержан городовым и отправлен в околоток, а к зданию театра направлены были полицейские, готовые, если это потребуется, задержать и самого Князя Тьмы.

Этого, правда, не потребовалось. Как оказалось, мертвецы лежали себе тихо и никого не трогали, а безобразие учинил местный сторож. Ему срочно нужно было выдавать замуж дочь, и он счёл возможным провести свадьбу прямо в здании морга.

История умалчивает о том, как отнеслись к инициативе находчивого отца невесты гости (видать, хорошо, раз свадьба состоялась) и как сложилась судьба новобрачных. Но сцена бала мертвецов нашла своё отражение в «Мастере и Маргарите».

«Шевченковская» церковь: известнейший храм Рождества Христова на Украине

Пожалуй, наиболее известный на Украине храм в честь Рождества Христова – «шевченковская» церковь на Почтовой площади в Киеве.

По одной из версий, это одна из старейших церквей Киева, основанная в 1011 году. Впрочем, документ, на котором основывается это предположение, историками считается недостоверным. Так что можно уверенно писать, что первая церковь с этим названием и примерно на этом месте упоминается в источниках в 1543 году (есть упоминания более ранние, но установить местоположение той церкви невозможно). В 1564-м, 1717-м и в 1743 годах её вновь отстраивали (предыдущие, вероятно, сгорели). Последняя церковь была несчастливой – её строили более сорока лет, но в 1804 году она уже пришла в такую ветхость, что грозила завалиться от ветра.

В 1805 году деревянную церковь разобрали, а в 1809–1811 годах отстроили в камне по проекту первого городского архитектора Андрея Меленского, автора многих культовых и гражданских сооружений. Он, например, построил Никольскую церковь на Аскольдовой могиле, колокольню церкви Спаса на Берестове, Контрактовый дом, памятник Магдебургскому праву.

Длительность строительства во многом объяснялась неудачно выбранным местом – новую церковь сдвинули в сторону реки, но при производстве земляных работ выяснилось, что здесь пролегала деревянная труба водопровода XVIII века, вокруг которой возникло заболоченное место. Пришлось отводить воду и насыпать «подушку» из щебня. К тому же у общины было мало средств, и протоиерею о. Михаилу (Луценко) пришлось приложить немалые силы к их сбору – он уговорил пожертвовать часть заработка даже местного нищего! Освятили церковь в 1814 году.

Церковь была построена в характерном для Меленского стиле – классическом, с обязательными портиками (они были предусмотрены изначальным проектом, но реально пристроены только в 1825 году и не ионические, а тосканские) и при этом с округлой (восьмигранной) формой основного объёма здания. С северной стороны к храму была пристроена небольшая двухярусная колокольня. В 1837–1841 годах к храму был пристроен тёплый (отопляемый) придел в честь св. Сергия Радонежского.

Изначально портик выходил на дорогу к Лавре, а сторона, повёрнутая к горе, была заглублена в склон ниже его уровня. После пожара 1811 года новый Подол бы перепроектирован «квадратно-гнездовым» способом, и тыльный вход оказался обращён к новой Александровской улице (сейчас она разделена на улицы Грушевского, Владимирский Спуск и Сагайдачного), причём он занял часть тротуара (почему это важно, будет рассказано ниже). Бывший же главный вход оказался скрыт застройкой нынешней Почтовой площади (такой же объект есть в Москве – здание Центросоюза работы Ле Корбюзье, повёрнутое центральным входом на Новокировский проспект, который так и не был построен).

6 и 7 мая 1861 года в церкви состоялось прощание киевлян с прахом Тараса Шевченко, который перевозили из Санкт-Петербурга в Канев. При большом скоплении людей молебен служили благочинный приходских церквей Подола о. Пётр (Лебединцев) (основатель журнала «Киевская старина») и настоятель храма Иосиф Желтоножский. Для этого им потребовалось получить разрешение от митрополита Арсения (Москвина) и генерал-губернатора Иллариона Васильчикова. По воспоминаниям Лебединцева «на вопрос: кто покойник? получался ответ: “Мужик, но чин на нём генеральский”».

В 1884 году в этой же церкви отпевали Павла Чубинского – автора нынешнего гимна Украины.

В 1892 году вдоль церкви, по нынешнему Владимирскому спуску, была проложена первая в Российской империи линия электрического трамвая. Спуск довольно крутой, и лошади просто не справлялись с подъёмом вагонов. Позже остановка трамвая появилась и с другой стороны церкви – пути шли вдоль Днепра. Сто лет спустя неподалёку от церкви был установлен памятник киевскому трамваю.

Несмотря на то, что при Советской власти Шевченко был канонизирован как «революционный демократ», церковь всё же снесли в 1936 году. К этому времени она, правда, хотя и была внесена в реестр памятников, уже использовалась как общежитие.

В 2002–2003 годах церковь была восстановлена по проекту Юрия Лосицкого и Елены Мирошниченко. Нынешняя церковь представляет собой нечто среднее между изначальным проектом Меленского, восстановленным по эскизам, сделанным на стадии проектирования, и историческим видом, зафиксированным на фотографиях. Например, были воспроизведены предусмотренные проектом люкарны (окна в куполе). Тосканский ордер заменили дорическим; часть внешних украшений, предусмотренных проектом, не была воспроизведена. Естественно, были сделаны новые фрески, но тут произошла «авария»: подготовку выполнили к одному процессу (классическому – по сырой штукатурке), а расписали по-другому, более современному. В результате состояние фресок такое, как будто они 300 лет стояли без ремонта. Снаружи появился барельеф Шевченко, а внутри хранится его посмертная маска.

Поскольку застройка Почтовой площади перед Речным вокзалом была почти вся снесена ещё в советский период, оба входам в церковь доступны. Само здание храма расположено почти на том же месте, где оно было ранее, – учитывая существующую дорожную систему, её несколько сдвинули в сторону Подола.

Церковь использовалась УПЦ КП, а сейчас перешла к ПЦУ.

* * *

Выше мы указали, что размещение колоннады на части тротуара важно. Почему? А дело вот в чём.

В феврале 1919 года мимо церкви бежал от гайдамаков доктор Алексей Турбин, мобилизованный в петлюровскую армию и ставший очевидцем зверского убийства еврея около Николаевского моста. Во второй редакции «Белой гвардии» Михаил Булгаков описывает это так:

«У белой церкви с колоннами доктор Турбин вдруг отделился от чёрной ленты и, не чувствуя сердца, на странных негнущихся ногах пошел в сторону прямо на церковь. Ближе колонны. Ещё ближе… Спину начали жечь как будто тысячи взглядов. Боже, все заколочено. Нет ни души. Куда бежать? Куда? Вот оно сзади наконец, знакомое страшное:

– Стый!

Ближе колонны. Сердца нет.

– Стый! Сты-ый!

Тут доктор Турбин сорвался и кинулся бежать так, что засвистело в лицо.

– Тримай! Тримай його!!

Раз. Грохнуло. Раз. Грохнуло. Удар. Удар. Удар. Третья колонна. Миг. Четвёртая колонна. Пятая. Тут доктор случайно выиграл жизнь, кинулся в переулок».

(Забавно – на современном украинском должно быть наоборот: «стій» и «тримай», – украинская «и» произносится скорее как «ы».)

Колонн, разумеется, было четыре, о чём Булгаков не мог не знать, но не следует всё же забывать о том, что булгаковский Город и исторический Киев – не совсем одно и то же. Писатель любил поднапустить топографического туману… Кстати, сейчас церковь выкрашена в ярко-жёлтый цвет, но на старинных фотографиях видно, что она действительно была белой.

Вообще сцена убийства еврея в творчестве Булгакова встречается минимум трижды, а бегство по Сагайдачного описано также в более ранней повести «Необыкновенные приключения доктора»: «Я бежал у церкви с пухлыми белыми колоннами. Мне стреляли вслед. Но не попали».

Учитывая автобиографичность киевских произведений Булгакова, можно сказать, что колонны Рождественской церкви спасли будущего великого писателя.

Киевские маршруты «Белой гвардии» – от Алексеевского спуска до Мало-Провальной улицы

События романа «Белая гвардия» происходят в Городе. Исследователи неоднократно обращали внимание на то, что для Булгакова Город – одно из воплощений Вечного города, в котором происходит вечная же мистерия. Но события описываются исторические, происходящие в Киеве в декабре 1918 года. И у этого города есть своя конкретно-историческая топография.

К счастью, несмотря на все бурные события XX века, большая часть исторической застройки Верхнего города сохранилась, и представить себе маршруты героев Булгакова вполне реально.

Наиболее известный из киевских маршрутов героев «Белой гвардии» был проделан Алексеем Турбиным 14 декабря 1918 года.

Начался он в доме 13 на Алексеевском спуске. В Киеве никакого Алексеевского спуска нет, а под этим домом имеется в виду здание, где жила семья Булгаковых на Андреевском спуске. По какому алгоритму Булгаков принимал решения относительно сохранения или изменения имён и географических названий, непонятно. Во всяком случае, никакого определённого смысла в переименовании спуска мы не видим, тем более что улица Владимирская своё название сохранила.

Итак, Турбин выходит из своего дома и поднимается пешком по Андреевскому спуску. При этом он прошёл мимо дома № 22 («дом Турбиных» в фильме Владимира Басова) и дома № 38 (где жил доктор Воскресенский – друг семьи Булгаковых и второй муж матери писателя).

Он садится на извозчика «на углу своей кривой улицы и улицы Владимирской» – это небольшая площадь между Андреевской и Десятинной церквями. Тогда на месте исторического фундамента стояло помпезное здание новой церкви в русско-византийском стиле, построенное в 1842 году по проекту Василия Стасова.

Далее он проехал мимо Оперного театра и «увидал толпу вооружённых у музея». Это Педагогический музей им. Цесаревича Алексея (сына Николая II) на Владимирской (позже – музей В. И. Ленина, а сейчас – Дом учителя), по адресу Владимирская, 57.

В 1918 году тут действительно собрались офицеры дружины Льва Кирпичёва, которые не смогли организовать сопротивление и были все взяты в плен и помещены в здание музея. Среди них был Николай Булгаков – младший брат писателя. Сам Михаил Булгаков тоже там был, но, убедившись в отсутствии командования, развернулся и поехал домой. Как вспоминала позже Татьяна Лаппа, «Михаил вернулся, сказал, что всё было не готово и всё кончено – петлюровцы уже вошли в город».

Рядом с музеем находится ограда с воротами, за которой находится двор Первой гимназии на Бибиковском бульваре (сейчас – «жёлтый корпус» университета на бульваре Шевченко, 14). Там базировался мортирный дивизион, но к моменту приезда Турбина он был уже распущен (в «Днях Турбиных» это один из центральных эпизодов пьесы).

Не обнаружив там дивизиона, Турбин отправился в место, в котором он туда записывался, – к «магазину мадам Анжу», где встречается с полковником Малышевым. Место это булгаковедами точно установлено – модерновый доходный дом на углу ул. Хмельницкого и Лысенко (Хмельницкого, 30/10), известный сейчас как «дом Кличко».

Затем Турбин выходит во двор: «осмотревшись, Турбин убедился, что длинный и бесконечно высокий жёлтый ящик дома, приютившего мадам Анжу, выпирал на громадный двор и тянулся этот двор вплоть до низкой стенки, отделявшей соседнее владение управления железных дорог».

Ещё в начале 2000-х дворы вдоль улицы Лысенко были соединены между собой, включая даже двор управления Юго-Западной железной дороги. Увы, сейчас они недоступны – и входные ворота с улицы, и внутренние переходы закрыты на замки.

Улица Лысенко оканчивается около сквера вокруг Золотых ворот. В те времена сами ворота были музеефицированными руинами (их «восстановили» к празднованию 1500-летия Киева в 1982 году). Сквер Булгаков описывает как «жидкий», хотя жидкий он сейчас. Впрочем, может, и тогда такой был. А вот в 1950–1970-е годы он напоминал кусочек леса, там водились ежи и белки (правда, для центра Киева это не редкость).

«Нужно было бы Турбину повернуть сейчас от Золотых ворот влево по переулку, а там, прижимаясь за Софийским собором, тихонечко и выбрался бы к себе, переулками, на Алексеевский спуск».

Переулок – это улица Золотоворотская, по которой можно было выйти на безымянную площадь (сейчас она известна благодаря скульптуре Ёжика в тумане), а потом обойти территорию Софии по Георгиевскому переулку, Стрелецкой улице и Пейзажной аллее. Места эти не секретные, но знают их не все, поскольку находятся они в стороне от основных транспортных магистралей.

Турбина же за каким-то чёртом понесло в сторону Крещатика, хотя именно оттуда (и в романе, и в реальной истории) надвигались петлюровцы. Как объяснил сам писатель, «есть же такая сила, что заставляет иногда глянуть вниз с обрыва в горах… Тянет к холодку… к обрыву».

В общем, Турбин оказывается на углу Прорезной и Владимирской, возле вычурного здания доходного дома Сироткина (Прорезная, 39/24), на первом этаже которого находилась модная «конфетница» «Маркиза», которую часто посещали Булгаков с женой. Увидев поднимающихся по Прорезной петлюровцев, он быстро пошёл по Владимирской в сторону Софии, но был, конечно, обнаружен и обстрелян.

Скрываясь от преследования, он провернул на улицу Мало-Провальную. Название изменённое, но улица легко узнаваема по созвучию – это Малоподвальная. Впрочем, «провальной» её тоже можно назвать – после небольшого горизонтального участка она круто спускается вниз – к Майдану.

Само название для Киева достаточно типичное – это одна из улиц, проложенных по линиям укреплений (валов) града Ярослава. Такое же происхождение имеет Большая Подвальная (Ярославов вал) и Костёльная. В Москве так появились Бульварное (по линии разобранной в XVIII веке стены Белого города) и Садовое (по линии стены Земляного города) кольца.

«До излома самой фантастической улицы в мире Турбин всё же дорвался, исчез за поворотом». Излом улицы, после которой она уходит вниз, – сразу за перекрёстком с нынешней улицей Паторжинского. Тогда это была единая Михайловская улица, которая в советское время была разделена (перепад высот на этой улице был уж очень крутой). Потом улица делает ещё один поворот, но, судя по всему, до него Турбин не добежал.

Именно там он встречает Юлию Рейсс. Из текста не очень понятно, в какую сторону они свернули. Скорее всего – направо, где сейчас детская площадка между домами 17 и 19, но, может, и налево – в промежуток между домами 12 и 15. И там и там в те времена были сады и частные владения, в одном из которых могла быть квартира Юлии Рейсс. Кстати, её исторический прототип, Наталья Рейс, чья сестра была дружна с сёстрами Булгакова, жила выше, до перекрёстка.

На этом путешествие Турбина было окончено. В квартиру Рейсс он попал уже будучи раненым, и Юлия позже доставила его домой на извозчике.

Киевские маршруты «Белой гвардии» – от Брест-Литовского переулка до Алексеевского спуска

В сериале «Белая гвардия» есть прекрасные кадры – Сергей Гармаш (в роли петлюровского полковника Козыря-Лешко) позирует на фоне Днепра и киевских холмов. Кадры прекрасные, но антиисторичные в обоих смыслах – и в реальной истории, и в романе Булгакова петлюровцы наступали не с левого, а с правого берега Днепра. С левого берега они только отступали.

Правда, и сама по себе оборона отряда Най-Турса от наступающих петлюровцев в районе Политехнического института, мягко говоря, не слишком исторична. В черте города бой вёл только отряд под командованием генерала графа Фёдора Келлера, но было это на Крещатике. Если говорить о прототипе Николки Турбина – Николае Булгакове, то он 14 декабря ни в каких боях не участвовал.

На этом основании, а также из-за намеренной путаницы, внесённой в описание боя и бегства Турбина-младшего, некоторые булгаковеды полагают, что воспроизвести его маршрут нельзя. Это не совсем так – пройти от Политехнического института до Андреевского спуска вполне реально, просто местами трудно следовать именно тем обозначениям, которые внёс автор. К тому же район с тех времён изрядно перестроен.

Начинается деятельность Най-Турса с того, что он «в помещении дружины на Львовской улице (…) взял с собою 10 юнкеров (почему-то с винтовками) и две двуколки и направился с ними в отдел снабжения».

«Помещение дружины на Львовской улице» (запомним это) – это бывшие казармы Феодосийского полка по улице Львовской (Артёма, а сейчас – Сечевых стрельцов), дом 24. Насколько известно, никакая офицерская дружина там не базировалась. Тем более что и сам Булгаков путается – Най-Турс командует отрядом 3-й дружины, а Николка служит в 1-й, но оба выдвигаются из одного места. Вероятно, в это время казармы использовались немецкими войсками. Вообще, воинские части там размещались постоянно, вплоть до второй половины 1990-х годов.

Сама по себе Львовская улица вела от Львовских (Жидовских) ворот града Ярослава по направлению к Европе. Сейчас на Львовской площади стоит умилительный памятник княжне Анне Ярославне – будущей французской королеве.

Отправились же юнкера в здание Женской торговой школы на улице Бульварно-Кудрявской (дом 18/2). Там в это время находилось одно из подразделений управления снабжения гетманской армии. Склад же помещался, скорее всего, в подвале, где сейчас парикмахерская.

Следующий пункт – казармы в Брест-Литовском переулке. Он существует и поныне, отделяя территорию зоопарка от жилой застройки. Где именно там помещалась часть Най-Турса, понять совершенно невозможно – вся застройка новая, 60–70-х годов прошлого века. Скорее всего, в 1918 году тут был частный сектор, а казармы если и были, то временные.

Приказ же Най-Турсу звучал так: «Охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой».

Тут всё просто – Политехнического шоссе в Киеве нет, но есть Брест-Литовское (Житомирское) шоссе, которое в городской черте сейчас называется проспектом Победы. После начала боя юнкера отступали до переулка около двух вёрст, а значит приняли они его где-то около пересечения проспекта с улицей Гарматной (ориентир: танк – памятник освободителям Киева).

Затем Най-Турс отправляет троих юнкеров на Полевую и Борщаговскую, и они убегают налево – это действительно так, если стоять на проспекте спиной к центру города. Юнкера добыли двуколки и уехали на них по Брест-Литовскому и Фонарному переулку, где столкнулись с отделением Николки Турбина. Фонарный переулок, очевидно, Тбилисский.

Именно здесь, где Брест-Литовский переулок поворачивает в сторону центра, чудесным образом превращаясь в улицу Шулявскую, принял свой последний бой полковник Най-Турс. И именно отсюда обратился в бегство после его гибели Николка.

Команду Най-Турса «По Фонагному пегеулку сквозными двогами на Газъезжую, на Подол!» следует понимать следующим образом:

– Из Брест-Литовского переулка можно выйти на одноимённое шоссе, а также на улицу Мариинскую (Ванды Василевской, сейчас – Богдана Гаврилишина).

– Напрямую можно по Шулявской, но она именно прямая – простреливается.

– Тбилисский переулок уходит в сторону, и там можно пробежать дворами к Песчаной (улица Ярмолы).

– В 1918 году Мариинская была застроена только до перекрёстка с Песчаной, а дальше был разъезд грунтовых дорог, одна из которых вела к улице Глыбочицкой, спускающейся на Подол. Этот проезд Булгаков называет Разъезжей, хотя в то время она называлась Новая 67-я (в Москве подобного рода улицы называются «Проектируемый проезд») или Новоглубочицкая.

Тут маршрут Николки теряется – он забегает во двор, но, повторимся, историческая застройка микрорайона полностью утрачена. Можно только предполагать, что Булгаков в этих дворах бывал. За какой надобностью, мы никогда не узнаем, да и надо ли нам это?

Затем Николка «побежал по вымершей Разъезжей и благополучно добрался до перекрёстка, откуда находились (Так у автора. – В. Ст.) две улицы: Лубочицкая на Подол и Ловская, уклоняющаяся в центр Города».

Лубочицкая – это Глыбочицкая (Глубочицкая). Новоглубочицкая была фактически её продолжением. Улица, проложенная над коллектором, по которому протекает река Глыбочица, круто уходит вниз к улицам Верхний и Нижний Вал на Подоле. Историческая застройка на ней не сохранилась.

Ловская – Львовская, о которой мы уже писали. Повторим, что логики в использовании названий у Булгакова нет – в другом месте Львовская называется Львовской.

Николка видит на Львовской петлюровцев и сворачивает, понятно, на Глыбочицкую, спускается по ней, а потом «выскочил на Вольский спуск».

Тут есть некоторая загадка. По сути, все улицы, пересекающие Глыбочицкую, являются спусками – это речная долина, разделяющая два холма. Название «спуск» имеют только два из них – Кудрявский (в 1918 году его не было) и Вознесенский. Выскочить Николка на него мог, но идти по нему дальше смысла не было – он широкой дугой обходит урочище Гончары-Кожемяки. Это сильно удлиняет и усложняет (идти придётся вверх) путь, к тому же наверху она пересекается со Львовской в районе одноимённой площади, а там – петлюровцы.

Чтобы попасть на Андреевский спуск, Николке надо обойти Замковую гору – либо через урочище (тогда, как и сейчас, оно было застроено), либо через Подол – мимо Житнего рынка и Флоровского монастыря на Контрактовую площадь.

По книге, Николка пошёл именно последним путём, мимо Крестовоздвиженской церкви, в которой крестили Булгакова, и по Верхнему Валу или параллельному ему отрезку улицы Воздвиженской (сейчас – переулок), где стоял дом, в котором родился Булгаков.

С Контрактовой площади «Николка пришёл к началу своей улицы, крутого Алексеевского спуска». Но, наверное, всё же не к самому началу – начинается улица около храма Николы Доброго, в котором служил семейный священник Булгаковых о. Александр (Глаголев), но Булгаков о ней тут не упоминает, а упоминает о доме № 7. Значит, Николка прошёл по улице Боричев Ток и вышел на спуск напротив дома № 5.

Маршрут реальный, он элементарно выстраивается на электронных картах. Всего надо пройти порядка 5 километров, что займёт около часа (пока Николка бежал – стемнело). По времени всё сходится – звонок из штаба прозвучал в 3 часа дня. Дорога от казарм на Львовской до Брест-Литовского переулка заняла бы 1,5 часа, если бы Николка шёл один. Но, поскольку он шёл с «третьим отделом 1-й пехотной дружины, в составе 28 юнкеров», который вёз с собой пулемёт, то времени было затрачено несколько больше. События на перекрёстке вряд ли заняли больше 10–15 минут, после чего Николка побежал. Дома он был около шести часов вечера, когда в декабре уже довольно темно.

Булгаковский Екатеринослав

В произведениях Булгакова Екатеринослав и Днепропетровск не упоминаются (во всяком случае, нам таких упоминаний найти не удалось). Но, даже не оставив никаких воспоминаний, Булгаков бывал тут неоднократно – проездом. Ещё ближе он был связан с городом через первую жену – Татьяну Николаевну Лаппа.

Податного инспектора Казённой палаты Николая Николаевича Лаппа перевели в Екатеринослав из Рязани в 1894 году. Татьяне Николаевне в это время было два года. Младшая сестра Татьяны София родилась уже там, 15 сентября 1895 года.

Николай Николаевич продвинулся там до должности заведующего делопроизводством Екатеринославского губернского по промысловому налогу присутствия.

Татьяна Николаевна вспоминала потом: «мы там в маленьком домике жили. Как 20-е число, мы отца встречали, жалованье тогда давали, и он покупал всем подарки. Потом шли гулять на бульвар или в Потёмкинский сад. Катались там на качелях. Мать очень красивая была. (…) А отец очень театром увлекался, даже играл в городском театре, Островского вещи, любовников. Ему даже предлагали там (…) артистом стать, а мать сказала: “Если пойдёшь в театр, я уйду от тебя…”».

«Потёмкинский сад» – английский парк, разбитый в начале 1790-х годов вокруг строящегося дворца Григория Потёмкина. Основой его стал фруктовый сад около зимовника запорожского есаула Лазаря Глобы. Потёмкин выкупил участок Глобы где-то в конце 1780-х годов, поскольку дворец в стиле классицизма (сейчас – Дворец студентов) был построен Иваном Старовым в 1789-м или 1890 году. Казак переехал в нижний зимовник (на месте нынешнего парка им. Глобы), где и умер в 1793 году. С 1925 года это парк им. Шевченко.

Николай Николаевич играл в любительских спектаклях на сцене Аудитории научного общества (сейчас – Половицкая, 5, слева от Оперного театра). Там, кстати, пел Леонид Собинов и играл Мамонт Дальский (отец первого мужа Е. С. Булгаковой). Лаппа пользовался в самодеятельном театре авторитетом, участвовал в формировании репертуара.

Вероятно, Татьяна Николаевна рассказывала об отцовском театральном опыте Булгакову, да, возможно, и он сам говорил о своём театральном прошлом с зятем. Отразилось ли это как-то на дальнейшей деятельности Булгакова – мы не знаем, но, скорее всего, нет: Михаил Афанасьевич и сам был заядлым театралом.

В 1899 году Николая Николаевича перевели в Омск, а в 1904 году – в Саратов. Там Татьяна Николаевна закончила гимназию.

Второй эпизод относится к 1919 году. Очевидно, что именно через Екатеринослав ехал на Кавказ сам Булгаков – другого пути просто не было. Позже вслед за ним там же ехала Татьяна Николаевна: «мы ехали через Екатеринослав. Общий вагон и жрать нечего. Территорию после Екатеринослава занимал Махно, и вот мы все гадали: проскочим или не проскочим? Ничего, проскочили…»

Надо думать, что-то такое гадал и Михаил Афанасьевич, которого вполне могли принять за офицера. Офицеров же махновцы не щадили. Не исключено, что некоторые сцены первого действия пьесы «Бег» Булгаков мог наблюдать именно на территории Екатеринославской губернии. Но, скорее всего, он пользовался чьими-то мемуарами.

Ну и последние посещения уже Днепропетровска должны были относиться к 1925-му, 1926-му, 1927-му и 1930-м годам, когда Булгаков ездил в Крым. До самого 2014 года поезда «Москва – Симферополь» шли в Крым через Днепропетровск. Впрочем, стоянка там была непродолжительной (в 1980– 1990-х годах – 20 минут), так что времени для того, чтобы хотя бы осмотреть привокзальную площадь, у Булгакова не было.

Белогвардейский забег

Рыцарский роман в духе Вальтера Скотта

А почему и нет? Такое представление о пьесе «Бег» тоже возможно. Если центром «Дней Турбиных» (но не «Белой гвардии»!) является Елена Турбина, то центром «Бега» – Серафима Корзухина. Всё остальное действие крутится вокруг этих замужних дам и их сложного выбора, куда бы свалить от мужа, пока его нет.

Это мы, конечно, в шутку, но краткое изложение пьес примерно к таким выводам и приводит. Не зря же интеллигентнейший нарком образования Луначарский обозвал сюжет «Дней Турбиных» «собачьей свадьбой».

Существует версия, по которой прототипом и Елены и Серафимы была, на самом деле, Варвара Михайловна Булгакова, которая через десять лет после смерти мужа повторно вышла замуж за друга семьи Ивана Воскресенского.

Впрочем, был у Серафимы ещё один прототип, послуживший, к тому же, главным источником информации для писателя – его вторая жена Любовь Евгеньевна Белозерская. Собственно, саму пьесу можно рассматривать как беллетризованное изложение её эмигрантских мытарств.

Серафима – женщина слабая, зависимая, идеалистически настроенная, без мужа не может. Собственно, в путешествие из Петербурга в неведомые дали через охваченную Гражданской войной Россию она направляется исключительно для того, чтобы догнать своего мужа Парамона Корзухина. Настигает его уже в Крыму. Парамон Ильич умел быстро бегать…

Однако этой слабой женщине везёт – она постоянно встречает на своём пути прекрасных мужчин…

Вот, например, сын профессора-идеалиста и интеллигент до мозга костей Сергей Голубков. Он влюблён в Серафиму чистой идеалистической любовью без малейших признаков эроса, что такой же идеалистической Серафиме (театральный критик Ричард Пикель, который писал по заказу замзавотделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Платона Керженцева записку для Политбюро по пьесе «Бег», ехидно назвал её «тот же Голубков, только в юбке») должно было очень нравиться. Они буквально созданы друг для друга, причём Голубков от Серафимы зависим ничуть не в меньшей степени, чем она от него – именно под её влиянием он принимает решение вернуться в Россию (сам бы так и не собрался, а так они друг друга накрутили). Именно Голубков, в конечном итоге, добывает деньги, чтобы избавить её от панели и обеспечить возвращение на родину.

Генерал Григорий Чарнота спасает Серафиму из контрразведки, а потом именно он выигрывает в карты у Корзухина деньги, которые так нужны ей и Голубкову.

Пока Голубков и Чарнота путешествуют за деньгами в Париж, за Серафимой присматривает генерал Роман Хлудов, у которого есть какие-никакие возможности для того, чтобы её содержать.

Плюс Люська, которая нежно заботится о бестолковой сестре по несчастью.

Роли опереточных злодеев исполняют Корзухин и начальник контрразведки Тихий.

Прекрасный роман о целом круглом столе рыцарей и их даме сердца получился у Михаила Афанасьевича… Или нет? Разумеется, нет.

Серафима, конечно, именно такая, как мы её описали, но вот окружающие её мужчины вовсе не так однозначны.

Начнём с Голубкова. Он, конечно, влюблён в Серафиму пылко и нежно и уж точно не желает ей ничего плохого, но при первом же допросе в контрразведке пугается и подписывает показания о том, что она коммунистка. Если бы не явились настоящие коммунисты, её бы расстреляли, скорее всего. А потом, уже в Стамбуле, он оставляет Серафиму на иждивение психически больного изувера Хлудова. Нет, читатель и, в особенности, зритель уже в курсе, что Хлудов Серафиме не опасен. Они уже знают его переживания и знают, что он, словами уже упомянутого Пикеля, жаждет душевного самоочищения, «как Нехлюдов из “Воскресения” (…) тянется в Сибирь за Катюшей Масловой для того, чтобы искупить свой старый грех». Но вот понимал ли это Голубков? И даже если понимал, где гарантии того, что психическое нездоровье не возьмёт верх? Вопрос… Так себе любовничек, если честно.

Хлудов, кстати говоря, уже имел планы Серафиму повесить. Правда, не саму по себе (она ему совершенно неинтересна), а именно как жену Корзухина, который у него вызывает истинно пролетарскую ненависть. При её помощи он хотел доказать, что Корзухин – враг и укрыватель коммунистов. Повесили бы, разумеется, обоих, но Серафиму – первую.

Чарнота, конечно, герой – он Серафиму дважды спасает (в Севастополе и в Стамбуле), но второй раз как бы в качестве компенсации – ведь в сложное материальное положение она попадает, в том числе, благодаря пристрастию Григория Лукьяновича к азартным играм. Но и спасает благодаря этому же пристрастию.

Удивительным образом, меньше всего вреда наносят Серафиме как раз злодеи.

Корзухин очень вовремя от неё отказался, избавив от своего присутствия в жизни и освободив место для Голубкова. И, кстати, спася её от виселицы (совершенно, впрочем, не имея этого в виду).

Контрразведчик Тихий, кстати, тоже меньше всего хотел смерти Серафимы – он собирался её использовать для шантажа богача Корзухина. Ну, не получилось. Бывает. Зато потом он к Корзухину работать устроился.

В общем, рыцарский роман в духе Вальтера Скотта у Булгакова не получился. И то сказать – он ведь Булгакова, а не Вальтер Скотт…

Полковники против генералов

Начиная писать «Белую гвардию», Михаил Булгаков планировал продолжение. Это должна была быть эпопея (вероятно трёхтомная), посвящённая мытарствам семьи Турбиных в Гражданской войне и, вероятно, в эмиграции (Булгаков этим вопросом очень интересовался и интерес был отнюдь не академический). «Хождение по мукам», но без Сталина (?).

Пьеса «Бег» является, в некотором роде, продолжением «Дней Турбиных» с немного другими персонажами, хотя в Голубкове легко узнаётся несколько окарикатуренный доктор Турбин, а в Серафиме – Елена Турбина.

Меня, впрочем, больше привлекли образы генералов и тут есть некоторая загадка.

В «Беге» генералы были как на подбор героические, что не могло не быть замечено соответствующими инстанциями.

Сошлёмся на мнение театрального критика Ричарда Пикеля. Заранее прошу прощения за обильное цитирование, но характеристики тут уж очень интересные:

«Хлудов – блестящий военачальник. Его штаб до последней минуты работает чётко, войска под его водительством дерутся как львы, хотя голы, босы и голодны. Его распоряжения чётки, военные приказы говорят о глубоком оперативном уме и выдающихся способностях полководца. Хлудов ни в коем случае не тряпка, не комок развинченных нервов, а чрезвычайно волевая личность».

«Чарнота – “типичный военный”, бурбон, полковой бретёр, безумно храбрый командир, с большой природной оперативной смекалкой. Он по природе своей эпикуреец и азартный спортсмен. Война для него прежде всего рискованная и увлекательная авантюра, в которой каждую минуту можно ставить на карту свою жизнь, так же как в железке – всё своё состояние. Он великодушен, добр, прямолинеен и всегда поможет товарищу в беде».

«Врангель (отметим, что в пьесе он просто «белый главнокомандующий», хотя никем кроме «чёрного барона» быть не может) – по словам автора, храбр и хитёр. Умеет смотреть открыто опасности в глаза. Когда создалось угрожающее положение на фронте, он, собрав всех сотрудников штаба фронта, всех и каждого честно предупреждает, что “иной земли, кроме Крыма, у нас нет”. Он борется с разложением тыла».

Понятно, что так поданные личности генералов не могли не вызвать раздражение политической цензуры – как официальной, так и самодеятельной. Особое мнение, как всегда, принадлежало И. В. Сталину – хотя он по этому поводу не высказывался, очевидно, что ему, так же, как и в случае с «Белой гвардией» / «Днями Турбиных», импонировала демонстрация сильных противников, которые, однако, были успешно побеждены большевиками.

Тем не менее тут присутствует определённое противоречие.

Вспомните «Белую гвардию» – там ведь положительные герои, собственно «белая гвардия», отнюдь не генералы.

И Малышев, и Най-Турс, и Алексей Турбин в «Днях Турбиных» – полковники. Это при том, что основной прототип Най-Турса – граф Фёдор Артурович Келлер, – был как раз полным генералом от кавалерии. Компания Турбиных – в званиях ещё ниже.

Реальные генералы – гетман (генерал-лейтенант Русской Императорской армии Павел Петрович Скоропадский) и командующий князь Белоруков (генерал-лейтенант князь Александр Николаевич Долгоруков), выведены в свете, мягко говоря, не лучшем.

Вообще, главный пафос соответствующих разделов романа и пьесы – противопоставление боевых полковников, которые делают всё, чтобы спасти подчинённых, и генералов, которые этих подчинённых предают.

Наиболее полно этот момент изложен в монологе полковника Турбина: «там, на Дону, вы встретите то же самое, если только на Дон проберетесь. Вы встретите тех же генералов и ту же штабную ораву. (…) Они вас заставят драться с собственным народом. А когда он вам расколет головы, они убегут за границу… Я знаю, что в Ростове то же самое, что и в Киеве. Там дивизионы без снарядов, там юнкера без сапог, а офицеры сидят в кофейнях».

Фрагмент этот откровенно анахроничен – в декабре 1918 года Турбин никак не мог предполагать, что белое дело проиграно, а на Дону такой же развал как в Киеве. А даже если он так и думал, то у остальных была совершенно замечательная возможность убедиться в ошибочности его мнения, поскольку уже в начале сентября 1919 года улицы города украсили прокламации генерал-лейтенанта (!) Николая Эмильевича Бредова, в которых указывалось, что «…отныне и навсегда Киев возвращается в состав единой и неделимой России».

Другое дело, что в конечном-то итоге Турбин оказался прав, но это уже послезнание авторов пьесы. Именно авторов, поскольку соответствующий фрагмент был включён в текст пьесы по настоянию К. С. Станиславского специально в видах преодоления цензуры. И не факт, что он спросил мнения Булгакова. Совершенно не случайно в киноверсии «Дней Турбиных» 1976 года фраза про народ, который «против нас», повторяется в конце фильма трижды. Владимир Басов тоже испытывал сомнения относительно проходимости своего шедевра через цензуру…

Тем не менее в логику противопоставления полковников и генералов этот фрагмент вполне укладывается.

Но вот что случилось с Булгаковым к моменту написания «Бега»? Почему он вдруг начал доверять белым генералам?

Да, скорее всего, ничего не случилось. Просто генералы 1920 года – это полковники 1918-го. Во всяком случае, это с уверенностью можно сказать про Романа Хлудова, чей исторический прототип, Яков Александрович Слащёв-Крымский, генерал-майором стал только в мае 1919 года. Да и прототипы Чарноты – Андрей Григорьевич Шкуро и Сергей Георгиевич Улагай, на момент событий «Белой гвардии» были полковниками. Вероятно, генеральское звание могли бы получить Турбин и Най-Турс, если бы они не погибли. А вот прототип полковника Малышева, штабс-капитан Алексей Фёдорович Малышев, карьеры не сделал, судьба его неизвестна, хотя, вероятно, он успел послужить в Белой армии.

Правда, барон Пётр Николаевич Врангель был генералом ещё царской службы – генерал-майором стал в январе 1917 года. Но и его роль в повествовании не столь значительна – по сути он играет сколько-нибудь значимую роль только в одном эпизоде и из действующих лиц общается только с Хлудовым. Упомянутый нами выше Николай Бредов тоже царский генерал – произведён в звание в августе 1915 года.

Кстати говоря, в Белой армии существовало определённое противостояние между обладателями царских и «республиканских» званий (даже чины, присвоенные Временным правительством, котировались ниже).

В общем, внезапное «прозрение» Булгакова относительно выдающихся личных качеств белых генералов не было ни внезапным, ни прозрением. Просто прошло время и изменились люди.

Кстати, по поводу личных качеств. Врангель и Слащёв прославились как вешатели, а Улагай и Шкуро – ещё и как бандиты. Причём прославились они не только у красных – того же Шкуро честит на чём свет стоит и сам Антон Иванович Деникин. Причём за деятельность ещё времён Мировой войны.

Справедливости ради надо указать, что раскаяние Хлудова за совершённые преступления – одна из важных линий «Бега». Правда, идеологическая цензура и раскаянием была недовольна. Процитируем опять Пикеля: «преступление Хлудова не уголовного, а социального порядка. Если его потянуло от преступления к покаянию, то этот процесс был бы для него естественен только в итоге кризиса мировоззрения, и как раз в социальном разрезе. Но об этом в пьесе ни слова. Искупить свою вину перед рабочим классом может только тот, кто признал свои исторические ошибки, кто осмыслил и понял историческую правоту нашего революционного движения. Так поступил Слащёв. А Хлудов? Нисколько, он возвращается в Россию для душевного самоочищения. Он не признаёт своей идеи посрамленной и дискредитированной. Его душа требует суда над собой, и поэтому он едет домой. В этом поступке есть известное подвижничество, самопожертвование, но нет никакого кризиса мировоззрения». В общем – и летит не так, и курлычет не так…

Но с противостоянием генералов и полковников у Булгакова полный порядок – преемственность-с…

Последний защитник белого Крыма

По общему мнению булгаковедов, прототипом Романа Валериановича Хлудова, а отчасти и других персонажей «Бега», был генерал Яков Александрович Слащёв-Крымский. Фигура белого полководца, отчаянно защищавшего Крым от красных, а потом перешедшего на их сторону, никак не могла оставить равнодушным Булгакова.

Яков Слащёв, хоть он и Крымский, последним защитником белого Крыма не был. На момент решающего штурма, предпринятого Михаилом Фрунзе в ноябре 1920 года, Слащёв никаких должностей не занимал и фактического участия в попытках отражения большевистского наступления не принимал. Зато, волей Булгакова, последним защитником Крыма стал генерал Хлудов.

Слащёв, Хлудов, Турбин

Возраст. Реальный Яков Слащёв родился в 1885 году и был, таким образом, на шесть лет старше Булгакова и три года старше полковника Турбина. Не так, чтобы много.

Образование. Слащёв в 1911 году окончил Императорскую Николаевскую военную академию, но без права причисления к Генеральному штабу. Хлудов окончил академию с лучшими оценками – из обращения Чарноты следует, что Хлудов к кадрам Генштаба таки был причислен («Рома, ты генерального штаба!»). Но это не означало, что он обязательно в нём служил.

Внешность. Владимир Оболенский в мемуарах «Крым при Деникине» описывает Слащёва так: «это был высокий молодой человек, с бритым болезненным лицом, редеющими белобрысыми волосами и нервной улыбкой, открывающей ряд не совсем чистых зубов».

Хлудов «лицом бел, как кость, волосы у него чёрные, причёсаны на вечный неразрушимый офицерский пробор. Хлудов курнос, как Павел, брит, как актёр». Черты сходства есть, но вообще-то Булгаков просто описывает внешность актёра МХАТ Николая Хмелёва, которого он видел в роли Хлудова.

Тут, кстати, сразу два совершенно прозрачных (даже слишком прозрачных для непрозрачного Булгакова) посыла.

Во-первых, Хмелёв в «Днях Турбиных» исполнял роль полковника Турбина и, таким образом, автор намекал: Хлудов в 1918-м и Турбин в 1920-м – взаимозаменяемые персонажи.

Во-вторых, Хмелёв – один из любимых актёров Сталина, о чём Булгаков, безусловно, знал. Назначение его в спектакль по «Бегу» можно расценивать как «прошение о соизволении» поставить пьесу.

Одежда. На Хлудове солдатская шинель, он подпоясан ремнём «не то по-бабьи, не то как помещики подпоясывали шлафрок. Погоны суконные, и на них небрежно нашит черный генеральский зигзаг. Фуражка защитная, грязная, с тусклой кокардой, на руках варежки».

Вот ничего общего от слова «совсем».

Одежду Турбина Булгаков столь детально не описывает, но по умолчанию понятно, что одет он по форме (так, собственно, показано в МХАТовской постановке 1926 года и в фильме Владимира Басова 1976 года). По крайней мере, настолько, насколько это тогда было реально (у Мышлаевского, как помним, звёздочки на погонах нарисованы химическим карандашом).

А вот Слащёв… Уже упомянутый Оболенский пишет: «костюм у него был удивительный – военный, но как будто собственного изобретения: красные штаны, светло-голубая куртка гусарского покроя. Всё ярко и кричаще-безвкусно».

На фотографиях Слащёв действительно носит гусарский ментик без шнуров (специалисты не могут точно указать, он лейб-гвардии или Елисаветградского полка). Кстати, тут ещё одна линия пересечения с героями «Белой гвардии» – в романе гусаром был Най-Турс.

В общем, даже по стилю одежды исторический Слащёв представляет тип «партизанщины», которую так долго потом изживали в Красной армии и изжили-таки вместе с немалой частью героев Гражданской войны. Хлудов этого недостатка лишён, он одевается примерно так, как одевались белогвардейские части на фронте. Как мы понимаем, однотипные чёрные мундиры каппелевцев в «Чапаеве» – красивая выдумка «братьев Васильевых» (псевдоним однофамильцев Георгия и Сергея Васильевых). А ходили они в «психические атаки» не по классовой злости, а потому что патронов не было…

Поведение. Хлудов «морщится, дёргается, любит менять интонации. Задает самому себе вопросы и любит сам же на них отвечать (Типичная речевая конструкция Сталина. – В. Ст.). Когда хочет изобразить улыбку, скалится».

Слащёв: «всё время как-то странно дергался, сидя, постоянно менял положения, и, стоя, как-то развинченно вихлялся на поджарых ногах». Это, в общем-то, понятно, поскольку, помимо нескольких ранений, Слащёв являл собой редкий тип наркомана-алкоголика. Есть основание полагать, что не застрели его Коленберг в 1929 году, он бы недолго прожил.

Турбин, как мы помним, постоянно спокоен, и даже когда говорит, что испугался, когда в него стреляли, тона не меняет (вспомним Андрея Мягкова в этой роли).

Семья. У исторического Слащёва были жена и дочь. У Турбина – брат и сестра. Хлудов – одинок. «Походно-полевая жена» отдана автором Чарноте. Единственный человек, с которым генерал делится своими переживаниями – призрак повешенного им вестового Крапилина…

Слащёв и Хлудов

Яков Слащёв прошёл определённый путь разочарования.

После неудачи Каховского сражения осенью 1920 года Слащёв был отстранён от командования и, под предлогом плохого состояния здоровья, отправлен в тыл с присвоением почётного титула «Крымский» (без этого никак было нельзя – уж очень он популярен был в армии). Понятно, что он был недоволен отношением к нему командования.

Справедливости ради надо признать, что основания у него были – Пётр Врангель позже отзывался о нём ну совсем некомплиментарно: «неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу». Правда, другие мемуаристы отмечают спокойствие, самообладание, твёрдость и решительность Слащёва.

В Турции между Врангелем и Слащёвым разгорелся масштабный скандал, в результате которого Слащёв был уволен без права ношения формы и написал книгу «Требую суда общества и гласности», в которой обвинил Врангеля, Александра Кутепова, Павла Шатилова и других в том, что они допустили катастрофу в Крыму.

Где-то он был прав – предлагал же генерал признать де-факто уже произошедшую большевистскую земельную реформу? Но руководство белого движения следовало линии «непредрешенчества», планируя решить земельный вопрос когда-нибудь потом…

Кстати, забавный момент – в книге, хорошо знакомой Булгакову, приводился константинопольский адрес Слащёва на улице Де-Руни. В повести «Дьяволиада» 1923 года появляется второстепенный персонаж Лидочка де-Руни…

Слащёву в Турции купили индюшачью ферму, но фермер из него был так себе. Семья бедствовала. Предложения представителей Советской России были очень к месту – Слащёву предлагалась неплохая зарплата и продолжение военной карьеры. Для него это оказалось важнее чистоты «белого дела». Хотя в эмигрантских кругах ходили разговоры, что стоит Слащёву получить под командование дивизию или корпус… Может, это и выдумки, но большевики обещанный корпус Слащёву не давали. Бережённого Бог бережёт.

В 1924 году в Москве вышла книга Слащёва «Крым в 1920 г.: Отрывки из воспоминаний». Писал он о себе так: «в моём сознании иногда мелькали мысли о том, что не большинство ли русского народа на стороне большевиков, ведь невозможно, что они и теперь торжествуют благодаря лишь немцам, китайцам и т. п., и не предали ли мы родину союзникам… Это было ужасное время, когда я не мог сказать твёрдо и прямо своим подчиненным, за что я борюсь». Правда, никакого раскаяния за бессудные казни он не испытывает. Да и сами эти рассуждения уж очень не совпадают с настроениями написанной в Турции книги, чтобы достоверно быть правдой.

Примерно так же происходит с Хлудовым: прощальный скандал с главнокомандующим на фронте, нищенское прозябание в Стамбуле, неопределённый конец (то ли он возвращается в Россию, то ли стреляется).

Очевидно, что Хлудов, в отличие от Слащёва, помнит все свои жертвы. Во всяком случае – последнюю, вестового Крапилина.

Однако он, так же как Слащёв:

– разочарован в белой идее, считая её изначально проигранной (подобно Турбину);

– считает, что не надо было играть на стороне Антанты (сжигает «экспортный пушной товар», чтобы «заграничным шлюхам собольих манжет не видать»).

Так что Ричард Пикель несколько сжульничал, перенося акценты с разочарования на личные причины отказа от борьбы. Правда, такое смещение акцентов соответствовало замыслу Булгакова – турбинско-слащёвское «народ не с нами» в «Беге» не прозвучало, хотя Сталин на желательность этой фразы намекал…

В любом случае, как правильно отметил Анатолий Смелянский: «“Бег” – не о Слащёве и не о Хлудове, а “о том, какой ценой искупаются в истории людские страсти и человеческие страдания”».

Слащёв и Булгаков

Булгаков приехал в Москву в сентябре 1921 года. Месяц спустя туда приезжает Слащёв. В отличие от писателя прототип его героя доставили в столицу на личном поезде Феликса Дзержинского. Большевики явно опасались эксцесса, обещанного Хлудову Чарнотой: «проживешь ты, Рома, ровно столько, сколько потребуется тебя с поезда снять и довести до ближайшей стенки, да и то под строжайшим караулом».

В советском правительстве относились к Слащёву без особого почтения. Лев Троцкий писал Ленину: «Главком (Сергей Каменев. – В. Ст.) считает Слащёва ничтожеством. Я не уверен в правильности этого отзыва. Но бесспорно, что у нас Слащёв будет только “беспокойной ненужностью”. Он приспособиться не сможет».

Слащёв, однако, был очень нужен по той же причине, по которой Сталину нужны были «Дни Турбиных»: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». А реальный герой обороны Крыма, согласный сотрудничать с большевиками, был куда весомее вымышленного защитника Киева, всего лишь признавшего своё поражение…

На этом, впрочем, удивительные совпадения не кончаются.

Ярослав Тинченко в книге «Голгофа русского офицерства» утверждает, что Булгаков «жил напротив дома Слащёвых». К сожалению, как это часто бывает в книгах Тинченко, не указан ни адрес, ни источник информации. Правда, где именно жил Слащёв по приезде в Москву мы тоже не знаем – почему не на Большой Садовой?

Любовь Белозерская утверждала, что Булгаков со Слащёвым не был знаком, но она многого не знала (например, письмо к правительству 1930 года считала фальшивкой). Тем более что писатель был знаком со многими советскими военачальниками. Например, с начальником штаба Московского военного округа Евгением Шиловским – мужем своей третьей жены (он, кстати, в отличие от Слащёва, был офицером Генштаба). Или с командующим ВВС РККА Яковом Алкснисом, который присутствовал на чтениях пьесы «Адам и Ева» (пьесе он дал высокую оценку, но констатировал, что ставить её нельзя).

Но Булгаков совершенно точно был знаком с женой генерала – Ниной Нечволодовой. Дело в том, что она организовала при курсах «Выстрел», на которых Слащёв преподавал тактику, драматический кружок, который ставил, в частности, «Дни Турбиных». Драматург несколько раз посещал представления кружка…

А чего стоит такая фраза из собственной Слащёвской книги «Крым в 1920 г.: Отрывки из воспоминаний»: «не будучи сам не только коммунистом, но даже социалистом, я отношусь к советской власти как к правительству, представляющему мою родину и интересы моего народа». Чем не источник слов Мышлаевского в «Днях Турбиных»: «по крайней мере, буду знать, что я буду служить в русской армии».

Ну и наконец: решение об окончательном запрете пьесы «Бег», столь болезненно ударившее по Булгакову, было принято вскоре после убийства Слащёва…

P. S. Последний председатель Кубанского правительства Василий Иванис писал: «некоторые украинские (монархические) круги не прочь видеть в лице Слащёва заместителя гетмана Скоропадского». Как вам такой пердимонокль? Автору «Белой гвардии» наверняка было бы интересно это узнать. Впрочем, может он и знал.

Светлый образ «чёрного генерала»

Традиционно «чёрным бароном» называли правителя белого Крыма генерал-лейтенанта Петра Врангеля. В пьесе «Бег» он просто главнокомандующий, но есть и персонаж с говорящим именем Григорий Лукьянович Чарнота. И по фамилии чёрен, и по имени полный тёзка эталонного российского злодея Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского по прозвищу Малюта.

Несмотря на фамилию, он персонаж положительный и, более того, юмористический. Во всяком случае, оптимистическая развязка пьесы стала возможной благодаря его склонности к азартным играм. Легко себе представить, какой хохот вызывало появление бравого казачьего генерала в мундире из «беременной дамы Барабанчиковой» и азартная игра на тараканьих бегах.

Прототипы

Считается, что предком литературного Чарноты был генеральный обозный в войске Богдана Хмельницкого Иван Чернота (это исторический персонаж, упомянутый в «Огнём и мечом» Генрика Сенкевича). Чарнота, как упоминается в авторской ремарке, из запорожских казаков, но в конкретном воплощении – кубанец. Черноморское казачье войско создавалось из запорожцев.

Реальными же прообразами Чарноты в Белом движении считаются генерал-лейтенанты Сергей Улагай и Андрей Шкуро.

Улагай тоже был кубанским казаком. В 1917 году он был полковником, командиром 2-го Запорожского казачьего полка и георгиевским кавалером.

По оценке Якова Слащева, он был «человеком безусловно честным, но без широкого военного образования». При этом он был «популярным кубанским генералом, кажется, единственным из известностей, не запятнавшим себя грабежом».

Ценил его и Врангель: «Отличный кавалерийский начальник, разбирающийся в обстановке, смелый и решительный, он во главе казачьей конницы мог творить чудеса. Я знал его отрицательные свойства, – отсутствие способности к организации, свойство легко переходить от большого подъёма духа к унынию».

В сентябре 1917 года Улагай был арестован по делу генерала Корнилова, бежал на Кубань, где в конце года организовал казачий отряд. В июле 1918 года принял командование над большей частью отряда полковника Шкуро. Летом 1919 года сыграл решающую роль во взятии Царицына.

В начале декабря 1919 года Врангель возложил на него командование конной группой Мамонтова, которую, однако, тот довести до боеспособного состояния не смог. В начале 1920 года принял от генерала Шкуро командование Кубанской армией, а в марте эвакуировался в Крым. В конце июля 1920 года генерал Улагай был назначен командующим десантом на Кубань, который успешно провалил, и из армии был отчислен. Эмигрировал сначала в Югославию, а потом во Францию, где и умер.

Шкуро можно считать одним из основателей спецназа: ещё в 1915 году он сформировал Кубанский конный отряд особого назначения («Волчью сотню») для действий в тылу на германском фронте. Врангель оценивал деятельность Шкуро не очень высоко: «Полковника Шкуро я знал по работе его в Лесистых Карпатах во главе “партизанского отряда”. (…) За немногими исключениями туда шли главным образом худшие элементы офицерства, тяготившиеся почему-то службой в родных частях. Отряд… большей частью болтался в тылу, пьянствовал и грабил».

Немцы, правда, ценили Шкуро намного выше – готовы были заплатить за его голову 60 тысяч рублей.

В 1917 году он был полковником и командовал отрядом в конном корпусе генерала Hиколая Баратова в Персии.

Весной 1918 года организовал партизанский отряд в районе Кисловодска, который разросся в дивизию. Во время отступления к Новороссийску уступил командование Кубанской армией генералу Улагаю и остался на Черноморском побережье с остатками этой армии.

Генералом Врангелем был уволен из армии и выехал из Крыма в 1920 году. В эмиграции жил в Париже, где работал наездником в цирке.

Шкуро оставил после себя дурную славу (причём не только среди красных, но и среди белых) как человек не слишком дисциплинированный, грабитель и вешатель. В некоторой части он прототип не столько Чарноты, сколько Хлудова.

Во время Великой Отечественной войны сотрудничал с фашистами, руководил формированием казачьих частей в Югославии. Расстрелян в 1947 году.

Улагай и Шкуро были в значительной степени продуктом именно Гражданской войны – теми самыми военными, которые поняли особенности Гражданской войны и разработали тактику партизанских действий без стационарных тылов, позволявшую вести успешные боевые действия. Впрочем, на исход войны это повлиять не могло.

Судя по всему, Чарнота и должен был представлять тип лихого рубаки-кавалериста, довольно эффективного командира и честного человека, но оказавшегося именно на стороне белых. Симпатии Булгакова, безусловно, на его стороне.

Торговля чертями и тараканьи бега

В Константинополе Чарнота занимается изготовлением и продажей резиновых чертей-комиссаров. Судя по всему, Булгаков позаимствовал это из мемуаров Романа Гуля. Он описывал, как эмигрировавший в Берлин бывший российский военный министр генерал Владимир Сухомлинов «занимался тем, что делал мягкие куклы из кусков материи, набитых ватой, с пришитыми рисованными головами».

А тараканьи бега в Константинополе позаимствованы Булгаковым из рассказа Аркадия Аверченко «Лото-Тамбола» (1922), а также из повести Алексея Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1925). «Тараканий царь» Артур Артурович явно списан с толстовского персонажа. Упоминаются бега в романе «Философия» писателя-авангардиста Ильи Зданевича (Ильязда), в мемуарах журналиста Николая Чебышева и драматурга Ильи Сургучёва.

Впрочем, главный источник информации Булгакова об эмигрантской жизни, его вторая жена Любовь Белозерская, к этой концепции относилась скептически: «На самом деле, конечно, никаких тараканьих бегов не существовало. Это лишь горькая гипербола и символ – вот, мол, ничего иного эмигрантам и не остаётся, кроме тараканьих бегов».

Суждение странное, если учесть, что Любовь Евгеньевна не могла не читать повесть Толстого. Другое дело, что она наверняка знала, что сам Толстой очевидцем этих событий быть никак не мог: в Константинополе он был в 1919 году, причём недолго.

По словам одного из режиссёров фильма «Бег» Владимира Наумова, оказавшись в Стамбуле, кинематографисты не нашли подтверждения существования тараканьих бегов в те годы.

Однако Анна Хлебина и Виктория Миленко во время написания книги «Аркадий Аверченко: Беженские и эмигрантские годы» установили, что бега действительно проводились русскими эмигрантами в мае 1921 года, после закрытия союзными властями Константинополя лото, в помещении в районе улицы Гран Пера. Сцену из фильма они, правда, нещадно критикуют.

Кстати, Белозерская, находясь в Константинополе, свидетельницей организации тараканьих бегов быть не могла: она оттуда уехала в 1920 году.

Интересно, что создателем бегов был Абрам Дранков – официальный кинохроникёр Льва Толстого. Фима Жиганец (псевдоним, разумеется) описывает этот эпизод так: Дранков «спрятался вместе с аппаратом в дощатом сортире! Дело было зимой; упрямый папарацци промёрз до костей, но всё же дождался момента, когда бородатый старец по парковой аллее направился в сторону уборной справить нужду. Эти кадры стали мировой классикой: великий писатель земли русской величественно идёт на объектив камеры. За кадром остался момент, когда Толстой подергал дверцу нужника, вздохнул и не солоно хлебавши (прощенья просим за каламбур-с) побрел к дому».

Вся эта история к бравому генералу Чарноте, разумеется, прямого отношения не имеет. Он был не изобретателем, а потребителем азартной забавы.

ППЖ Люська

В советской военной литературе термин ППЖ впервые появился, кажется, в великолепной книге Виктора Курочкина «На войне как на войне» (опубликована в 1965 году). ППЖ – это «походно-полевая жена» – фронтовая любовница командира достаточно высокого ранга. В булгаковском «Беге» один из значимых персонажей – ППЖ генерала Чарноты Люська Корсакова.

Статус Люськи с точки зрения морали достаточно определённый и совершенно непрезентабельный. Она любовница Чарноты, в Стамбуле зарабатывает на жизнь проституцией, а потом ухитряется выйти замуж за Парамона Корзухина – персонажа не самого приятного.

При всём при этом Люська является одним из безусловно положительных персонажей пьесы. За время Гражданской войны она ухитрилась не растерять свою удивительную человечность. Она опекает и своего бестолкового на гражданке «мужа» Чарноту, и подругу по несчастью Серафиму, а в конце играет важную роль в развязке драмы, помогая Чарноте и Голубкову решить финансовый вопрос с Корзухиным.

Очевидно, что этот персонаж не придуман Булгаковым, а является пусть не типичным, но периодически встречавшимся в тогдашней жизни. У современника Булгакова «красного графа» Алексея Толстого такой персонаж тоже присутствует: это Зоя Монроз в «Гиперболоиде инженера Гарина». Правда, в толстовском образе человечности немного: Зоя – первостатейная стерва.

Впрочем, «Гиперболоид» писался одновременно с «Бегом», а прототип Булгаков брал из жизни: это была вторая жена генерала Якова Слащёва Нина Нечволодова. С ней драматург был хорошо знаком – Нечволодова создала при курсах «Выстрел», где её муж преподавал тактику, драматический кружок. При её участии ставилась, в частности, «Белая гвардия». Булгаков присутствовал на представлениях и, очевидно, беседовал с прототипом своей героини.

О Нечволодовой известно не так много. Родилась она в 1899 году (то есть на восемь лет младше Булгакова), но исследователи даже относительно отчества путаются: то ли она Николаевна, то ли – Павловна… По некоторым сведениям, она была племянницей какого-то крупного военного деятеля. Называют обычно Платона Нечволодова, который был с 1910 года управделами, а с 1917 года – начальником артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления российской армии. По другим данным, она племянница генерала Алексея Маниковского, который в 1918–1920 годах был начальником Главного артиллерийского управления и управления снабжения Красной армии. Брат Нины, тоже белый офицер, в 1919 году сорвал большевистское восстание Николая Гикало в Грозном.

Нечволодова ушла добровольцем на Первую мировую войну и во время Брусиловского прорыва в сентябре 1916 года была уже унтер-офицером с двумя Георгиевскими крестами.

Присоединилась к Белому движению. В 1918 году Нечволодова вступает в казачий отряд Андрея Шкуро, начальником штаба у которого был Слащёв. Тогда и начались их отношения. Далее она сопровождала генерала под видом «юнкера Нечволодова», «ординарца Никиты» и «казачка Вареньки». Она фигурирует во многих воспоминаниях, в частности – как Лида или ординарец Ничволодов у Александра Вертинского, которого Слащёв очень привечал. В книге «Крым, 1920» упоминал её и сам Слащёв: «Не прошло и десяти минут, как пришло донесение, что штаб-ротмистр убит, а ординарец Нечволодов ранен, а цепи 13-й дивизии под огнём красных подаются назад… Надо было прибегнуть к последнему средству – личному примеру начальника. Я отдал приказ юнкерам построиться в колонне по отделениям и двинул её на гать» (тут описывается бой на Чонгарской гати в марте 1920 года, когда Слащёв возглавил «психическую атаку»).

В апреле 1919 года, в ходе боев на Акмонайских позициях, Слащёв был тяжело ранен в лёгкие и в живот. Селение, в которое привезли Слащёва, было захвачено атакой красных. Нечволодова буквально под носом у них забрала лежащего в бессознательном состоянии генерала, доставила его в тыл и выходила.

После выздоровления, уже в 1920 году, Слащёв женился на Нечволодовой. В Турции они были уже в официальном статусе, так что турецкую и тем более парижскую части эпопеи Люськи Булгаков писал уже не с неё, а с каких-то других женщин, о которых он мог слышать от Любови Белозерской и, опять же, от Алексея Толстого.

Похоже, описывая парижский успех, Толстой и Булгаков имели в виду одного и того же человека. Весьма вероятно, что речь идёт о внучатой племяннице художника Николая Ге, которую Толстой хорошо знал. Ия Ге выехала на учёбу в Европу ещё до революции, на общем фоне эмиграции она была женщиной очень успешной: благодаря недолгому браку с английским баронетом Робертом Абди была принята в свете, работала моделью, модельером, актрисой и прожила 95 лет. Кстати, её сын Джордж Гейнс известен нам по роли комиссара Лассарда в «Полицейской академии». «Да, прав Коровьев! Как причудливо тасуется колода!».

Считается, что именно её внешность и, возможно, некоторые особенности характера Толстой использовал при описании Зои и марсианки Аэлиты (его представления были учтены в ранних экранизациях этих произведений). Ну, а кто там торговал своим телом в стамбульской Галате, не так уж важно – явление, как мы понимаем, было массовым.

В СССР, как мы упоминали выше, Нечволодова косвенно относилась к культурной элите. Помимо ведения драматического кружка, она пыталась что-то писать и даже имела литературной псевдоним Поручик Нечволодов. В 1925 году объединение «Красное кино» пригласило Слащёва в качестве консультанта, а также исполнителя собственной роли в художественном фильме «Врангель». Также там должна была играть и Нечволодова.

После убийства Слащёва в январе 1929 года Нина Нечволодова и их общая дочь, что называется, пропали с радаров. Об их судьбе достоверно ничего не известно, в числе репрессированных они не числятся.

Не исключено, впрочем, что она смогла приспособиться к новой реальности. Журналист издания «Однако» Ильсур Зиннатуллин в статье «Тени прошлого. Ординарец Нечволодов» пишет так: «В 1937 году на экраны СССР вышел фильм “Юность”. Картина рассказывала о Гражданской войне в Крыму. Сценаристом фильма была Нина Нечволодова. А в пятидесятые годы выходит книга “Юность Ленина”, где автором также является человек с аналогичным именем и фамилией. Если по фильму мне не удалось установить отчество Нечволодовой, то автором книги была Нина Павловна Нечволодова».

Кстати, а почему это жена Слащёва, который, как мы уже писали, был прототипом Хлудова, стала подружкой Чарноты? У Булгакова, очевидно, были для этого свои соображения чисто драматургического порядка.

Во-первых, ему непременно надо было, чтобы Хлудов был одинок. Образ должен быть чистым. Будь рядом с Хлудовым другой человек, в центре пьесы был бы конфликт между ними. Ну, или объяснение отсутствия конфликта (Нина Нечволодова, кстати, сильно пила – под стать мужу).

Во-вторых, ему непременно надо было, чтобы Люська была хорошим человеком. А быть таким рядом с вешателем Хлудовым затруднительно. Почему именно Булгакову было важно, чтобы Люська была хорошей, мы не знаем. Скорее всего, действительно из драматургических соображений – надо было оттенить мятущуюся натуру Серафимы. Но, может, ему Нечволодова понравилась – Михаил Афанасьевич был бабник первостатейный и не имел привычки пропускать юбки мимо.

Мелкий бес

Есть в булгаковском «Беге» персонаж, который вызывает негативные эмоции буквально у всех остальных участников действия. Больше всего его должен, по логике, ненавидеть красный командир Баев, но он о существовании этого персонажа если и догадывается, то чисто теоретически. А вот все остальные…

Ближе всех подходит к общей мечте подержать за шею Парамона Ильча Корзухина не кто иной, как генерал Хлудов. Он готов даже больную Серафиму отправить в контрразведку и потом на виселицу в качестве большевистского агента (в контрразведку она таки попадает), но, по счастью, Корзухин отказывается от своей жены. Тогда Хлудов сжигает вагоны с мехами, проследить за сохранностью которых приехал Корзухин.

Потом шея бывшего товарища министра оказывается на расстоянии вытянутой руки генерала Чарноты, но тут ситуация другая – дело происходит в мирное время в Париже. За шею подержаться можно, конечно же, но успеешь ли удрать от французской полиции? И Чарнота в подштанниках выступает в качестве просителя у успешного бизнесмена Корзухина…

Тут-то у этого персонажа проявляется чуть ли не единственная если не положительная, то точно человеческая черта – Корзухин азартный картёжник, и Чарнота буквально раздевает его. Собственно, и это ещё не всё – Корзухин достаточно подл, чтобы задержать просителей при помощи своей охраны, вызвать полицию, «а потом про этот случай раструбят по БиБиСи». По счастью, в дело вмешивается Люська – теперь уже жена миллионщика.

Бдительная советская цензура в лице литературоведа Ричарда Пикеля, мимо всего этого пройти никак не могла. Очевидно ведь, что автор замазывает классовую сущность белого движения, которое боролось за восстановление власти помещиков и капиталистов. Между тем капиталист в пьесе только один, и его белые ненавидят.

При запрете «Бега» замечания Пикеля были, разумеется, учтены. Как удалось обойти позднесоветскую цензуру, точно неизвестно, но там была целая спецоперация, включавшая, например, обогащение сценария заимствованиями из вполне благонамеренного булгаковского либретто к опере «Чёрное море» (в котором полно заимствований из «Бега»). Впрочем, противоречие, связанное с классовой сущностью белого движения и его (движения) отношения к конкретному капиталисту, никуда не делось. Правда, капиталист, благодаря таланту Евгения Евстигнеева, был показан ну о-о-очень мерзким.

Кстати, а кто такой этот Парамон Корзухин? В пьесе не так много информации о его прошлом, но он, судя по всему, и до войны был неплохо устроен. К белым же примкнул не из идейных соображений, а чтобы заняться предпринимательством в новых условиях. Он и на фронт-то поехал, чтобы проследить за вагонами с экспортным товаром…

Впрочем, наличие определённых идей у него отрицать было бы неразумно. Идеи не идеи, но советская власть исключала свободное предпринимательство и частную собственность… Вот при НЭПе он бы развернулся: Гусь-Ремонтный из «Зойкиной квартиры» – явно близкородственный персонаж. Так или иначе, но Корзухину не чужд пафос борьбы за восстановление «нормальной жизни», который является движущей силой булгаковских белогвардейцев. Другое дело, что сам он воевать не собирается – ему неинтересно восстанавливать нормальную жизнь именно в этой стране, поскольку сам он – классический «безродный космополит», столь же свободно зарабатывающий деньги в Париже, как в Петербурге.

Белогвардейцы это отлично понимают, потому он вызывает у них столь сильные чувства. Как элемент (не самый приятный) «нормальной жизни» они его ещё принять готовы, но вот как элемент реальности Гражданской войны он их совершенно не устраивает.

Прототипов у Корзухина несколько. И основным источником информации об этих людях для Булгакова была, несомненно, его вторая жена, Любовь Белозерская, побывавшая в эмиграции и с персонажами «Бега» познакомившаяся при не лучших обстоятельствах.

Сама Белозерская называла в качестве прототипа литератора и предпринимателя-миллионщика Владимира Пименовича Крымова. В своих мемуарах она пишет: «Из России уехал, как только запахло революцией, “когда рябчик в ресторане стал стоить вместо сорока копеек – шестьдесят, что свидетельствовало о том, что в стране неблагополучно”, – его собственные слова. Будучи богатым человеком, почти в каждом европейском государстве приобретал недвижимую собственность, вплоть до Гонолулу…

Сцена в Париже у Корзухина написана под влиянием моего рассказа о том, как я села играть в девятку с Владимиром Пименовичем и его компанией (в первый раз в жизни!) и всех обыграла». В другом фрагменте она уточняет: «Мне бы уйти от стола, как сделал бы опытный игрок, но я не ушла и всё, конечно, проиграла плюс осталась должна. На другой день Крымов приехал на машине за карточным долгом». Видимо, этот неоднозначный момент заставил Булгакова критически подойти к образу Корзухина…

Крымов был потомком самого протопопа Аввакума и, подобно многим старообрядцам, обладал предпринимательской жилкой. Во всяком случае, родившись в бедной семье, он к тридцати годам стал богачом. Окончил Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную академию и Московский университет, торговал каучуком, издавал журнал «Столица и усадьба» (это, кстати, первый в России коммерчески успешный «глянцевый» журнал), был официальным представителем компании Форда в Петербурге.

Мемуары Белозерской грешат некоторыми неточностями. Например, из России Крымов уехал не накануне революции, а уже после неё – в апреле 1917 года (Белозерская, впрочем, мемуары писала в советское время, когда под революцией имелись в виду прежде всего октябрьские, а не февральские события). Уехал он сначала не в эмиграцию, а путешествовать – в Японию и США. Но потом уже, в 1921 году, возвращаться в Россию не стал, а осел в Берлине, с наступлением власти фашистов перебравшись в Париж (его жена была еврейкой, хотя Белозерская считала её украинкой).

В эмиграции написал художественный отчёт о своём путешествии «Богомолы в коробочке» и тетралогию из жизни купцов-старообрядцев «За миллионами» (последнее произведение было переведено на английский язык). Он был автором и других книг, в основном авантюрных романов и детективов.

Крымов, который, в общем-то, был неплохим человеком и помог многим эмигрантам, прототипом был только в некоторой степени. Корзухин – всё же персонаж изрядно окарикатуренный. И в этом смысле он пришёлся ко двору в СССР.

Борис Соколов обращает внимание на то, что «только сцена из пьесы, содержащая его “балладу о долларе” (в несохранившемся черновом варианте “Рыцарь Серафимы” ей противопоставлялась “баллада о маузере”, которую, вероятно, произносил будённовец Баев), увидела свет при жизни Булгакова в 1932 г., не встретив цензурных препятствий. Париж озаряется в балладе золотым лучом доллара рядом с химерой собора Нотр-Дам. Открытка с изображением этой химеры, привезенная Л. Е. Белозерской, была в архиве Булгакова».

Совершенно очаровательная деталь – позже Валентин Катаев вложит своеобразную «балладу о долларе» в уста персонажа, прототипом которого был… сам Булгаков! Катаев ухаживал за сестрой Михаила Афанасьевича Еленой (Лелей), а тот был против брака, напирая на то, что свой брат-писатель – голодранец без постоянных источников к существованию. В перспективе он оказался неправ – бывший белый офицер Катаев отлично устроился при советской власти и ещё при жизни числился классиком.

Интересный факт о космополитизме Крымова рассказал поэт Кирилл Померанцев. Крымов торговал с Россией и сумел нажить на этом немалое состояние: «В 1920-х годах распространились слухи о том, что закупавшее на Западе товары в кредит советское правительство не сможет заплатить по векселям. Ройземан (Партнёр Крымова в СССР. – В. Ст.) заверил Крымова, что сможет, и Крымов по дешёвке стал векселя скупать и, когда пришёл им срок, получил за них большую сумму».

Другим прототипом Корзухина считается меньшевик Алексей Максимович Никитин, занимавший посты министра почт и телеграфа, а потом и внутренних дел во втором и третьем Временных правительствах с июля по октябрь 1917 года. После Октябрьской революции пытался бороться с большевиками, участвовал в «беге к морю» деникинской армии (Булгаков в этом беге не участвовал – наблюдал со стороны), но каких-то особых лавров не стяжал. После окончания Гражданской войны продолжал жить в Москве и был расстрелян только на излёте «большого террора», в 1939 году. Он был вхож в московские литературные круги через свою жену Евдоксию, в чьих «никитинских субботниках» участвовал и Булгаков. Никитина считается одним из прототипов Серафимы.

Кажется, в этом персонаже ничего особенно демонического нет… Тем не менее Корзухин в некотором роде является предшественником Воланда. По крайней мере, в одной его, мефистофельской, ипостаси – «часть вечной силы я, всегда желавшей зла, творившей лишь благое». Он действительно редкий мерзавец («вы самый омерзительный, самый бездушный человек, которого я когда-либо видел», – говорит ему Голубков), но конечный вклад его в развитие повествования сугубо позитивный – отказавшись от жены, он спас её (и себя) от немедленной виселицы, а заодно и освободил Серафиму для счастья с Голубковым. Ну и в конечном итоге денег на возвращение в Россию дал. Так что персонаж получился неприятный, но не то чтобы совсем уж негативный…

Рыцарь Серафимы

Вообще «Рыцарь Серафимы» – первоначальное название пьесы «Бег». При этом в качестве рыцарей Серафимы Корзухиной выступает «белая гвардия» в лице Хлудова, Чарноты, Люськи и др. Но главным «рыцарем» является, безусловно, приват-доцент Петербургского университета Сергей Павлович Голубков.

Автор сразу обозначает своё отношение к этому образу: Голубков – явная анаграмма с фамилии Булгаков. То есть персонаж задумывался как автобиографический.

Писатель и доцент

Голубков – сын профессора-идеалиста. Собственно, как и Булгаков, который был сыном профессора Духовной академии (то есть, по умолчанию, идеалиста). Более того, сам Голубков, как правильно отмечал Ричард Пикель, идеалист до мозга костей, ну и Булгаков пытался выглядеть так же (кстати, многих убедил, раз уж по сей день находятся люди, которые считают, что Михаил Афанасьевич в Москве расхаживал в белогвардейской форме и чуть ли не открыто употреблял наркотики).

Голубков бывал (или жил) в Киеве. Во всяком случае, он упоминает об этом факте своей биографии в разговоре с Серафимой.

Голубков не может противодействовать злу насилием, что особенно ярко проявляется в сценке во врангелевской контрразведке, где идеалист с лёгкостью необыкновенной сдаёт Серафиму. Отметим, что Булгакова этот момент мучил до конца жизни: сцена убийства еврея в Киеве в феврале 1919 года, свидетелем которой он стал, кочует из произведения в произведение, вплоть до рассказа «Я убил», где герой всё же расправляется с негодяем-петлюровцем. Кстати, личностный рост Голубкова в пьесе наблюдается – в Стамбуле он прогоняет грека, которому собиралась отдаться Серафима, как раз силой.

В то же время биографических различий у персонажей значительно больше.

Голубков – приват-доцент (внештатный преподаватель вуза), в отличие от военного врача Булгакова. Профессия тут подобрана специально, чтобы подчеркнуть идеализм и неприспособленность к жизни персонажа. Врач всё же более рациональная специальность. Кстати, в мемуарах обычно обращают внимание на практическую хватку Булгакова, хотя сам он к своим деловым способностям относился критически (или делал вид, что относился критически).

Голубков отступает вместе с белыми по Украине. В биографии Булгакова такого не было: он до осени 1919 года жил в Киеве, потом был мобилизован и отправлен на Кавказ. Поездка на Кавказ наверняка была непростой, но «бегом» в собственном смысле всё же не являлась. Не было у Булгакова «бега» и на Кавказе – там он сначала участвовал в боях с восставшими чеченцами, а потом работал в госпитале. В момент, когда надо было эвакуироваться, он заболел. Так что об отступлении белых под натиском красных он знал с чужих слов.

Голубков, несмотря на свою житейскую бестолковость, смог эвакуироваться в Турцию и даже побывать в Париже. Булгаков не успел этого сделать, когда бежать из России можно было сравнительно просто. Поездка в Париж так и осталась для него несбыточной мечтой.

В общем, Голубков не совсем Булгаков. Скорее, это его идеализированная версия, в которой он реализовал ряд альтернативных ходов своей биографии.

Прототипы

Помимо самого Булгакова, у Голубкова были другие прототипы, более подходящие биографически.

Прежде всего, это Илья Василевский, писавший под псевдонимом Не-Буква. Странный псевдоним связан с тем, что существовал другой популярный журналист Василевский, имевший псевдоним Буква. При этом он тоже был И. Василевский – только не Илья, а Ипполит.

Булгаков пересекался с Василевским трижды.

Во-первых, в 1918 году, как написано в «Белой гвардии», в Киеве «вышли новые газеты, и лучшие перья в России начали писать в них фельетоны и в этих фельетонах поносить большевиков». Так вот, Василевский был в числе этих самых «лучших перьев». Конкретно он был учредителем и редактором газеты «Киевское эхо». Были ли на этом этапе знакомы друг с другом Булгаков и Василевский, неизвестно, но Булгаков мог видеть Василевского, например, в клубе «Х.Л.А.М».

Во-вторых, Василевский бежал от красных по Украине, потом выехал в Турцию и в Париж. Там он издавал газету «Свободные мысли» (ранее он был редактором газеты с тем же названием в Петрограде), а затем начал писать для берлинской «сменовеховской» газеты «Накануне», с которой сотрудничал и Булгаков. Собственно, известность Булгакова в СССР была в значительной степени организована «Накануне» и Алексеем Толстым. Например, в литературном приложении к газете были опубликованы фрагменты его «Записок на манжетах» и «Необыкновенные приключения доктора».

В-третьих, о «хождениях по мукам» Василевского Булгаков очень хорошо знал от Любови Белозерской, которая была женой обоих. Кстати, с Белозерской, уже находившейся в это время в разводе, Булгаков познакомился на литературном вечере, организованном редакцией «Накануне» в январе 1924 года.

Именно благодаря её рассказам Булгаков знал многие реалии жизни российских эмигрантов в Стамбуле. Правда, Василевские не застали самую большую волну эмиграции, потому Любовь Евгеньевна была не в курсе многих относительно поздних моментов.

Судьба Василевского – Не-Буквы – была трагической: подобно многим «сменовеховцам» он был расстрелян в 1938 году.

Вторым прототипом считается религиозный философ Сергей Булгаков. Он тоже прошёл путь из Москвы в Киев, а потом в Крым в 1918 году. Но в Стамбул попал уже в 1922 году, причём не по своей воле.

P. S. Актёр Алексей Баталов, игравший Голубкова в экранизации «Бега» 1970 года, в детстве дружил с Сергеем Шиловским – пасынком Булгакова. Бывают в жизни совпадения… Впрочем, совпадение ли это?

P.P.S. Есть основания подозревать, что образ Сергея Голубкова, в несколько окарикатуренном виде, присутствовал и в более позднем культурном контексте.

Например, явные следы этого образа присутствуют у Семёна Горбункова из «Бриллиантовой руки». Достаточно вспомнить «Стамбул – город контрастов». Леонид Гайдай любил Булгакова и снял фильм по мотивам его пьесы «Иван Васильевич».

Прекрасная Дама для белых рыцарей

Прекрасная Дама – персонаж средневекового французского романа. Объект вожделения трубадуров и рыцарей. «Поэты Окситании, воспевавшие Прекрасную Даму, обычно рисовали её замужней. Замужество было той непреодолимой преградой, благодаря которой любовь приобретала необходимую степень трагической безнадёжности»[8].

Трудно отделаться от ощущения, что Булгаков писал Серафиму Корзухину с оглядкой на средневековый культ Прекрасной Дамы. Впрочем, не только Серафиму. Такая же драма разворачивается и вокруг Елены Турбиной, и вокруг Маргариты… Ну и во всех этих случаях победителем в борьбе за сердце Прекрасной Дамы оказывался обобщённый трубадур (в строгом смысле этого слова трубадуром был один Шервинский).

Образ Серафимы

Начать, пожалуй, стоит с самого имени – уж очень оно необычное, а значит, Булгаков явно хотел что-то сказать…

Имя Серафима – латинское, но корни имеет древнееврейские. В Библии «серафим» – шестикрылый ангел, а в переводе с древнееврейского – «огненный». Современные толкователи имён (которых Булгаков не читал, но, может, читал их предшественников) пишут, что для Серафим характерна «некоторая наивность и эмоциональность».

Собственно, Серафима Корзухина перед нами в таком виде и предстаёт – наивный эмоциональный ангелочек, выходящий прямо из геенны огненной Гражданской войны. Что-то такое.

Сама по себе Серафима – типичная «петербургская барышня», по которым Булгаков прокатывался ещё в «Белой гвардии».

Вышла замуж по необходимости за богача Парамона Корзухина. Какого рода была эта «необходимость», мы не знаем. То ли посчитала, что пора замуж, то ли деньги были нужны. Неясно, из каких соображений сам Корзухин согласился на этот брак – он-то человек расчётливый… Можно предположить, что отец Серафимы либо был родовитым дворянином, либо занимал высокое положение на госслужбе, либо то и другое вместе. Во всяком случае, напрашивается мотив обоюдной выгоды.

В описанные в «Беге» злоключения Серафима попадает в погоне за собственным мужем, ушедшим с белыми. Никаких особенных противоречий с большевиками у неё нет – она вообще аполитична. Кстати, потом, обсуждая возвращение в Россию, Серафима исходит из соображений чисто эстетических: «Я хочу опять на Караванную, я хочу опять увидеть снег!» Всё, что произошло за последнее время, она вообще считает сном.

Серафима оторвана от окружающей реальности настолько, насколько это вообще может быть. Причём если в начале пьесы это объяснимо её болезненным состоянием, то не замеченная ею проституция Люськи в Стамбуле такого оправдания не имеет.

При всём при этом она оказывает решающее воздействие на ход повествования. Собственно, всё крутится вокруг неё, хотя она и не является героиней в полном смысле. В этом отношении она действительно очень похожа на Елену Турбину. Елена является хранительницей очага и именно потому столь важна в повествовании «Белой гвардии» и «Дней Турбиных». Серафима тоже хранительница – но не дома (которого у неё уже нет), а мечты о родине. Маргарита значительно более самодостаточный персонаж, хотя её активность тоже спровоцирована Воландом.

Прототипы

В первую очередь в случае с прототипом Серафимы вспоминается вторая жена писателя Любовь Евгеньевна Белозерская. Именно она служила бесценным источником информации о «беге» на юг и о жизни в эмиграции, включая и Стамбул, и Париж.

В 1918 году Белозерская переезжает из Петрограда в Киев, где встречается и в феврале 1920 года выходит замуж за известного журналиста Илью Василевского – Не-Букву, с которым была знакома ещё по столичной жизни. Вместе с мужем эмигрировала из Одессы в Константинополь, а оттуда – в Марсель и Париж. В конце 1923 года Белозерская развелась с Василевским, а в январе следующего года познакомилась с Булгаковым, за которого и вышла замуж в апреле 1925 года.

В некоторых версиях «Бега» Серафима рвётся на Литейный, но в других – на Караванную. Караванная упирается в Невский проспект неподалёку от Аничкова моста. А по другую сторону Фонтанки, прямо на берегу, стоит прекрасный необарокковый дворец Белосельских-Белозерских с атлантами. Мы ни на что не намекаем… Хотя нет – намекаем. Она могла быть в родстве с этой семьёй. А в Москве Любовь Евгеньевну Ильф и Петров обозвали «княгиней Белорусско-Балтийской».

Второй прототип – Евдоксия Фёдоровна Никитина, с которой Булгаков тоже был хорошо знаком. Евдокия Богушевская стала Никитиной по второму мужу – министру Временного правительства (Серафима – жена замминистра крымского правительства). Вместе с ним она участвовала в «беге», но доехала только до Ростова-на Дону. Её рассказы об этом периоде жизни Булгаков мог слышать на заседаниях литературного кружка «Никитинские субботники», которые велись с 1914-го по 1934 год. Булгаков, правда, постоянным членом этого объединения не был, но читал там «Собачье сердце».

Кстати, третьим мужем Никитиной (с 1932 года) был Борис Этингоф – заметный деятель советской власти в культурной сфере. По предположению профессора Ольги Этингоф (его внучки), именно он в 1920 году спас Булгакова от расстрела во Владикавказе.

Говоря о прототипах Елены Турбиной, мы уже высказывали сомнения в том, что Булгаков брал за основу своих сестёр или жён. Более того, слишком сильной натурой представляется и мать писателя. Точно так же никак не годятся в Прекрасные Дамы ни Белозерская, ни Никитина. Слишком они самостоятельны и самодостаточны.

Забег за «Бегом»

История постановки и запрета пьесы «Бег» – пожалуй, один из самых тяжёлых эпизодов жизни Булгакова. Тем более что под запрет попал не только «Бег», а практически всё его творчество. В это же время были сняты с репертуара «Белая гвардия» и «Зойкина квартира». Драматург лишился средств к существованию…

Если говорить о сюжете пьесы, то она фактически была третьей частью задуманной трилогии, первым томом которой была «Белая гвардия». Плана трилогии не сохранилось, но можно предположить, что речь шла об описании событий 1919 года (второй том) и 1920-го (третий том). Почему Булгаков не реализовал свой замысел, непонятно. Скорее всего, столкнувшись с непреодолимыми проблемами при публикации собственно «Белой гвардии» (а она полностью при его жизни так и не была издана), он решил не писать в стол.

1919 год был в какой-то мере описан в «Необыкновенных приключениях доктора». Рассказ этот был написан в 1922 году (т. е. является одним из первых образцов булгаковской художественной прозы) и даже опубликован в журнале «Рупор». Однако развивать эту тему автор не стал, а обратился сначала к событиям 1918 года, а потом перешёл к разгрому белого движения и эмиграции.

Почему именно так? Скорее всего, это подсказывал политический здравый смысл – на фоне критики «Дней Турбиных» было понятно, что произведение, посвящённое периоду успехов белых, пусть даже и показывающее их изнанку, не пойдёт. А вот связанное с разгромом и бегством белых может и пойти.

Мысли о продолжении «Белой гвардии» Булгаков держал в голове с самого начала, но «Бег» появился как чрезвычайный вариант – в апреле 1927 года был заключён договор с МХАТом, по которому Булгаков обязался представить не позднее 20 августа пьесу «Рыцарь Серафимы» («Изгои»). За счёт этого договора драматург гасил аванс, выданный ещё 2 марта 1926 года за будущую инсценировку «Собачьего сердца», не осуществлённую из-за запрещения повести. Театр пошёл автору навстречу, чтобы не вынуждать его возвращать уже потраченные деньги.

Рукопись «Рыцаря Серафимы» не сохранилась, и не до конца ясно, существовала ли она вообще в сколько-нибудь законченном виде. Вероятно, существовала, и, вероятно, она довольно сильно отличалась от известного нам текста.

Лидия Яновская обращает внимание на два артефакта первоначального текста.

Во-первых, это картины Константинополя («повыше дома – кривой пустынный переулок»), за впечатлениями для которых Булгаков в мае 1927 года ездил в Ялту. Переулок выше домов – это действительно особенность Ялты, а не Киева, (например Киев зелёный: «сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром, и уступами поднимаясь, расширяясь, порою пестря миллионами солнечных пятен»).

Во-вторых, это говорящее имя Григория Лукьяновича Чарноты, которое сразу же вызывает в памяти фигуру Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского – легендарного злодея российской истории, более известного под именем Малюта Скуратов… В «Беге» Чарнота никак не злодей, более того, это человек, безусловно, симпатичный. Яновская предполагает, что имя изначально было предназначено для другого персонажа – то ли для вешателя Хлудова, то ли для контрразведчика Тихого…

1 января (!) 1928 года Булгаков заключил новый договор с МХАТом. Теперь пьеса называлась «Бег». 16 марта пьеса была предоставлена в театр и в апреле принята к постановке. Однако 9 мая 1928 года Главрепертком («главная репертуарная комиссия» – орган цензуры в театре) постановку запретил.

Основания запрета пьесы были вполне объективны.

Во-первых, автор не захотел объяснить с единственно правильной позиции капитуляцию белых перед советской властью – Хлудов должен был признать свою вину перед трудовым народом и, подобно Турбину, сказать, что «народ не с нами». А он, понимаете ли, не сказал, а расплывается как кисельная (хи-хи) барышня.

Во-вторых, автор показал белых генералов в слишком уж положительном свете (что, отчасти, правда).

Несмотря на вполне рациональную позицию цензуры, у пьесы нашлись защитники.

Прежде всего это, разумеется, сама администрация театра, которой срочно нужна была новая пьеса и которая была вдохновлена успехом «Дней Турбиных».

Правда, тут тоже существовали идеологические риски. Скажем, замзавотделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Платон Керженцев считал, что «постановка “Бега” в театре, где уже идут “Дни Турбиных” (и одновременно с однотипным “Багровым островом”), означает укрепление в Художественном театре той группы, которая борется против революционного репертуара». Это ведь была реальная проблема – МХАТ был осенён безусловным авторитетом великих Станиславского и Немировича-Данченко. Ставить в нём что угодно, лишь бы оно было революционным, было нельзя, а произведений идеологически благонадёжных авторов, достойных постановки во МХАТе, не было…

Впрочем, администрация театра всё понимала, и режиссёр Илья Судаков (тот самый, который предложил Булгакову инсценировать «Белую гвардию») утверждал, что достигнуто соглашение с автором и цензурой об изменениях в пьесе – «Хлудова должно тянуть в Россию в силу того, что он знает о том, что теперь делается в России, и в силу сознания, что его преступления были бессмысленны» (автор на самом деле был против).

Более того, он обещал, что и Серафима с Голубковым будут «возвращаться не для того, чтобы увидать снег на Караванной, а для того, чтобы жить в РСФСР». Правда, начальник Главискусства Алексей Свидерский на это с некоторым даже недоумением ответил – «Серафима и Голубков бегут от революции, как слепые щенята (…), а возвращаются только потому, что хотят увидеть именно Караванную, именно снег. (…) Объяснить их возвращение желанием принять участие в индустриализации страны – это было бы несправедливо и потому плохо».

В защиту пьесы выступил Максим Горький, вообще часто защищавший Булгакова. Он в своей манере уверял, что «“Бег” – великолепная вещь, которая будет иметь анафемский успех». Горький полагал пьесу прежде всего комической и именно в этом качестве читал её, например, предсовнаркома (по должности – преемнику Ленина) Алексею Рыкову.

Авторитет Горького помог – в октябре театр опять приступил к репетициям. А 12 октября 1929 года был заключён ещё и договор с Ленинградским большим драматическом театром.

Однако 13 октября Горький уехал на лечение в Италию, а 22 октября на расширенном заседании политико-художественного совета Главреперткома пьесу опять запретили. В СМИ началась кампания «Ударим по булгаковщине», которая позже нашла своё отображение в «Мастере и Маргарите».

Борьба, однако, продолжается. В январе 1929 года судьба пьесы «Бег» рассматривается на Политбюро ЦК ВКП(б). Персонально за решение вопроса отвечает наркомвоенмор Климент Ворошилов. Керженцев предоставляет весьма профессиональную и резко критическую по отношению к пьесе записку театроведа Ричарда Пикеля (мы неоднократно её цитировали выше). Но МХАТ продолжает репетиции до 25 января.

И тут начинается типичная булгаковщина: 11 января убит прототип Хлудова – генерал Яков Слащёв. Из чего бы ни исходили члены Политбюро 10 января, 11-го у них появилась новая мотивация.

С одной стороны, смерть генерала в значительной степени обесценивала идею возвращения из эмиграции – ты вернёшься, а тут тебя какой-то «патриот» или «активист» грохнет. На этом фоне спектакль, призывающий к возвращению, выглядел бы очень странно и для отечественной, и для зарубежной публики. Впрочем, публика должна была знать, что эмиграция не спасала от гипотетической встречи с активистом, что показала гибель Симона Петлюры 25 мая 1926 года.

С другой стороны, пьеса выглядела в определённой степени как апология людей, подобных Слащёву. А создавать на ровном месте культ погибшего героя советской власти было ни к чему. Особенно если учесть, что герой, на самом деле, временно прощённый злодей…

30 января комиссия Политбюро пьесу окончательно запретила.

Любовь Белозерская писала позже: «Ужасен был удар, когда её запретили. Как будто в доме появился покойник…»

Удивительно, но даже после этого театр с «Бегом» расставаться не спешил – договор с Булгаковым был расторгнут только 14 октября 1929 года (в счёт погашения аванса драматург начал работу над пьесой «Кабала святош», которая, правда, тоже не вышла на сцену).

А 2 февраля 1933 года вопрос о постановке вновь был поднят во МХАТе, причём 29 апреля с Булгаковым заключили договор на переработку текста.

«Дирижировал» переработкой председатель Главреперткома Осаф Литовский (им, в свою очередь, руководил Керженцев), который требовал «ясно провести мысль, что белое движение погибло не из-за людей хороших или плохих, а вследствие порочности самой белой идеи». В этом контексте от Булгакова требовали довести Хлудова до самоубийства и оставить Голубкова с Серафимой за границей. Булгаков, кстати, не только не отказался, но даже признал, что «изменения эти вполне совпадают с первым моим черновым вариантом и ни на йоту не нарушают писательской совести». Конечный вариант был готов к концу июня. В начале ноября 1934 года появился новый вариант финала, с самоубийством Хлудова, расстрелявшего предварительно тараканьи бега, и с возвращением в Россию Серафимы и Голубкова. Однако в ноябре же пьесу вновь запретили.

26 сентября 1937 года Комитет по делам искусств обратился к Булгакову с просьбой прислать экземпляр пьесы. Это было сделано, но отзыва не воспоследовало. 5 октября Елена Булгакова записала в дневнике со слов мужа: «это означает, что “Бег” умер».

Сталин и Билль-Белоцерковский

Письмо драматурга В. Н. Билль-Белоцерковского И. В. Сталину, в котором упоминается постановка пьес Булгакова во МХАТе, безусловно, является одной из попыток запретить творчество Булгакова в СССР. Ответное же письмо Сталина наглядно показало, что он против такого шага, причём в состоянии привести серьёзные аргументы, понятные его оппонентам.

Помимо письма Сталина, интересного самого по себе, возникает множество близких вопросов: кто такой Билль-Белоцерковский? Что такого он написал Сталину? Почему Сталин ответил? Попытаемся в этом разобраться.

Билль-Белоцерковский

Есть какое-то ехидство истории в том, что Владимира Наумовича Билль-Белоцерковского сейчас помнят в основном благодаря критике им Булгакова, причисленного ныне к числу классиков.

Владимир Белоцерковский, кстати, в некоторой степени земляк Булгакова – родился он в 1885 году в Александрии (шахтёрский городок в нынешней Кировоградской области). Как легко понять, происходил из еврейской семьи.

В 1911–1917 годах жил в США, где его сложную фамилию сократили до «Билл». Впоследствии это стало частью его литературного псевдонима.

После революции вернулся в Россию и сразу был мобилизован в армию. Попал в 56-й пехотный полк в Москве. Вступил в РСДРП(б). С ноября 1917-го по май 1918 года – член исполкома Моссовета. Принимал участие в Гражданской войне.

Печататься начал раньше Булгакова – в 1918 году. Стал драматургом. Входил в Пролеткульт, группу «Пролетарский театр», объединение «Кузница».

Во время «Большого террора» под каток не попал, вероятно, потому, что был нещадно критикуем Леопольдом Авербахом, позднее репрессированным в качестве троцкиста. Тот считал Белоцерковского дураком и невеждой, обвинял в «напыщенной мещанской декламации», не имеющей ничего общего с «пролетарским наступлением на культурном фронте».

Писал пьесы о международной солидарности рабочих и «ведущей роли партии в социалистическом преобразовании страны». Особую известность приобрела пьеса «Шторм» (1926), по которой он написал сценарий фильма, вышедшего на экраны в 1957 году. Критики отмечают, что эта пьеса, как и другие ранние произведения Билль-Белоцерковского, написана «в типичной манере плакатного, агитационного театра раннесоветского периода». Можно себе представить, что думал о таких произведениях И. В. Сталин, отличавшийся тонким художественным вкусом…

Впрочем, даже советская критика того времени встретила «Шторм» неоднозначно, а «первой вехой и началом живой истории советской драматургии и советского театра» её провозгласили уже в раннехрущёвские времена. Активно писать он продолжал до конца 1940-х годов, но ничего значительнее «Шторма» не создал. Кстати, Билль-Белоцерковский – один из основных создателей балтийского матроса – «братишки» (наравне с Всеволодом Вишневским).

Билль-Белоцерковский был награждён орденами «Знак Почёта» (1939) и Трудового Красного Знамени (1955). Умер в 1970 году.

Выше мы написали, что Владимир Наумович известен в основном борьбой с Булгаковым. Второй момент, из-за которого сейчас вспоминают иногда его фамилию, состоит в том, что Билль-Белоцерковский – отец советского диссидента, автора «теории кооперативного строя» Вадима Белоцерковского. Диссидент и критик советского социализма – сын обласканного советской властью классика «агитационного театра»… Это не абсурд, это норма – критикуют социализм в основном именно те, кто достиг своего высокого положения (социального и материального) в советское время именно благодаря социализму.

Вадим Владимирович, кстати, в 2014 году отказался от российского гражданства (сам он продолжал жить в США) в знак протеста «против превращения России в авторитарное и агрессивное государство».

Но вернемся к папе-драматургу.

Письмо

«Письмо Билль-Белоцерковского» было написано в декабре 1929 года и адресовано Сталину. Оно по сей день называется его именем, но это не совсем правильно, поскольку принадлежало отколовшейся от РАПП группе «Пролетарский театр» и подписали его 11 человек. Авторами, которые писали письмо «по поручению группы», были, помимо Билль-Белоцерковского, также драматург Анатолий Глебов (уроженец Полтавы, сын изобретателя парашюта Глеба Котельникова) и режиссёр Бернхард Райх (подписался как «Рейх»). Билль-Белоцерковский был в этом списке первым, потому Сталин для простоты обращался к нему.

В письме театральные деятели задали Сталину ряд вопросов, причём Булгаков упоминался во втором и четвёртом из них:

«2. Находите ли Вы своевременным в данных политических условиях, вместо того чтобы толкать такую крупную художественную силу, как МХТ-1, к революционной тематике или хотя бы к революционной трактовке классиков, всячески облегчать этому театру соскальзывание вправо, дезорганизовывать идейно ту часть мхатовского молодняка, которая уже способна и хочет работать с нами, сбивать её с толка, отталкивать вспять эту часть театральных специалистов, разрешая постановку такой пьесы, как “Бег” Булгакова, – по единодушному отзыву художественно-политического совета Главреперткома и совещания в МК ВКП(б), являющейся слабо замаскированной апологией белой героики, гораздо более явным оправданием белого движения, чем это было сделано в “Днях Турбинных” (того же автора)?».

«4. Как расценивать фактическое “наибольшее благоприятствование” наиболее реакционным авторам (вроде Булгакова, добившегося постановки четырёх явно антисоветских пьес в трёх крупнейших театрах Москвы; притом пьес, отнюдь не выдающихся по своим художественным качествам, а стоящих в лучшем случае на среднем уровне). О “наибольшем благоприятствовании” можно говорить потому, что органы пролетарского контроля над театром фактически бессильны по отношению к таким авторам, как Булгаков.

Пример: “Бег”, запрещённый нашей цензурой и всё-таки прорвавший этот запрет, в то время как все прочие авторы (в том числе коммунисты) подчинены контролю реперткома. (…)

В чём смысл существования Главреперткома, органа пролетарской диктатуры в театре, если он не в состоянии осуществлять до конца свою задачу (что, повторяем, происходит отнюдь не по его вине)?»

В общем-то, мотивы Белоцерковского в конфликте с Булгаковым можно понять – пролетарий (матрос на британских кораблях, рабочий в Америке), большевик, ярый сторонник «нового искусства», а во МХАТе ставят какого-то «белогвардейца»…

Разумеется, фактор «наибольшего благоприятствования» в отношении Булгакова был несколько преувеличен, но не то чтобы радикально – Булгакова ругали в прессе, но охотно ставили, просто потому, что народ на него валом валил. В то время как на агитационные спектакли «Пролетарского театра» ходили в основном организованные группы – красноармейцы там или студенты…

Ответ Сталина

2 февраля 1929 года письмо удостоилось ответа Сталина…

Тут, кстати, момент довольно загадочный: Сталин был совершенно не обязан на него отвечать, но он тем не менее ответил.

Причины, по которым Сталин ответил, булгаковедами называются самые разные. Чаще всего – политические. Мол, в 1929 году Сталин ещё не был полновластным хозяином в СССР и должен был считаться с… С кем?

Безусловно, группа «Пролетарский театр» представляла левую оппозицию, но…

Во-первых, это ведь не РАПП, куда входило более 4 тысяч человек. Это десяток театральных деятелей с неустоявшимся реноме и вообще занимающихся не столько театром, сколько политпросветом («агитационный театр»).

Во-вторых, оппозиция эта была не политическая, а сугубо культурная. Правда, содержатся в письме и политические намёки: «Нам приходилось слышать ссылки наиболее последовательных представителей правого “либерального” курса на Ваше сочувствие». Но, хотя эту фразу и можно расценить как угрозу, никто из трёх подписантов письма репрессирован не был, что вряд ли случайно.

Нам представляется, что не было в ответе Сталина никакой особо глубокой политической подоплёки. Просто вопросы, поднятые группой Билль-Белоцерковского, показались Сталину достаточно важными, чтобы на них ответить. И он на них ответил. Возможно, с тем, чтобы к ним позднее вернуться. Но не вернулся – отвлёкся на вопросы языкознания, в котором оказался просто «корифеем».

Тут же он пишет прямо: «Очень легко “критиковать” и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое лёгкое нельзя считать самым хорошим. Дело не в запрете, а в том, чтобы шаг за шагом выживать со сцены старую и новую непролетарскую макулатуру в порядке соревнования, путём создания могущих её заменить настоящих, интересных, художественных пьес советского характера. А соревнование – дело большое и серьёзное, ибо только в обстановке соревнования можно будет добиться сформирования и кристаллизации нашей пролетарской художественной литературы».

Из этого письма мы бы сделали два вывода.

Во-первых, Сталин предостерёг от переноса на сферу искусства терминологии внутрипартийной политической борьбы. Прямым текстом: «Я считаю неправильной самую постановку вопроса о “правых” и “левых” в художественной литературе (а значит, и в театре)».

Во-вторых, Сталин видит слабо замаскированные цели группы Билль-Белоцерковского: обеспечить себе аудиторию за счёт удаления популярных, но идеологически неправильных авторов, и даёт «Пролетарскому театру» бесплатный совет – писать получше.

В общем – да здравствует капиталистическая конкуренция! Того, что «пролетарские» авторы, во имя победы в этой конкуренции, встанут на белогвардейские позиции, Сталин не боится. И он, очевидно, прав – чего бы вчерашние участники Гражданской войны перешли бы на позиции своих противников? А социальный заказ на пьесы противников большевиков иссякнет по мере успехов социалистического строительства (как показали дальнейшие события – не иссяк).

Оба вывода напрямую касаются Булгакова.

Первый вывод можно считать констатацией того, что у советской власти врагов в сфере искусства нет, а, следовательно, не является врагом и «несоветский» Булгаков. Не знаем, вспоминал ли Сталин свои слова во время «Большого террора», но именно в отношении Булгакова это суждение было выполнено – его даже ни разу не арестовали (если не считать неподтверждённый и, более того, опровергаемый Т. Н. Лаппа инцидент во Владикавказе 1920 года, который сам Булгаков обыграл в одной из пьес: «Если меня расстреляли в Баку, я, значит, и в Москву не могу приехать? Меня по ошибке расстреляли, совершенно невинно…»).

Второй вывод касается Булгакова в том смысле, что он сейчас нужен Советской власти для создания той самой животворящей конкуренции. Это, разумеется, вовсе не индульгенция навсегда – вот научитесь писать, как он, мы вам его скормим. А до тех пор – ни-ни… Правда, это всё осталось в теории. Создавать полноценную конкуренцию пролетарским писателям Булгакову так и не дали.

Послание Сталина драматургу

Ответ И. В. Сталина на письмо В. Н. Билль-Белоцерковского булгаковеды обычно рассматривают как некое послание Вождя драматургу: он-де пожелал, чтобы Булгаков что-то сделал, а Булгаков не сделал. Выводы из этого делаются разные. По-разному оценивается и сам текст письма. Но давайте познакомимся с источником и порассуждаем: а был ли мальчик?

В письме Сталина творчество Булгакова упоминается несколько раз:

1. «“Бег” Булгакова… нельзя считать проявлением ни “левой”, ни “правой” опасности. “Бег” есть проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины, – стало быть, попытка оправдать или полуоправдать белогвардейское дело. “Бег” в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление.

Впрочем, я бы не имел ничего против постановки “Бега”, если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам ещё один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины Гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему “честные” Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою “честность”), что большевики, изгоняя вон этих “честных” сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно».

2. «Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает. На безрыбье даже “Дни Турбиных” – рыба».

3. «Что касается собственно пьесы “Дни Турбиных”, то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: “если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь”, “Дни Турбиных” есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма».

4. В заключение среди ошибок начальника Главискусства Алексея Свидерского и Главреперткома указывается постановка «Багрового острова» в Камерном театре.

Критика или?.

Сами по себе оценки произведений Булгакова со стороны Сталина неоднозначные.

С одной стороны, как тонкий ценитель прекрасного, он не мог не отдавать себе отчёта в чисто художественных достоинствах булгаковских пьес. Потому и ходил на «Дни Турбиных».

С другой стороны, как человек, ответственный за идеологию нового режима, он не мог не отдавать себе отчёта в том, что пьесы Булгакова – совсем не то, что нужно новой власти. В них были не те люди, озабоченные не теми проблемами.

Так что авторы, которые видят в письме Сталина именно критику Булгакова, не так уж далеки от истины. Сталин к Булгакову относился вполне утилитарно – пока драматург демонстрирует, пусть даже с классово чуждой точки зрения, «всесокрушающую силу большевизма», он нужен. Вероятно, Вождь был не против и умеренной критики советской действительности (хотя почти наверняка считал «Зойкину квартиру» пошлятиной). Но вот если драматург начнёт заниматься попытками «вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины», а тем более ставить под сомнение советскую политику в области театра («Багровый остров», «Кабала святош»), то будет ему нехорошо.

Надо, впрочем, отметить, что при всей утилитарности Сталин Булгакову всё же симпатизировал. Во всяком случае, трудно иначе объяснить то, что Михаил Афанасьевич не попал под каток Большого террора, в котором сгинуло большинство сменовеховцев.

Знал ли Булгаков о письме Сталина?

Большинство булгаковедов полагают, что знал, и свой анализ базируют именно на этом предположении. Причём предположение это включает то, что Булгаков не просто знал о письме, но знал и полное его содержание, включая фразу о необходимости осветить внутренние пружины Гражданской войны. Но тут есть вопрос.

Дело в том, что письмо Билль-Белоцерковского было частным и ответ Сталина тоже был частным. Впервые письмо Сталина было опубликовано только в 1949 году в 11-м томе Полного собрания сочинений. До этого оно не публиковалось. Кстати, и письмо Билль-Белоцерковского было впервые опубликовано только в 1999 году.

В то же время, хотя письмо и было личным, секретным оно никак не было и… Вот тут вам лучше сесть и хорошо вдохнуть – письмо Вождя распространялось самиздатом! Правда, ленинское «Письмо к съезду» с 1927 по 1956 год также ходило в списках, а его хранение давало гарантированную статью 58.10…

Евгений Громов в книге «Сталин: власть и искусство» приводит адресованное Сталину письмо Луначарского: «Ваше письмо группе Билль-Белоцерковского нашло довольно широкое распространение в партийных кругах, так как оно, по существу, является единственным изложением Ваших мыслей по вопросу о нашей политике в искусстве». Луначарский просил разрешения напечатать это письмо в журнале «Искусство», но не получил его. Известно также, что этой перепиской интересовался Горький и оба письма были ему переданы непосредственно Сталиным.

Лидия Яновская в книге «Треугольник Воланда» признаёт: «Неизвестно, держал ли Булгаков это письмо в своих руках. Но в подробном, а может быть, и не единственном пересказе безусловно знал».

При всём уважении к Лидии Марковне мы вынуждены констатировать: у нас нет никаких оснований считать, что Булгаков был знаком с полным текстом письма и, главное, с той самой фразой. То есть сталинское «послание» с высокой степенью вероятности до него не дошло. Хотя исключать этого всё же нельзя: с письмом мог ознакомить Булгакова тот же Горький.

Было ли в письме обращение к Булгакову?

Если бы Сталин действительно имел намерение предложить Булгакову помощь, он бы нашёл способ проинформировать его об этом. И такое информирование почти наверняка нашло бы отражение в архиве и дневнике Е. С. Булгаковой. Позже слух о звонке Сталина распространился по театрально-литературной Москве немедленно. Но тут ничего такого не было.

С другой стороны, как представляется, сама тема несколько надумана. Да, при первом прочтении кажется, что Сталин на что-то намекает автору: «Я бы не имел ничего против, если бы…» Но все авторы, изучавшие литературный стиль Вождя, отмечали, что он любил задавать себе вопросы и тут же на них отвечать.

«Уинстон на минуту задумался, потом подтянул к себе речепис и начал диктовать в привычном стиле Старшего Брата: стиль этот, военный и одновременно педантический, благодаря постоянному приему – задавать вопросы и тут же на них отвечать (“Какие уроки мы извлекаем отсюда, товарищи? Уроки – а они являются также основополагающими принципами ангсоца – состоят в том…” – и т. д. и т. п.) – легко поддавался имитации» (Дж. Оруэлл, «1984»).

Вот и в этом письме Сталин как бы задаёт себе вопрос: а при каких условиях можно было бы разрешить постановку «Бега»? И сам себе отвечает.

Отметим, что вообще Сталин вмешательством в художественный процесс отнюдь не пренебрегал. Общеизвестно, например, что именно он предложил Александру Довженко снять фильм о Щорсе и именно он предложил формат фильма как историю «украинского Чапаева». Но то – Довженко, человек весь свой в доску (пусть даже не член партии).

Но именно Булгакову Сталин такого одолжения не сделал, и причина этого на поверхности: он считал его несоветским, чужим автором и подозревал, что тот с заданием не справится. И, со своей точки зрения, был прав.

Обращение же в письме, конечно, было. Но адресовано оно было не Булгакову, а обобщённому Билль-Белоцерковскому, и суть его состояла в том, что советской власти нужны такие же качественные пьесы, как у Булгакова: с живыми персонажами, говорящими нормальными словами, а не лозунгами. В общем, нужна была «Красная гвардия» – такая же, как «Белая гвардия», только красная.

Мог ли Булгаков удовлетворить просьбу Сталина?

Многие булгаковеды пишут, что нет, не мог.

Причины называются разные. Есть, например, мнение, что пьесу невозможно было переработать в требуемом духе (но Сталин считал иначе…). Чаще же всего пишут, что письмо «Сталин писал не ему. Письмо, которое он не получал, не требовало ответа. За протянутую соломинку драматург не ухватился…» (Яновская).

В законченном виде такая точка зрения сводится к тому, что Булгаков претендовал на особые отношения с Вождём и ждал личного обращения.

Что тут сказать?

Во-первых, о каких-то «особых отношениях» можно было говорить только с апреля 1930 года, когда в квартире на Большой Пироговской раздался тот самый звонок. Даже если личное знакомство писателя и Вождя во Владикавказе имело место, из этого ничего не следовало – мало ли с кем общался Сталин?

Во-вторых, в 1929 году Булгаков находился не в том положении, чтобы пренебречь помощью, пусть даже речь шла о «протянутой соломинке». Сам он позже, в письме к правительству, возможно даже не сгущая краски (хотя это он умел делать блестяще – не зря Любовь Белозерская называла его «знаменитым “притворяшкой”»), писал, что его ждёт гибель. Конечно, в 1930 году ситуация была хуже… Но ухудшение можно было прогнозировать.

В-третьих, Булгаков хотел написать «Красную гвардию». На этот счёт есть свидетельство Елены Сергеевны (в записи Владимира Лакшина): «Я в молодости, познакомившись с Булгаковым, когда его страшно ругали за “Белую гвардию”, “Турбиных”, сказала ему: “Ну что вам стоит написать пьесу о Красной армии”. Он посмотрел на меня страшными глазами и сказал с обидой: “Как вы не понимаете, я очень хотел бы написать такую пьесу. Но я не могу писать о том, чего не знаю”».

Тут нам слова Булгакова могут показаться несколько странными – о том, как Сатана разгуливал по Москве, он знал, а о внутреннем мире красноармейцев, дескать, не знал… Но, с одной стороны, самые фантастические образы Булгаков брал всё же из жизни (хоть и призывал не искать прототипа Воланда), а с другой стороны…

«Красную гвардию» Булгаков всё же написал. И даже две. Это были либретто оперы Сергея Потоцкого «Чёрное море» (не поставлена, либретто опубликовано в 1988 году) и пьеса «Батум». В первом произведении фигурируют красноармейцы и даже Михаил Фрунзе (командующий красным фронтом Михайлов), а во втором – революционные рабочие.

Увы, опера была не слишком удачной, а «Батум» трагически опоздал. Эта пьеса была бы к месту и ко времени в 1926-м и даже в 1930 году, но в 1939-м это был очевидный анахронизм, на что и указал сам Сталин, традиционно отметив художественные достоинства произведения (в разговоре с Немировичем-Данченко).

Так или иначе, если бы Сталин действительно попросил, Булгаков бы обязательно попытался. И, вполне возможно, у него бы получилось.

Мистический реализм Булгакова

Сны, сны, сны…

Сон – то время, когда человек, освободившись от «злобы дня», ближе всего соприкасается с теми явлениями и сущностями, влияние которых в обычной жизни воспринимается только опосредованно. Во всяком случае, так считают мистики. Булгаков – писатель мистический, потому во всех его произведениях сны занимают особое место. «Бег», например, только из снов и состоит.

В романе «Белая гвардия» сны посещают не только главных героев – Алексея, Елену и Николку Турбиных, но даже и персонажа, который в произведении появляется только чтобы поведать обо сне (безымянный красноармеец с бронепоезда «Пролетарий»).

Мы, правда, не склонны соглашаться с авторами, которые считают сны важной конструктивной частью романа – роман в такой конструкции не нуждается, там присутствует вполне реалистичное сквозное действие, на котором всё и держится. Но сны играют в романе важную роль.

Провидение будущего

Действительно, в снах герои «Белой гвардии» видят в том числе и будущее. Будущее, как правило, неприятное – война в стране. Снятся, главным образом, смерти, предательство (Шервинский представляется Елене с огромной сусальной звездой на груди, и она называет его «кондотьером») и прочее общественное и личное неустройство (сон Василисы).

Однако если присмотреться, в романе реализована только одна из предсказанных смертей – полковника Най-Турса.

Причём даже не сама смерть, а уже пребывание его в иной реальности, представленной во сне как рай. Собственно, это можно расценить как намёк на то, что его уже коснулась тень смерти и Турбин это почувствовал (феномен ощущения будущей смерти человека в литературе встречается часто).

Но вот, например, смерть Николки Турбина, указание на которую присутствует в двух снах – Алексея и Елены, в романе не происходит. Ну, допустим, сон Алексея свидетельствует о том, что Николка подвергнется опасности (и он ей действительно подвергся, хотя отделался легче, чем сам Алексей). И, допустим, что сон Елены должен был быть реализован в будущем (на самом деле этот эпизод довольно близок к написанному ранее рассказу «Красная корона»), которое в роман не вошло – ведь Булгаков задумывал трилогию и герои «Белой гвардии» должны были ещё повоевать в армиях Деникина и Врангеля.

Но не исключено, что Булгаков через сон просто передаёт беспокойство Алексея и Елены за брата… Брат же, как почти ребёнок (вспомним его фантазии в связи с похоронами офицеров), по-детски эгоистичен и по-детски же не в состоянии серьёзно отнестись к возможности своей смерти.

Смерть Алексея Турбина в позднем сне – это просто кошмар для него, а для самого Булгакова – воспоминание о ранней версии романа. По свидетельству машинистки Ирины Раабен, с которой Булгаков начал печатать «Белую гвардию», в первоначальной версии романа Алексей Турбин погиб в гимназии. Позже Булгаков реализовал эту версию в пьесе «Дни Турбиных» (впрочем, Ирина Сергеевна могла перепутать роман с впечатлениями от МХАТовского спектакля – в её воспоминаниях есть неточности).

Но окончательно дискредитирует провидческую силу снов всё же главный сон Турбина, в котором тому рассказывают о райских чертогах, заготовленных для героев Перекопа. И дело тут даже не в том, что будет это только через два года (по отношению к романному времени) и вряд ли будет касаться Турбина, просто читатель уже знает, что роман написан в 1923 году и никакого провидения тут нет – голое знание.

Смысл в этом манёвре был бы разве в том случае, если бы на Перекопе погиб, например, Мышлаевский или Булгаков собирался внедрить Турбина в штаб Хлудова/Слащёва… Но тут мы вступаем в область голой фантазии.

Связь с классикой

Вообще отсылок к литературной классике в «Белой гвардии» много, достаточно вспомнить, что само произведение начинается с цитаты из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина. Кстати, тут богатейший пласт аналогий, ведь у Пушкина тоже описывается гражданская война.

Заканчивается же роман почти прямой цитатой из «Войны и мира» Л. Н. Толстого, причём – именно в описании сна. Сон Петьки Щеглова (он всего-то пару раз в тексте встречается) один в один соответствует сну Пьера Безухова. И там и там фигурирует блестящий шар, символизирующий собой, среди прочего, светлое будущее. Впрочем, у Булгакова, в отличие от Толстого, будущее это «принижено», поскольку с мальчонки-то какой спрос? Ему по возрасту надлежит быть оптимистом.

Гораздо интереснее первый сон Алексея Турбина, где «явился к нему маленького роста кошмар в брюках в крупную клетку (В контексте романа больше шаровары бы подошли. – В. Ст.) и глумливо сказал:

– Голым профилем на ежа не сядешь!.. Святая Русь – страна деревянная, нищая и… опасная, а русскому человеку честь – только лишнее бремя».

Во-первых, сама по себе эта мысль – предельно краткий манифест мещанства и «хатаскрайничества», с которыми Булгаков-сатирик (что характерно – так же, как его художественный и политический антагонист Маяковский), боролся всю свою жизнь.

Во-вторых, эта цитата из романа Ф. М. Достоевского «Бесы», который читал в то время Турбин. Чтение, надо сказать, очень своевременное, ведь в стране происходит именно то, что прогнозировал и от чего предостерегал великий писатель.

В-третьих, сам «кошмар в брюках в крупную клетку» определяется довольно просто – это «известного рода русский джентльмен» в клетчатых панталонах – чёрт Ивана Карамазова из другого произведения Достоевского.

Позднее этот персонаж обретает, помимо клетчатых брюк (подтянутых на манер панталон), также клетчатый пиджак и появляется, на беду Берлиозу, «в час небывало жаркого заката» на Патриарших прудах в Москве. Хитрый же литературный путь прошёл этот доверенный помощник Сатаны…

Туман войны

Подзаголовок пьесы «Бег», своеобразного продолжения «Белой гвардии» – «Восемь снов». Почему снов?

Во-первых, потому, что это действительно «сон» Булгакова – писатель не проходил тот путь, который описывал. Вот не было в его биографии бега от наступления большевиков. В глубокий тыл Белой армии, на Кавказ, он поехал по распределению, а из Владикавказа эвакуироваться не смог по болезни.

Потом, правда, он таки добрался до Батуми и хотел выехать в Турцию, но это даже не была инерция белогвардейского отступления – просто искал работу и в процессе решил, что русскому писателю искать её надлежит в Москве. Правильно, кстати, решил – русскому писателю Александру Беляеву в Киеве печататься не давали, поскольку писал он по-русски.

Во-вторых, а что такое вся эта абсурдная реальность революции и гражданской войны как не страшный сон, кошмар, в котором одновременно пребывает множество людей? Разве не приснился стране и Городу Петлюра, которого, по утверждению Булгакова, и не было вовсе – просто «миф, порождённый на Украине в тумане страшного 18-го года»? С туманом можно сравнить «смутную мглу» во сне Елены, и буран, о котором говорится в пушкинском эпиграфе.

Да и в жизни каждого человека случаются моменты, когда кажется, что вот этого, что происходит с тобой, просто не может быть, что это страшный сон и ты сейчас проснёшься… Очень у многих на Украине это чувство возникало и в феврале 2014-го, и в феврале 2022 года.

В общем, по большому счёту, весь роман «Белая гвардия» представляет собой описание не слишком приятного сна – и страны, и отдельных людей. Косвенно об этом свидетельствуют и «неправильности» топографии (распространённый мотив в булгаковедении, хотя автор с ним и не согласен, – маршруты героев вполне «читаемы» и по карте, и по реальному Киеву, – хаживали, знаем), и само то, что фигурирует в романе именно Город, а не Киев – во снах бывает такое, когда считаешь, что находишься в одном месте, но пейзаж неузнаваем…

Ну и сны во сне тоже снятся. Почему нет?

Рай во сне Алексея Турбина

Иногда у писателя появляется необходимость выразить своё мировоззрение. Л. Н. Толстой бесхитростно использовал для этого авторский текст. Но он – классик, ему можно… М. А. Булгаков был скромнее. Он для изложения своих взглядов использовал художественную форму сна. Я – не я. Гипнос с Нюктой навеяли.

«Вещий сон» Алексея Турбина является продолжением его собственных размышлений о судьбах Украины, гетмана и роли Петлюры. Во сне в яркой, художественной форме, через предсказание смерти Най-Турса и Николки (тут всё сложно – смерть Николки предсказывается дважды во снах, но ни в романе, ни в пьесе она так и не наступает) проводятся три важные мысли.

Посмертное воздаяние

Воздаяние подаётся незамысловато – ещё живой Най-Турс и уже два года как мёртвый вахмистр Жилин предстают перед Турбиным в рыцарских доспехах и неслучайность этой «формы» подтверждается словами Жилина о том, что служат они в райской «бригаде крестоносцев» (что бы это ни значило). С другой стороны – а какой ещё может быть посмертная награда для профессионального военного?

Логично предположить, что райское воздаяние положено тем, кто защищает любезный Булгакову стиль жизни. Те самые кремовые шторы и лампу с абажуром.

Однако, это не так. В тот же самый рай попадает Жилин, к которому это относится условно. Во всяком случае, в реальности 1918 года, где как раз присутствие немцев, с которыми он воевал, гарантировало сохранение порядка.

И уж совершенно точно такая логика никакого отношения не имеет к красноармейцам, которые погибнут через два года на Перекопе – они-то точно антагонисты «белогвардейцев» и борются за разрушение привычного миропорядка. Да к тому же ещё и в Бога не веруют.

А пресловутые «бабы», которые увязались за эскадроном по дороге на тот свет (?), вообще «левые пассажиры».

Так что «райские кущи» в версии Булгакова (точнее – в версии сна Алексея Турбина) достаются людям совсем не святым и более того – совершенно случайным.

А как же священники?

Отношение к церкви Булгаков передаёт словами Жилина, рассказывающего о своей беседе с Господом: «ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть, таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы».

Это, разумеется, отношение самого Булгакова – резко критическое по отношению к церкви. Он совершенно однозначно ставил веру выше церковной иерархии и организации.

Он, безусловно, ценил некоторых священников (как, например, своего семейного священника о. Александра), но в целом считал именно отцов церкви виновными в отходе людей от православной веры. Это присутствует и в очерке «Киев-город», и в романе «Белая гвардия», и в пьесе «Бег». Да и в ранних редакциях «Мастера и Маргариты» присутствовали священники, которые бросили церковь и веру ради деятельности совсем уж им неподобающей.

Тем не менее в разговоре с Жилиным Бог, недовольный священниками, избавляться от них не собирается, потому что ему… их жалко.

Жалость и прощение – очень важные составляющие веры Булгакова. Впрочем, только этим они не ограничиваются.

Вера – православная?

Елена Сергеевна Булгакова позже говорила: «Верил ли он? Верил, но, конечно, не по церковному, а по-своему. Во всяком случае, когда болел, верил – за это я могу поручиться».

Вера эта была сложная, к тому же со временем она претерпевала существенные изменения.

Булгаков верил в Бога и верил в силу молитвы. И даже верил в церковь – если не как в институт, то как в архитектурное свидетельство веры. Во всяком случае, разрушение церквей в Москве его очень тревожило и дефицит работающих храмов – смущал. Правда, на страницах его произведений (во всяком случае – в конечной редакции) эти тревога и смущение отражаются слабо.

Если же вернуться к вопросу о том, кому предназначены райские кущи, то ответ прост – героям. Но героям совсем не в христианском, а вполне себе языческом смысле – тем, кто руководствуется ма́ксимой Марка Аврелия: «Делай, что должен, и свершится, чему суждено».

P.S. А кто такой Жилин?

Ответа на этот вопрос мы не знаем и вряд ли когда-то узнаем. Однако в тексте есть подсказка – Жилин, так же как Най-Турс, «белгородский гусар».

Главным прототипом Най-Турса был генерал от кавалерии Фёдор Келлер. Воевал он, правда, не на виленском направлении, а на Западной Украине. В Третьем конном корпусе, которым командовал Келлер, вахмистров (это унтер-офицер в кавалерии) хватало. С кем-то из них доктор Булгаков мог сойтись в нерабочее время, а скорее, кто-то из них мог оказаться у него на хирургическом столе.

«Белая гвардия» – роман о Рождестве

В киевском музее Михаила Булгакова экскурсии начинаются с гостевой комнаты, в которой окна светятся синим светом киевской зимы. «Белая гвардия» – роман зимний, и, естественно, описанные в нём события самым непосредственным образом связаны с праздником Рождества, который отмечался по старому (дореволюционному) стилю 25 декабря.

Символика тут самая разнообразная: это и наступление Нового года (даже двух – петлюровского и большевистского), и чудесное спасение семьи Турбиных. Впрочем, в той же мере эта символика касается и семьи Булгаковых.

Вообще, хронология романа, как отмечали многие булгаковеды, довольно существенно отличается от исторической. Булгаков вольно обращается с пространством и временем, что заметно практически во всех его произведениях.

Начнём с самого начала: смерть матери Турбиных была отнесена автором на весну 1918 года, тогда как историческая Варвара Михайловна Булгакова умерла только в 1922 году. Разумеется, проводить прямую параллель между семьями Турбиных и Булгаковых было бы неправильно, но сама дата не случайна: в мае 1918 года Варвара Михайловна вторично вышла замуж за друга семьи доктора Ивана Воскресенского, и Михаил Афанасьевич этот брак очень не одобрял.

По Булгакову, бои под городом идут всего три дня, в то время как в реальности артиллерийские обстрелы города начались 21 ноября, похороны офицеров дружины Льва Кирпичёва, описанные в романе, состоялись 27 ноября, а взят был Киев 14 декабря.

Этот момент – переломный во всём повествовании. В романе не описывается ни взятие власти Центральной Радой, ни штурм города отрядами Муравьёва, ни последующая оккупация немцами. Хотя, насколько можно судить, именно первое взятие Киева большевиками было наиболее кровавым (петлюровцы пленных гетманских офицеров отправили в Германию, и большая часть из них вернулась в различные части Белой армии).

Итак, декабрь 1918 года. Алексей Турбин идёт вступать в мортирный дивизион, Николка Турбин – в пехотную дружину. Реальные Михаил и Николай Булгаковы (младший брат писателя действительно был юнкером Алексеевского инженерного училища, участвовал в октябрьских боях 1917 года) тоже вступили в дружины и удивительным образом выжили.

Михаил приехал слишком поздно: его дружина уже была распущена, и он сразу же вернулся домой. Без приключений. Иное дело доктор Турбин: он столкнулся с петлюровцами, был ранен и только днём позже привезён домой Юлией Рейсс.

С Николкой и Николаем всё было сложнее. Николка защищает Киев и становится свидетелем гибели полковника Най-Турса. Николай принял участие в бегстве. Ему не довелось оказаться в отряде, который вёл в бой, а потом был распущен генералом Фёдором Келлером – прототипом Най-Турса. Вместе со многими другими защитниками города он остался около Педагогического музея, был там взят в плен и в здании этом заперт, но потом ему удалось бежать.

Маршрут бегства доктора Турбина отчасти совпадает с маршрутом Николая Булгакова. В книге Николка предстаёт перед Еленой убитым – это тоже не случайно. В момент написания книги Михаил Афанасьевич не знал о судьбе своих братьев и имел основания считать их погибшими (и Николай, и Иван служили в Белой армии).

Собственно, в семьях Булгаковых и Турбиных случилось обыкновенное рождественское чудо – двое братьев, несмотря на смертельную опасность, сумели выжить и встретить с семьёй Рождество. Уцелели и друзья семьи, тоже принимавшие участие в гетманской авантюре.

У Булгаковых это произошло более буднично, а у Турбиных – не без вмешательства крестной силы. «Турбин стал умирать днем двадцать второго декабря». К этому дню относится и сцена молитвы Елены Турбиной – сцена очень глубокая и прочувствованная, совершенно не соответствующая образу Булгакова-врача, чуждого религиозности.

Алексей Турбин выздоравливает неестественно быстро – через 47 дней после прихода Петлюры, то есть 30 января, он ходит с палкой, а уже буквально через несколько дней (Красная армия взяла Киев 5 февраля) он мобилизован и бежит (!) от петлюровцев по современной улице Сагайдачного… Видимо, в ранней версии окончания романа Булгаков описывал всё же себя, а не Турбина.

А вот про Рождество у Булгакова ничего не сказано. Рождественское чудо уже произошло.

Лысая гора

Лысая гора – один из сквозных образов творчества Булгакова. Она прямо упоминается в «Белой гвардии» и косвенно – в «Мастере и Маргарите». Ничего удивительного в этом нет – Булгаков называл себя писателем мистическим, а какое место его родного Киева более мистическое, чем Лысая гора?

Киевская Лысая гора находится в близком родстве с Голгофой. Слово «голгофа» означает «череп». В 25-й главе «Мастера и Маргариты» читаем: «странную тучу принесло с моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана. Она уже навалилась своим брюхом на Лысый Череп, где палачи поспешно кололи казнимых». Увы, описаний киевской Лысой горы у Булгакова нет, но само слово «лысый» применимо к черепу (не к колену же?).

Лысая гора в «Белой гвардии»

Упоминается она в связи с взрывом артиллерийских складов 6 июня 1918 года.

«Стёкла из окон, выходивших на Крещатик, все вылетели. Меня и секретарей почти сбило с ног, когда мы, подбежав к окнам, посмотрели вниз на улицу, усеянную толчёным стеклом. Тут и там лежали люди, сбитые с ног, по всей вероятности, силой воздуха», – так вспоминал эти события директор Украинского телеграфного агентства Дмитрий Донцов. Да, да – тот самый Донцов. Теоретик «интегрального национализма», считавший себя единомышленником лидера итальянских фашистов Бенито Муссолини.

У Булгакова всё это, конечно, описано намного красочнее – «однажды, в мае месяце, когда Город проснулся сияющий, как жемчужина в бирюзе, и солнце выкатилось освещать царство гетмана, когда граждане уже двинулись, как муравьи, по своим делишкам и заспанные приказчики начали в магазинах открывать рокочущие шторы, прокатился по Городу страшный и зловещий звук. (…) Он явился с Лысой Горы за Городом, над самым Днепром, где помещались гигантские склады снарядов и пороху. На Лысой горе произошёл взрыв».

Взрыв произошёл не на Лысой горе, а на Зверинце. Зверинецкий холм – соседний с Печерским. Сейчас он в основном занят Ботаническим садом Академии наук. Сад расположен как раз на месте бывших складов и некоторые особенности рельефа наглядно это показывают. Лысая же гора находится значительно дальше – за обширной долиной реки Лыбедь. Взрыв на складах Лысогорского форта не нанёс бы больших разрушений Печерску, о которых пишет Булгаков.

Разумеется, Булгаков это отлично знал. Но, тем не менее, он пошёл на подмену одного холма другим. Почему? Очевидно потому, что он «мистический писатель», а взрыв был одним из трёх мистических знамений, предсказывающих падение белого Киева (двумя другими были убийство немецкого главнокомандующего Германа фон Эйхгорна и молоко по пятьдесят карбованцев, которое купил Василиса). Разумеется, знамение такое должно было произойти на особом, «чёртовом» месте. Зверинец для этого никак не подходил. Хотя бы потому, что в этом холме находится пещерный монастырь (об этом знают даже далеко не все киевляне – не Лавра, чай…).

Кстати, в этом же фрагменте Булгаков допускает другую географическую вольницу – он пишет через тире Верхний Город и Печерск, как будто это два названия одного объекта. Это не так – Верхний город находится на Старокиевском холме. Впрочем, его взрывом тоже задело (Крещатик, на котором находился Донцов, проложен между Печерским и Старокиевским холмами). Так что тире здесь, возможно, просто заменяет союз «и».

Лысая гора в «Мастере и Маргарите»

В «закатном романе» Лысая гора прямо не упоминается. Однако перед балом у сатаны Маргарита летала на ведьминский шабаш, проходивший недалеко от какой-то горы. Причём Маргарита летела туда довольно долго с очень высокой скоростью, миновав несколько крупных городов.

«Маргарита чувствовала близость воды и догадывалась, что цель близка. Сосны разошлись, и Маргарита тихо подъехала по воздуху к меловому обрыву. За этим обрывом внизу, в тени, лежала река. Туман висел и цеплялся за кусты внизу вертикального обрыва, а противоположный берег был плоский, низменный. На нем, под одинокой группой каких-то раскидистых деревьев, метался огонёчек от костра и виднелись какие-то движущиеся фигурки».

Где может быть такое место?

Корреспондент «Известий» Виктор Филиппов полагал, что это урочище Людоедово (!) возле села Головчино в Белгородской области, на берегу Ворсклы. Во всяком случае, именно туда привело его прямое следование указаниям Азазелло (лететь из Москвы на юг).

В пользу это версии говорит то, что место это глухое. Правда, есть недостаток – «меловой обрыв почти не виден – склоны Лысой горы покрыты кустами и деревьями. Однако местные старожилы утверждают, что гора всего лет тридцать как густо заросла, а прежде обрыв был “голым”».

Большинство булгаковедов, правда, с Филипповым не согласны – Маргарита летела не прямо на юг, а на юго-запад. Характерная цитата из обсуждения на сайте «Русский язык»: «во время полёта Маргариты (примерно от половины десятого до половины двенадцатого вечера т. к. бал начался в полночь) луна в Москве находилась примерно на Юго-Юго Востоке – точнее на 120–150 градусах (…). Поскольку Луна была слева, Маргарита двигалась примерно на 220–230 градусов (…). Направление на Киев – почти точно 225 градусов» (Филиппов предлагал двигаться на 200 градусов). Таким образом, Маргарита прибывает именно в Киев, где с одной стороны – Лысая гора (даже несколько), а с другой – низменный левый берег.

Какая именно гора тут присутствует сказать трудно – это может быть собственно Лысая гора, а может быть и Замковая гора, и Щекавица, и даже Кирилловская гора. Напротив трёх последних на левом берегу Днепра в булгаковские времена находилась ещё одна «лысая гора» – песчаный холм, о котором ещё в 1847 году киевский губернатор Иван Фундуклей писал так: «что касается знаменитой Лысой горы, о которых молва вместе с молвою о киевских ведьмах распространена по всем пределам России, то она находится на левой стороне Днепра в виду Киева и небольшим песчанистым возвышением простирается до сельца Выгуровщины». Сейчас этой возвышенности нет – её снесли при строительстве микрорайона Воскресенка в 1960-е годы. Гора эта выходила к протоке Черторою (Десёнке), в которой, по легендам, обитало множество русалок.

У киевской версии есть минимум три недостатка.

Во-первых, киевские холмы лёссовые, а не меловые. Разница, в общем-то, небольшая (и то, и другое – мягкие породы, пригодные для строительства пещер), но всё же она есть. В черте Киева сосны растут преимущественно на левом берегу, а не на горах.

Во-вторых, нигде в Киеве холмы склонами не подходят к самому берегу Днепра. Отроги Лысой горы выходят к Столичному шоссе, от которого до реки ещё пара километров (сейчас там промзона), а если говорить о Замковой горе и Щекавице, то от их подножия до реки идёт густонаселённый Подол.

В-третьих, все эти места – в пределах большого города. Холмы застроены (кроме прибрежных отрогов Лысой горы, которые и сейчас пустые), а местность хорошо освещена.

Самое главное достоинство киевской версии заключается в том, что Булгаков всегда описывал места, где он бывал. То есть киевская версия более вероятна.

Но ведь Булгаков мог описывать не обязательно именно Киев. И тут место подсказывает манёвр Маргариты, которая сначала летела на юго-запад (Луна была от неё слева), а потом резко повернула на северо-запад (Луна светила ей в спину). Если бы дело было в Киеве, то она пролетала бы со стороны левого берега к киевским холмам. А вот за ними она оказалась бы над крутыми склонами холмов правого берега рек Буча и Ирпень (сейчас Ирпень впадает в Киевское море севернее Вышгорода – около Дымера). Эти места Булгаков хорошо знал, поскольку в курортном городке Буча была их семейная дача. Кстати, леса в этой части города – сосновые.

«Дни Турбиных» на сцене и на плёнке

Загадки и тайны названия «Дней Турбиных»

Действительно, почему? Ведь роман-то назывался «Белая гвардия» и сама пьеса в плане Московского художественного театра называлась «Белая гвардия»… Вообще тема названий первого булгаковского романа и знаменитой пьесы очень интересна и полна загадок.

Начнём с самого начала. В 1920 году во Владикавказе Булгаков поставил пьесу «Братья Турбины». Об этой пьесе мы знаем чуть больше чем ничего, но уже по названию можно полагать, что главные герои чем-то напоминали героев «Белой гвардии».

Было также несколько переходных произведений. Например, маленькая пьеса «Самооборона», сюжет которой был включён в первую редакцию «Белой гвардии», и рассказ «Необыкновенные приключения доктора», также послуживший материалом для романа (в этом рассказе 1922 года впервые появилась столь потрясшая Булгакова сцена убийства еврея около Цепного моста).

Название романа сложилось далеко не сразу.

10 декабря 1922 года в литературном приложении к берлинской газете «Накануне» был опубликован рассказ «В ночь на 3-е число», имеющий подзаголовок «Из романа “Алый мах”». Романа ещё не было (более того, там и Алексея Турбина нет – там доктор Михаил Бакалейников), но название уже появилось. Автор никакого пояснения названию не дал, да и булгаковеды не особенно склонны фантазировать на эту тему. Хотя в общем логика названия понятная – кровавый размах гражданской войны…

Машинистка Ирина Раабен, позже печатавшая текст романа, утверждала, что его название было «Белый крест». Тоже очень символичное и во многом лучше раскрывающее его содержание – ведь люди, собравшиеся в 1918 году в доме на Алексеевском спуске, «белогвардейцы» только в очень общем смысле. В Белую гвардию (имея её в виду как синоним Белой армии) им ещё только предстоит вступить. В идеологическом плане они тоже белогвардейцам не очень соответствуют. Например, для них совершенно не характерен антисемитизм. А вот крест белой идеи, который им всем приходится нести ещё до прихода в Киев Белой армии, – в наличии.

В литературе встречается название «Полночный крест», отсылающее нас к описанию светящегося электрическим светом креста на памятнике Владимиру Крестителю (это освещение было устроено за средства благотворителя Семёна Могилевича в 1895 году). Впрочем, «Белый крест» тоже может относиться к этому факту.

Рабочее название первой части романа – «Жёлтый прапор». Вообще развёрнутый сигнальный флаг жёлтого цвета – сигнал опасности. Прапор – заимствование из малороссийского наречия, но вообще это слово есть и в словаре Даля.

В автобиографии, написанной в октябре 1924 года, Булгаков отмечал, что недавно закончил роман «Белая гвардия», который писал в течение года. К этому моменту название было зафиксировано и потом уже не менялось.

В «Театральном романе» роман и пьеса Максудова называется «Чёрный снег».

Теперь, собственно о пьесе. Изначально пьеса, работа над которой началась в январе 1925 года, называлась как роман – «Белая гвардия». Первый её, пятиактовый, вариант, представленный коллективу МХАТ в августе того же года, был собственно инсценировкой романа и оказался неподъёмно большим – его просто невозможно было уместить в одно представление.

Переработанный вариант, уже в четырёх актах и с изменённым списком персонажей (в частности, исчезли Малышев и Най-Турс, зато Алексей Турбин стал полковником), был представлен театру в январе 1926 года и тоже назывался «Белая гвардия».

Позже заведующий литературной частью МХАТ Павел Марков насчитал семь редакций пьесы, хотя классическими считаются три, из которых первая ближе всего к роману, вторая – более полно отражает мнение автора, а третья – идеологически выдержанная и использовалась в подавляющем большинстве постановок.

Осенью 1926 года пьеса под тем же названием попала в каталог Московского Общества драматических писателей и композиторов (МОДПиК). Но ещё в августе коллегией МХТ было принято решение о названии для афиши – «Дни Турбиных (Белая гвардия)». То, что новое название пьесы слишком уж явно перекликалось с «Окаянными днями» Ивана Бунина, которые начали публиковаться в эмигрантской прессе в 1925 году, тогда никто не заметил.

При этом во внутренней театральной документации он идёт под рабочим названием «Семья Турбиных». Это переименование было связано с цензурными соображениями – пьеса с названием «Белая гвардия» смотрелась бы на сцене советского театра несколько экстравагантно, на что указал Главрепертком (цензурное ведомство по театрам). Правда, роман в это время был уже издан, но только в журнальном варианте и не в полном объёме.

Тогда вокруг названия шла большая дискуссия. Булгаков предлагает варианты: «Белый декабрь», «Взятие города», «Белый буран». Варианты МХАТа – «1918», «Буран – конец», «Конец концов» и даже «Концевой буран» (!). Сошлись на «Перед концом». К. С. Станиславский по этому поводу изречь изволил: «не могу сказать, чтоб название “Перед концом” мне нравилось… Но лучшего я не знаю для того, чтобы пьеса не была запрещена… Слова “белый” я бы избегал. Его примут только в каком-нибудь соединении, например, “Конец белых”».

Впрочем, вполне вероятно, что дело было в другом. Уже в январском, 1927 года, каталоге МОДПиК появилась вторая «Белая гвардия», с подзаголовком «Адмирал Колчак», поэта и драматурга Павла Арского. Заявку в общество он подал осенью, но, вполне вероятно, что в МХАТ и Главреперткоме знали о подготовке этой пьесы ещё летом.

В отличие от идеологически сомнительного Булгакова Арский был «пролетарским писателем» – революционер с 1904 года, член ВКП(б). Ему подобная «идеологическая диверсия» сошла бы с рук. Поэтому можно предположить (хотя подтвердить пока нереально), что переименование пьесы Булгакова было осуществлено администрацией МХАТ в превентивном порядке с оглядкой на эту пьесу.

Ирония судьбы. Пьеса Арского никогда не ставилась и даже в биографической справке на орденоносного поэта, дожившего до преклонных лет, она не упоминается. В декабре 1928 года он был одним из подписантов письма Владимира Билль-Белоцерковского к Сталину, в котором пьесы Булгакова предлагалось запретить. Билль-Белоцерковского сейчас помнят только в контексте этого письма (хотя его пьеса «Шторм» считалась классической…), а Арского даже и по этой причине не помнят – мало ли было подписантов… Зато он, парадоксальным образом, случайно мог оказаться среди соавторов названия «Дней Турбиных».

В сентябре 1926 года спектакль был представлен Главреперткому под названием «Семья Турбиных» и был запрещён, но, после решительной идеологической переработки, предпринимаемой часто в обход автора, и с разрешения Политбюро ЦК ВКП(б), всё же поставлен. Премьера состоялась 5 октября 1926 года.

Ещё летом пьеса под этим названием попала в репертуарные планы ряда советских театров – Ленинградского Большого Драматического, Киевского театра русской драмы, Одесского драматического театра и др. После фантастически успешной премьеры в Москве количество желающих поставить спектакль театров резко увеличилось. К сожалению, по цензурным ограничениям большинство этих постановок не состоялись. Исключениями были, кажется, Ашхабадский драмтеатр и Киевский театр им. Франко. Пьеса была переведена на украинский язык Яковом Савченко как «Бiла гвардiя», но на большой сцене бывшего театра Соловцова, завсегдатаем которого был юный Булгаков, кажется не шла – только во время гастролей в Виннице, Житомире, Бердичеве и Проскурове (Хмельницком).

Спектакли по второй редакции пьесы Булгакова и по тексту романа «Белая гвардия» шли в Театре русской драмы в Риге, в Русском драматическом театре в Париже, Театре русской драмы в Болгарии, а режиссер Яков Шигорин в 1928 году поставил спектакль даже на сцене бродвейского «Хемпденс-театра». Спектакль в Риге назывался «Семья Турбиных» и ставился по второй редакции пьесы (без большинства идеологических правок), остальные – «Белая гвардия». Парижский спектакль – анонимная инсценировка романа с написанной «на коленке» концовкой.

Такая вот история с переименованиями. Как видим, знакомая нам «Белая гвардия» могла иметь четыре других названия, а «Дни Турбиных» шли ещё и как «Семья Турбиных» и «Белая гвардия», а ещё почти десяток названий был отклонён.

P. S. Существует забавная версия, в соответствии с которой Булгаков зашифровал название базового романа в пьесе «Бег» (то есть БЕлая Гвардия). Учитывая склонность Михаила Афанасьевича к мистификациям, это вполне может быть.

Как украинские коммунисты надавили на Сталина (Ольга Андреева)

Как только знаменитая пьеса Булгакова появилась на сцене МХАТ, публика облила её слезами, а критика – помоями. И хотя запретить пьесу требовали и Наркомпрос и ОГПУ, снять её с репертуара смогли только ответственные украинские работники. Но ненадолго.

Постановка пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных» на сцене МХАТ взорвала московское общество. Только за первый сезон 1926–1927 годов спектакль шел 107 раз и всегда с аншлагом. Когда давали «Турбиных», у дверей театра неизменно дежурили две кареты скорой помощи: зрители так переживали всё происходящее на сцене, что многих увозили с гипертоническим кризом и сердечными обострениями. Оно и понятно. В сцене, когда подвыпившая компания в гостиной Турбиных начинает петь «Боже, царя храни», зал вставал и подхватывал. Звуки запрещённого гимна только что разрушенной страны буквально завораживали аудиторию, напоминая о совсем недавнем уютном и обжитом прошлом на фоне страшноватого и до сих пор не очень понятного настоящего. Как тут не подскочить давлению?

Постановка «Дней Турбиных» была официально разрешена только в МХАТ и поначалу только на один сезон. «Турбиных» пытались запретить в каждом новом сезоне, но театру чудесным образом удавалось отстоять пьесу. Настойчивость Станиславского вполне объяснима. С начала революции МХАТ пребывал в глубоком кризисе по причине отсутствия актуальных пьес современных авторов. Решить проблему актуальности за счет бессмертной классики удавалось только частично, а то, что предлагали современники, было, мягко скажем, слабо. Гений Булгакова-драматурга решал этот вопрос радикально.

«Дни Турбиных» мгновенно стали самым обсуждаемым событием культурной жизни столицы. Зрителя, уже привыкшего прислушиваться к весьма непрямым сигналам сверху, интересовал вопрос политический: если ведущий театр страны ставит спектакль о белых офицерах, значит ли это, что власть поворачивается в сторону снисхождения к бывшим? В интеллигентской среде ходило множество слухов, что именно под воздействием «Дней Турбиных» Сталин, якобы, вернул знаки отличия и офицерские нашивки в армии, что, как надеялись многие, станет сигналом для возвращения старых армейских традиций. Но всё это были слухи.

Разрешая пьесу к постановке, и Сталин, и Луначарский заняли довольно скользкую половинчатую позицию. С одной стороны, пьеса создаёт «впечатление благоприятное для большевиков» (Сталин), с другой – в «пьесе царит атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля» (Луначарский). Говоря по-простому, это значило, что мы пьесу ставим, но при этом критикуем её в хвост и в гриву.

Режиссер Илья Судаков и художественный руководитель спектакля Константин Станиславский поставили «Дни Турбиных» в строго академическом ключе со всеми реверансами в адрес чеховских традиций. То было торжество психологизма и той глубинной эмоциональности, к которой всегда апеллировала школа Станиславского. В это же время в Москве шли куда более смелые театральные эксперименты Всеволода Мейерхольда, которые старательно прививали зрителю вкус к политической агитке, решенной в авангардно-символическом стиле. «Психологи» и «социологи», чаще всего вульгарные, по сути, и были главными действующими персонажами той комедии дель арте, которая разыгрывалась на театральных подмостках Советской России в 20-х годах прошлого века. Они же действовали и на территории критики. Эти Пьеро и Коломбина русской сцены отличались вполне узнаваемыми признаками. «Психологи» обычно были беспартийными и старательно избегали политизации, ссылаясь на бессмертие общечеловеческих ценностей, а «социологи» работали исключительно со злобой дня, воспринимали свою деятельность как непрерывную борьбу с идейными противниками и старались бить врага исключительно политическим аргументом. Понятно, что в руках «психологов» театр оставался театром со своим языком и художественными задачами, а в руках «социологов» критика превращалась в откровенный донос. При этом «психологов» было раз-два и обчелся, зато «социологов», тяготевших к РАППу и ЛЕФу, было пруд пруди.

Специфика эпохи состояла в том, что критику вовсе не требовалось быть экспертом в своей области. Например, возглавлявший РАПП Леопольд Авербах имел всего пять классов образования. В глазах новой власти у него было много других достоинств. Он был племянником первого главы Советского правительства Якова Свердлова, его сестра – супругой наркома НКВД Генриха Ягоды, а жена – дочерью старого большевика и создателя Государственного литературного музея – Владимира Бонч-Бруевича. Понятно, что его мнение о литературе часто отдавало политическим приговором.

Естественно, что психологическая драма Булгакова попала на вентилятор именно социологической критики. К 1930 году в коллекции Булгакова скопилось около 300 отзывов на «Дни Турбиных», и только 3 из них были положительные. «Циничная попытка идеализировать белогвардейщину», «Вишнёвый сад белого движения» – таков был общий критический глас по поводу пьесы. Идея реабилитации белой гвардии, которая виделась в сценах уютного быта Турбиных, приводила критику в состояние экстатической ярости. Бедные кремовые шторы! Они стали символом мещанства, буржуазности и победы частного над общественным.

Поэт Александр Безыменский называл Булгакова «новобуржуазным отродьем». Писатель Всеволод Вишневский пошел ещё дальше: «Ну вот, посмотрели “Дни Турбиных”. <…> Махонькие, из офицерских собраний, с запахом “выпивона и закусона” страстишки, любвишки, делишки. Мелодраматические узоры, немножко российских чувств, немножко музычки». Писателя обвиняли в совершенно несуразных вещах, например, в том, что в списке действующих лиц пьесы нет ни одного денщика. Булгаков рвал на себе волосы: горничная Анюта была удалена из текста пьесы по требованию МХАТ.

Забавно, что две ключевые фигуры, определявшие идеологию советского театра, а именно Сталин и Луначарский, дали пьесе возможность жить (глава Наркомпроса, правда, позже вылил на Булгакова не одно ведро грязи, но Сталин держался стойко и всегда отстаивал пьесу). Критика, таким образом, повела себя как та унтер-офицерская жена, которая сама себя высекла.

Особенно усердствовали РАППовцы под руководством Авербаха и ЛЕФовцы под руководством Маяковского. Вторая жена Михаила Афанасьевича Любовь Белозерская вспоминает речь Маяковского на диспуте по поводу пьесы, организованном после генеральной репетиции «Дней Турбиных» в МХАТ: «В чем не прав совершенно, на 100 % был бы Анатолий Васильевич <Луначарский>? Если бы думал, что эта самая “Белая гвардия” является случайностью в репертуаре Художественного театра. Я думаю, что это правильное логическое завершение: начали с тётей Маней и дядей Ваней и закончили “Белой гвардией”. (Смех.) В отношении политики запрещения я считаю, что она абсолютно вредна. Запретить пьесу, которая есть, которая только концентрирует и выводит на свежую водицу определённые настроения, какие есть, – такую пьесу запрещать не приходится. А если там вывели двух комсомольцев, то давайте я вам поставлю срыв этой пьесы, – меня не выведут. Двести человек будут свистеть, а сорвём, и скандала, и милиции, и протоколов не побоимся. (Аплодисменты.) Товарищ, который говорил здесь: “Коммунистов выводят. Что это такое?” Это правильно, что нас выводят. Мы случайно дали возможность под руку буржуазии Булгакову пискнуть – и пискнул. А дальше мы не дадим. (Голос с места: “Запретить?”)».

В том же письме литературоведу Лидии Яновской Белозерская простодушно недоумевает: «Много раз перечитываю речь Маяковского и всегда недоумеваю: почему запретить, снять пьесу плохо, а двести человек привести в театр и устроить небывалый скандал, это можно, это хорошо».

Скандала, впрочем, не произошло ни на одном из 987 представлений «Дней Турбиных». Кстати, на той генеральной репетиции Маяковский в зале не присутствовал. Архивы современников вообще не сохранили свидетельств о том, что поэт смотрел пьесу. Этот факт не мешал Маяковскому превратить Булгакова в козла отпущения. В стихотворении «Лицо классового врага» (1928), перечисляя признаки этого самого врага, пролетарский поэт не забывает упомянуть и любовь к Булгакову:

«На ложу в окно театральных касс

Тыкая ногтем лаковым,

он даёт социальный заказ

На “Дни Турбиных” —

Булгаковым».

Отношения полунищего автора «Дней» и советского богача Маяковского вообще вызывают некоторый трепет. Методично предававший всех и вся Маяковский цинично интересовался у коллег по писательскому цеху судьбой Булгакова: «Этот белогвардеец всё ещё на свободе?» Маяковский в те годы свободно разъезжал по Европе, пользовался большой популярностью в кругах высокопоставленных чекистов и любовью если не красивейших, то, по крайней мере, влиятельнейших женщин СССР. Булгаков тогда же едва сводил концы с концами, за ним велась постоянная слежка, несколько раз его возили допрашивать на Лубянку. Диалог пролетарского поэта и белогвардейца Булгакова вёлся уж точно не на равных. Михаил Афанасьевич предпочитал отвечать Маяковскому трагическим и красноречивым молчанием. Потом Булгаков отомстит всем своим клеветникам, выведя их в романе «Мастер и Маргарита». Маяковскому достанется роль Иуды.

Кстати, не менее страстное обсуждение пьесы «Дни Турбиных» происходило и по другую сторону баррикад, то есть в среде белой эмиграции. Пьеса Булгакова пользовалась огромной популярностью за рубежом. Благодаря русским эмигрантским театрам, «Дни Турбиных» увидела вся Европа: Париж, Ницца, Гаага, Мадрид, Прага, Берлин, Варшава, Краков, Рига. Широкий отклик получили спектакли в Йеле (США) и в Лондоне.

Если советская критика искала в пьесе оправдание большевизма, то эмиграция с восторгом оправдывала саму себя и белое движение в целом. Один из руководителей РОВСа (Русского общевоинского союза, самой крупной военной организации эмиграции) генерал-майор фон Лампе писал: «На сцене выведены русские офицеры – горячие патриоты, выведены исторические типы русского офицерства, которые дали и бойцов за Киев, и мучеников Добровольческой армии, и героев русской эмиграции. Это те офицеры, которые и теперь не закончили службы своей Родине и которые сквозь тяготы работы в шахтах Болгарии и у станков во Франции, только и мыслят о матери – России…»

Недоволен был только один участник Гражданской войны, имевший прямое отношение к событиям пьесы, а именно гетман Скоропадский. В середине 1920-х годов стареющий гетман жил в пригороде Берлина и яростно боролся за запрещение «этого безобразия», как он называл «Дни Турбиных».

Пьеса Булгакова продержалась на сцене МХАТ два сезона. В апреле 1929 года она была запрещена. Но только на время. Уже в 1932 году по личному распоряжению Сталина пьесу возвратили на сцену вплоть до 1941 года. Почему же спектакль всё-таки запретили? Как ни странно, в этой истории прослеживается украинский след. 12 февраля 1929 года Сталин встречался с украинскими литераторами. Собеседниками вождя народов в тот день были начальник Главискусства Украины Петренко-Левченко, заведующий Агитпропом ЦК КП(б)У Хвыля, руководитель Всеукраинского союза пролетарских писателей, Союза писателей Украины Кулик и несколько украинских писателей. Именно эти люди, а не РАПП, не ЛЕФ и даже не ОГПУ вбили последний гвоздь в гроб «Турбиных».

С самого начала встречи разговор пошёл о «Днях Турбиных». Украинцам пьеса решительно не нравилась. При этом Сталин выступал очень квалифицированным и разумным защитником пьесы, формулируя по ходу дела весьма важные основания для всего советского литературного процесса (далее цитируется стенограмма заседания): «Возьмите “Дни Турбиных”, – говорил Сталин, – Общий осадок впечатления у зрителя остается какой, … когда зритель уходит из театра? Это впечатление несокрушимой силы большевиков. Даже такие люди, крепкие, стойкие, по-своему честные, в кавычках, должны признать, в конце концов, что ничего с этими большевиками не поделаешь… “Дни Турбиных” – это величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма. (Голос с места: И сменовеховства.) Извините, я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие мерки: нереволюционная и революционная, советская – несоветская, пролетарская – непролетарская. Но требовать, чтобы литература была коммунистической, нельзя».

Впрочем, главные претензии украинцев к Булгакову лежали не в области коммунистической идеологии, а в недостатке украинства: «Почему артисты говорят по-немецки чисто немецким языком, – возмущался один из участников встречи, – и считают вполне допустимым коверкать украинский язык, издеваясь над этим языком? Это просто антихудожественно». Сталин, очевидно, преследовавший свои цели в этом разговоре, с этим согласился: «Действительно, имеется тенденция пренебрежительного отношения к украинскому языку». Писатель Олекса Десняк тут же развил тему: «Когда я смотрел “Дни Турбиных”, мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо». Секретарь ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович поддержал украинского коллегу:

«– Единая неделимая выпирает.

– Вы чего хотите, собственно? – спросил Сталин.

– Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы, – предъявил Петренко-Левченко домашнюю заготовку делегации, солидарность с которой тут же подтвердили голоса с мест».

Вместо «Дней Турбиных» украинцы предложили поставить пьесу Владимира Киршона о бакинских комиссарах. Сталин попытался было ещё раз защитить пьесу, но оказался в явном меньшинстве.

Каганович предложил кончить разговор о «Днях Турбиных», однако украинцы жаждали крови. Кто-то из писателей посетовал, что на Украине в полной мере борются как с великодержавным шовинизмом, так и с местным, украинским шовинизмом, а вот в РСФСР с великодержавным шовинизмом борются недостаточно, «хотя фактов шовинизма в отношении Украины можно найти много».

Сталину было важно сохранить поддержку украинской номенклатуры, обладавшей серьезным влиянием в партии. Требовалось успокоить ревнивых украинских писателей и убедить их, что он стоит за развитие украинской культуры и защитит Украину от проявлений великодержавного шовинизма. «Дни Турбиных» в этой игре стали заложниками русско-украинской дружбы. Однако уже в 1932 году Сталин укротит национальные элиты и «Дни Турбиных» вернутся на сцену.

Об удачах и провалах экранизаций

«Дни Турбиных»

Классическая постановка Владимира Басова 1976 года – по сути киноспектакль. Вне павильона снималось не так много сцен.

Роль дома Турбиных играло здание 20б по Андреевскому спуску, которое показалось Басову более кинематографичным, чем собственно «дом Турбиных» № 13. Сейчас вид этого дома несколько изменился – у него надстроена мансарда, а располагается в нём администрация и гостиная Театра на Подоле.

«Дни Турбиных» сняты очень близко к тексту пьесы, есть только несколько нововведений, касающихся преимущественно идеологической составляющей. Например, начинается фильм закадровым текстом о грядущем освобождении Киева Красной армией, которого у Булгакова не было и быть не могло.

Тут, впрочем, надо пояснить – фильм снимался во времена «застойные», достаточно либеральные для того, чтобы он мог быть снят в принципе (в годы «оттепели» об этом не могло быть и речи), но достаточно идеологичные для того, чтобы для съемок такого фильма потребовалось дополнительное обоснование. Ссылаться на мнение Иосифа Сталина, очень ценившего пьесу и спектакль, было всё же несколько не комильфо, хотя, думается, первое издание «Белой гвардии» не случайно произошло после начала «ползучей ресталинизации» в 1965 году. Кстати, после XX съезда КПСС Сталин на экране появлялся редко, впервые он был достаточно масштабно представлен как положительный персонаж в киноэпопее Юрия Озерова «Освобождение», выходившей на экраны с 1969 года.

Что интересно в басовском фильме, так это неожиданный подбор актёров.

Нет, некоторые, понятно, как по трафарету.

Олег Басилашвили традиционно играл «мерзяева» (впрочем, Мерзляева он сыграл позже, так что может всё наоборот – он тальбергов всегда играл…).

Сергей Иванов получил то, что он должен был получить при его внешности и голосе. Правда, сам Булгаков видел в роли Лариона Суржанского актёра толстого и неповоротливого, но так не сложилось даже в прижизненной постановке МХАТа (это реализовано в постановке 1954 года, где эту роль играл молодой Евгений Леонов и в современном спектакле МХТ им. Чехова с Александром Семчевым).

Андрей Ростоцкий играл мальчика. Ну хотя не совсем – в «Белой гвардии» Николка вообще мальчик-мальчик, а в «Днях Турбиных» он несколько более осмысленный. Там ситуация специфическая – он не самолично геройствует, а брата прикрывает, что требует определённой взрослости.

А вот три главные мужские роли, конечно, крышесносные.

Андрей Мягков – совершенно неожиданный с точки зрения его актёрского амплуа. Он бы идеально вписался в доктора Турбина, но полковник Турбин – это совмещение доктора (причем совсем по минимуму), Малышева и Най-Турса. И… И кто скажет, что Мягков плох в этой роли?

Василий Лановой – г ерой-любовник? Вы шутите? Не знаю, шутил ли Басов, но если это шутка, то более чем удачная. Лановой в этой роли великолепен!

Сам Басов вроде бы вписался правильно. Кто он вообще на нашей памяти? Комедийный злодей из детских фильмов. Дуремар, да и только.

Надо понимать, что роль Мышлаевского у Булгакова приниженная и даже комическая (в том смысле, что только у него и достаёт сил шутить в этом кошмаре). Но это явно второй или даже третий план. В «Белой гвардии» его главный подвиг – скоропостижная беременность Анюты. В «Днях Турбиных» эта роль «съела» Карася и несколько «пополнела». Но всё равно она была не главной.

После смерти Турбина Мышлаевский как-то сам по себе становится центром всей этой компании. Он не просто шутит – он произносит самые важные, идеологически значимые фразы. Кстати, эти «самые важные фразы» – и Турбина, и Мышлаевского – не булгаковские, их вставил мудрый К. С. Станиславский, резонно полагая, что без «народ не с нами» и «за Совет Народных Комиссаров» пьесу просто не дадут поставить. Даже при явной их анахроничности – в конце 1918 года говорить о крахе белого дела было преждевременно, тем более что накануне краха гетманата Скоропадского войска Колчака вели вполне успешное наступление на Пермь.

В общем, в спектакле персонаж оказался гораздо масштабнее себя же в романе. Но является ли это заслугой Басова сказать трудно. Скорее это реализация замысла драматурга и режиссёров ещё во МХАТ.

Что реально грустно, так это то, что Валентина Титова потерялась на фоне прекрасных мужских ролей… А ведь именно Елена Тальберг – важнейший персонаж и в «Белой гвардии», и в «Днях Турбиных».

Ну и, наверное, важнейший вклад этого фильма в советскую культуру – санудтрек. Специально для фильма были написаны три песни:

– «Бронепоезд «Пролетарий», который играет главную роль в фильме (с неё он начинается, ею и заканчивается). Привязка к фильму символична – она касается завершающего роман образа красноармейца. Написал её Михаил Матусовский на слова Вениамина Баснера.

– Романс «Белой акации гроздья душистые». Написали её эти же авторы по мотивам дореволюционного романса «Белая акация», мелодия которого стала основой для гимна Добровольческой армии генерала Антона Деникина и пролетарской песни «Смело мы в бой пойдём». Со временем, особенно после её блестящего исполнения Анной Герман, песня стала народной.

– Песенка юнкеров («Здравствуйте, дачники»). Булгаков имел в виду какую-то конкретную песню, слышанную в молодости, но которая полностью исчезла из употребления. Её пришлось восстанавливать по авторским фрагментам в тексте романа, причём не вполне аутентично (в оригинале, например, речь идёт не о манёврах, а о «съёмках» – элементе топографической подготовки офицеров).

«Белая гвардия»

Пьеса – пьесой, но роман значительно масштабнее и во многих отношениях интереснее (хотя пьеса, конечно, более динамична). Однако снять по нему фильм труднее, потому что даже экранизация пьесы получилось трёхсерийной. Итог – Сергей Снежкин снял восьмисерийный фильм, довольно существенно отличающийся и от пьесы, и от романа, с массой разнообразных авторских нововведений (не всегда логичных и оправданных).

История с географией

По географии режиссёру твёрдая двойка. Сериал показывать киевлянам нельзя.

Нет, понятно, что в современном Киеве не так просто найти места, сохранившие аутентичный вид начала прошлого века. К тому же и сам Булгаков очень своеобразно относился к пространству своих произведений. Да, булгаковский Город – это Киев. Но Киев немножко не такой. По поводу географии Москвы «Мастера и Маргариты» и по сей день идут жаркие споры.

Поэтому, например, оправданным выглядит перенос сцены бегства Турбина от петлюровцев с Верхнего города на Печерск. В романе же события происходят в районе Золотых ворот, которые в прошлом веке были музеефицированы в виде развалин.

Но есть вещи непростительные.

Например, Мышлаевский и Карась, которые зашли в парикмахерскую на Андреевском спуске, просто не могли не заметить Турбина, который направляется в центр города. Он должен был мимо них пройти.

А Козырь-Ляшко, обозревающий днепровские кручи с левого берега Днепра, – вообще за пределами добра и зла, потому что петлюровцы наступали на Киев со стороны Житомира, где никакого Днепра и близко нет.

Неудачи

Пожалуй, неудачей можно считать Михаила Пореченкова в роли Мышлаевского. Собственно, ничего особенно плохого в Пореченкове нет, но мы-то сравниваем его Мышлаевского с басовской ролью. Ну что тут сказать? Басов – фронтовик, офицер-артиллерист, кавалер ордена Красной Звезды и медали «За боевые заслуги». Кто ещё может ТАК сыграть? В пьесе, кстати, Мышлаевский бьёт Тальберга, а в фильме – просто на него смотрит. Это страшнее.

Режиссёр ухитрился отправить коту под хвост две очень своеобразные роли, весьма значительные и для романа, и для пьесы.

Лариосик был просто убит. Скорее всего, не нашли подходящего актёра, но… Вообще оказались «зарезаны» все сколько-нибудь интересные сцены, связанные с этим персонажем. Честно говоря, если режиссёр собирался так с ним поступить с самого начала, то зачем его было вообще вводить в картину? Мебели там и так хватает.

С Шервинским же расправились буквально с садистской жестокостью. Дело в том, что фамилию Шервинского в фильме носит какой-то самозванец – неШервинский. Да, он поет и носит черкеску, а потом – фрак. Но он вовсе не «смазлив как херувим». И он практически не врёт (во всяком случае, врёт не так, как врал бы булгаковский Шервинский). Это вообще человек чести, который готов пойти на дуэль с Тальбергом.

Но с этим неШервинским все общаются так, как будто перед ними Шервинский! Его возражения выглядят вполне естественными – «за кого вы меня принимаете». Но с ним никто и говорить-то не хочет! Говорят с Шервинским, которого попросту нет. Театр абсурда какой-то. За что? Боги, яду мне, яду…

В результате, кстати, сцена признания в любви, которая так отлично удалась у Ланового и Титовой, оказалась совершенно провальной у Дятлова и Раппопорт.

Удачи

Собственно, удач у режиссера было значительно больше.

Очень органичен оказался Стычкин в роли Карася. Прекрасен Серебряков в роли Най-Турса.

Бесподобен Сергей Гармаш в роли Козыря-Лешко. Кстати, роль выдумана практически полностью. У Булгакова Козырь никакого богатого внутреннего мира не имеет от слова «вообще». Так – пара биографических фактов. А тут – какой размах, да ещё и с идеологией. Идеология, кстати, прописана довольно странная (видимо, по неграмотности). Впрочем, при описании мировоззрения этого персонажа надо, чтобы оно вело к лозунгу «москалей на ножи». А оно ведёт.

Неплохо выглядела Студилина в роли Анюты. У актрисы может быть большое будущее, если она встретит неинтеллигентного режиссера, который будет её бить, когда ей надо будет плакать в кадре.

Но основная удача, конечно, это две главные роли.

Первой удачей режиссера было приглашение на роль Алексея Турбина Константина Хабенского. Во-первых, это просто сильный актёр; во-вторых, он любит Булгакова (автор как-то раз столкнулся с ним во дворе Булгаковского дома на Садовой); в-третьих, он идеально подходит под эту роль. Хабенский не оплошал, его роль оказалась одной из наиболее удачных в картине.

Исключением может быть, пожалуй, только сцена с убийством Козыря-Лешко. Она, кстати, вполне булгаковская – Михаил Афанасьевич всю жизнь вспоминал потрясшую его сцену с убийством еврея (кстати, огрех режиссера – в закадровом тексте еврей поминается, а в фильме его нет…), свидетелем которой он был в Киеве. И в конечном итоге написал рассказ «Я убил». Но… И Булгаков, и Турбин убивали только в своих мечтаниях. Книга отомстила – эпизод не получился.

Вторая удача – Ксения Раппопорт в роли Елены Турбиной-Тальберг. Ксения отлично вошла в роль и переиграла всех, кроме, может, Хабенского. И, кстати, сделала то, что не удалось Титовой, – оставалась в центре повествования. По-моему, идеальная исполнительница для этой роли.

Забавный момент: Хабенский и Раппопорт – евреи, в то время как для белогвардейского движения был характерен антисемитизм. Булгаков на этом внимания не акцентирует, потому что для его семьи и окружения антисемитизм характерен как раз не был, а антисемитизм петлюровцев в любом случае был выражен намного более ярко.

И, ах да… Очень интересная роль досталась Екатерине Вилковой. Я даже не понял, получилась ли у неё Юлия Рейсс или нет (скорее получилась, раз я обращал внимание не на её огрехи, а на режиссерские).

Роль вышла противоречивой. В начале она фигурирует как буквально рабыня Шполянского, но потом… Собственно, по книге Рейсс – весьма смелая и волевая натура. Она и остаётся со Шполянским по своей воле, заставив Булгакова в сердцах бросить, что она, дескать, «плохая женщина».

Кстати, никто не задумывался, а как получилось, что Рейсс спасла Турбина? Что она вообще делала около калитки, за которой бегают и стреляют петлюровцы? Да она там Шполянского ждала… Но дождалась Турбина. И действовать стала не по программе, начав деятельно спасать совершенно ей незнакомого офицера. Врага, собственно (правда, из книги прямо не следует, что она большевичка).

Евангелие от Шполянского

А теперь мы дошли до персонажа, который, собственно, показывает перед нами режиссёрский замысел, за который ему многое можно простить. Это революционер и футурист Михаил Шполянский (прототипом его была действительно фантастическая личность – писатель и литературовед Виктор Шкловский), в роли которого снялся Фёдор Бондарчук. Очень удачно, кстати, снялся.

В книге Шполянский – демоническая личность, но по сути это просто мошенник, находящийся в определенном родстве с небезызвестным Остапом Сулеймановичем (Булгаков работал в газете «Гудок» вместе с Иехиел-Лейбом Файнзильбергом и Евгением Катаевым, более известными как Ильф и Петров). Кстати, книжный Шполянский никого не убивает, а собственного агитатора не только не подставляет под петлюровскую шашку, но, наоборот, спасает (эта сценка попала и в фильм Басова). Это, кстати, важно, но режиссёр почему-то этой важностью пренебрег.

В фильме демоничность Шполянского (в немалой степени благодаря игре Бондарчука) превознесена до небес. Это вообще олицетворение злой силы, которая рушит ту самую нормальную жизнь, о необходимости защищать которую говорит Турбин офицерам…

Это ради него была искалечена сцена на Софийской площади. Ведь сцену парада и митинга Булгаков, что называется, с натуры писал – он наверняка сам был в толпе. Казалось бы, не трожь своими очумелыми ручонками живой артефакт эпохи, но нет – режиссёру надо столкнуть демоничного Шполянского с другим демоном – Козырем-Лешко, так же последовательно уничтожающим «нормальную жизнь»…

Справиться с этой стихией невозможно, но и она отступает, столкнувшись с настоящими чувствами… Точнее, отступает-то Шполянский, подарив Турбину жизнь и выбравшую Турбина Юлию. Но это романтическое допущение вполне в духе Булгакова.

Так и хочется продолжить, что 10 лет спустя Михаил Семенович Шполянский, никем не узнанный, в час небывало жаркого заката встретится на Патриарших прудах с двумя литераторами…

«Всех утопить» – драматург как серийный убийца

Вообще-то в оригинале было не «утопить», а «зарезать». «Утопить» – это цитата из пушкинского перевода фрагментов «Фауста» (какое несчастье для русской культуры, что Пушкин не сделал полного перевода!). А вот «зарезать» – булгаковское, из беседы с начинающим, но не состоявшимся драматургом Сергеем Раевским.

История произошла в 1933 году. Раевский в это время работал в физической лаборатории МГУ и участвовал в разработке производства нового сплава. На эту тему сочинил пьесу популярный в то время драматург Владимир Киршон (автор стихотворения «Я спросил у ясеня»), но она участников процесса освоения производства сплава не удовлетворила, хотя с успехом шла в ряде театров.

Раевский вместе с коллегой Евгением Островским попытался написать альтернативную пьесу, но работа у них застопорилась – опыта не хватало. К счастью для Раевского, он занимался конным спортом вместе с Любовью Белозерской, которая помогла ему познакомиться со своим мужем (уже бывшим на тот момент).

Булгаков согласился помочь начинающим авторам. Предполагаем, что немалую роль сыграла тут фамилия Киршона – одного из идеологических противников Булгакова, секретаря РАППа, активно критиковавшего его в СМИ.

Пьеса не получилась, но Раевский оставил интересные воспоминания, в которых был момент, когда Булгаков сказал: «Прежде всего в пьесе слишком много действующих лиц. Половину их необходимо зарезать». И действительно, после непродолжительного обсуждения из 22 персонажей в пьесе осталось всего 12.

Раевский, разумеется, не знал, что эта сцена представляла собой в значительной степени один из итогов работы Булгакова над известнейшей из своих пьес «Дни Турбиных».

Вспомним, как сам Михаил Афанасьевич описывал эту историю в «Театральном романе». Там начинающий писатель и драматург Сергей Максудов читает первый вариант своей пьесы по роману «Чёрный снег» (явный перефраз «Белой гвардии») Ивану Васильевичу, в котором легко узнаётся К. С. Станиславский. Собеседование заканчивается словами руководителя Независимого театра (МХАТа, разумеется): «Очень хорошо, теперь вам надо начать работать над этим материалом» и «впрочем, ваша пьеса тоже хорошая, теперь только стоит её сочинить, и всё будет готово…»

Молодой автор уходит от патриарха в состоянии глубокого шока – он ведь принёс готовую пьесу, а её, оказывается, «сочинить» надо. Булгаков описывает переживания Максудова, как всегда, талантливо, и читатель, не задумываясь, сочувствует молодому автору и осуждает Ивана Васильевича, который «зарезал» уже готовый текст.

Однако знакомство с историей написания «Дней Турбиных» заставляет посмотреть на «Театральный роман» совершенно иначе.

Первая редакция пьесы называлась «Белая гвардия» (во внутренней переписке театра пьеса фигурировала под названием «Семья Турбиных») и писалась в январе-августе 1925 года. Фактически это было драматургическое переосмысление романа «Белая гвардия».

С ранней пьесой «Братья Турбины», поставленной Булгаковым в 1920 году во Владикавказе (и, возможно, увиденной там Сталиным), она не соотносилась почти никак – разве что главного героя тоже звали Алексей Турбин. Другие персонажи также были связаны с семейством Булгаковых. По мнению Лидии Яновской, там даже Татьяна Лаппа присутствует – под именем Катя Рында. В дневнике Юрия Слёзкина о пьесе было сказано так: «“Братья Турбины” – бледный намёк на теперешние “Дни Турбиных”. Действие происходило в революционные дни 1905 года в семье Турбиных, один из братьев был эфироманом, другой революционером. (…) Всё это звучало весьма слабо». Текст пьесы был уничтожен.

Булгаков действительно читал первую редакцию Станиславскому, но не один на один, а перед целой группой ведущих актёров и режиссёров театра. В частности, там присутствовал режиссёр Борис Вершилов (Вейстерман), который, собственно, и предложил Булгакову переделать роман в пьесу.

И Булгакова тогда действительно постигла неудача – импровизированный худсовет счёл, что пьеса сырая и к постановке непригодная. Драматург Алексей Файко, слушавший чтение первой редакции пьесы в Московской ассоциации драматургов, описывал её так: «Тогда пьеса была гораздо больше размером, громоздкой и композиционно несколько неуклюжей. Действие происходило на двух этажах, в двух разных квартирах. Персонажи соединялись, разъединялись, опять соединялись, и это создавало калейдоскопическую суматоху».

Как минимум грехов за первой редакцией числилось два.

Во-первых, она была неимоверно растянута – на пять актов, которые ни в какое разумное театральное время не вмещались.

Во-вторых, автора раскритиковали за изобилие «дублирующих» друг друга персонажей. В частности, вызывало вопросы наличие Малышева и Най-Турса, которые выполняют схожие функции и даже действуют похоже в аналогичных обстоятельствах. В промежуточной версии, которую Булгаков читал актёрам МХАТа в октябре 1925 года, Най-Турса уже не было – остался только Малышев, которому отдали все реплики этого персонажа.

Кто решил «зарезать» доктора Турбина, мы, пожалуй, никогда не узнаем, хотя это было одно из самых важных решений при разработке пьесы, радикально изменившее её архитектуру. Впрочем, если быть честным, как раз драматургическая функция Турбина неочевидна – он ведь, скорее, наблюдатель, оказавшийся участником событий где-то против своей воли. А линию любви с Юлией Рейсс Булгаков «зарезал» ещё в первой редакции.

К январю 1926 года, когда была подготовлена вторая редакция, пьеса изрядно похудела, став четырёхактовой и с существенно сокращённым количеством персонажей.

Но даже и после этого, при подготовке третьей редакции, которую, собственно, и поставил МХАТ, продолжалась ликвидация «лишних» сюжетных линий и персонажей.

В частности, исчезла сцена в петлюровском штабе с весьма колоритными персонажами (полковник Болботун, сотник Галаньба и др.), а также сцена грабежа Василисы.

Последняя сцена была «реабилитирована» в фильме Владимира Басова, в то время как «петлюровская» сцена оставалась под запретом из идеологических соображений – якобы потому, что петлюровская вольница была слишком похожа на красноармейскую («якобы» – потому что само такое сравнение при Советской власти выглядело кощунственно, хотя 45 и 95 лет назад всё могло расцениваться иначе).

В общем, осуществляя «кровавую расправу» над персонажами несостоявшейся пьесы «Спутники Сатурна», Булгаков делился с молодыми драматургами уроками, которые преподали ему Станиславский и другие корифеи МХАТа.

«Белая гвардия» в «Театральном романе»

«Театральный роман» («Записки покойника») – это не история постановки «Дней Турбиных». Это история романа драматурга Булгакова с Художественным театром. И она больше не о «Днях», а о, например, «Кабале святош» и о «Последних днях». Тем не менее какие-то фрагменты, напоминающие о «Белой гвардии» и о постановке «Дней Турбиных», в романе присутствуют.

В первую очередь это фрагмент, в котором Иван Васильевич (в нём легко узнаётся К. С. Станиславский), выслушав авторское чтение пьесы, говорит начинающему драматургу Максудову: «очень хорошо, теперь вам надо начать работать над этим материалом» и далее – «сочинить пьесу».

Максудов, понятно, в шоке… А ведь дело было именно так – первую версию пьесы «Белая гвардия» МХАТ запорол, поскольку огромная пьеса в пять действий ни в какой реальный для театра временной формат не помещалась… И Булгакову действительно пришлось «работать над материалом», безжалостно вырезая из текста персонажей и сцены.

Далее – название. Роман и пьеса Максудова называются «Чёрный снег». Название абсурдное – снег может быть чёрным либо если он сильно грязный, либо при специфических условиях освещения (через прибор ночного видения, каковых в булгаковские времена не было). Зато оно выдержано в одном стиле с некоторыми версиями названия «Белой гвардии», например – «Белый крест», «Алый мах», «Жёлтый прапор».

«Чёрный снег» позволяет обратить внимание на абсурдность названия самого основного романа.

Во-первых, сами персонажи романа, за редким исключением (Шервинский, например) вовсе не гвардейцы. Это не кадровые военные, а интеллигенты, ставшие офицерами во время войны. А Турбин так и вовсе офицером не стал – и в романе, и в первой редакции пьесы он военный врач. Ну и мышление у них именно интеллигентское, что хорошо видно в дискуссии Мышлаевского (он хороший офицер, но на гражданке-то – студент-юрист…) и Студзинского (который, судя по всему, офицер кадровый и к рефлексиям не склонный). Эта особенность отражена в повести «Флегетон» современного харьковского писателя Андрея Валентинова, не скрывающего влияния Булгакова на своё творчество.

В общем, «белой гвардией» оказываются вовсе не те люди, которые должны были бы ею оказаться. Более того, Булгакову приходится сталкиваться в Москве с представителями военного сословия, которые перешли на сторону большевиков – генерал граф Каменский, капитан Шиловский (кстати, он, так же как Мышлаевский, артиллерист).

Во-вторых, герои романа и пьесы вообще не являются белогвардейцами. «Белая гвардия» – альтернативное название «Белой армии» (точнее даже «Белую армию» составляли белогвардейцы), но офицерские дружины гетмана Скоропадского никакого отношения к ней не имели.

Тут, правда, абсурдность ситуации сглаживается тем, что герои романа и пьесы не скрывают негативного отношения к гетману, а в дальнейшем намереваются примкнуть именно к Белой армии Антона Деникина. Более того, в планах Булгакова были ещё две части романа, в которых киевские «белогвардейцы» становятся настоящими белогвардейцами, но они написаны не были. Пьеса «Бег», по духу являющаяся продолжением «Дней Турбиных», на уровне персонажей с первой пьесой не связана.

Ещё один момент, явно касающийся «Белой гвардии», но отсутствующий во всех редакциях «дней Турбиных»:

«Видел, как толпа актёров на сцене, предводительствуемая Людмилой Сильвестровной (которая в пьесе, кстати, не участвовала), с криками бежала по сцене и припадала к невидимым окнам.

Дело в том, что все в той же картине, где и букет, и письмо, была сцена, когда моя героиня подбегала к окну, увидев в нём дальнее зарево».

Совершенно непонятно, что это за зарево. Вполне вероятно, имелся в виду взрыв пороховых складов на Зверинецком холме, но это было утром, уже когда начался рабочий (да и световой) день. Так что никакого зарева не должно было быть. С другой стороны, по Булгакову взрыв произошёл в Лысогорском форте. Так что он и время мог «отредактировать».

Прототипом Людмилы Пряхиной была Елена Коренева, которая в постановке «Дней Турбиных» участия действительно не принимала. Она играла позже в «Кабале святош» и Булгакову страшно не нравилась, что и объясняет негативное отношение к ней в романе.

А вот откуда появилась сцена самоубийства – непонятно. Герой пьесы Максудова, Бахтин, кончает с собой при помощи пистолета, что вызывает чуть ли не панику у Ивана Васильевича, который не выносит громких звуков на сцене.

В «Белой гвардии» самоубийство только одно – кончает с собой офицер на батарее, находящейся где-то за городом. Никто из главных героев с собой не кончает и, судя по воспоминаниям Ирины Раабен, это даже не планировалось. Другое дело, что в юности Булгаков был свидетелем самоубийства своего школьного товарища Бориса Богданова, но само по себе это ни о чём не говорит.

В то же время, Бахтин, судя по всему, персонаж именно какого-то извода «Дней Турбиных». Во всяком случае, там упоминается монолог на мосту, а это один из важных эпизодов «Белой гвардии». Разумное объяснение получает и самоубийство – оказавшись неспособным противостоять злу насилием Бахтин, в состоянии глубокого нервного расстройства, кончает жизнь самоубийством. Булгаков, после бегства от петлюровцев, тоже несколько дней валялся в полубессознательном состоянии и, возможно, подумывал о самоубийстве.

Не исключено, что это – отсылка к ранней пьесе 1920 года «Братья Турбины». Мы её содержания не знаем, но почему бы тому брату, который был наркоманом, в конечном итоге не самоубиться?

Московские следы киевского романа

5 фактов о доме с «нехорошей квартирой»

Дом № 10 на улице Большая Садовая был знаменит и до того момента, когда там поселился Михаил Афанасьевич Булгаков, но местом поклонения он стал именно благодаря ему. Ибо именно он описан в романе «Мастер и Маргарита», пьесах «Блаженство» и «Иван Васильевич», рассказах «Самогонное озеро» и «Дом Эльпит-Рабкомунна».

Надо, правда, сказать, что прямо он нигде не указан, хотя легко угадывается. Только в одной из ранних редакций «Блаженства» Бунша вызывает милицию на Садовую, 10, да и слово «Эльпит» какое-то очень уж нарочитое… Да и не удивительно: Эльпит – это видоизменённая фамилия подлинного владельца дома.

1. Илья Давидович Пигит

И вот тут начинается первое совпадение из числа тех, которые в народе получили название булгаковщины, – Илья Пигит родился в 1851 году в караимской семье в Керчи. В 1867 году он вместе со своим братом Савелием (Садуком) поступил рабочим на московскую табачную фабрику евпаторийского караима Самуила Габая.

Позже Пигит стал одним из директоров предприятия Габая, а в 1891 году открыл собственную табачную фабрику «Дукат» Торгового дома «И. Пигит и компания» и стал купцом второй гильдии.

В чём булгаковщина? Да в том, что караимы были знатными предпринимателями не только в Москве, но и в Киеве.

Один из архитектурных шедевров города – караимская кенаса, построенная Владиславом Городецким на Большой Подвальной (сейчас – Ярославов Вал) в 1902 году.

Булгаков, разумеется, знал представителей караимской общины, видел построенными ими дома. Просто удивительно, что поселился в Москве он именно в доме, построенном караимом в то же самое время, когда появилась кенаса.

2. История закладки дома

Есть несколько легенд, связанных со строительством доходного дома Пигита на Большой Садовой. Большинство из них сводится к тому, что изначально табачный король собирался построить на этом месте промышленное предприятие – фабрику по производству папиросных гильз. Однако дальше начинаются разночтения.

По одной версии, очень своевременно появилось распоряжение городских властей, по которому строительство новых фабрик внутри Садового кольца запрещалось.

По другой, строительству возмутился настоятель расположенной вблизи Ермолаевской церкви (в 1930-е она была снесена) – он был противником табакокурения.

Так или иначе, чтобы не пропадать участку и уже проведённым работам (а уже была возведена часть стен) Пигит решил пойти другим путём и оформил его как доходный дом.

Кстати, о Ермолаевской церкви. В её честь назван Ермолаевский переулок, который проходит за домом № 10. Мало кто знает, но в действительно дорогих доходных домах того времени были свои коровники с тем, чтобы у жильцов всегда было свежее молоко (коровник, например, был в киевском «Доме с химерами»). Бурёнок надо было где-то пасти и к месту выпаса (Патриаршим прудам) они передвигались именно по Ермолаевскому переулку, названному в народе Коровьевым. Ну а Булгаков вместо коров пустил по нему трамвай…

3. Дом в стиле модерн

Разрешение на строительство здания было получено в 1902 году, в 1903-м был разработан архитектурный проект, а в 1904-м закончили основные строительные работы.

Строил дом Эдмунд Юдицкий, автор многих домов в Москве (он, например, спроектировал доходный дом для брата жены Пигита Бориса Катламы на Красной Пресне). Кстати, числился он официально не архитектором, а техником. Внешним оформлением занимался архитектор Антонин Милков.

Дом был выполнен в типичном стиле московского модерна, для которого характерны растительные мотивы в оформлении и майоликовый фриз. Более яркое выражение этого стиля можно увидеть, например, на гостинице «Метрополь».

Дом состоял из двух корпусов – основного пятиэтажного в виде буквы «п» и четырёхэтажного корпуса художественных мастерских (они выделяются огромными витражными окнами). Двор был замкнутый с выездом только на Большую Садовую.

Перед домом был разбит сквер, отделяющий его от проезжей части Большой Садовой (его уничтожили при расширении улицы в 1930-е годы).

4. Знаменитые жильцы

Проживание в доме было удовольствием не дешёвым, что и упомянул Булгаков в рассказе «Дом Эльпит-Рабкоммуна».

В 1914 году валовый годовой доход от дома на Большой Садовой составлял 67,6 тыс. руб., а прибыль – 44,7 тысячи руб лей.

Самую большую и роскошную десятикомнатную квартиру № 5 на третьем этаже занимал сам Илья Пигит с семьёй.

Из других известных в своё время людей в доме проживали директор Товарищества льнопрядильной и полотняной фабрики Демидова Анатолий Коновалов и бывшая оперная певица Евгения Львова-Шершеневич.

В доме жили (и отчасти – принимали пациентов) несколько врачей, в том числе – стоматолог Анна Тинкер, после революции вышедшая замуж за Владимира Бонч-Бруевича.

Интересные арендаторы были у художественных студий. В их числе были художник и управляющий Московской конторой императорских театров и императорских театральных училищ Николай фон Бооль и меценат, коллекционер, редактор-издатель журнала «Золотое руно» Николай Рябушинский (говорят, правда, что студию он снимал в целях отнюдь не художественных, а для встреч с почитательницами его многочисленных талантов). В одной из студий работал художник Пётр Кончаловский, в ней сейчас находится его музей. Он – дед режиссёров Никиты Михалкова и Андрея Кончаловского.

Бывали там и временные посетители. Например, в 1918 году у племянников домовладельца – Анны и Давида Пигит – останавливалась Фанни Каплан.

Пресловутая квартира № 50, по словам Леонида Паршина, имеет такую странную конфигурацию, потому что была изначально общежитием Высших женских курсов, где проживала во время учёбы Надежда Булгакова. Потом комната была закреплена за ней и её мужем – Андреем Земским. Именно последний подселил сюда Булгакова. Но было это уже гораздо позже – во времена рабкоммуны.

5. Рабкоммуна

В 1918 году дом национализировали, и он стал рабочей коммуной бывшей типографии Ивана Машистова. Помимо рабочих типографии тут жили работники фабрики «Дукат», продавцы, уборщики, портные и др.

То специфическое социальное окружение, которое мы видели в рассказах Булгакова – как раз отсюда. Включая знаменитую Аннушку Горячеву, чей портрет через несколько десятилетий привёз в музей её внук – преуспевающий швейцарский адвокат.

Впрочем, бывали тут люди и вполне преуспевающие. В частности, именно в этом доме Сергей Есенин познакомился с Айседорой Дункан.

Значительно позже, по слухам, в подвале дома жила Св. Матрона Московская.

В отличие от дома из булгаковского рассказа реальный дом Пигита уцелел, коммуналки были расселены. Часть квартир в доме и сейчас жилые.

В доме расположены два музея Булгакова – государственный (в квартире № 50) и частный (в помещении бывшего домоуправления).

P.S. «Нехорошая квартира» из «Мастера и Маргариты» похожа по местоположению, хотя на Большой Садовой никогда не было дома № 302-чёрт, ах, простите – «бiс» («чёрт» по-украински). Но ни подъезд, ни квартира на описанные в романе не похожи. Считается, что за основу описания была взята одна из роскошных квартир в доме Рекка на Пречистенке.

Управдом – друг человека

Фраза героини Нонны Мордюковой из «Бриллиантовой руки» стала мемом ещё в те времена, когда самого слова «мем» не существовало. Но обратили ли вы внимание, что, помимо «Бриллиантовой руки», самые яркие роли управдомов в советском кинематографе – в фильмах, снятых по произведениям Булгакова? Нет ли в этом какой-то загадки?

Загадки нет, Булгаков управдомов действительно не любил. И вывел их в целом ряде произведений в качестве персонажей ну вот уж точно не положительных. В «Собачьем сердце» это Швондер. В пьесах «Блаженство» и «Иван Грозный» – Иван Васильевич Бунша-Корецкий. В пьесе «Зойкина квартира» – Анисим Зотикович Алиллуйя. Наконец, в «Мастере и Маргарите» – Никанор Иванович Босой.

Кстати, о фильмографии. Есть основание полагать, что фраза Мордюковой неслучайно появилась. Леонид Гайдай снял «Иван Васильевич меняет профессию» по пьесе Булгакова спустя пять лет после «Бриллиантовой руки». Но сами по себе пьесы «Блаженство» и «Иван Васильевич», да и роман «Мастер и Маргарита», были изданы в 1965–1967 годах. Так что режиссёр с ними, безусловно, ознакомился ещё до съемок «Бриллиантовой руки» в 1968 году. И уже тогда был впечатлён.

Для начала – кто такой «управдом»? На самом деле уже во времена детства автора управдом был персонажем скорее легендарным. Управдомы как бы были, но в глаза их мало кто видел.

Как явление управдомы появились в первые годы советской власти. Возникла необходимость управлять жилым фондом и, соответственно, были созданы соответствующие структуры – домоуправления (жилищные товарищества – аналог современных ОСМД) во главе с председателем, который заключал договор с соответствующей конторой и за небольшой оклад осуществлял управление домом. Почти всегда управдом был жильцом дома.

Управдом особенно популярным персонажем не был. Да, пользы от него было много, но, как правило, человек это был доставучий – организовывал субботники, требовал порядок соблюдать, квартплату принимал, пропиской занимался… Ну и, кстати говоря, постукивал – не без того. Впрочем, дореволюционные дворники тоже активно сотрудничали с полицией.

Конец классических управдомов наступил в начале 1960-х (точнее даже, с реформированием системы ЖЭКов в 1959 году). Началось массовое жилищное строительство и получение гражданами индивидуальных квартир, что разрушило традиционную структуру во всех отношениях. Прежде всего, за состояние жилья начали отвечать ЖЭКи во главе с назначаемым начальником-профессионалом. Причём ЖЭК отвечал сразу за несколько многоквартирных домов, и промежуточная инстанция в виде управдома была ему уже не нужна. Более того, управдомы скорее мешали, по уже указанной выше причине – если раньше управдом искал электрика, сантехника и пресловутую «нефть для отопления» сам (но и спрашивали с него), то теперь он трепал нервы ЖЭКу.

В 1980-х годах «классические» управдомы оставались только в кооперативных домах и в отдельных домах с коммунальными квартирами (в последнем случае их функции оставались непонятными).

Для Булгакова же управдомы были самым настоящим кошмаром, который просто на корню рушил взлелеянную им концепцию Дома. Дома, в котором хозяевами были бы именно жильцы.

Первым «управдомом» для Булгакова был, разумеется, владелец дома № 13 по Андреевскому спуску Василий Листовничий, в столь неприглядном свете представленный в «Белой гвардии».

Забавно, что Мирон Петровский оправдывает негативное отношение Булгакова к Василисе концепцией, в соответствии с которой дом на Алексеевском спуске представляет собой модель вертепа, где на верхнем уровне фигурируют святые и ангелы, а на среднем – обычные люди, поданные в сатирическом ключе. Даже не будем комментировать эту догадку, насколько она красива сама по себе…

Остальные управдомы в личной истории Булгакова безлики.

Мы, например, так и не знаем, как звали председателя домового комитета в доме Пигита (№ 10 по Большой Садовой), который не хотел прописывать Булгакова в комнате Андрея Земского. Сохранилось только его описание в рассказе «Воспоминание»:

«Председатель домового управления, толстый, окрашенный в самоварную краску человек в барашковой шапке и с барашковым же воротником, сидел, растопырив локти, и медными глазами смотрел на дыры моего полушубка. Члены домового управления в барашковых шапках окружали своего предводителя.

– Пожалуйста, пропишите меня, – говорил я, – ведь хозяин комнаты ничего не имеет против того, чтобы я жил в его комнате. Я очень тихий. Никому не буду мешать. Пьянствовать и стучать не буду…

– Нет, – отвечал председатель, – не пропишу. Вам не полагается жить в этом доме».

Закончилось всё тем, что Булгаков принёс, как было написано в «Собачьем сердце», «окончательную бумажку. Фактическую. Настоящую!». Подписала её жена председателя Совета народных комиссаров, председатель Главполитпросвета при Народном комиссариате просвещения Надежда Константинова Крупская.

«Барашковые шапки склонились над листом, и мгновенно их разбил паралич. По часам, что тикали на стене, могу сказать, сколько времени он продолжался:

Три минуты».

Как писал сам Булгаков в «Мастере и Маргарите», киностудии и фотографы «заплатили бы недурные деньги, если б имели возможность» запечатлеть эту «немую сцену».

Ещё меньше известно об управдоме в прототипе «калабуховского дома». Правда, дядя Булгакова, Николай Михайлович Покровский, справился с угрозой «уплотнения» не по рецепту своего литературного альтер-эго профессора Преображенского, а в более традиционной манере – вселил к себе в квартиру племянниц, чтобы «уплотниться», по крайней мере, родными людьми (Зоя Пельц оформила в качестве проживающей в квартире прислугу Манюшку, а потом и вовсе открыла ателье).

Были свои управдомы и в других местах, где жил Булгаков и, судя по всему, они всюду в меру своих сил отравляли ему жизнь…

Впрочем, только ли отравляли? И в «нехорошей квартире», и в «калабуховском доме», несмотря на разруху, «дважды в день две серые гармоники под подоконником наливались жаром, и тёплыми волнами расходились по всей комнате» (кстати, обратите внимание, что по комнате расходится не тепло, а батареи). Так что Швондер, при всей к нему булгаковской антипатии, со своими задачами управдома справлялся. Да и Никанор Иванович Босой из «Мастера и Маргариты» как-то ухитрялся закупать нефть для парового отопления даже и без «интуристовских денег», несмотря на то, что в «жилтовариществе был, увы, преизрядный дефицит». Ну как при этом не быть «выжигой и плутом»? И как, в конце концов, взяток не брать, если их постоянно суют?

Отметим, что признание за управдомами хоть каких-то профессиональных качеств происходит у Булгакова как бы против его желания и уж точно не прямо. Во всяком случае, нигде у него управдом не говорит и об управдоме не говорят, что то-то и то-то сделано им или благодаря ему.

В общем, булгаковский управдом – ну уж никак не друг человека. Хотя сами булгаковские персонажи явно придерживались противоположной точки зрения, озвученной совсем не булгаковской, но как со страниц Булгакова сошедшей Варварой Сергеевной Плющ.

P. S. Некоторые авторы видят в «управдоме» своеобразную анаграмму на «секретаря» (или, как говорил Сталин, – «секретаришку»). В этом случае дворянское происхождение Бунши напоминает о слухах, что Сталин был потомком какого-то грузинского князя. А фамилия Алиллуйи напоминает о семинарском прошлом Сталина.

Дом, где рождался «закатный роман»

В августе 1927-го – феврале 1934 года Михаил Афанасьевич Булгаков жил в доме № 35А на Большой Пироговской улице. Это была большая квартира с отдельной кухней и санузлом – немалая редкость по тем временам. И это была предпоследняя его квартира перед улицей Фурманова (сейчас – Нащокинский переулок)

Дом был построен в 1862 году и имел изломанный профиль: правый объём был двухэтажным, с устроенными там антресолями и декором из лепнины, левый – трёхэтажным. Именно там была квартира домовладельцев – купцов Решетниковых. Причем купчиха принимала у себя Григория Распутина (почему-то в некоторых материалах пишут даже о «молельне»…).

В 1922 году дом реконструировался. Надо понимать, осуществлялась перепланировка из квартир в коммуналки. Проектированием занимался Адольф Францевич Стуй, который, собственно, сдавал квартиры в аренду – это была плата за ремонт и реконструкцию дома.

Общение с этим архитектором, судя по всему, оставило определённый след на страницах «Мастера и Маргариты».

Например, упомянутый в тексте «застройщик» точно не относился к владельцам «домика мастера» Топлениновым (они ничего не строили, просто получили для проживания дом, которым владели до национализации). Так что это, скорее всего, Стуй.

Инициалы Стуя отразились в имени бывшей хозяйки «нехорошей квартиры» Анны Францевны де Фужере. Непосредственным прототипом её был Александр Карлович Фаберже, живший в доходном доме Рекка на Пречистенке. Его квартира стала одним из прототипов «нехорошей квартиры», а дом – одним из прототипов «Калабуховского дома».

Квартира Булгакова – четыре окна справа на первом этаже со стороны улицы. Вход тогда был с торца здания, а в кабинет надо было подниматься из столовой по лестнице из двух ступеней. Первоначально квартира была меньше, но потом съехал один из соседей, и Булгаковым удалось расшириться.

Квартира категорически не нравилась Михаилу Афанасьевичу – он считал её тёмной и сырой (даже пытался высушивать стены паяльной лампой), а также шумной (писателю мешали трамваи).

Тем не менее квартира была очень продуктивной в плане творчества. Здесь были написаны «Бег», «Кабала святош», «Блаженство», «Адам и Ева», «Жизнь господина де Мольера», «Театральный роман». Здесь же Булгаков начал писать «Мастера и Маргариту» и сжёг одну из ранних версий романа о дьяволе.

Булгаков жил тут сначала со второй женой – Любовью Белозерской (она до 1987 года жила в соседнем здании – доме № 35а, стр. 2), а потом с третьей женой – Еленой Сергеевной. Тут жил у Булгаковых котёнок Флюшка, считающийся прототипом Бегемота.

В этой квартире перебывало множество именитых гостей, среди которых – Ильф и Петров, Юрий Олеша, артисты МХАТа Михаил Яншин и Николай Хмелёв. Именно сюда 18 апреля 1930 года звонил И. В. Сталин.

Очень любопытно окружение этого дома. Буквально через несколько шагов находится Тихомировское студенческое общежитие, которое было первым местом жительства Михаила Булгакова и Татьяны Лаппа в Москве – угол в комнате им предоставил киевский друг Булгакова врач Николай Гладыревский. По местной легенде закладной камень в фундамент этого здания заложил Распутин. Наискосок же от дома находится здание клиники Первого МГУ (сейчас – Сеченовский университет), в котором почил буфетчик варьете Соков.

В 1961 году дом был вновь реконструирован – коммуналки опять переделали в квартиры, а весь дом в целом был надстроен ещё четырьмя этажами. При реконструкции дверь в квартиру была заложена, а в квартире находилась инженерная служба района Хамовники.

Весной 2016 года тут была открыта мемориальная квартира-музей Булгакова. Проработала она всего два дня (проходила выставка «Рукописи не горят»), после чего встала на ремонт.

По словам председателя Москомэкспертизы Валерия Леонова, «к сожалению, планировка трёхкомнатной квартиры с кабинетом, спальней, столовой, ванной и кухней не сохранилась. На своем прежнем месте остался лишь кабинет, в котором трудился писатель. Во время реставрации планировку частично воссоздадут. К примеру, вернут заложенный арочный вход, который вёл из столовой в рабочую зону. Кроме того, в окнах квартиры установят деревянные рамы, воссозданные на основании архивных документов».

Отделение музея Булгакова было открыто 27 декабря 2021 года.

В 2018 году в сквере напротив дверей квартиры Булгакова открыли памятник ему.

Бронзовый монумент установлен на деньги Международного благотворительного фонда им. Чайковского, автор – Георгий Франгулян.

Скульптура была установлена в начале ноября, официальное открытие наметили на 21 ноября 2018 года, но накануне перенесли его на неопределённый срок. Монумент был упакован в огромный полиэтиленовый пакет. В ночь на 27 ноября пакет кто-то стырил… Полагаем, что об этом инциденте недурно было бы спросить кота Бегемота.

На крыше «тучереза»

Помните сценку в «Служебном романе», когда Калугина выходит из кабинета на крышу? Эта сцена снималась в доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке. Один из первых московских небоскрёбов, прозванный «тучерезом», упоминался в произведениях Булгакова и сыграл особую роль в его судьбе. Говоря о булгаковской Москве, его никак нельзя обойти.

Впрочем, история этого дома была чрезвычайно интересной сама по себе. И связан он был не только с Булгаковым, но и со многими другими деятелями советского периода.

История дома

В 1912 году инженер-строитель Эрнст-Рихард Карлович Нирнзее подал прошение в московскую городскую управу о получении разрешения на строительство 9-этажного дома в Большом Гнездниковском переулке (пересечение Тверской улицы и одноимённого бульвара). Переулок назван в честь находившейся у границы Белого города слободы гнездников – московских мастеровых, то ли литейщиков, то ли изготовителей стрел.

Кстати, сам по себе Нирнзее – фигура довольно загадочная. Об архитекторе, построившем более трёх десятков зданий в Москве, почти ничего не известно. Нет даже чётко атрибутированной фотографии, а годы жизни приводятся весьма приблизительные.

Доходный дом был рассчитан на небогатых жильцов. Квартиры были сравнительно небольшие, без кухонь, но с индивидуальными санузлами. На крыше дома должна была разместиться столовая, маленький скверик для прогулок и смотровая площадка, в подвале – домашний театр.

Дом в стиле модерна с классическими элементами был выстроен в 1913 году. Его высота составила около 40 метров (10 этажей) и до 1931 года это был самый высокий дом Москвы. А самой высокой рукотворной точкой Москвы он остался до 1952 года, когда были пущены первые сталинские высотки. «Дом на набережной» выше, но стоит значительно ниже – на берегу реки, в то время как «тучерез» – на вершине холма. По словам Валентина Катаева, дом казался «чудом высотной архитектуры, чуть ли не настоящим американским небоскрёбом, с крыши которого открывалась панорама низкорослой старушки Москвы».

Отметим, что самым высоким домом в России был, всё же, не «тучерез», а прекрасно известный Булгакову 12-этажный «небоскрёб Гинзбурга» в Киеве. Это здание было разрушено в 1941 году, сейчас на его месте (на Печерске, прямо над Майданом) находится здание гостиницы «Украина».

Дом установлен буквой «П» с коридорной системой и четырьмя шахтами лифта. Ряды оконных проёмов поделены вертикальными красными линиями, верхний этаж украшен декоративным орнаментом: вазонами, гирляндами цветов. Фасад венчает фронтон с мозаичным панно, выполненным художником Александром Головиным (второе такое панно он выполнил для гостиницы «Метрополь» в Театральном проезде). Большинство окон и сейчас сохранили ажурные цветочные ящики из металла, спроектированные Нирнзее. По замыслу архитектора, в тёплое время года фасад должен был оживляться цветущими растениями. В доме имелись своя телефонная подстанция, электрические лифты.

До революции в «тучерезе» жило до 700 человек. Жил там и сам строитель, но счастья ему это не принесло – в 1914 году его квартира была разгромлена «патриотической общественностью» (в начале войны по всей России прокатились немецкие погромы), сын запил и упал с крыши… В 1915 году дом пришлось продать бизнесмену с неоднозначной репутацией Льву Рубинштейну. Тот, якобы, пригласил в дом Распутина, чтобы изгнать нечистую силу. Кажется, это не помогло: в марте 1917 года в этом доме застрелился бывший начальник Особого отдела Департамента полиции Сергей Зубатов.

В 1918 году дом национализировали, и в Четвёртом доме Моссовета проживали представители советской элиты. Председателем правления жилищного кооператива дома Нирнзее был член Политбюро ЦК РКП(б), председатель Моссовета Лев Каменев. Самым знаменитым киевлянином, жившем в «тучерезе», был один из авторов первого пятилетнего плана Георгий Пятаков. С Киевом был также тесно связан Андрей Бубнов, возглавлявший во время Гражданской войны Киевский подпольный горком партии. Проживали в доме также генпрокурор Андрей Вышинский (у него, по слухам, был персональный лифт), великий пролетарский поэт Владимир Маяковский, директор автозавода ЗиС (потом – ЗиЛ) Иван Лихачёв.

После войны в доме располагались три детских сада. Причём один был для «элитных» детей и находился в квартире. Поскольку ни нормального двора, ни игровой площадки около дома не было, водили детей гулять прямо на крышу. На крыше, кстати, играли в футбол и даже заливали каток…

В 1915 году в полуподвале дома открылся театр-кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева, существовавший до 1922-го. С октября 1924 года в подвале начинал свою работу Московский театр сатиры. Зал расширили, и его вместимость увеличилась до 500 человек.

Дом тесно был связан с кинематографом – на крыше даже был зимний павильон одной из киностудий.

В доме в разное время размещались редакции газет «Накануне», «Гудок», «Вечерние известия», журналов «Россия», «Литучёба», «Творчество», «Огонёк», «Альманах библиофила», издательство «Советский писатель».

Сейчас тут расположены редакция журнала «Вопросы литературы» и учебный театр ГИТИСа.

Булгаков в «тучерезе»

Михаил Булгаков появился в доме в Гнездниковском переулке совершенно не случайно и вовсе не потому, что ему так уж хотелось полюбоваться панорамой Москвы (хотя и это тоже).

Булгаков был постоянным автором газеты «Накануне» (вообще газета была берлинской, но имелась у неё и московская редакция). В «Гудке» он работал. В журнале «Россия» в 1925 году была опубликована часть романа «Белая гвардия».

В очерке «Сорок сороков», написанном в 1923 году, Булгаков пишет: «На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков».

Упоминается дом и в повести «Дьяволиада»: «рычащий, как кузнечный мех, Коротков стремился к гиганту – одиннадцатиэтажному зданию, выходящему боком на улицу и фасадом в тесный переулок». Там делопроизводителя настигают милиционеры, пожарные и «страшный бритый Кальсонер со старинным мушкетоном в руках». Предпочтя позору героическую смерть, сошедший с ума герой повести прыгает с крыши…

Упоминал об этом доме Булгаков не зря… В 1929 году именно здесь, в квартире № 527, он познакомился с женой высокопоставленного военного Евгения Шиловского (позже ставшего прототипом Рощина из «Хождения по мукам») Еленой Сергеевной, которая позже стала его третьей женой, прототипом Маргариты и хранительницей творческого наследия.

Встреча была связана с Масленицей, проводили её художники братья Моисеенко, с которыми Булгаков был знаком ещё по Киеву. Так получилось, что Михаил Афанасьевич шёл на вечер без особой охоты – у писателя были какие-то сложности в отношениях с земляками. А вот Елене Сергеевне было скучно – муж уехал в командировку, а коварные соблазнители «позвонили и, уговаривая меня прийти, сказали, что у них будет знаменитый Булгаков». Приглашение было в точку – она давно хотела познакомиться с автором легендарных «Дней Турбиных».

Дальше ей всё запомнилось как сказка: «У меня развязались какие-то завязочки на рукаве, я сказала, чтобы он завязал мне. И он потом уверял всегда, что я, вроде чеховского дьякона в “Дуэли”, смотрела ему в рот и ждала, что он ещё скажет смешного. Почувствовав благодарного слушателя, он развернулся вовсю и такое выдал, что все просто стонали. Выскакивал из-за стола, на рояле играл, пел, танцевал, словом, куражился вовсю. Глаза у него были ярко-голубые, но когда он расходился так, они сверкали, как бриллианты». Позже, по её словам, Булгаков говорил, что этими завязочками Елена Сергеевна его к себе привязала…

С датировкой встречи, впрочем, есть определённые сложности.

В 1956 году Елена Сергеевна отметила в своём дневнике, что впервые встретилась с Булгаковым, которого сопровождала его вторая жена, Любовь Белозерская, 28 февраля 1929 года. Но Масленица в 1929 году выпала на 17 марта. Времена, конечно, были уже антирелигиозные, но не до такой же степени… Кроме того, есть у неё и заметка, по которой впервые она увидела Булгакова в гостях у Иеронима Уборевича (он в это время командовал войсками Московского военного округа, Шиловский был его выдвиженцем – начальником штаба МВО, жил с ним в Пятом доме Реввоенсовета в Большом Ржевском переулке).

Интерпретация Любови Белозерской: «В 29–30 гг. мы с М.А. поехали как-то в гости к его старым знакомым, мужу и жене Моисеенко (жили они в доме Нирензее в Гнездниковском переулке). За столом сидела хорошо причёсанная интересная дама – Елена Сергеевна Нюренберг, по мужу Шиловская. Она вскоре стала моей приятельницей и начала запросто и часто бывать у нас в доме».

По одной из версий, именно в Большом Гнездниковском переулке булгаковская Маргарита впервые повстречала мастера: «Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно». Сейчас вход в Гнездниковский – через арку дома № 17. Дом этот постройки 1940 года и в событиях «Мастера и Маргариты» отражён быть не мог – предполагается, что основные события романа происходят в 1929 году, а знакомство мастера и Маргариты – несколькими годами ранее. На реалистичности версии это, однако, никак не отражается, хотя существуют и другие возможные локации.

Подвальчик мастера

Со стороны Остоженки Мансуровский переулок сразу привлекает внимание удивительной архитектурой построенного в начале XX века доходного дома Лоськова, в котором сейчас находится посольство Сирии. А сделав ещё несколько шагов по переулку, вы увидите небольшой деревянный домик, за забором которого скрывается легенда.

«Нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате.

– Ах, это был золотой век, – блестя глазами, шептал рассказчик, – совершенно отдельная квартирка, и ещё передняя, и в ней раковина с водой, – почему-то особенно горделиво подчеркнул он, – маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и клён».

В романе «Мастер и Маргарита» Булгаков описал именно этот небольшой дом в Мансуровском переулке.

Сам Мансуровский переулок между Пречистенкой и Остоженской известен с XVIII века. Как это часто бывает, названия ему давались по известным домовладельцам. Как это крайне редко бывает, во времена Советской Власти название переулка не менялось.

Своё нынешнее название переулок получил по фамилии местной домовладелицы конца XVIII века – бригадирши Аграфены Мансуровой. До этого он был известен как Масальский и Талызинский.

Дом был построен в 1834 году для мещанки Прасковьи Емельяновой в неоклассическом стиле. Дом деревянный, на белокаменном подвале. Интерьер был спланирован по принципу кругового обхода. Парадные помещения – с лепным декором потолков и изразцовыми печами. В подвале выложен камин с чугунным прибором. В глубине же двора, справа и слева от дома, были построены деревянные сараи.

От Емельяновой усадьба перешла к поручику Ивану Полетаеву, а затем к купцу первой гильдии Сергею Топленинову и, по наследству, к его сыновьям Владимиру и Сергею.

Сергей Топленинов был женат на дочери архитектора Льва Кекушева, творившего в стиле модерн (его рука заметна на зданиях вокзалов многих подмосковных железнодорожных станций). Он был художником-декоратором, макетчиком-исполнителем Малого театра и МХАТа.

Владимир был актёром, в конце жизни работал в Театре транспорта и дружил с Луначарским, который поспособствовал тому, чтобы братьям вернули дом, реквизированный в 1918 году. Старший брат жил с семьёй наверху, а младший – в нижнем полуподвальном этаже.

Часть дома братья сдавали драматургу Сергею Александровичу Ермолинскому и его жене Марии (Марике) Артемьевне Чемишкиан.

В 1926–1932 годах тут очень часто бывал Михаил Булгаков. Он дружил и с Топлениновыми (Сергея он знал по работе в МХАТе), и с Ермолинским, и с Чимишкиан (последние познакомились у Булгаковых).

Евгения Власова, жена Владимира Топленинова, рассказывала, что Булгаков часто ночевал в специально отведённой ему комнате с печкой (в правой части дома, если смотреть на фасад со стороны переулка). Тут же, в этом полуподвальчике, Булгаков работал над своим романом «Мастер и Маргарита».

Сергей Ермолинский: «В сухой зимний денек, особенно когда солнечно было, Михаил Афанасьевич появлялся у меня. Я жил недалеко, в Мансуровском переулке в небольшом деревянном доме. Перейдя Остоженку… можно было переулком спуститься к Москве-реке. Поэтому лыжи стояли у меня, и наша прогулка начиналась прямо из моего дома. Он оставлял свою зеленовато-серую доху до пят и из такого же американского медведя большую, налезавшую на уши ушанку, натягивал неизменный вязаный колпак, и мы, закрепивши лыжи уже во дворике дома, отправлялись в поход…».

По мнению большинства булгаковедов, именно в этом подвальчике Михаил Афанасьевич поселил мастера. Есть, правда, и другие версии – подвал в Плотниковом переулке, дом 10/28, где одно время жил друг Булгакова, Павел («Патя») Сергеевич Попов и дом № 45/26 по Сивцеву Вражку.

В 1980-х дом в Мансуровском реставрировался, жившим в то время в нём, художником В. А. Курским (1917–1985), и комната, в которой работал Михаил Афанасьевич, была сохранена именно как его писательский уголок. После смерти художника начались многочисленные суды между наследниками. В 2013 году дом, являющийся объектом культурного наследия регионального значения, был выставлен на продажу. Что там сейчас – непонятно.

Пожарский переулок, 12

В Москве Булгаков был тесно связан с «пречистенским обществом». Улицы Пречистенка и Остоженка в то время были естественной средой обитания московской интеллигенции, и Булгаков сравнительно легко вписался в эту среду. Неудивительно, что действие многих его произведений связано с этим районом, который он хорошо знал и в котором некоторое время жил.

На Пречистенке живёт главный герой «Роковых яиц» профессор Персиков. На Пречистенке происходит основное действие «Собачьего сердца» – профессор Преображенский подбирает Шарика в подворотне между домами 6 и 8, покупает ему колбасу в доме 9 и ведёт его в свою квартиру-лабораторию в доме 24/1 (которому приданы черты дома 13/1).

Есть следы Пречистенки и в «Мастере и Маргарите». Существует даже радикальная гипотеза, по которой вообще всё действие московских глав сосредоточено тут, – тогда «домом Грибоедова» становится Центральный дом ученых (Пречистенский переулок, 1), а «нехорошая квартира» размещается в доме 24. Понятно, что большинство булгаковедов с такой трактовкой не согласны.

Однако однозначная атрибуция этого района в произведении всё же присутствует.

Во-первых, именно в этом районе находится «подвальчик мастера» в Мансуровском переулке.

Во-вторых, есть ещё такое описание:

«Опять освещённая магистраль – улица Кропоткина (Пречистенка. – В. Ст.), потом переулок, потом Остоженка и ещё переулок, унылый, гадкий и скупо освещённый. И вот здесь-то Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор исчез.

Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме № 13 и обязательно в квартире 47.

Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж, немедленно нашёл эту квартиру и позвонил нетерпеливо».

Тут описана хорошо знакомая Булгакову квартира № 66 в доме № 12 по Пожарскому (тогда – Савельевскому) переулку. Здесь жили друзья Булгаковых – литературовед Николай Николаевич Лямин и художница Наталья Абрамовна Ушакова.

Знакомство Булгакова с Ляминым произошло в конце 1924 года в квартире писателя и переводчика Сергея Заяицкого (Малый Знаменский переулок, 7 – неподалёку от музея им. Пушкина на Волхонке). Там Булгаков читал «Белую гвардию». Следующее чтение прошло уже у Лямина. В 1925 году Булгаков подарил ему «Дьяволиаду» с подписью «настоящему моему лучшему другу». Сохранилась и часть переписки между ними – в основном, письма Лямина, поскольку письма к нему Булгакова были уничтожены после первого ареста. Существовал и шуточный «дневник Лямина», который вели его друзья (первую запись сделала Любовь Белозерская) и в котором часто упоминался Булгаков.

Николай Лямин происходил из купеческой семьи, был потомственным почётным гражданином Москвы. В 1915 году он окончил историко-филологический факультет Московского университета и был оставлен при кафедре западноевропейской литературы. В 1924 году Николай Николаевич работал научным сотрудником Государственной Академии художественных наук (ГАХН) и старшим библиотекарем Библиотеки Высшего совета народного хозяйства. Самая высокая должность – учёный секретарь Библиотеки им. Ленина.

В ГАХН под началом Лямина работал его сокурсник Павел Попов – друг и первый биограф Булгакова. В ранней редакции «Собачьего сердца» в качестве соблазнителя дамы неопределённого возраста, назывался «этот Мориц», в позднейших редакциях замененный «этим Альфонсом». Борис Соколов полагает, что тут имелся в виду сотрудник ГАХН искусствовед Владимир Мориц, к которому ушла первая жена Лямина Александра Прохорова.

Осенью 1931 года Лямин был задержан в рамках кампании по изъятию у населения валюты и ценностей. Ушакова позже вспоминала: «Николая Николаевича тоже вызвали. Уж не знаю, почему они решили, что у нас что-то есть. Может быть, потому, что они уже вызывали первую жену Николая Николаевича – Александру Сергеевну Лямину, которая была из известной купеческой семьи Прохоровых, кроме того, у них уже сидела её тетка. Николай Николаевич просидел там недели две». Валюты и ценностей у Лямина не нашли, и он был отпущен. Два года спустя ему был прочитан первый вариант главы о валютчиках из будущего «закатного романа». Отразились там многие реалии – и набитые людьми камеры, и «лекции» о пользе сдачи валюты, которые читали заключённым тюремщики.

Е. С. Булгакова в дневниковой записи от 8 февраля 1936 года писала: «Коля Лямин. После него М.А. говорил, что хочет написать или пьесу, или роман “Пречистенка”, чтобы вывести эту старую Москву, которая его так раздражает». Елена Сергеевна, правда, больше сама недолюбливала пречистенскую среду и чего тут больше – её подозрительности или булгаковского недовольства, сказать трудно.

В 1940 году Лямин жил в ссылке в Калуге и приехал к смертельно больному Булгакову, даже остановившись у него на ночь, что было грубым нарушением режима.

Лямин погиб в тюрьме в 1942 году.

Наталья («Тата») Ушакова родилась в Петербурге, в Москву приехала, чтобы поступить в Школу живописи, ваяния и зодчества, но художник Константин Коровин, к которому она уже записалась, уехал за границу, а она начала работать книжным иллюстратором.

В частности, она работала с художественными произведениями экономиста Александра Чаянова, в частности, иллюстрировала книгу «Венедиктов или Достопамятные события жизни моей». Главного героя этого произведения зовут… Булгаков и он встречается ни много ни мало как с… сатаной. Совпадение? Господь с вами, какие могут быть совпадения, когда речь идёт о Булгакове!

Благодаря Ушаковой был сделан и сохранился довольно большой архив фотографий Булгакова (она, конечно, мужа в основном фотографировала, но – в компании). В частности, ей принадлежит лучший фотопортрет Булгакова, сделанный в 1935 году на балконе дома в Нащокинском переулке.

Ушаковой принадлежит наиболее известный дружеский шарж на Булгакова и Любовь Белозерскую – картинка изначально была написана для домашней книги «Мука Маки», о сложных отношениях писателя с домашними кошками (уже в бытность его на Большой Пироговской улице). Позже она использовала эту картинку в качестве иллюстрации к книге Владимира Маяковского «История Власа, лентяя и лоботряса». Там Булгаков и Белозерская изображали родителей Власа. Булгакову, правда, эта картинка не нравилась («почему ты рисуешь меня всегда таким некрасивым?», – вопрошал он), а вот Маяковский иллюстрациями Ушаковой был доволен, хотя об истории этого рисунка, по-видимому, не знал.

Ушакова умерла в 1990 году. По счастью, с ней удалось поговорить многим булгаковедам.

Дом в Пожарском (Савёловском, в 1922–1993 годах – Савельевском) переулке был построен в 1910 (по другим данным – 1898) году архитектором Александром Ивановым в стиле эклектики для Варваринского акционерного общества домовладельцев как доходный.

Кстати, с адресом этого дома есть определённая путаница – к Пожарскому переулку относится только главный дом, а примыкающий к нему поперечный флигель в глубине квартала – Остоженка, 7. Судя по всему, в булгаковские времена этот адрес носил и основной дом.

Среди известных жильцов дома были инженер Владимир Шухов (автор сложных металлических конструкций – башни на Шаболовке и дебаркадера Брянского вокзала), историк Митрофан Довнар-Запольский (один из родоначальников белорусской историографии), врач Алексей Абрикосов (известный патологоанатом, осуществлявший вскрытие тела Ленина и других советских руководителей). Булгаков наверняка был с ним знаком и Абрикосов стал одним из прототипов профессора Персикова.

Судя по объявлениям о продаже квартир, перепланировка дома не осуществлялась (продаются пятикомнатные апартаменты – бывшие коммуналки), так что, теоретически квартира сохранилась. До смерти Ушаковой её посещали булгаковеды.

В «Мастере и Маргарите» отражены реалии этой до крайности запущенной тогда коммунальной квартиры. Например, упомянутый там кованый сундук действительно стоял в прихожей до 1980-х годов.

Правда, есть «пришельцы» и из других мест. Например, «на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные её уши свешивались вниз» – это аксессуар редакции газеты «Гудок» в здании Воспитательного дома на Москворецкой набережной.

Борис Соколов отмечает, что Лямин и Булгаков «часто играли в шахматы. Это увлечение отразилось в ранней редакции “Мастера и Маргариты”. Когда Иван Бездомный вслед за Воландом врывался в незнакомую квартиру в Савельевском переулке, швейцар в подъезде встречал его словами:

“– Зря приехали, граф, Николай Николаевич к Боре в шахматы ушли играть”. Здесь имелись в виду Лямин и ещё один его с Булгаковым партнёр по шахматам – Борис Валентинович Шапошников (1890–1956), художник, искусствовед и театровед».

«Товарищ Ундертон»

Машинистка Ундертон – персонаж пьесы Владимира Маяковского «Баня». Фамилия – каламбур из названий наиболее популярных пишущих машинок «Ундервуд» и «Ремингтон». Машинистка была одним из важных персонажей раннего этапа писательской биографии Булгакова – и в редакциях, и за их пределами. Первой булгаковской машинисткой была Ирина Раабен.

В начале 1920-х годов Ирина Сергеевна Раабен жила в доме 73 по улице Тверской. Сейчас этого дома нет – его разобрали в конце 1920-х для строительства театра Мейерхольда (ныне – Концертный зал им. Чайковского).

Времена были сложные. Муж Ирины Сергеевны был студентом. На руках ребёнок. Днём Ирина Сергеевна работала медсестрой в больнице, а по вечерам печатала на заказ тексты. Выглядит всё просто, если не учитывать один аспект, который, как правило, булгаковеды забывают упомянуть: Ирина фон Раабен – урождённая графиня Каменская, выпускница Смольного института. Её отец – генерал-майор Сергей Николаевич Каменский, в 1918 году вступил в РКП(б), работал во Всеросглавштабе и Военной академии РККА. Благодаря этому у Каменских/Раабен была огромная шестикомнатная квартира в центре Москвы. Весной 1924 года генерал Каменский был первый раз арестован, и именно в это время Ирина Раабен покинула квартиру на Тверской. Несмотря на репрессии, Сергей Каменский дожил до 83 лет и умер в 1951 году.

В общем, сама биография Ирины Раабен – совершенно дикое сочетание падения с социальных верхов куда-то вниз, но при этом с каким-никаким устройством в новой жизни. Впрочем, повторим, даже при общей устроенности, тяжело жилось всем.

Впрочем, о её жизни известно мало, мемуаров она не писала, но в сентябре 1970 года рассказала Мариэтте Чудаковой и Елене Сергеевне Булгаковой о сотрудничестве с писателем. Делиться воспоминаниями она отнюдь не рвалась – потребовалось посредничество её племянника Александра Зимина, выдающегося специалиста по истории России XV–XVI веков (сама Ирина Сергеевна тоже оставила след в науке – стала доктором геолого-минералогических наук).

Ирина Сергеевна за давностью не помнила, кто именно направил к ней Михаила Афанасьевича. По её словам, «внизу помещался цирк. Артисты, братья Таити, печатали у меня свои куплеты. Может быть, они направили ко мне Булгакова». Цирк музыкальных клоунов братьев Таити (настоящая фамилия – Феррони) размещался, скорее всего, не в доме, где жила Раабен, а в здании цирка Никитиных (сейчас это здание перестроено и в нём находится Театр сатиры) или в здании театра, на месте которого сейчас находится концертный зал им. Чайковского. Других ссылок на то, что Булгаков мог быть знаком с братьями Таити, мы не встречали. Не упоминаются они и в его творчестве (в отличие от, например, клоуна Виталия Лазаренко).

Знакомство их состоялось в конце 1921 года. По словам Ирины Сергеевны, это было в сентябре, но такая датировка представляется крайне маловероятной: в таком случае она была чуть ли ни первым человеком в городе, с которым сошёлся писатель – Булгаков, по мнению Бориса Мягкова, приехал в город примерно 28 сентября…

Ирина Сергеевна печатала под диктовку Булгакова повести «Записки на манжетах», «Дьяволиада», «Роковые яйца», рассказ «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна» и роман «Белая гвардия». «Записки на манжетах» печатались бесплатно – Булгаков обещал заплатить позже, когда повесть будет опубликована.

Он долго не мог её опубликовать и лишь с большим трудом пристроил в берлинское издание «Накануне».

Интересной была метода работы писателя – «записки» печатались без черновика: «у него в руках были, как я помню, записные книжки, отдельные листочки, но никакой рукописи как таковой не было. Рукописи, могу точно сказать, не оставлял никогда. Писала я только под диктовку. Он упомянул как-то, что ему негде писать». Правда, если мы обратимся к «Театральному роману», то мы поймём: никакого особого смысла в том, чтобы печатать его рукописи с черновика, не было, поскольку Булгаков правил текст на ходу – в процессе печати.

Ирина Раабен помогла Булгакову написать письмо Надежде Константиновне Крупской с просьбой повлиять на жилтоварищество дома № 10 на Садовой, где его не хотели прописывать. Из рассказа «Воспоминание» следует, что Булгаков написал письмо на имя В. И. Ленина, а к Крупской зашёл по дороге, и она сочла, что тревожить предсовнаркома из-за такой мелочи не стоит. На самом деле всё было несколько иначе: Крупская руководила Главполитпросветом, а Булгаков работал в Лито ГПП и был, таким образом, её подчинённым. Так что шёл именно к ней, ну может, помянул Вождя в том смысле, что, если она не поможет… Помогла.

Работу над «Белой гвардией» Булгаков и Раабен не закончили: «Я уехала с этой квартиры весной 1924 г. – в апреле или мае. У меня осталось впечатление, что мы не кончили романа – он кончил его позднее. Когда я уехала на другую квартиру, знакомство наше, собственно, прервалось, но через несколько лет я через знакомых получила от него билеты на премьеру “Дней Турбиных”. Спектакль был потрясающий, потому что всё было живо в памяти у людей. Были истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь, потому что среди зрителей были люди, пережившие и Петлюру, и киевские эти ужасы, и вообще трудности гражданской войны… И в моей семье были бедствия – с отцом, братом; дети; очень ранняя болезнь и смерть мужа, трудности…»

Естественно, Ирина Раабен не могла не стать жертвой булгаковских розыгрышей. Он, например, однажды рассказал, что «добираясь до Москвы, шёл около двухсот верст от Воронежа пешком – по шпалам: не было денег». Понятно, что от Воронежа до Москвы Булгаков не ходил – не было в его жизни такого маршрута. По предположению Мариэтты Чудаковой, «именно таким образом он проделал осенью 1921 года часть пути из Батуми до Киева к своим родным, откуда уже выехал в Москву». Такое возможно – путь от Батуми до Москвы через Киев занял у Булгакова около месяца, так что некоторые пешие путешествия вполне могли иметь место. Правда, вряд ли они могли быть длительными – в «Записках на манжетах» писатель жаловался на постоянное недоедание.

Кроме всего прочего, есть основания полагать, что отношения Булгакова и Раабен вышли за пределы чисто деловых. «Было видно, что жилось ему плохо, я не представляла, чтобы у него были близкие. Он производил впечатление ужасно одинокого человека. Он обогревался в нашем доме. (…) Он был голоден, я поила его чаем с сахарином, с черным хлебом; я никого с ним не знакомила, нам никто не мешал». То есть о существовании Татьяны Николаевны Лаппа Ирина Сергеевна не подозревала, а сами отношения машинистки и писателя становятся более похожими на роман, чем на повесть… Не она ли изображена в булгаковском рассказе «Псалом»?

Список использованной литературы

Поскольку данная книга носит публицистический характер, автор не озаботился созданием системы ссылок (за что критиковал Ярослава Тинченко), да и сам список литературы и источников носит во многом условный характер – автор использовал круг литературы значительно более широкий, касающийся не только биографии Булгакова. Так что скорее это список книг по теме, с которыми автор знаком и которые он считает достойными прочтения.

1. Варламов, Алексей. Булгаков. Бег от судьбы. – М.: «Молодая гвардия», 2020.

2. Виленский, Юрий. Доктор Булгаков. – К.: Здоров’я, 1991.

3. Воспоминания о М. Булгакове. – М.: Советский писатель, 1988.

4. Елена Булгакова. Воспоминания современников. – К.: Издательский дом «Личности», 2015.

5. Кончаковский, Анатолий. Легенды и были Дома Турбиных. Записки хранителя дома. – К.: Издательский дом «Личности», 2014.

6. М. А. Булгаков – драматург и художественная культура его времени. – М.: Союз театральных деятелей РСФСР, 1988.

7. М. А. Булгаков: pro et contra, антология. – СПб: РХГА, 2019.

8. Михаил Булгаков. Воспоминания современников. Книга 1. – К.: Издательский дом «Личности», 2014.

9. Михаил Булгаков. Воспоминания современников. Книга 2. – К.: Издательский дом «Личности», 2014.

10. Мягков, Борис. Булгаков на Патриарших. – М.: Родина, 2001.

11. Паршин, Леонид. Чертовщина в Американском посольстве или 13 загадок Михаила Булгакова. – М.: Издательство «Книжная палата», 1991.

12. Петровский, Мирон. Мастер и Город. Киевские контексты Михаила Булгакова. – СПб: Издательство Ивана Лимбаха, 2008.

13. Смелянский, Анатолий. Михаил Булгаков в Художественном театре. – М.: Искусство, 1989.

14. Соколов, Борис. Расшифрованная «Белая гвардия». – М.: Яуза; Эксмо, 2010.

15. Соколов, Борис. Булгаков. Энциклопедия. – М.: Эксмо; Алгоритм; Око, 2007.

16. Тинченко, Ярослав. «Белая гвардия» Михаила Булгакова. – Киев-Львов, 1997.

17. Фокин, Павел. Булгаков без глянца. – М.: Группа Компаний «РИПОЛ классик» / «Пальмира», 2020.

18. Чудакова, Мариэтта. Жизнеописание Михаила Булгакова. – М.: Книга, 1988.

19. Этингоф, Ольга. Иерусалим, Владикавказ и Москва в биографии и творчестве М. А. Булгакова. – М.: Издательский дом ЯСК; Языки славянской культуры, 2017.

20. Яновская, Лидия. Последняя книга, или Треугольник Воланда. – М.: ПРОЗАиК, 2013.

Примечания

1

Во время событий 2004 года «оранжевые» – сторонники «проевропейского» кандидата Виктора Ющенко, «бело-синие» – «пророссийского» Виктора Януковича. Эти персонажи играют в истории роли, схожие с ролями Симона Петлюры и Павла Скоропадского.

2

Личное дворянство давалось за заслуги конкретному лицу, но не передавалось по наследству и не заносилось в родословные («бархатные») книги. После 1845 года давалось автоматически при достижении IX класса на гражданской и XIV класса на воинской службе. Потомственное дворянство распространялось на детей удостоенного. С 1856 года право на потомственное дворянство приобреталось получением чина полковника (VI класс), а по гражданскому ведомству – IV класса (действительный статский советник). Потому М. А. Булгаков ни при каких обстоятельствах не мог претендовать на дворянство. А вот сын Ильи Николаевича Ульянова, получившего чин действительного статского советника до выхода в отставку, автоматически дворянином не становился, так как родился ранее получения отцом чина, но мог претендовать на дворянство, подав Прошение на высочайшее имя. Владимир Ильич с таким прошением не обращался.

3

Украинская православная церковь Киевского патриархата (самопровозглашенная канонически не признанная православная церковь, созданная на территории Украины в 1992 году); ПЦУ – Православная церковь Украины, провозглашена 15 декабря 2018 года на Объединительном соборе в Киеве. – Прим. ред.

4

Украинская народная республика. – Прим. ред.

5

В данном случае – решение о предоставлении церкви автокефалии.

6

Украинская православная церковь, относящаяся к Московскому патриархату.

7

Надзиратель за студентами в высших учебных заведениях в дореволюционной России. – Прим. ред.

8

Из статьи кандидата философских наук Ольги Андреевой «Средневековье: культ Прекрасной Дамы» («Наука и жизнь», 2005, № 1; URL: https://m.nkj.ru/archive/articles/1089/).

Content

Василий Александрович Стоякин
Гражданская война Михаила Булгакова

От автора

Булгаков, Булгаковы и иные заинтересованные лица

От Подола до Девичьего Поля

Киев

Черновцы – Никольское – Вязьма

Дни Булгаковых

Владикавказ

Москва

Сталин

Последние годы

Рождение писателя

«Укрой меня своей чугунной шинелью!»

Судьба юного врача

Писатель и морфий

Развлечение

Необходимость

Последние дни

«За тебя, Тася, бог меня покарает!»

Рукописи не горят. Но их можно стирать!

Афанасий Иванович – отец Михаила Афанасьевича

Карьера

Научная и общественная деятельность

Семья

Киевские адреса

«Киев-город»

Киев-город и константы незалежного бытия

Киев и его 14 переворотов

Загадочный депутат Бубликов

Гетманский Киев

«Старый кавалергард и дипломат»

Почему Скоропадский?

Избрание

Программа

«Я думаваю»: гетманская украинизация

Хитрый план гетмана

Беги, гетман, беги

Последний защитник белого Киева

Лев Толстой как зеркало Симона Петлюры

Кто такой Петлюра

Существовал ли Петлюра?

«Число зверя»

Дни белогвардейцев Турбиных

Кто вы, полковник Турбин?

Виктор Мышлаевский – не первый, но и не второй…

Умел ли Шервинский петь?

Шервинский

Прототип

Послесловие

Почему погиб Николай Турбин

Как Михаил Афанасьевич бросил тень на фамилию Тальберг

О Тальберге

О прототипе

Причины конфликта

Посланец Сатаны на улицах белого Киева

Загадочный Шполянский

Вопрос о прототипе

Полковники против полковников

Козырь-Лешко

Болботун

Торопец

Мащенко? Лещенко? Пащенко!

Василиса – не Василиса

Персонаж

Прототип

Листовничий и «дом Турбиных»

Смерть героя

Загадки женских образов в «Белой гвардии»

Как Лариосик похудел

Пять врачей «Белой гвардии»

Кот и кит

Первая помощь

Консилиум

«Святой доктор»

Отец Александр

Никола Добрый

Учёный и священник

Святой

Праведник – сын праведника

Попы живые, неживые и разновсякие

Как сатана поэтов с ума сводил

Кофе по-варшавски

Прототипы

Экзистенциальная проблематика

Национальный вопрос

Он не убил

Булгаковские «апокрифы»

«Красная корона. Historia morbi»

«Налёт. (В волшебном фонаре)»

«Китайская история. 6 картин вместо рассказа»

Иерусалим на Днепре

Почему Киев – Город?

Секреты «дома Турбиных»

О «первооткрывателе»

Некрасов и Турбины

Лампа с зелёным абажуром

Сага о семи комнатах

Андреевский спуск, 38

История одного портрета

Мадам Анжу, Кличко и «нехорошая квартира»

О доме

Мадам Анжу

Портал

Прах хлама

Писатель на балконе Понтия Пилата

Женская школа, которую брал штурмом герой «Белой гвардии»

Музей Ленина, в котором заседал Петлюра

Бал мертвецов

«Шевченковская» церковь: известнейший храм Рождества Христова на Украине

Киевские маршруты «Белой гвардии» – от Алексеевского спуска до Мало-Провальной улицы

Киевские маршруты «Белой гвардии» – от Брест-Литовского переулка до Алексеевского спуска

Булгаковский Екатеринослав

Белогвардейский забег

Рыцарский роман в духе Вальтера Скотта

Полковники против генералов

Последний защитник белого Крыма

Слащёв, Хлудов, Турбин

Слащёв и Хлудов

Слащёв и Булгаков

Светлый образ «чёрного генерала»

Прототипы

Торговля чертями и тараканьи бега

ППЖ Люська

Мелкий бес

Рыцарь Серафимы

Писатель и доцент

Прототипы

Прекрасная Дама для белых рыцарей

Образ Серафимы

Прототипы

Забег за «Бегом»

Сталин и Билль-Белоцерковский

Билль-Белоцерковский

Письмо

Ответ Сталина

Послание Сталина драматургу

Критика или?.

Знал ли Булгаков о письме Сталина?

Было ли в письме обращение к Булгакову?

Мог ли Булгаков удовлетворить просьбу Сталина?

Мистический реализм Булгакова

Сны, сны, сны…

Провидение будущего

Связь с классикой

Туман войны

Рай во сне Алексея Турбина

Посмертное воздаяние

А как же священники?

Вера – православная?

«Белая гвардия» – роман о Рождестве

Лысая гора

Лысая гора в «Белой гвардии»

Лысая гора в «Мастере и Маргарите»

«Дни Турбиных» на сцене и на плёнке

Загадки и тайны названия «Дней Турбиных»

Как украинские коммунисты надавили на Сталина (Ольга Андреева)

Об удачах и провалах экранизаций

«Дни Турбиных»

«Белая гвардия»

История с географией

Неудачи

Удачи

Евангелие от Шполянского

«Всех утопить» – драматург как серийный убийца

«Белая гвардия» в «Театральном романе»

Московские следы киевского романа

5 фактов о доме с «нехорошей квартирой»

1. Илья Давидович Пигит

2. История закладки дома

3. Дом в стиле модерн

4. Знаменитые жильцы

5. Рабкоммуна

Управдом – друг человека

Дом, где рождался «закатный роман»

На крыше «тучереза»

История дома

Булгаков в «тучерезе»

Подвальчик мастера

Пожарский переулок, 12

«Товарищ Ундертон»

Список использованной литературы

Примечания