Вальтер Скотт

Опасный замок

© ООО «Издательство «Вече», 2014

Печатается по изданию: В. Скотт. «Опасный замок. Редгонтлет» – СПб.: изд. Ф. Павленков, 1894

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

Об авторе

Вальтер Скотт – первый романист в истории литературы, которому при жизни удалось испытать поистине мировую славу. В середине 20-х годов XIX века весь цивилизованный мир оказался охваченным вальтер-скоттовской лихорадкой. Не было ни одного грамотного человека, который не знал и не читал бы романы «шотландского чародея». Русский писатель и историк Н. Полевой в одном из своих журнальных обзоров 1826 года писал: «Его творения читают и переводят с равным нетерпением в Париже, Стокгольме, Варшаве, Милане и в Москве. Этого мало: он мирит вкусы всех званий и состояний. Математик оставляет решение задачи и дочитывает роман В. Скотта; модная дама не едет на бал, получив роман его; историк учится писать у В. Скотта; философ удивляется, как умел он разгадать такие тайны сердца человеческого, которые понятны только через отвлеченные и утомительные исследования».

Вальтер Скотт родился 15 августа 1771 года в Эдинбурге. Его родителями были состоятельный шотландский юрист Вальтер Джон Скотт и дочь профессора медицины Эдинбургского университета Анна Резерфорд. Благодаря любви и заботам матери, маленький Вальтер, отличавшийся слабым здоровьем (в двухлетнем возрасте он заболел детским параличом и утратил подвижность правой ноги), очень рано начал интересоваться историей, попав под обаяние старинных легенд и баллад родного края. Знакомство с театром и пьесами Шекспира заронило в душу юноши мысль о собственном творчестве и мечту о будущих литературных успехах.

По примеру отца Вальтер учится на юриста, но параллельно изучает иностранные языки и с увлечением знакомится с памятниками шотландской старины.

С начала 1800-х годов в печати начинают появляться первые баллады Вальтера Скотта. Они (особенно «Песнь последнего менестреля») пользуются неслыханным успехом у читателей. В 1808 году был опубликован его «Мармион» – первый в истории мировой литературы роман в стихах. А еще через четыре года в меру состоятельный поэт покупает на берегу реки Твид участок земли, некогда принадлежавший аббатству, и начинает возводить стены своей «рапсодии из камня и строительного раствора» – замка Эбботсфорд, ставшего своеобразным музеем средневекового прошлого Шотландии.

В период создания своего первого исторического романа «Уэверли» (1813–1814) писатель заводит знакомство с Байроном, который в своем «Дневнике» посвятил Вальтеру Скотт такие строки: «Он, несомненно, Король Парнаса и наиболее английский из поэтов… Очень хочу с ним выпить». Любопытно, что по иронии судьбы оба писателя прихрамывали на правую ногу, что, конечно, не мешало их дружбе и восхищению друг другом.

Роман «Уэверли, или Шестьдесят лет назад» (1814), вышедший без имени автора, имел огромный читательский успех и в один год был трижды переиздан. Воодушевленный Вальтер Скотт тут же начинает работу над следующим романом из героического прошлого Шотландии. Пик прижизненной славы писателя наступает в 1819 году, в связи с выходом романа «Айвенго», в котором он обратился к истории Англии. Вальтер Скотт становится широко известным во всем мире. Ему присваивают звание баронета. Из года в год он публикует романы, одни из которых пользуются огромной известностью, а другие не очень.

Роман «Редгонтлет» (1824) посвящен якобитскому мятежу, в нем использован материал, относящийся к детским и юношеским годам писателя. Это одна из самых сокровенных книг Скотта, где хотя и нет великих персонажей, зато с ностальгической верностью переданы дни, которые он провел в отцовской конторе, и дан облик девушки в зеленой мантилье – Вильямины Белшес, первой неразделенной любви юного Вальтера.

«Опасный замок» (1832) является одним из последних рыцарских романов писателя. Автор умело соединил в нем реальные исторические события начала XIV века, когда Шотландия отстаивала свою независимость в борьбе с Англией, и романтический сюжет.

В октябре 1831 года врачи уговорили Вальтера Скотта поехать лечиться в теплые страны. Писатель отправился в Италию на корабле, предоставленном ему правительством, но в пути почувствовал себя плохо и заторопился домой. Великий шотландский бард скончался 21 сентября 1832 года в Эбботсфорде, оставив своим читателям огромный и пестрый мир, населенный, по подсчетам одного терпеливого исследователя, «2836 персонажами, включая 37 лошадей и 33 собаки».

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ В. СКОТТА:

Уэверли, или Шестьдесят лет назад (Waverley, 1814)

Пуритане (Old Mortality, 1816)

Роб Рой (Rob Roy,1817)

Айвенго (Ivanhoe, 1819)

Квентин Дорвард (Quentin Durward, 1823)

Редгонтлет (Redgauntlet, 1824)

Опасный замок (Castle Dangerous, 1832)

Опасный замок

Глава I

На закате одного из тех дней ранней весны, когда природа холодной Шотландии стряхивает с себя зимнюю дрему и потихоньку оживает, в нескольких милях от замка Дугласа, в сторону реки, носящей то же название, двигались два путника. Заходящее солнце озаряло болотистую местность, которая, поднимаясь к западу, окаймляется двумя горными вершинами – Большим и Малым Кернтемблом. Большой Кернтембл был своего рода старейшиной среди местных гор, дремучие леса покрывали его, и сотни потоков устремлялись вниз по его склонам.

Косые лучи солнца отражались от поверхности озер и рек и освещали то дикие серые скалы, то высокие развесистые деревья.

Старший из путешественников был одет хорошо, можно даже сказать изысканно, сообразно с модой той самой эпохи начала XIV века, к которой относится наш рассказ. За спиной путника, как водится среди бродячих менестрелей, висел короб с небольшой арфой, скрипкой и другими инструментами, предназначенными для аккомпанемента во время пения. На нем был голубой полукафтан и фиолетовые панталоны, сквозь боковые прорези которых виднелась голубая подкладка. Плащ его был скатан и повешен через плечо по образцу военной шинели. Шляпа была в точности такая, какую мы видим на портретах Генриха VIII и сына его, Эдуарда VI. Она состояла из голубых и фиолетовых полос ткани и украшалась большим султаном тех же цветов. Черты лица этого путника не были особенно выразительны; но в такой дикой стороне, как запад Шотландии, трудно было пройти мимо этого человека, не обратив на него внимания. Рыцарь или солдат сочли бы его за доброго малого, который мог спеть веселую песню, рассказать занимательную повесть и помочь осушить бутылку, – одним словом, за отличного товарища, готового на все, исключая, может быть, расплату с хозяином. Богатые люди, которые тогда были весьма немногочисленны, могли бы заподозрить в нем разбойника, а женщины – испугаться его свободного обращения. А между тем все оружие менестреля заключалось в небольшом загнутом мече, без которого в те времена самый миролюбивый человек не выходил из дома. Его товарищ, напротив, не возбуждал никаких подозрений. Это был молоденький юноша. Костюм, какой обыкновенно носили странники, облегал его стан более, нежели того требовал холод. Хотя черты его и неясно виднелись из-под капюшона, в них угадывалась миловидность. Юноша этот был вооружен мечом, однако скорее по обычаю, нежели с намерением употреблять его в дело. На лице его лежала печать задумчивости, и были заметны следы слез. Было очевидно, что юноша сильно утомлен, и товарищ испытывает к нему явное сострадание. Они разговаривали, и менестрель, обнаруживая уважение, с каким низший относится к высшему, выказывал к нему непритворное участие.

– Друг мой, Бертрам, – сказал юноша, – на каком мы расстоянии от замка Дугласа? Мы уже сделали более тридцати миль, а вы говорили, когда мы были в Каммоке или как называется та гостиница, из которой мы вышли на рассвете, что нам предстоит пройти не больше тридцати.

– Каммок, благородная дама… Ах, извините… мой молодой и уважаемый господин!

– Называйте меня Августином, если вы хотите говорить, как того требуют обстоятельства.

– Если вашему превосходительству угодно, чтобы я обращался с вами, как с сыном, то мне было бы стыдно не исполнить вашего приказания, ведь «отец» был поддерживаем добротой и щедротами «сына», не позволявшего чтобы я голодал или нуждался.

– Таково мое желание и обязанность, – сказала молодая дама, костюм которой был скроен так, что она казалась принадлежащей к другому полу. – К чему были бы нужны горы быков и озера пива в наших владениях, если бы нашелся хоть один вассал, который мог пожаловаться на голод, в особенности ты, Бертрам, бывший более двадцати лет менестрелем в нашем доме?

– Конечно, добрая моя госпожа; это походило бы на историю, которую рассказывают о бароне Фастено, с тех пор как последняя мышь околела с голоду в его кладовой. И если уж я избежал подобной участи во время нашего путешествия, то теперь могу считать себя спасенным от голода и жажды на всю оставшуюся жизнь.

– Однако тебе уже пару раз пришлось поголодать, мой бедный друг?

– То, что я потерпел – это пустяки, и я был бы неблагодарным, если бы считал серьезным лишением завтрак или обед, поданный немного позже. Но я не знаю, как ваше превосходительство может долее выносить эту усталость. Теперь вы чувствуете сами, что значат шотландские дороги. Что же касается замка Дуглас – нам предстоят еще добрые пять миль.

– Вопрос в том, – сказала дама, вздыхая, – что нам делать, когда мы туда доберемся, ибо, конечно, ворота замка будут заперты гораздо раньше нашего прибытия.

– Это верно. В замке Дуглас, под начальством сэра Джона Уолтона, не так легко отворяют ворота, как у нас в замке. Если вашему превосходительству угодно последовать моему совету, то дня через два мы будем в краю, где нет недостатка в гостиницах, и тайна этого путешествия не будет никому известна, клянусь честью менестреля.

– Благодарю тебя, добрый Бертрам, но не могу воспользоваться твоим советом. Если ты хорошо знаешь эти места, то скажи, нет ли здесь какого-нибудь честного дома; неважно, богат или беден его хозяин, я охотно остановилась бы там до утра. Тогда ворота замка Дуглас уже будут открыты для гостей и… и… надобно тебе сказать, к тому времени мы успеем хоть немного привести себя в порядок, поправить одежду и расчесать волосы.

– Ах, добрая моя госпожа, если б только дело шло о сэре Джоне Уолтоне, я мог бы вам заметить, что лицо, которого не касалась вода, волосы, которые не чувствовали гребня, и взор, самый лукавый, какой вы только сможете изобразить, – лучше всего подошли бы для роли ученика менестреля, которую вы желаете играть в этом маскараде.

– Но неужели же, Бертрам, вы можете терпеть, чтоб ваши ученики были столь наглыми и неопрятными? Что касается меня, я не буду подражать им в этом отношении и неважно, находится теперь сэр Джон в замке Дуглас или нет, я все-таки явлюсь перед его солдатами с умытым лицом и расчесанными волосами. Возвратиться же, не увидев замка, мысль о котором связана даже с моими сновидениями, я не могу… Бертрам, ты волен отправляться куда угодно, но я за тобой не последую.

– Расстаться с вами при обстоятельствах, когда желания ваши почти исполнились, не заставил бы меня сам дьявол! Здесь неподалеку находится дом Тома Диксона Хазелсайда, честнейшего фермера в долине, который известен также как отличный воин.

– Значит, он солдат?

– Когда его отечество или господин нуждаются в его мече. И сказать правду, они редко наслаждаются миром. Когда же войны нет, он враждует только с волками, нападающими на его стада.

– Однако не забывайте, что в наших жилах течет английская кровь, и, следовательно, мы должны бояться всех, кто враждебен правящему дому.

– Вы можете не сомневаться в Томе Хазелсайде и довериться ему, как любому английскому рыцарю. Песнями мы поможем себе найти пристанище, ибо шотландцы – большие любители песен, и готовы отдать последний пенни для ободрения нашего брата. Обещаю вам, что они примут нас так, словно мы родились среди их диких гор. Что вы на это скажете теперь своему верному проводнику?

– Мы воспользуемся гостеприимством шотландца, раз вы ручаетесь за него словом менестреля. Он зовется Том Диксон?

– Да. Взглянув на вон тех овец, я понял, что мы находимся на его земле.

– В самом деле? Почему же вы так думаете?

– Потому что вижу начальную букву его имени на клейме каждой овечки.

– Итак, пойдем кратчайшим путем к этому Тому Диксону. Надеюсь, что нам недолго идти, ибо я очень устала.

Глава II

Путешественники наши вышли на поворот дороги, и перед ними открылась широкая панорама. Довольно дикая, но не мрачная долина, перерезанная ручьем, была покрыта зеленью; там и сям группами росли ольха, орешник, дубы. Ферма была большая, невысокая, прочные стены представляли достаточную защиту от мелких разбоев. Однако против более значительных сил ферма защищена не была и во время войны подвергалась всевозможным бедствиям. В полумиле от нее виднелось готическое здание с полуразвалившейся часовней, которое проводник назвал аббатством Святой Бригитты.

– Я слышал, – прибавил Бертрам, – что дом этот оставляют стоять здесь потому, что там живут два или три старых монаха и столько же монахинь, которым англичане позволяют молиться Богу и оказывать кое-какие услуги шотландским путешественникам. Вследствие этого они находятся под покровительством сэра Джона Уолтона и избрали себе настоятеля, на которого могут рассчитывать. Но говорят, что если гостям их случается выболтать какую-нибудь свою тайну, то тайна эта каким-то образом всегда доходит до английского губернатора, – вот почему я не хотел бы вверяться их гостеприимству.

– Конечно, – отвечала дама, – если мы можем найти более скромного хозяина.

В это время к ферме с противоположной стороны подходили два человека. Они спорили так громко, что путники наши могли различить их голоса, находясь на далеком расстоянии. Прикрыв от солнца глаза рукой, Бертрам воскликнул наконец:

– Клянусь, это мой приятель Том Диксон. Отчего же он сердится на этого молодого человека, ведь это не кто иной, как его сын, Чарльз, которого я знал ребенком лет двадцать назад? Я рад, что мы не застали их на ферме, ибо тогда вряд ли мы бы успели к ужину, да и дверь была бы накрепко заперта из-за близости неприятельского гарнизона. Мне кажется, такое название годится для того английского гарнизона, который стоит в замке благородного шотландца.

– Это глупо: ты считаешь сэра Джона Уолтона грубым деревенщиной, который, пользуясь властью, готов на всякие притеснения и жестокости. Ручаюсь тебе, что, не считая споров между английским и шотландским королевствами, которые, конечно, должны решаться оружием, англичане и шотландцы будут жить так же мирно, как овцы с пастушьей собакой, везде, где простирается власть сэра Джона Уолтона.

– Не время теперь рассуждать об этом, а необходимо подумать об ужине. Диксон! Эй, Диксон! – закричал менестрель громким голосом, – узнаете ли вы старого приятеля, который желает попросить у вас ужина и ночлега на сегодня?

Услыхав свое имя, шотландец посмотрел вдоль берега, потом на холм и наконец заметил путешественников. Фермер из Дуглас-Дейла плотнее закутался в плед и пошел к ним навстречу. Это был человек большого роста, атлетического сложения, лет за пятьдесят; черты его обнаруживали приближение старости, но не дряхлости. В глазах выражалась привычка к бдительности и осторожности. Лицо его сохраняло еще сердитое выражение, а сопровождавший его красивый молодой человек имел недовольный вид.

– Ты не припоминаешь меня, старый приятель, – сказал Бертрам, когда фермер подошел ближе. – Двадцать лет изгладили из твоей памяти черты Бертрама, английского менестреля.

– Боже мой! Столько лет! Немудрено не узнать друга. Много у нас за это время было неприятностей. Вон там тысяча ваших соотечественников стоит гарнизоном в Опасном замке Дуглас, как и в других местах долины, что весьма неприятно для глаз доброго шотландца. Даже моему бедному дому оказали честь, поместив воина с двумя или тремя стрелками и двух шалунов, именуемых пажами, которые не позволяют человеку сказать у собственного очага «это мое!». Итак, старый товарищ, не сердитесь, что я принял вас несколько холодно, ибо, клянусь святой Бригиттой из Дугласа, у меня немного найдется чего предложить приятелю.

– Мы удовольствуемся и малым, – сказал Бертрам. – Сын мой, приветствуй моего старого друга. Августин учится моему ремеслу, но ему еще долго надобно привыкать к путешествиям. Если вы можете его накормить и дать ему на ночь постель, то нам обоим будет очень хорошо; ибо, смею сказать, когда вы путешествовали с Чарльзом – если не ошибаюсь, это ведь с вами мой старинный знакомец, Чарльз, – то вы были совершенно довольны, когда он ни в чем не имел недостатка.

– Нет! – воскликнул шотландский фермер. – Я не знаю, из чего сделаны нынешние молодые люди, но только не из того же дерева, что их отцы: это не вереск, не боящийся ни дождя, ни ветра, но какое-то чужестранное растение, которое не может жить иначе как под стеклом. Когда добрый лорд Дуглас – одно время я находился при нем – был пажем, то довольствовался и кровлей, и пищей, какие едва удовлетворяют вашего знакомого Чарльза.

– Мой Августин неприхотлив, – сказал Бертрам, – но я попрошу вас дать ему особую постель, потому что он оправляется после болезни.

– Понимаю, – молвил Диксон, – ваш сын страдал тем, что в Англии называется черной болезнью, от которой так часто умирают. Хорошо. У вашего сына будет тихая комната. Что касается ужина, то вы воспользуетесь тем, который приготовлен для ваших соотечественников. Так как я вынужден кормить их человек двадцать, то уверен, что они не оспорят у меня права предложить на ночь гостеприимство такому искусному менестрелю, как вы. Стыдно сказать, я должен им повиноваться даже в собственном доме! О, если бы лорд Дуглас был у себя хозяином, у меня хватило бы силы и отваги выгнать их всех, как… как…

– Говоря яснее, как шайку редесдейлских мародеров, – сказал Бертрам, – как вы при мне выгоняли их однажды.

– Да, – отвечал шотландец, выпрямляясь, – но тогда дом принадлежал мне, у меня были силы оберегать его и причина защищать, между тем как теперь я… но нужды нет, что такое я! Благороднейший лорд в Шотландии теперь не в лучшем положении.

– Вы круто ставите вопрос, мой друг. Я не утверждаю, что человек ученый, богатый и сильный имеет право притеснять своего соседа только потому, что последний невежественнее, беднее и слабее его; но когда между ними затевается ссора, слабый вынужден бывает покориться…

– С позволения вашего – если слабейший сумеет воспользоваться всеми средствами, находящимися у него во власти, он может все-таки отомстить притеснителю, что будет по крайней мере компенсацией за его временную покорность; но он поступает глупо, как шотландец, если терпит несправедливость с бесчувствием идиота или ожидает мщения, нисшедшего свыше. Но вы не пугайтесь…

– Я ничего нe боюсь.

– В добрый час, – сказал Диксон. – Добро пожаловать в дом, старый друг. А о вас, молодой человек, мистер Августин, позаботятся, как о родном.

– Могу ли я спросить, – сказал Бертрам, – отчего вы так гневались на моего юного друга Чарльза?

– Мой добрый господин, – отвечал молодой человек прежде, чем фермер раскрыл рот, – мой отец может сказать вам все что угодно, но это смутное время затуманивает рассудок у самого умного человека. Отец мой видел, как два или три волка уносили наших лучших овец, и потому только, что я звал на помощь английских солдат, он так рассердился, что был готов убить меня, и единственно за то, что я спас его овец.

– Странное дело, мой старинный друг, – сказал Бертрам.

– Оставим это из дружбы ко мне, – отвечал фермер. – Чарльз мог вам сказать что-нибудь другое, ближе к истине, если бы только хотел.

Менестрель, видя смущение и даже досаду шотландца, не настаивал.

В это время они подходили к дому, в котором слышались голоса двух английских солдат.

– Успокойся, Энтони, успокойся, – говорил один голос, – если не из здравого смысла, то из приличия; сам Робин Гуд не садился за стол прежде, чем было готово жаркое.

– Не готово! – воскликнул другой, грубый голос. – Очень жаль, что оно еще не готово! Если бы я успел его съесть, то этот негодяй Диксон его даже и не унюхал. Ах, если бы сэр Джон Уолтон не отдал приказания, чтоб солдаты делили со своими хозяевами пищу…

– Тише, пожалуйста, тише, постыдись, Энтони. Я слышу, идет хозяин. Перестань ворчать, ведь наш капитан настрого запретил всякую ссору между солдатами и обывателями.

– Я убежден, что не подам к этому ни малейшего повода, – сказал Энтони, – но я также хотел бы быть уверен в добрых намерениях этого Томаса Диксона, который всегда так мрачно смотрит на английских солдат, что, признаюсь тебе, я редко ложусь спать без опасений, что ночью меня зарежут. А между тем вот он, – прибавил Энтони, понижая голос, – а с ними этот бешеный Чарльз и два чужестранца, которые, ручаюсь, так голодны, что сожрут весь наш ужин, если не сделают чего похуже.

– Не стыдно ли, Энтони, – возразил его товарищ, – ты боишься двух усталых путников и тревожишься, что они съездят наш ужин. Здесь нас четверо или пятеро при оружии, и ведь это не двенадцать голодных шотландцев, которые угрожали бы нашему ужину. Что вы скажете нам, хозяин? – продолжал он, обращаясь к Диксону. – Вам известно приказание, отданное нашему посту, что мы должны осведомляться о занятиях ваших гостей? Я убежден, что вы дожидаетесь ужина с таким же нетерпением, как и приятель мой, Энтони, но я вас недолго задержу и задам всего несколько вопросов.

– Бенд-Боу, – отвечал Диксон, – вы человек учтивый, и хотя мне очень тяжко объяснять, кого я принимаю в собственном доме, однако я не противлюсь. Вы можете записать, что за две недели до Вербного воскресенья Томас Диксон принимает в своем доме в Хазелсайде, который вы занимаете по приказанию английского губернатора сэра Джона Уолтона, двух иностранцев, которым означенный Диксон обещал ужин и постель, если это дозволено законом.

– Но кто же эти иностранцы? – спросил Энтони несколько грубо.

– Гость постарше называется Бертрамом, он известный английский менестрель, отправляющийся в замок Дуглас, чтобы сообщить нечто лично сэру Джону Уолтону. Я его знаю двадцать лет и многое слышал о нем; это человек честный и порядочный. Младший – его сын, который только что поправился после английской болезни, опустошившей Вестморленд и Кумберленд.

– Скажите мне, – молвил Бенд-Боу, – этот Бертрам не служил ли около года назад у одной благородной дамы в нашей стороне?

– Кажется, я слышал об этом, – отвечал Диксон.

– В таком случае, – заметил Бенд-Боу, – мы не рискуем, дозволив этому старику с сыном продолжать путешествие в замок.

– Вы старше меня и летами, и чином, – сказал Энтони, – но я должен заметить, что мы не имеем дозволения пропускать в гарнизон из тысячи человек юношу, который так недавно страдал заразной болезнью… Я думаю даже, что для вашего начальника было бы приятней узнать, что Дуглас Черный с сотней своих таких же черных дьяволов овладел Хазелсайдским аванпостом, нежели один человек, перенесший страшную болезнь, прошел в отворенные ворота замка.

– В твоих словах, Энтони, есть своя доля истины, – возразил его товарищ, – и так как нашему губернатору вверена охрана опаснейшего замка в Шотландии, не лучше ли будет попросить у него разрешения для этого молодого человека.

– Согласен, – сказал стрелок. – Но прежде мы обязаны задать ему несколько вопросов.

– Конечно, – заметил Бенд-Боу. – Слышишь, менестрель… Но где же он?

– Мистер Томас Диксон по моей просьбе и ради заботы о вашем здоровье велел ему пойти в спальню, где гораздо приличнее находиться молодому человеку, только что избавившемуся от болезни и уставшему после дороги.

– Хотя нам, военным, и не пристало делать допросы, – сказал Бенд-Боу, – однако мы должны спросить вашего сына кое о чем, прежде чем пропустить его в замок Дуглас, куда, как вы говорите, он имеет поручение.

– Это я имею поручение, – сказал Бертрам.

– В таком случае мы отпустим вас завтра на рассвете в замок, а сын ваш останется здесь, пока мы не получим приказание от сэра Джона Уолтона.

– Не худо будет также, – прибавил Энтони, – познакомить этого человека с приказом о нашем аванпосте.

И он вынул из кармана сверток пергамента.

– Умеешь ты читать, менестрель?

– Это необходимо в моем ремесле, – отвечал Бертрам.

– Но не имеет ничего общего с моим, – сказал стрелок, – и потому прочти нам громко этот приказ.

Менестрель взял в руки пергамент и начал читать:

«Такому-то аванпосту, в таком-то месте, под таким-то начальством. Предписывается: останавливать и допрашивать всех путешественников, пропуская тех, которые следуют в город или замок Дуглас, и удерживая или обращая назад лиц, кажущихся подозрительными, но ведя себя во всех случаях вежливо относительно местных обывателей и путешественников».

– Видите, достойный и храбрый стрелок, – сказал Бертрам, – вам предписывается вежливое обращение с обывателями и путешественниками.

– Не тебе меня учить, как я должен исполнять мою обязанность. А вот вы, сэр менестрель, лучше послушайтесь моего совета и будьте откровенны в ответах, тогда не будете иметь ни малейшего повода к жалобе.

– Надеюсь по крайней мере исхлопотать какое-нибудь снисхождение для моего сына, мало привыкшего управлять своей лодкой в сей печальной юдоли…

– Хорошо, – сказал старший и более учтивый из стрелков, – если сын твой новичок в этом земном странствии, то по твоему виду и манерам я вижу, что ты достаточно искусен управлять рулем. Мне кажется, можно позволить твоему сыну остановиться в монастыре, который находится близко отсюда, где, между прочим, монахини так же стары, как и монахи, и с такими же почти бородами, и, следовательно, не опасны для его нравственности, а ты пока окончишь дела в замке Дуглас.

– Если можно, я весьма буду рад поместить его в аббатстве, а сам пойду за приказаниями к вашему начальнику.

– Конечно, так будет вернее, а ты с помощью одной или двух монет сможешь получать покровительство аббата.

– Ты прав; я знаю жизнь, и уже тридцать лет, как освоился с дорогами, тропинками, проходами и препятствиями земного мира.

– Так как ты столь искусный пловец, – сказал стрелок Энтони, – то ручаюсь, что в твоих странствиях ты познакомился также с известным напитком и знаешь, что те, которыми руководят другие, имеют обычай потчевать своих проводников.

– Понимаю, и хотя деньги – вещь довольно редкая в кошельке людей моей профессии, я по мере слабых средств постараюсь, чтобы вы остались довольны.

– Это хорошо, – сказал стрелок. – Теперь мы понимаем друг друга, и если ты встретишь затруднение в пути, Энтони не замедлит явиться к тебе на помощь. Но ты поступишь благоразумно, если уведомишь поскорее сына о путешествии в аббатство завтра утром. Мы должны выйти на рассвете, а молодые люди часто ленятся и неохотно расстаются с постелью.

– Сын мой совершенно не таков, – отвечал Бертрам, – он не заставит нас ждать ни минуты. А теперь, когда мы условились, я хотел бы вас просить воздерживаться от вольных слов в присутствии моего сына, ибо этот молодой человек совершенно невинен и скромен в своих речах.

– Право, добрый менестрель, – сказал Бенд-Боу, – ты разыгрываешь здесь роль Сатаны, порицающего грех. Если ты, как говоришь, занимался своим ремеслом двадцать лет, то сын твой, находясь при тебе с детства, должен быть теперь в состоянии открыть школу для обучения самого дьявола семи смертным грехам, которых никто не знает лучше мастеров веселого искусства.

– Ты прав, приятель, и я согласен, что мы, менестрели, небезупречны в этом отношении. Но, честное слово, лично я не слишком тут грешен. Напротив, я полагаю, что человек, который желает, чтоб седины его уважались в старости, должен ограничивать порывы своей веселости в присутствии молодых людей из уважения к их невинности. С вашего позволения я пойду скажу несколько слов Августину насчет того, что мы должны отправиться завтра на рассвете.

– Ступай, друг, – сказал Энтони, – мы подождем тебя с нашим убогим ужином.

– Ручаюсь, что я не имею ни малейшего желания задерживать его, – отвечал Бертрам.

– В таком случае следуй за мной, – сказал Томас Диксон.

И он пошел по деревянной лестнице и постучался у одной из дверей.

– Отец ваш хочет поговорить с вами, мистер Августин, – сказал он, когда дверь отворилась.

– Вы извините меня, добрейший хозяин, – отвечал Августин, – но так как эта комната находится над самой вашей столовой, я невольно подслушал вас и не пропустил ни слова относительно моего пребывания в аббатстве и нашего раннего путешествия.

– И что же ты думаешь, – спросил Диксон, – о своем пребывании в монастыре?

– Ничего не могу сказать против, если аббат – человек почтенный и достойный своего призвания и если он не принадлежит к числу тех самохвалов, которые действуют саблей и играют роль солдата в эти трудные времена.

– Что касается этого, то если вы позволите ему запустить довольно глубоко руку в ваш кошелек, вы можете быть уверены в его скромности.

– Я предоставляю эту заботу моему отцу, и, конечно, он не откажет ему, но в благоразумном требовании.

– В таком случае вы получите от нашего аббата все что нужно, и обе стороны будут равно удовлетворены.

– Вот это хорошо, сын мой, – сказал Бертрам, – а чтобы ты был готов завтра к походу пораньше, я попрошу нашего хозяина прислать тебе ужин, а после ты ложись в постель и отдыхай на здоровье.

– Что касается вашего обещания стрелкам, – прибавил Августин, – надеюсь, что вы доставите удовольствие нашим проводникам, если они будут прилично вести себя.

– Стрелки не страшны, когда им пропоют сбор жаворонки, которые сидят вот в этом шелковом гнезде, – сказал менестрель, ударив по кошельку.

– Итак, завтра я буду готов вовремя. Не думайте, что моя леность задержит вас, ибо, полагаю, я услышу звон заутрени Святой Бригитты.

– Доброй ночи, и да благословит тебя Господь, дитя мое. Помни, что комната моя близко, и я окажусь возле тебя при малейшей тревоге.

Августин поблагодарил отца за благословение, и оба старинных друга вышли, не сказав ни слова. Молодая особа пребывала в беспокойстве, вполне понятном в данных обстоятельствах.

Скоро на дворе послышался стук лошадиных копыт; солдаты встретили приехавшего со всеми знаками уважения. Бертрам понял из разговора стрелков, что это был Аймер де Валенс, вице-губернатор замка Дуглас, прямой начальник аванпоста.

Бертрам счел за лучшее представиться этому рыцарю как для предупреждения подозрения, так и для того, чтобы не потребовали его мнимого сына. Валенс без церемонии поужинал остатками жаркого.

Бертрама допросили в присутствии молодого рыцаря, и старый солдат записывал его показания как о путешествии его и делах, призывавших в замок, так и о дальнейшем пути по окончании дела. Допрос был мучительнее и продолжительнее прежнего, но рыцарь выказывал необыкновенную вежливость. Он охотно согласился на размещение Августина в монастыре, где ему удобнее всего было пробыть как выздоравливающему до приказания губернатора. Он сделал это тем охотнее, что устранял английский гарнизон от заразы.

Рыцарь приказал всем расходиться пораньше спать, так как рассчитывал выехать на рассвете. В назначенный час все было готово, и путешественники отправились в аббатство, где выслушали обедню, после чего менестрель переговорил с аббатом Джеромом, который, с позволения Аймера де Валенса, согласился поместить в монастыре на несколько дней молодого Августина, конечно, за приличное вознаграждение.

– Прощай, – сказал Бертрам своему мнимому сыну, – будь уверен, что я не останусь в замке Дуглас долее, чем нужно; ты знаешь, что я иду туда отыскивать старинные книги. Я возвращусь скоро, и мы пойдем на родину.

– Ну уж, – отвечал Августин с улыбкой, – если вы углубитесь в романы, хроники и вообще заберетесь в библиотеку, то боюсь, что вы забудете бедного Августина…

– Не бойся, – сказал менестрель, посылая воздушный поцелуй рукой, – этого не случится. Верь, что никакие старинные баллады не заставят меня забыть о тебе.

Менестрель отправился с английским рыцарем и его свитой в замок; «сын» его остался с аббатом, который с удовольствием отметил для себя, что молодой человек более склонялся к духовным предметам, нежели к завтраку, которого, впрочем, сам аббат ожидал с нетерпением.

Глава III

Для скорейшего прибытия в замок Дуглас рыцарь де Валенс предложил лошадь менестрелю, который и принял ее с удовольствием. Сэр Аймер, вооруженный с ног до головы, ехал на своем боевом коне; два стрелка, конюх, готовившийся в рыцари, и слуга составляли конвой, ехавший таким образом, чтобы помешать бегству менестреля или защитить его при случае.

– Мы вынуждены принимать все меры предосторожности, – сказал Валенс, обращаясь к менестрелю. – Однако поспешим.

Утро было мрачное, туманное и сырое. Утренний ветерок не имел силы развеять туман, стоявший густой завесой. Дорога шла по берегу реки, вода ее имела какой-то черноватый цвет. Солнечные лучи изредка прорезывали облака и на мгновение освещали окрестность. Вид был печальный и однообразный, и доброму рыцарю захотелось развлечься беседой с Бертрамом, который, подобно людям своей профессии, располагал большим запасом историй и анекдотов. Менестрель, желая как можно больше узнать о положении дел в стране, старался всеми силами поддерживать разговор.

– Я хотел поговорить с тобой, сэр менестрель, – сказал рыцарь. – Мне бы хотелось, чтобы ты откровенно сказал мне, какая причина заставила тебя, человека, по-видимому, здравомыслящего, зайти в такую дикую страну и в подобное время. А вы, – продолжал он, обращаясь к конвою, – останьтесь немного позади, ибо, мне кажется, вы можете обойтись и без разговора с менестрелем.

Стрелки повиновались, но не без некоторого ропота, так как и им хотелось послушать веселую беседу.

– Я должен заключить из вашего пребывания здесь, добрый менестрель, – продолжал рыцарь, – что вы, носивший некогда оружие и даже следовавший за крестом Святого Георгия в Палестину, не отвыкли от опасностей, соединенных с нашим ремеслом, если явились в страну, где меч готов обнажиться при малейшем вызове.

– Трудно, – сказал менестрель не колеблясь, – отвечать на этот вопрос; а между тем, если вы хорошенько вдумаетесь, то поймете, как близко ремесло того, кто славит подвиги, соприкасается с ремеслом рыцаря, и, полагаю, вас не удивит, что менестрель, желающий исполнить свою обязанность, ищет настоящих приключений везде, где может найти их, и потому посещает страны, где сохранилась память о великих и благородных военных подвигах, в отличие от тех спокойных земель, где люди привыкли жить бесславно в мире. Вы сами, сэр рыцарь, и те, кто, подобно вам, мало обращает внимания на жизнь сравнительно со славой, – вы следуете тем же самым принципам, какие приводят вашего бедного слугу Бертрама в этот мрачный округ горной Шотландии, именуемый Дуглас-Дейлем. Вы ищете достойных подвигов, а я ищу средств к существованию, правда, жалких, но не бесчестных, запечатлевая в песнях, насколько способен, подробности этих подвигов, а в особенности имена героев. Итак, каждый из нас действует по своему призванию.

– Это правда, – отвечал рыцарь, – и хоть для меня немного в диковинку слышать, что ваше ремесло можно сравнить с моим, однако несправедливо было бы говорить, что менестрель, заботящийся о сохранении в памяти потомства рыцарских подвигов, не должен дорожить славой больше, чем жизнью. Я далек от мысли, что эта профессия низка и недостойна.

– Итак, сэр рыцарь, вы сознаете, что я прав, забираясь в эту северную страну, где, как мне известно, совершалось много подвигов, воспетых знаменитыми менестрелями прежних времен, песни которых хранятся в библиотеке замка Дуглас. Все это может быть потеряно для потомства, если только не будет скопировано кем-нибудь, знающим язык древних бретонцев. Если эти драгоценные сокровища могут быть возвращены служителям мной или каким-нибудь другим менестрелем, то для достижения цели можно рискнуть и безопасностью, и я был бы недостойным служителем искусства, если бы не клал на одни весы потерю этой необеспеченной жизни и бессмертие, которое может быть связано с моим именем…

– Конечно, я не поднимал бы этого вопроса, если бы встречал многих менестрелей, которые славу предпочитали бы жизни.

– Без сомнения, благородный рыцарь, есть менестрели – и да позволено сказать – и воины, которые не слишком дорожат славой, приобретаемой с опасностью для жизни. Но воздадим этим людям должное: предоставим им землю и все земное, ибо они не могут стремиться к нашей славе.

Менестрель произнес последние слова с таким энтузиазмом, что рыцарь остановил лошадь и посмотрел в лицо Бертраму.

– Сохраняй этот пыл, друг, – сказал он, – я рад, что подобный энтузиазм существует еще в мире. Ты законно заслужил грам[1] менестреля, и если я не вознаграждаю тебя по заслугам, то потому, что фортуна вознаградила меня в этих войнах лишь плохой шотландской монетой. Впрочем, у меня должна остаться пара золотых от выкупа французского рыцаря, которого я победил, и они, конечно, достанутся тебе, добрый друг. А теперь выслушай меня. Я, Аймер де Валенс, происхожу из благородного дома Пембрук, и хотя теперь остался без земли, однако надеюсь, с помощью Божьей Матери, иметь приличное состояние, и найду место для такого, как ты, менестреля, если твои способности не приобретут тебе лучшего покровителя.

– Благодарю вас, благородный рыцарь, за ваши добрые намерения и надеюсь поблагодарить впоследствии за их исполнение; но должен признаться, что не питаю страсти к деньгам, свойственной большинству моих собратьев.

– Кто ощущает жажду благородной славы, тот не может иметь в сердце места для любви к золоту. Но ты не рассказал мне о причинах, привлекших тебя именно в эту дикую сторону, а не в какую-нибудь другую. Ведь таких древних замков можно много отыскать в Шотландии.

– Если бы я вам это сказал, – отвечал Бертрам, уклоняясь от прямого ответа, – вы могли бы подумать, что я хочу сложить панегирик подвигам вашим или ваших товарищей, но я гнушаюсь лести. Позвольте мне объяснить вам в нескольких словах, что слава замка Дуглас и упоминание о тех подвигах, которым он был свидетелем, разнеслась по всей Англии, и нет ни одного храброго рыцаря, ни одного истинного менестреля, сердце которого не билось бы при имени крепости, в которую прежде не вступал ни один англичанин, если только он не просил гостеприимства. Есть нечто магическое даже в самих именах сэра Джона Уолтона и сэра Аймера де Валенса, храбрых защитников замка, столько раз отбираемого его прежними владельцами, что его называют в Англии Опасным замком.

– Мне будет приятно услышать в рассказе менестреля легенды, для передачи которых потомству вы не побоялись явиться в страну, где случаются такие опасности.

– Если вам не наскучат длинные рассказы менестреля, я всегда с удовольствием готов предаться своему ремеслу и охотно поведаю вам мою историю.

– Я ручаюсь, что у тебя будет самый терпеливый слушатель, который если не сможет щедро вознаградить тебя, то искупит свою бедность щедрой внимательностью.

– И жалок тот менестрель, который не предпочитает внимание золоту или серебру. Итак, я начинаю длинную историю, иные подробности которой могут доставить сюжет менестрелям искуснее меня и достойны через сотни лет быть выслушанными такими, как вы, воинами.

Глава IV

– Это было в 1285 году, – начал менестрель, – когда шотландский король Александр III потерял дочь Маргарет, и его внучка, тоже Маргарет, принцесса Норвежская – отец ее был королем Норвегии, – сделалась наследницей и Шотландского королевства, и короны своего отца. Это было несчастьем для Александра III, не имевшего ближайших наследников, кроме внучки. Она могла потребовать королевство деда после его смерти, и шотландский король постарался предотвратить эту претензию, заменив свою первую жену – английскую принцессу, сестру Эдуарда I, – Джульеттой, дочерью шотландского графа Дре. Брачная церемония совершилась с великим торжеством в городе Джедбурге; однако во время этого блестящего зрелища явилось привидение в образе скелета, представлявшего, как говорили, царицу Ужаса. Вы можете смеяться, сэр рыцарь, но есть люди, которые видели это собственными глазами, и дальнейшие события доказали, что это явление было предвестником больших бедствий.

– История эта не новость для меня, – сказал рыцарь, – монах, который ее мне рассказывал, уверял, что особа эта была специально введена в действие для участия в спектакле.

– Ничего не знаю, – сказал сухо менестрель, – однако вскоре после этого видения король Александр III умер, к величайшей горести своего народа. Дочь Норвегии вскоре последовала за ним в могилу, и наш английский король заявил свои верховные права на Шотландию, о которых никогда не слышали ни юристы, ни дворянство, ни духовенство, ни даже менестрели этого королевства.

– Клянусь, вы преступаете дозволенные пределы нашей беседы! – воскликнул сэр Аймер де Валенс. – Я согласен терпеливо выслушать ваш рассказ, но не упреки блаженной памяти Эдуарда I; и я не потерплю, чтобы имя его было произнесено при мне без уважения, подобающего его званию и благородным качествам.

– Я не горец, играющий на роге, и не специалист по генеалогии, ревностный в своем искусстве настолько, чтобы ссориться с почтенным человеком, останавливающим меня на середине рассказа. Я англичанин, искренне привязан к своему отечеству и потому должен говорить сущую правду. Но я буду избегать всего, что может привести к спору. Ваш возраст, сэр рыцарь, хотя и не может назваться очень зрелым, позволяет предполагать, что вы видели Фалькирское сражение и другие кровопролитные битвы, причиной которых было соперничество Брюса и Балиоля, и вы согласитесь, что шотландцы вели себя храбро.

– Что касается храбрости – согласен, ибо я не видел трусов между ними… А вот насчет верности ничего нельзя сказать, так как они не раз клялись Англии в покорности и нарушали клятву.

– Не буду спорить об этом, сэр рыцарь, а предоставляю вам самим рассудить – кто достоин порицания: тот ли, кто принуждает слабого давать несправедливую клятву, или тот, кто, будучи принужден, дает клятву, не намереваясь исполнить ее?

– Хорошо, хорошо, останемся каждый при своем мнении, ибо мы не убедим друг друга. Но последуй моему совету: пока ты путешествуешь под английским знаменем, берегись заводить подобный разговор в передней или на кухне, потому что, может быть, найдешь меньше снисходительности в солдате, нежели в офицере. А теперь расскажи легенду об Опасном замке.

– Мне кажется, вы должны больше меня знать об этом, так как я давно уже не был в этой стороне. Но поскольку мне не следует спорить с вами, я расскажу все, что слышал сам. Считаю излишним говорить, что лорды Дугласы, основавшие этот замок, никому не уступят в древности рода. Они утверждают, что ни историки, ни знатоки генеалоги не могут указать человека, называемого Дугласом, с которого начинается возвышение этой фамилии. И действительно, с тех пор как мы узнали этот род, он всегда славился храбростью и предприимчивым духом и пользовался властью, содействовавшей его успехам.

– Довольно! Я слышал о гордости и могуществе этой знатной фамилии и не имею намерений отрицать или унижать ее права на уважение.

– Вы, вероятно, слышали, благородный рыцарь, также много хорошего о Джеймсе, настоящем наследнике дома Дугласов?

– Больше, нежели надо. Он известен как твердая опора этому изменнику, изгнаннику Уильяму Уоллесу; когда Роберт Брюс, именующий себя шотландским королем, поднял свое знамя в первый раз, этот ветреник Джеймс Дуглас взбунтовался, похитил у своего дяди, архиепископа из Сент-Эндрюса, большую сумму денег, чтобы пополнить пустую казну похитителя шотландского престола, поднял вассалов своего родственника, взялся за оружие и даже после нескольких поражений сохраняет свое высокомерие и разражается угрозами против тех, кто защищает замок Дуглас именем его законного владельца.

– Конечно, вы можете говорить так, сэр рыцарь, но если бы вы были шотландцем, то позволили бы терпеливо мне повторить то, что рассказывают об этом молодом человеке люди, его знающие. Судя по тому, как они передают его приключения, одна и та же история может повторяться различными способами. Они смотрят на настоящего наследника этого древнего дома как на способного воина и говорят что он готов на всякую опасность за дело Роберта Брюса, потому что считает его своим законным королем, и, несмотря на малочисленность войска, поклялся отомстить англичанам, которые несправедливо завладели жилищем его предков.

– О, мы много слышали о его подвигах в этом отношении и о его угрозах губернатору и мне самому. Однако я не считаю вероятным, чтобы сэр Джон Уолтон оставил Дуглас-Дейл без приказания короля, если бы даже этот цыпленок, Джеймс Дуглас, охрип, пытаясь петь, как настоящий боевой петух.

– Наше знакомство еще так мало, однако я уже чувствую, что оно мне очень полезно, поэтому надеюсь, что вы примете мое пожелание встретиться с этим Джеймсом Дугласом лицом к лицу, когда положение дел позволит вам сойтись миролюбиво.

– Ты обязателен, друг, и я не сомневаюсь в твоей искренности. Но какова бы ни была моя судьба, будь уверен, что смерть моя никогда не станет поводом для славы Джеймса Дугласа.

– Я покоен в этом случае, ибо вы обладаете тем счастливым расположением ума, которое в юности внушает отвагу, приличную рыцарю, а в более зрелом возрасте становится источником мудрых советов, и нежелательно было бы, чтобы ваше отечество лишилось их с вашей преждевременной смертью.

– Значит, ты беспристрастен, если желаешь, чтоб старая Англия имела преимущество пользоваться хорошими советами, хотя в этом споре и склоняешься на сторону Шотландии.

– Конечно, сэр рыцарь; ибо желать, чтобы Англия и Шотландия лучше узнали свои истинные интересы – это желать равномерно блага обеим странам, и я думаю, что они должны стремиться жить в мире. Живя на одном острове, владея каждая своей частью, пользуясь одними законами и пребывая в мире, они могут выступать против всей Вселенной.

– Если таково твое мнение, сэр менестрель, ты должен, конечно, молиться за успех Англии в этой войне, ибо иначе не может быть в этой стране умиротворения.

– Мы, бедные смертные, не можем указывать Провидению, как ему поступать в том или другом случае… и если я боюсь за вас, сэр рыцарь, относительно встречи с Джеймсом Дугласом, то потому только, что он, как мне кажется, поддерживает более правое дело.

– Это вы говорите мне, сэр менестрель? – воскликнул рыцарь грозно, – говорите мне, зная, кто я и какую исполняю обязанность?

– Ваша личная заслуга и власть не могут справедливое переделать в несправедливое или отвратить течение событий, назначенных Провидением. Вы должны знать, что Дуглас с помощью разных хитростей три раза уже овладевал этим замком, который занимает теперь сэр Джон Уолтон с гарнизоном, втрое сильнее; что нынешний губернатор получил удостоверение, что если он может продержаться в нем против шотландцев в течение года и одного дня, то получит в награду баронство Дуглас со всеми владениями; а если же в течение этого времени замок будет взят хитростью или силой, как это случалось последовательно с прежними губернаторами Опасного замка, то он будет обесчещен как рыцарь и наказан как подданный, да и подчиненные его, имеющие право разделить награду, разделят также и наказание.

– Я очень хорошо это знаю, и только удивляюсь тому, как хорошо, переданы подробности. Но какое же это имеет отношение к моей личной встрече с Дугласом? Я не сделаюсь трусливее оттого, что моя жизнь будет зависеть от острия меча, и не буду храбрее оттого, что мне посулили часть владений Дугласа… Притом…

– Послушайте! Старинный менестрель сказал, что в неправом споре нет истинной храбрости и что слава, в нем добытая, по сравнению со славой, увенчивающей правое дело, – все равно, что медный обруч в сравнении с венцом из чистого золота. Вам известно, каким образом был захвачен Джеймс Терлуолл, последний английский губернатор, и как варварски был разграблен замок?

– Да, и Англия, и Шотландия слышали об этом нападении и о возмутительных приказах шотландского вождя, который велел перенести в лес золото, серебро, оружие и уничтожить огромное количество провизии.

– Может быть, вы сами были свидетелем этого события, о котором везде говорили, и место действия которого было названо Кладовой Дугласа?

– Нет, – отвечал Валенс, – но я видел его печальные последствия, и этого достаточно, чтобы не забыть всего этого ужаса и мерзости. Клянусь честью рыцаря, я буду говорить только правду и предоставлю тебе самому судить, заслуживают ли благосклонность или кару неба его виновники. Вот как было. Около двух лет в замок собирали отовсюду большое количество припасов, так как предполагалось, что замок Дуглас, весь исправленный и заботливо оберегаемый, будет предназначен для хранения этих припасов для английской армии. Хорошо. Случилось, что Терлуолл, храбрый и деятельный солдат, был захвачен молодым Джеймсом Дугласом под праздник Всех Святых. Молодой Джеймс Дуглас не был в хорошем расположении духа, ибо узнал, что отец его Уильям Смелый, или Уильям Длинноногий, отказавшийся присягнуть английскому королю, был взят в плен и умер в бервикской тюрьме. Известие о его смерти привело молодого Дугласа в ярость и, я полагаю, внушило ему эти гнусные намерения. Будучи озадачен количеством провизии, найденной в замке, которой он не мог ни унести с собой, ни потребить на месте, он, вероятно, по совету дьявола, сделал ее негодной для употребления. Судите сами – добрый или злой дух мог толкнуть его на подобные действия. Приказав перенести в безопасное место золото, серебро и все сколько-нибудь ценные предметы, он велел свалить в замковые погреба мясо, ячмень, муку и вылить все напитки. Быки, предназначенные в пищу гарнизону, были убиты, и кровь их также вылита в безобразную смесь; туда же были брошены тела защитников замка, которым не дали никакой пощады. Затем в замковый колодец были брошены для порчи воды трупы людей и лошадей. С тех пор это место названо Кладовой Дугласа.

– Я и не думаю, сэр Аймер, – сказал менестрель, – оправдывать то, что вы порицаете так справедливо; но этот молодой человек, поступая дурно, был возбужден естественным гневом, который несколько оправдывает его. Судите сами: если бы ваш отец умер в продолжительном плену, имение ваше было конфисковано, замок занят неприятельским гарнизоном, – разве вы не совершили бы того в минуту гнева, что совесть ваша отвергает в нормальном состоянии? И наконец, разве на войне не совершаются всевозможные насилия?

– Ваш натиск недурен, сэр менестрель. Однако я не нахожу извинений для Дугласа в этом деле, ибо я сам с остатками армии моего дяди работал на восстановлении замка, и мы вынуждены были голодать, хотя, конечно, и не упускали случая захватывать быков и овец, остававшихся на шотландских фермах. Но я не шучу, менестрель, когда говорю, что мы, воины, обязаны горячо раскаиваться перед Богом в том, какие бедствия причиняем друг другу.

– Мне кажется, тот, кто сам чувствует угрызения совести, должен быть снисходительнее, когда говорит о поступках другого.

– Однако пора продолжать.

Глава V

– Я должен вам сказать, добрый сэр Аймер де Валенс, – сказал Бертрам, – что историю эту я слышал далеко от места, где она случилась, от одного известного менестреля, старинного друга и слуги дома Дугласа, одного из лучших менестрелей, когда-либо принадлежавших этому благородному семейству. Этот менестрель по имени Хьюго Хьюгонет следовал за своим господином в то время, о котором мы говорили.

Странное смятение господствовало во всем замке: с одной стороны, воины истребляли провизию, с другой – убивали людей, лошадей и скот; эти вопли, крики и вой, сопровождавшие такую бойню, представляли ужасающий хор; но Хьюгонет хотел избавиться от этого возмутительного зрелища, а поскольку господин его – человек, не лишенный образования, он позволил ему перенести в безопасное место рукописное собрание песен одного древнего шотландского барда. Сам Дуглас прежде ценил очень высоко эти песни.

Их автор – Томас, прозванный Рифмачом, известный своим близким знакомством с царством фей: он мог, подобно им, предсказывать будущее и соединял в себе качества певца и оракула. После его смерти, о которой никто не знал ничего наверняка, поговаривали, что он якобы возвращается время от времени на этот свет… Хьюгонет тем более хотел сохранить сочинения этого древнего барда, что в них, как предполагали, имелось много интересного относительно старинного дома Дуглас, а также и других благородных семейств, чью судьбу предсказывал этот старик. Поэтому Хьюгонет бросился в одну комнату со сводом, называемую кабинетом Дугласа, где хранилось несколько дюжин книг, переписанных прежними капелланами замка почерком, известным у менестрелей как готический… Он тотчас же нашел знаменитую книгу под заглавием «Сэр Тристрам», которую часто изменяли и сокращали до полного несходства с оригиналом. Зная, как ценили эту книгу старинные владельцы замка, он взял ее и положил на небольшой пюпитр перед столом барона.

Это случилось ближе к вечеру. Хьюгонет задумался о странном характере своего прежнего господина, бывшего одновременно храбрым воином, и глубоким знатоком мистической науки. Он сидел, устремив глаза на книгу Томаса-Рифмача, и вдруг увидел, как невидимая рука свободно взяла ее с пюпитра. Старик с ужасом следил глазами за этим неожиданным движением книги, которую так хотелось ему сберечь, и нашел в себе смелость подойти ближе к столу, чтобы увидеть, в чем дело.

Я уже говорил, что это происходило вечером, так что трудно было рассмотреть особу, сидевшую на стуле. Однако ему показалось, что тень имеет человеческие очертания, которые, тем не менее, были весьма неопределенны. Бард из Дугласа устремил глаза на предмет своего ужаса, и, по мере того как он всматривался внимательнее, ему все яснее представлялось видение. Высокая тощая фигура, прикрытая длинной развевающейся одеждой темного цвета, и строгое лицо, закрытое волосами и бородой, – вот все, что различил Хьюгонет. Присмотревшись еще внимательнее, он заметил рядом как бы оленя и лань, полуприкрытых мантией этого сверхъестественного существа.

– О, это весьма правдоподобная история, коли уж здравомыслящий менестрель рассказывает ее так серьезно! – воскликнул рыцарь. – На чем же вы основываете эту сказку, которая могла бы еще, пожалуй, сойти средь шумного пира, но которую трезвый человек должен считать чистейшим вымыслом?

– Уверяю вас честью менестреля, сэр рыцарь, что если только эта история вымышлена, то не я сочинил ее. Хьюгонет, удалившись в монастырь в Уэльсе, возле озера Пембельмер, поведал мне эту историю слово в слово, так же как я рассказал вам ее сейчас. Она основана на свидетельстве очевидца, и трудно найти более верный источник.

– Хорошо, сэр менестрель, продолжай свой рассказ, и желаю, чтобы твоя легенда ускользнула от критики других слушателей, так же, как от моей.

– Господин рыцарь, – сказал Бертрам, – Хьюгонет был святым человеком, пользовавшимся отличной репутацией при жизни, хотя и его профессию можно считать в некоторой степени легкой. Привидение разговаривало с ним на древнем языке, употреблявшемся некогда в королевстве Страт-Клайд и теперь почти непонятном. «Ты человек ученый, – сказало привидение, – и знаешь наречия своего края, и обязан переводить их на обыкновенный язык Дейра или Нортумберленда. Старинный бретонский бард, как я, должен уважать человека, который так ценит поэзию своей родины, что заботится о сохранении ее в минуту ужаса, господствующего этим вечером». – «Конечно, это ужасный вечер, – отвечал Хьюгонет. – Но кто ты, бога ради, кто ты, явившийся в этот мир, с которым так давно распрощался?» – «Я, – отвечало привидение, – знаменитый Томас-Рифмач, называемый также Томасом Эрсилдуном, или Честным Томасом. Подобно другим мудрецам, мне дозволено возвращаться иногда в покинутый мной мир, и я не лишен возможности раздвигать темные тучи и рассеивать мрак, покрывающий будущее. Итак, узнай, скорбящий человек, что виденное тобой ныне в этой несчастной стране не может служить эмблемой того, что случится впоследствии. За то, что Дугласы страдают в настоящую минуту и видят истребление своего замка за верность законному наследнику Шотландского королевства, небо им готовит справедливое вознаграждение; и раз они не поколебались сжечь собственный дом – жилище своих предков – за дело Брюса[2], то небо определило, что каждый раз после того, как стены замка Дуглас будут истреблены огнем, они их восстановят с большей пышностью и великолепием». В это время на дворе послышался страшный шум с криками торжества, и в то же время на крышах показалось пламя. «Смотри! – воскликнуло привидение, указывая на окно и исчезая. – Удались отсюда. Еще не настал час, назначенный судьбой для перемены места этой книги. Она будет в безопасности там, где я поместил ее, и придет время, когда надобно будет взять ее». Голос был еще слышен, когда привидение уже скрылось, и голова у Хьюгонета почти закружилась при виде представившегося ему зрелища. Он едва вырвался из этого страшного места, и в ту же ночь замок Дуглас исчез в вихре пламени и пепла, чтобы вскоре воскреснуть в более пышном виде.

Менестрель умолк, и английский рыцарь хранил молчание некоторое время.

– Правда, менестрель, – сказал наконец сэр Аймер, – ваша история неоспорима относительно того, что этот замок был трижды сожжен наследником этого дома и столько же раз возобновлен лордом Клиффордом и другими английскими генералами, которые при каждом случае старались построить его крепче, так как он служит важной позицией для безопасности наших шотландских границ. Я сам отчасти видел это. Но я не могу думать, что потому только, что этот замок истреблен подобным образом, то и должен быть всегда возобновляем в будущем, ибо жестокости, совершенные Дугласом, не могли получить одобрения свыше. Вижу, однако, что ты упрям в своем веровании, и я не могу порицать тебя за это; но ты должен также верить и тому, что не моя будет вина, если молодой Дуглас найдет случай устроить вторично свою семейную кладовую или воспользоваться предсказаниями Томаса-Рифмача.

– Я не сомневаюсь, что вы и сэр Джон Уолтон употребили всевозможные предосторожности, – отвечал Бертрам, – но непредосудительно предполагать, что небо выполнит свои намерения. Я смотрю на замок Дуглас как на место, отмеченное некоторым образом судьбой, и сгораю от нетерпения видеть перемены, совершавшиеся с ним в течение двадцати лет. Но, кроме того, я хочу найти, если возможно, книгу Томаса Эрсилдуна, в которой скрыто столько вещей, ныне позабытых, и столько пророчеств относительно будущности Северного и Южного королевств, составляющих Великобританию.

Рыцарь не отвечал ни слова и продолжал ехать по крутому берегу реки. Наконец они достигли вершины большого холма. Отсюда путникам открылась вся долина.

Туман, покрывавший окрестность, лишь неясно выказывал грубые укрепления, служившие обороной городку Дуглас, который мог держаться против временного нападения, но не в состоянии был выдержать правильной осады. Налево, на некотором расстоянии, отделенный от города каналом, высился Опасный замок Дуглас.

– Вот и замок, – сказал Аймер де Валенс, торжественно протягивая руку, – теперь ты можешь судить сам, менестрель, легче ли его взять, чем прежде.

Менестрель покачал головой и сказал:

– Nisi Dominus custodierit civitatem[3].

– Я имею достаточно власти в этом замке, чтобы поручиться вам за радушный прием, и надеюсь, что сэр Джон не откажет принять человека вашей профессии, беседа с которым может быть нам полезна. Я только не могу обещать вам этого относительно вашего сына из-за его недавней болезни; но если я выхлопочу ему дозволение остаться в монастыре Святой Бригитты, ему там будет спокойно, пока вы окончите свои дела в замке.

– Тем охотнее принимаю ваше предложение, что могу вознаградить аббата за гостеприимство.

– Это очень важно, – отвечал Валенс, – для монахов и монахинь, которые в военное время редко пользуются доходами.

Они подъехали к стоявшему у ворот замка многочисленному караулу, который с уважением встретил Аймера де Валенса, помощника губернатора. Фабиан, оруженосец рыцаря, объявил караулу желание своего господина, чтобы менестрель был впущен в замок.

Один старый стрелок смотрел, однако, нахмурив брови, на менестреля, следовавшего за сэром Аймером.

– Ни мне, да и никому из нашего звания нельзя противиться желанию сэра Аймера де Валенса, племянника графа Пембрука, – сказал он, – но вы знаете, мистер Фабиан, что мы имеем строжайшее приказание, и явись сам Соломон, царь Израильский, в виде бродяги менестреля, я и того не могу пропустить без положительного приказания сэра Джона Уолтона.

– Как! – воскликнул сэр Аймер де Валенс, подъехавший на этот разговор, – разве ты сомневаешься в моем праве принимать гостя или осмеливаешься оспаривать у меня это право?

– Ах, Боже сохрани! – отвечал старый солдат, – чтобы я дерзнул ослушаться вас, сэр рыцарь, так недавно и так почетно заслужившего свои шпоры; но в этом деле я должен думать и о приказании сэра Джона Уолтона, который такой же губернатор для меня, как и для вас, сэр Аймер. Вследствие этого я считаю своим долгом задержать вашего гостя до приезда губернатора с аванпостов, и так как я исполняю свою обязанность, то и не думаю, что это могло бы оскорбить вас.

– Мне кажется дерзким с твоей стороны, – сказал рыцарь, – предполагать, что мои приказания противоречат приказаниям сэра Джона Уолтона. Ты можешь по крайней мере поверить мне, что тебя не обвинят за это. Отведи этого человека в караульню и накорми его: а когда возвратится сэр Джон Уолтон – доложи, что это по моему приказанию, а если этого мало для твоего оправдания, я сам переговорю с губернатором.

Стрелок повиновался. Он велел ввести менестреля и накормить его. Одновременно он разговаривал с Фабианом. Этот молодой человек очень загордился с тех пор, как сделался оруженосцем сэра Аймера, – это было ступенью к рыцарству.

– Фабиан, – сказал старый стрелок, пользовавшийся всеобщим доверием в замке, – говорю тебе, Фабиан, что окажешь добрую услугу своему господину сэру Аймеру, если дашь ему понять, что с его стороны не мешает терпеливо снести, если старый, опытный стрелок отвечает ему вежливо и откровенно на его приказания: ибо, конечно, не в первые двадцать лет жизни человек может изучить различные правила военной службы. Сэр Джон Уолтон, бесспорно, превосходный начальник, твердо следует своим обязанностям и, верь мне, будет так же строг к твоему господину, как и с каждым нижним чином. Он сделает сэру Аймеру де Валенсу выговор при малейшем случае, хотя его дядя, граф Пембрук, постоянно покровительствует сэру Джону Уолтону и заложил основание его карьере. Сэр Джон считает лучшим средством доказать свою признательность старому графу, приучая его племянника к дисциплине во время войн с Францией.

– Говори что хочешь, старый Гилберт Гринлиф, – отвечал Фабиан, – ты знаешь, что я никогда не сержусь на твои проповеди и, следовательно, ты должен быть доволен, что я терпеливо выслушиваю выговоры твои и сэра Джона Уолтона. Но ты уж заходишь чересчур далеко и каждый день проедаешь мне плешь. Старик не должен забывать, что некогда был молод, а молодой – что со временем должен состариться. Вот мое правило, которым ты можешь воспользоваться, Гилберт. Ты никогда не слышал лучшего, помести его в свои нравственные аксиомы; оно не будет тебе дорого стоить и выручит тебя из беды, когда вино, единственный твой недостаток, добрый Гилберт, приведет тебя в замешательство при каком-нибудь случае.

– Ты лучше прибереги его для себя, сэр оруженосец, – возразил старый солдат, – скорее оно тебе будет со временем полезно. Слыхано ли, чтобы рыцарь или оруженосец подвергались телесному наказанию, как бедный старый стрелок или конюх? Тебе сделают лишь выговор…

Между тем сэр Аймер де Валенс рассуждал, что, оказывая обыкновенное гостеприимство такому человеку, как Бертрам, он поступил как надобно, но была велика вероятность того, что менестрель в сущности был не тем, кем казался. В его разговоре чувствовалось нечто более серьезное, если не более суровое, нежели у людей его профессии; и, припомнив различные мелочные строгости сэра Джона Уолтона, он начал подумывать, что губернатор мог весьма не одобрить допущения в замок человека, подобного Бертраму, ввиду опасностей, постоянно угрожавших гарнизону. Он искренне пожалел, что не сказал бродячему менестрелю, что обстоятельства не позволяют ни его и никого постороннего впускать в Опасный замок. Он этим заслужил бы не порицание, а, напротив, – похвалу высшего начальника.

В это время он также почувствовал некоторый тайный страх получить выговор от губернатора, ибо, несмотря на строгость сэра Джона Уолтона, сэр Аймер столько же любил его, сколько боялся. Поэтому он пошел в караульню под предлогом посмотреть, исполнены ли его приказания относительно дорожного товарища. Менестрель при входе его встал почтительно, и по манере, с какой он выражался, казалось, что если он не ожидал этого внимания, по крайней мере, ему не удивлялся. Сэр Аймер принял холодный тон, какого доселе не показывал Бертраму, и, возвратись к своему приглашению, изменил его до некоторой степени, сказав, что он только помощник губернатора и что окончательное позволение войти в замок зависит от сэра Джона Уолтона.

Менестрель поблагодарил рыцаря за вежливость, оказываемую дотоле, и прибавил, что просимое им позволение было лишь мимолетной фантазией любопытства, и что в отказе он не увидит никакого неудобства или неудовольствия. Томас Эрсилдун был одним из трех бретонских бардов, которые никогда не обагряли копья в крови и не брали или не отнимали замков и крепостей, а следовательно, не принадлежал к числу людей, которых можно подозревать в том, что они после смерти способны были на такие воинственные подвиги.

– Но, – прибавил он, – мне легко понять, отчего сэр Джон Уолтон предал забвению обыкновенные правила гостеприимства и почему такой известный человек, как я, не должен искать крова и куска хлеба в крепости, считаемой столь опасной: никто не удивится, что губернатор не предоставил своему молодому и достойному помощнику изменять правило, столь строгое и неупотребительное.

Слова эти, произнесенные холодным тоном, звучали оскорблением для молодого рыцаря, как бы намекая, что он не пользовался полным доверием сэра Джона Уолтона, с которым он жил на дружеской ноге, хотя губернатор был старше его тридцатью годами. Досада его готова была излиться в словах, как у ворот послышался звук рога, и, судя по общему движению на дворе, можно было догадаться, что губернатор возвратился с аванпостов.

Сэр Джон Уолтон, сходя с лошади, спросил у Гринлифа, что случилось в его отсутствие, и старый стрелок счел обязанностью доложить, что менестрель, по-видимому, шотландец или пограничный житель, был впущен в замок, а сын его, перенесший черную болезнь, о которой так много говорят, оставлен на время в аббатстве Святой Бригитты. Подробности эти он узнал от Фабиана, который прибавил, что отец знал столько песен и сказок, что в состоянии занять весь гарнизон, не давая ему даже думать о службе.

– Нам нет нужды в подобных средствах для препровождения времени, – отвечал губернатор, – и мы предпочли бы, чтобы наш помощник привел других гостей, с которыми мы могли бы беседовать прямо и откровенно, вместо человека, профессия которого требует порицать Бога и обманывать людей.

– Однако, – сказал старый солдат, – я слышал от вашего превосходительства, что ремесло менестреля, если его исполнять честно, заслуживает такого же уважения, как и рыцарское.

– Это могло быть некогда справедливо, – отвечал губернатор, – но нынешние менестрели забыли, что их обязанность – проповедовать добродетель. Но я поговорю об этом с моим другом Аймером, молодым человеком, которому нет равного в качествах ума и сердца.

Сэр Джон Уолтон, мужчина большого роста, стройный, подошел к камину, и верный Гилберт слушал его в почтительном молчании, заполняя паузы разговора то кивками головы, то другими жестами. Поведение другой особы, присутствовавшей при этой беседе, не было столь почтительно, но ее никто не видел.

Это был оруженосец Фабиан, который скрывался за стеной камина, и скрывался с еще большим тщанием, когда услышал, что разговор принял неблагоприятный оборот для его господина. Он занимался в это время чисткой лат сэра Аймера, и, разумеется, старался не проронить ни слова.

Губернатор, не зная о присутствии нового слушателя, продолжал:

– Нет надобности тебе говорить, как бы я желал поскорее покончить с этими угрозами Дугласа. Здесь дело идет о моей чести, и все мои усилия устремлены к тому, чтобы сохранить для Англии этот Опасный замок. Мне очень жаль, что впустили этого незнакомца. Молодой де Валенс действовал бы сообразнее со своей обязанностью, если бы запретил этому менестрелю всякое сообщение с гарнизоном до моего приезда.

– Жаль, – сказал старый Гринлиф, покачав головой, – что этот храбрый молодой человек увлекается иногда безрассудными советами своего оруженосца Фабиана, который отважен, это правда, но ветрен.

«Ах ты, висельник», – подумал Фабиан.

– Я не думал бы об этом, если был бы менее привязан к Аймеру, – сказал сэр Джон Уолтон. – Но я хочу быть полезным этому молодому человеку, если бы даже и причинил ему неудовольствие. Я не упущу из вида твоих слов, Гринлиф, и воспользуюсь малейшим поводом, чтобы разлучить этих молодых людей. Хотя я очень люблю одного и слишком далек от того, чтобы желать зла другому, однако это все равно похоже на то, как один слепец ведет другого. У молодого рыцаря слишком молодой оруженосец. Надобно помочь горю. «Провались ты сквозь землю, – подумал Фабиан, – я непременно расскажу сэру Аймеру».

И действительно, он передал своему господину, разумеется, не в благоприятном свете, разговор губернатора с Гринлифом. Аймер возымел мысль, что ему хотят сделать формальное оскорбление, и ничто не могло разуверить его в этом.

Глава VI

Как добрый человек сэр Джон Уолтон был снисходителен к своему помощнику и молодым офицерам и решил предоставить им все возможные развлечения, а также пристыдить их за проявленное неудовольствие. Встретив первый раз сэра Аймера по возвращении в замок, он обратился к нему с действительной или притворной веселостью.

– Как ты думаешь, молодой друг мой, – сказал Уолтон, – если бы мы поохотились немного в окрестных лесах? Говорят, здесь вблизи еще есть стадо быков каледонской породы, которые водятся лишь в болотистых и диких местностях, называвшихся прежде королевством Страт-Клайд. У нас есть также люди, приученные к этой охоте, и они уверяют, что эти быки смелее и свирепее всех в Великобритании.

– Поступайте, как вам будет угодно, – отвечал сэр Аймер с холодностью, – но не я, сэр Джон, подам вам совет подвергнуть опасности весь гарнизон ради удовольствия поохотиться; вы очень хорошо знаете ответственность места, вами занимаемого, и, без сомнения, тщательно обдумали этот вопрос, прежде чем задали.

– Конечно, я знаю свои обязанности, – отвечал сэр Уолтон, оскорбившись, в свою очередь, – и, конечно, мне позволено подумать и о ваших, не увеличивая тем своей ответственности. Несколько недель назад кто больше сэра Аймера радовался бы при мысли о новой охоте? А теперь как он отвечает на это?

– В настоящем положении, сэр Джон, многие обязанности для нас общие, – отвечал молодой рыцарь, – и хотя вам и вверено главное командование как старшему и более искусному, тем не менее я знаю, что и на мне лежит доля ответственности. Поэтому я надеюсь, что вы снисходительно выслушаете мое мнение. Звание рыцаря, которое я имею честь разделять с вами, и посвящение из рук Плантагенета, я полагаю, дают мне право на это.

– Прошу извинения! – воскликнул губернатор, – я и забыл, какая важная особа передо мной, посвященная самим королем Эдуардом, который, конечно, имел особенные причины оказать вам эту честь в вашем возрасте. Конечно, я преступил мои обязанности, предложив такому серьезному человеку столь ветреную забаву.

– Сэр Джон Уолтон, – отвечал Валенс, – я думал, что вы, подобно мне, оставите этот предмет в покое. Я могу только сказать, что пока нам поручена охрана замка Дуглас, то не с моего согласия позволено будет без нужды развлечение, которое ведет положительно к ослаблению дисциплины, и в особенности требующее помощи большого количества шотландцев, о дурном расположении которых нам известно отлично.

– Может быть, вы и правы, сэр Аймер де Валенс, – сказал губернатор, холодно поклонившись, – но все же мое мнение имеет некоторый перевес.

– Все, что я могу сказать, – отвечал Валенс, – мое поведение будет, естественно, сообразовываться с вашим, и вы, сэр Джон, не можете пламеннее желать, чтобы наши военные обязанности исполнялись хорошо, не вредя дружеским отношениям.

Оба рыцаря расстались после разговора, который раз или два находился на такой точке, что, казалось, мог окончиться полным и искренним объяснением. С той и другой стороны недоставало теплого слова, чтобы пробить лед. Ни тому, ни другому не хотелось делать первого шага. Итак, они оба расстались, не сказав более ни слова о предполагавшейся охоте. Однако сэр Аймер де Валенс тотчас же получил форменную записку, приглашавшую его сопровождать губернатора на большую охоту на диких быков в соседней долине.

Место сходки охотников назначено было на шесть часов утра, за наружными укреплениями замка, а окончание охоты объявлялось после полудня, когда проиграют сбор, под большим дубом, известным под именем Палица Шолто. Обычное извещение было послано крестьянам, или вассалам, округа, которые, несмотря на свою антипатию к новым владельцам, приняли его с большим удовольствием на том основании, что ни при каких обстоятельствах не следует упускать случая повеселиться. Охота имела еще свои прелести, хотя и приглашал на нее английский рыцарь в леса Дугласа.

Без сомнения, грустно было этим верным вассалам признавать не Дугласа, а другого владельца и повиноваться английским офицерам и стрелкам, на которых они смотрели как на естественных врагов. Однако им тут предоставлялось единственное развлечение, которым давно уже они не пользовались, и они не хотели упустить случай. Охота на волка, кабана и даже на оленя требовала лишь сельского оружия; но на дикого быка необходимы были луки и стрелы, копья и острые мечи и другое оружие, употребительное на настоящей войне. Вследствие последнего обстоятельства, шотландцам редко позволяли присоединяться к охоте или по крайней мере ограничивали их количество, определяли оружие, которое они должны были взять, и, кроме того, соблюдали значительный перевес в числе английских солдат, что сильно оскорбляло обывателей. В подобных случаях держали под ружьем большую часть гарнизона, и многие отряды, сформированные по приказанию губернатора, занимали различные посты из-за боязни внезапного возникновения какой-нибудь ссоры.

Глава VII

Настало утро, назначенное для охоты, сырое и холодное, как обыкновенно бывает в марте в Шотландии. Собаки лаяли, вздрагивая; самые привычные охотники закутывались по шею в широкие пледы и тоскливо смотрели на туман, изредка волнуемый ветром.

Между тем собрание это представляло веселое зрелище. По-видимому, между обеими нациями заключено было краткое перемирие.

Охота прежнего времени отличалась от теперешней. Ныне лисица или даже заяц представляют занятие на целый день для сорока или пятидесяти собак и стольких же людей и лошадей; в старину же охота была серьезнее и живее, а иногда оканчивалась даже битвой.

В долинах Дугласа водилось большое разнообразие дичи, ибо, как мы уже говорили, сами Дугласы давно не охотились в своих владениях. За это время значительно увеличилось поголовье животных всех пород. Олени, дикие быки и кабаны водились у подножия гор и делали частые набеги в долину, которая была окружена густым лесом и болотами, где дикие животные любят скрываться от людей.

Волки и даже кабаны не так занимали охотников; дикий бык, самый страшный из обитателей древнего каледонского леса, был интереснее всего для английских всадников. Одному только сэру Джону Уолтону из всей компании удалось свалить быка, которого, как испанский тореадор, он заколол ударом копья. Были также убиты два больших теленка и три коровы с помощью стрел и копий. Но большое количество быков прорвалось в неприступные горные убежища Кернтембла, унося на теле глубокие раны.

Большая часть утра прошла таким образом, пока главный распорядитель охоты не заиграл в рог, извещая, что наступило время обеда.

Звуки его рога собрали все общество на поляне, где каждый нашел себе место на траве. Убитые животные были приготовлены для жаркого – этим немедленно занялись охотники низшего разбора. С другой стороны, в распоряжении желающих были бочки и бочонки, наполненные гасконским вином и крепким элем.

За главным столом сидели сэр Джон Уолтон, сэр Аймер де Валенс и несколько монахов из аббатства Святой Бригитты, которые как духовные особы пользовались уважением английских солдат. На другом конце сидели два шотландских вассала, из благоразумия усиленно выказывавших почтительность английским рыцарям, и двое английских стрелков, избранных высшим начальством.

Один из шотландцев привлек внимание сэра Джона Уолтона; он имел наружность сурового воина, хотя, по-видимому, фортуна давно не улыбалась ему. Это был высокий худощавый мужчина строгой наружности; одежда его, имевшая множество прорех, показывала, что он долго вел жизнь изгнанника, то есть скрывался с Робертом Брюсом в болотах. Однако хладнокровный и спокойный вид незнакомца, сидевшего за столом английского офицера, у которого он находится в абсолютной власти, не совмещался с этим предположением. Уолтон и многие из окружавших заметили, что этот шотландец в лохмотьях и в старой кольчуге, с заржавленным тяжелым протазаном, весь день выказывал такие познания в охоте, каких не имел никто из всего общества. Несмотря на мелькнувшее подозрение и желая почтить его вниманием за заслуги в охоте, Уолтон налил ему кубок лучшего вина и предложил выпить.

– Я должен вам сказать, – продолжал Уолтон, – что чаша ваша наполнена гасконским вином, сделанным из винограда, растущего в собственном имении короля, а следовательно, его должно выпить за здоровье и благоденствие Его Величества.

– Половина этого острова, – отвечал незнакомец, – будет одного мнения с вашим превосходительством, но так как я принадлежу к другой половине, то вино всей Гасконии не может сделать этот тост приятным для меня.

Неодобрительный ропот послышался между воинами; монахи склонили головы и начали читать молитвы.

– Видите, – сказал Уолтон, – ваши слова не понравились обществу.

– Может быть, – грубо отвечал незнакомец, – а между тем, возможно, в моих словах нет ничего дурного.

– Подумали ли вы о том, что сказали в моем присутствии? – спросил Уолтон.

– Да, сэр губернатор.

– И о том, какие могут произойти последствия?

– У меня была бы причина бояться, если бы не имел вашего охранного листа и вашего честного слова, когда вы приглашали меня на охоту, и знаю, что могу этому доверять. Но я ваш гость, ем ваш хлеб и только что выпил кубок превосходного вина. В таких обстоятельствах я не побоялся бы и язычника, не только англичанина. Но я вам скажу, сэр рыцарь, что вы недостаточно цените вино, которым угостили меня. Превосходный вкус его – где бы оно ни было сделано – ободряет меня сказать вам то, что трезвый человек держал бы в тайне в минуты, подобные настоящей. Не сомневаюсь, что вы желаете знать – кто я. Имя мое Майкл, а фамилия Тернбулл – так называется наш клан, к славе которого я кое-что прибавил как на охоте, так и в битвах. Живу я за горой Рубис-лоу у озер долины Тевио. Вас удивляет, что я так искусно охочусь на быков: это было моим развлечением с детства, и я убил гораздо больше этих животных, нежели вы или какой-нибудь англичанин из вашей армии видели в своей жизни, считая даже и сегодняшние великие подвиги.

Смелый обитатель границ говорил с тем вызывающим хладнокровным видом, который был свойствен его манере держаться. Его наглость произвела свое действие на сэра Джона Уолтона, который в ту же минуту воскликнул:

– К оружию! К оружию! Арестовать этого изменника, шпиона! Эй, пажи, стрелки! Уильям, Энтони, Бенд-Боу, Гринлиф, схватите этого изменника и свяжите его тетивами луков и собачьими сворами.

– Вот страшное приказание! – сказал Тернбулл со смехом.

Стрелки подошли к охотнику, но не хватали его, каждый не желая первым нарушить мира.

– Скажи мне, зачем ты здесь, изменник? – воскликнул Уолтон.

– Просто и единственно для того, – отвечал Тернбулл, – чтобы возвратить Дугласу замок его предков и обеспечить тебе, сэр англичанин, награду, которую ты заслуживаешь, перерезав тебе горло, с помощью которого ты делаешь столько крика.

Видя в то же время, что стрелки подошли сзади, чтобы исполнить приказание губернатора, как только последний повторит его, охотник поворотился к ним и, отодвинув их таким образом немного, продолжал:

– Да, Джон Уолтон, давеча я намеревался убить тебя как человека, завладевшего замком и землями моего господина – рыцаря, который достойнее тебя. Но я, не знаю отчего, не исполнил своего намерения. Ты накормил меня, когда я голодал целые сутки, и у меня не хватило духа напасть на тебя. Послушайся совета, который я тебе дам с откровенностью неприятеля: покинь этот замок и этот край. Ты стал смертельным врагом этого народа, среди которого есть люди, которых никто не оскорблял безнаказанно. Не трудись искать меня, это будет бесполезно. Мы увидимся, когда будет на то моя добрая воля, а не твоя. После этого дружеского совета посмотри на меня и попрощайся со мной, потому что хотя мы и должны некогда встретиться, однако может пройти много времени до этой встречи.

Уолтон молчал, надеясь, что пленник, лишенный средства к побегу, даст ему некоторые сведения; притом он не желал торопить его и тем самым давал преимущество отважному охотнику.

Между тем Тернбулл, сделав прыжок назад, очутился вне круга, составленного около него, и скрылся между кустарниками.

– Схватить его! Схватить! – воскликнул Уолтон.

В двух шагах от места, куда прыгнул Тернбулл, был глубокий овраг, куда шотландец молниеносно нырнул, цепляясь за ветви. Найдя там тропинку, он исчез в густых зарослях.

Глава VIII

Эпизод этот привел в смущение охотников, удивленных появлением вооруженного Майкла Тернбулла – известного сторонника дома Дугласа; такого события трудно было ожидать в том месте, где его господин считался бунтовщиком и разбойником и где он сам был известен многим обывателям, присутствовавшим на охоте. Обстоятельство это произвело впечатление и на английских рыцарей. Сэр Джон Уолтон сделался серьезен и задумчив; он приказал всем охотникам собраться на поляне и велел солдатам тщательно обыскать шотландцев, чтобы узнать, не было ли между ними сообщников Тернбулла. Но было уже поздно производить обыск так строго, как хотелось сэру Уолтону.

Шотландцы, присутствовавшие на охоте, поняв в чем дело, старались отвечать как можно осторожнее – одним словом, молчали, если что и знали. Большинство из них, боясь неожиданностей, уже покинули охоту, на которую, как им теперь казалось, их пригласили с дурным намерением. Сэр Джон Уолтон заметил исчезновение некоторых шотландцев, и их бегство возбудило в английском рыцаре недоверие, с недавних пор ему свойственное.

– Пожалуйста, сэр Аймер де Валенс, – сказал он, – возьмите столько вооруженных людей, сколько можно собрать за пять минут, и не менее сотни конных стрелков и скачите во весь дух для подкрепления замкового гарнизона, ибо я не знаю, что может там случиться, раз здесь собралось столько изменников.

– Позвольте вам заметить, сэр Джон, – отвечал Аймер, – что ваша стрела перелетела цель в этом случае. Мне хорошо известно, что шотландские крестьяне дурно расположены к нам, но меня не удивляет, что, будучи так давно лишены удовольствия поохотиться, они собрались такой толпой для этого развлечения. Еще менее удивительно, что они встревожены нашим поведением: весьма естественно, что они предаются бегству, а потому…

– А потому, – перебил сэр Джон Уолтон, слушавший помощника с нетерпением, едва совместимым с серьезной и официальной учтивостью, которую рыцари привыкли выказывать друг другу, – я был бы довольнее, если бы сэр Аймер де Валенс поспешил исполнить мое поручение, нежели оспаривать его.

Все слышавшие этот горячий выговор переглянулись с неудовольствием. Сэр Аймер был глубоко оскорблен, но понял, что не время и не место думать об отмщении. Он поклонился губернатору ниже обыкновенного, и не говоря ни слова – ибо опасался заговорить, боясь сгоряча обмолвиться, – повел значительный конный отряд к замку.

Вскоре он достиг возвышенности, откуда мог видеть стены старинного укрепления; сердце его радостно забилось, когда на самой высокой башне показалось большое английское знамя.

Молодой рыцарь прискакал к замку и отдал строжайшее приказание поднять мост и запереть решетку, не впуская никого, даже самого губернатора.

Во время медленного и осторожного перехода к замку сэр Джон успел возвратить себе свое обычное хладнокровие и забыть о том, что его молодой помощник выказал некоторую медлительность при исполнении его приказания. Он даже готов был смотреть как на шутку на то, что его продержали столько времени у ворот, прежде чем все мелкие дисциплинарные формальности были соблюдены и его впустили в замок.

– Ну, – сказал он, обращаясь к одному старому рыцарю, который резко порицал помощника, – я тут сам виноват. Я сейчас говорил с сэром Аймером, может быть, строже, нежели допускает его звание, и его низкий поклон был мне маленьким мщением. Но мы ему тоже отомстим, сэр Филипп, как вы думаете? Как он нас продержал у ворот?

Слова эти, слышанные несколькими пажами и оруженосцами, переходили из уст в уста, и совершенно утратили добродушный тон, с которым были сказаны. Все говорили, что сэр Джон и старик сэр Филипп собирались отомстить за оскорбление, нанесенное подчиненным рыцарем.

Так с каждым днем возрастало неудовольствие между двумя воинами, которые без малейшего основания для ссоры имели, в сущности, все возможные причины любить и уважать друг друга.

После нескольких легких размолвок с губернатором сэр Аймер счел необходимым написать дяде, графу Пембруку, что сэр Джон Уолтон, к несчастью, с некоторых пор возымел против него предубеждение и выказал ему несколько раз свое дурное расположение, так что он, Аймер, вынужден просить дядю о своем переводе куда-нибудь из замка Дуглас. Во всем этом письме сэр Аймер тщательно избегал неосторожных выражений, говоря о ревности и о строгостях сэра Джона Уолтона; но нелегко скрыть подобные чувства, и против воли молодого человека неудовольствие сквозило в некоторых местах и доказывало, что он сердился на старинного друга и товарища дяди, а также и на род службы, назначенной ему последним.

Случайные передвижения, происшедшие в английских войсках, было причиной того, что сэр Аймер получил ответ на свое письмо раньше, нежели он мог ожидать, ибо корреспонденция обыкновенно шла очень долго.

Пембрук, старый суровый воин, был очень привязан к сэру Джону Уолтону, которого отчасти сам воспитал. Ему было неприятно, что племянник, едва вышедший из юношеского возраста и гордый достижением рыцарского достоинства, так редко приобретаемого в его лета, смотрел другими глазами на губернатора. Он отвечал ему весьма холодно и выражался как человек, стоявший на высоком посту, в письме молодому родственнику, зависящему от него по службе. Жалобы племянника он находил неосновательными и напомнил Аймеру, что наука рыцарства заключалась в терпеливом и точном исполнении военной службы в низшем или высшем чине, смотря по обстоятельствам, и что, кроме того, опасный пост, каким все единодушно считали замок Дуглас, – пост чести. Он заявлял, что молодой человек должен стараться отклонить всякое подозрение в желании оставить почетную должность только потому, что ему надоела дисциплина воина и столь знаменитого начальника, как сэр Джон Уолтон. Старик настаивал, чтобы молодые люди неукоснительно следовали указаниям старших. Наконец он дал почувствовать племяннику, что репутация его большей частью зависит от отзыва, какой сэр Джон Уолтон сделает о его поведении.

Быстрота ответа дала Аймеру повод подозревать, что его дядя имел какие-то средства корреспонденции с Уолтоном, какие были неизвестны ни ему, ни кому-либо другому в замке. При этом он подумал, что за ним подсматривали и доносили дяде. Считаем лишним говорить, что выговор графа Пембрука сильно раздражил племянника.

Дело в том, что старый стрелок Гилберт Гринлиф ездил в лагерь Пембрука в графстве Эйр и имел рекомендательное письмо к графу от сэра Джона Уолтона как человек, который мог сообщить самые подробные сведения о сэре Аймере де Валенсе. Гринлиф, как мы видели, был пунктуальным стариком, и позволил себе кое-какие намеки относительно поведения сэра Аймера, которые после письма племянника подали графу мысль о строптивости молодого рыцаря. Краткого объяснения было бы достаточно для примирения графа и сэра Аймера, но судьба не предоставила к тому ни времени, ни случая; к несчастью, граф Пембрук, вместо того чтобы ограничиться ролью посредника, вступился за сэра Джона Уолтона, вследствие чего ссора усугубилась.

Сэр Джон Уолтон вскоре заметил, что письмо графа Пембрука ничего не изменило в холодном и церемонном обращении с ним его помощника. Итак, между ними стала господствовать натянутая холодность и отчужденность. Подобное состояние гораздо хуже открытой ссоры, ибо в ином случае непонимание можно поправить объяснением, тогда как невыясненные недоразумения ведут к большему и большему разрыву. Между тем обязанности вынуждали обоих бывать часто вместе, и они ограничивались лишь разговорами по службе.

В одной из таких бесед Уолтон довольно сухо спросил у Валенса, в качестве кого и сколько времени он намерен держать менестреля Бертрама в замке.

– Недели, – прибавил губернатор, – конечно, вполне достаточно в такое время и в таком месте для исполнения обязанности гостеприимства.

– Конечно, – отвечал Валенс, – и это для меня решительно все равно.

– В таком случае, – заметил Уолтон, – я попрошу этого менестреля сократить свое пребывание в замке Дуглас.

– Я не знал, что могу распоряжаться передвижениями этого человека: он здесь под предлогом поисков сочинений Томаса, называемого Рифмачом, – чрезвычайно любопытных, которые тем или другим способом уцелели от последнего пожара в кабинете старого барона. Теперь вы знаете столько же, сколько и я, о цели его путешествия, и если присутствие старого бродячего менестреля и соседство ребенка, по вашему мнению, угрожают какой-нибудь опасностью замку, которым вы командуете, то, без сомнения, вы хорошо сделаете, если отпустите старика. Для этого вам стоит сказать одно слово.

– Извините меня, этот менестрель прибыл сюда в вашей свите, и я не мог отправить его без вашего согласия.

– В таком случае я жалею, что вы раньше не сказали мне об этом. У меня не было никогда ни вассалов, ни слуги, пребывание которого я хотел бы продолжать минутой долее, чем вы того желали.

– Я, в свою очередь, жалею, сэр Аймер, что с некоторых пор мы оба сделались вежливы до такой чрезвычайной степени, что нам трудно понять друга друга. Этот менестрель и сын его являются неизвестно откуда, и мы даже не знаем, куда они идут. Некоторые из вашего конвоя говорили, что этот негодяй Бертрам осмеливался даже в вашем присутствии оспаривать права английского короля на шотландскую корону, и именно в ту минуту, когда вы приказали своей свите держаться позади, чтобы никто не слышал вашего разговора.

– А! – воскликнул сэр Аймер, – так, значит, на этом обстоятельстве вы основываете обвинение против моей верности? Прошу вас заметить, что это касается моей чести, которую я готов защищать до последней капли крови.

– Я и не сомневаюсь в этом, сэр рыцарь, но обвинение касается не английского рыцаря знатного рода, а бродячего менестреля. Итак, этот менестрель приходит в замок и просит позволения поместить сына в старинном монастыре Святой Бригитты, где оставлены две или три монахини и столько же шотландских монахов, скорее из уважения к их ордену, нежели из внимания к предполагаемой верности Англии и ее королю. Можно также заметить, что он заплатил за это позволение – насколько верны мои сведения – сумму более значительную, нежели обыкновенно бывает в кармане бродячих менестрелей – путешественников, замечательных своей бедностью так же, как и своим гением. Что вы скажете обо всем этом?

– Я? Я только радуюсь, что мое положение как служащего под вашим начальством позволяет мне совершенно не думать об этом. В качестве вашего помощника в замке мое положение таково, что я могу надеяться на некоторую свободу высказывать или нет мое мнение по каким-либо вопросам, если конечно, предполагать, что моя душа и честь принадлежат именно мне. Надеюсь, вы не будете посылать дяде неблагоприятные отзывы о моем поведении по этому поводу?

«Это переходит границы терпения!» – подумал сэр Уолтон и прибавил громко:

– Ради бога, не будьте столь несправедливы ко мне и к себе, предполагая, что я ищу какого-нибудь преимущества над вами, задавая эти вопросы. Поймите, молодой рыцарь, когда вы отказываетесь высказать свое мнение начальнику, когда он его спрашивает, вы действуете вопреки своим обязанностям, как бы отказывая в содействии своего меча и копья.

– В таком случае скажите мне откровенно: относительно чего вы требуете моего мнения? Я вам отвечу откровенно.

– Я спрашиваю вас, сэр рыцарь де Валенс, что вы думаете об этом Бертраме; не обязывают ли меня подозрения, внушаемые им, а также и его сыном, подвергнуть их обыкновенному допросу и под пыткой, как делается в подобных случаях, и потом изгнать их не только из замка, но и из долины Дуглас?

– Вы спрашиваете моего мнения, сэр рыцарь Уолтон, и я его вам выскажу так, как будто мы с вами на прежней ноге: большая часть нынешних менестрелей не могут оправдать этого почетного звания. Истинные менестрели – это люди, посвятившие себя благородному занятию прославления рыцарских подвигов и великих принципов. Их стихи ведут храброго рыцаря к славе, и поэт имеет право и даже должен подражать восхваляемым им добродетелям. Свобода нравов уменьшила важность менестрелей и ослабила их нравственные принципы. Часто случается, что они рассыпают похвалы и сатиры, смотря по тому, на чем думают больше выиграть. Надобно, однако, надеяться, что между ними есть и теперь лица, которые знают и исполняют свои обязанности. Я полагаю, что этот Бертрам не впал в такое же унижение, как его собратья, и не поклоняется маммоне, как они. Вам судить, может ли подобный человек быть опасен замку Дуглас. Но, убедившись из его слов, что он не способен играть роль изменника, я всеми силами буду оспаривать ваше намерение наказать его как изменника или подвергать пытке в замке, занятом английским гарнизоном. Я краснел бы за свое отечество, если бы оно требовало, чтобы его слуги по произволу подвергали подобным мучениям путешественников, единственное преступление которых – бедность. Ваши собственные рыцарские чувства скажут вам больше в этом отношении, нежели я.

Краска бросилась в лицо сэру Джону Уолтону, когда молодой рыцарь высказал свое несогласие и упрекнул его в отсутствии великодушия и чувствительности. Он сделал усилие над собой, чтобы сохранить хладнокровие, и отвечал довольно спокойно:

– Вы высказали ваше мнение, сэр Аймер де Валенс, высказали его откровенно и смело, и я вам очень благодарен. Но из этого не следует, что я должен отказаться от своего образа мыслей.

И Уолтон поклонился с важностью молодому рыцарю; последний, возвратив поклон с той же церемонностью, спросил, не будет ли еще каких приказаний по службе. Губернатор отвечал отрицательно, и сэр Аймер де Валенс удалился.

Сэр Джон Уолтон, в лице которого выражалось нетерпение, задумался и стал ходить большими шагами по комнате, рассуждая, как ему поступить в данном случае.

– Трудно мне строго порицать его, – сказал он сам себе, – ибо я помню, что, вступая в свет, я мог думать и говорить так же, как этот молодой, нерассудительный, но исполненный благородства человек. Осторожность заставляет меня теперь подозревать людей в тысяче случаев, может быть, даже и без достаточных оснований. Если я расположен рискнуть честью и счастьем скорее, нежели причинить страдания бродячему менестрелю, которого в любом случае смогу вознаградить деньгами, то имею ли я право способствовать возможному заговору против короля и облегчать взятие замка Дуглас – объект стольких коварных планов, которые всегда найдут дерзких людей, готовых на их исполнение? Человек, исполняющий мою обязанность, даже будучи рабом своей совести, должен уметь усмирить ложную щепетильность. Клянусь небом: безумие молодого человека, подобного Аймеру, не будет для меня заразительно. Я не потеряю того, что любовь, честь и самолюбие обещают мне в награду за целый год службы. Хотя не весьма приятной и требующей большой осторожности. Я пойду прямо к цели и употреблю в Шотландии ту же бдительность, какую употребил бы в Нормандии или Гасконии. Эй, паж! Кто сегодня дежурный?

Немедленно явился один из офицеров.

– Пришлите ко мне Гилберта Гринлифа и скажите ему, что я хочу переговорить с ним относительно двух луков и пучка стрел, которые я ему поручил привезти из Эйра.

Через несколько минут вошел стрелок с двумя луками, еще не полностью готовыми к использованию, и пучком стрел, связанных ремнем. Он явился с таинственным видом человека, видимое дело которого не важно, но служит предлогом к другому, тайному. Рыцарь молчал, а подчиненный заговорил об официальном поручении.

– Вот, ваше превосходительство, – отвечал он, – дерево для лука, которое вы приказали мне привезти из Эйра, когда я ездил в армию графа Пембрука. Оно не так хорошо, как я бы желал, а между тем лучше того, какое выбрал бы человек, менее понимающий в этом деле. Во всем лагере графа Пембрука господствует неодолимое желание приобрести настоящие испанские луки, но хотя в Эйрский порт и пришли два корабля с этим грузом, предназначенным, как говорят, для королевской армии, я не думаю, чтобы половина досталась англичанам. Эти вырезаны в Шервудском лесу во время Робина Гуда, и думаю, что они всегда верно станут посылать стрелы в цель, если будут натянуты руками опытных и искусных стрелков, служащими под начальством вашего превосходительства.

– Кому же достанется другая половина с тех двух кораблей, которые, как ты говоришь, пришли в Эйрский порт? И почему ты с трудом мог достать для меня эти два старых лука?

– Не могу вам обстоятельно доложить, – отвечал Гринлиф, пожимая плечами. – Там толкуют о заговоре так же, как и здесь. Рассказывают, что Брюс с друзьями намеревается затеять новую майскую игру и что изгнанный король предполагает высадиться близ Тернберри в начале лета с порядочным числом ирландцев. Без сомнения, жители его мнимого каррикского графства запасаются луками и копьями, чтобы содействовать ему в предприятии, подающем такие блистательные надежды.

– Значит, говорят о заговоре в этой части Шотландии, Гринлиф? Я знаю, что ты умен; не сегодня научился владеть луком и потому не мог не обратить внимания на подобные вещи.

– Да, я пожил на свете, приобрел опытность в шотландских войнах и убедился, что эти шотландцы – народ, к которому рыцарь или солдат не должен иметь доверия. Можно сказать смело, что они лживы, и это говорит вам старый лучник, стрелы которого редко вонзались дальше четырех пальцев от цели. Но ваше превосходительство знает, как надо обращаться с ними. Вы не из тех новичков, которые воображают, что можно все сделать кротостью, и которые оказывают вежливость и великодушие этим коварным горцам, никогда не знавшим, что такое вежливость и великодушие.

– Ты намекаешь на кого-то, Гилберт, и я приказываю тебе говорить со мной искренне и откровенно. Я полагаю, тебе известно, что ты не рискуешь ничем, доверяясь мне.

– Это правда, – отвечал ветеран, прикладывая руку ко лбу, – но было бы неблагоразумно сообщать все мысли, могущие зародиться в мозгу старого солдата в свободное от службы время в таком гарнизоне, как наш. Притом же не трудно прослыть понапрасну и доносчиком между товарищами, а этого бы мне не хотелось.

– Говори откровенно и не бойся, что твои слова будут дурно истолкованы, о ком бы ты ни сказал мне.

– Да я не боюсь этого молодого рыцаря, ибо я натягивал лук в то время, когда тот был еще у кормилицы.

– Значит, подозрения твои, приятель, направлены против сэра Аймера, моего помощника?

– Я не питаю никакого подозрения против чести молодого рыцаря, который очень храбр и который в таких молодых летах уже поставлен столь высоко. Но он молод, как известно вашему превосходительству, и, признаюсь, я беспокоюсь за общество, которое он посещает.

– Ты знаешь, Гринлиф, что в свободное от службы время рыцарь не всегда хочет развлекаться в кругу равных себе, ведь таких очень мало, и не у всех такой веселый характер, как ему желалось бы.

– Я все это знаю, и если бы помощник вашего превосходительства водил компанию с кем-нибудь из своих, хотя и ниже его чином, занимаясь разными упражнениями, я не мог бы ни в чем упрекнуть его. Но если сэр Аймер де Валенс так любит рассказы о старинных войнах, то было бы интересней услышать их от старых солдат, бившихся при Эдуарде I – да упокоит Господь его душу, – и еще прежде видевших различные войны, где рыцари и стрелки совершали столько подвигов, достойных песнопения; это было бы приличнее племяннику графа Пембрука, нежели запираться целыми днями с бродячим менестрелем, который добывает хлеб, рассказывая чепуху молодым людям, настолько глупым, чтоб слушать его. Никто не знает, шотландец ли он или англичанин, и для чего остается здесь в замке. Менестрель этот легко может сообщать все, что здесь делается, старым монахам Святой Бригитты, уста которых говорят: «Да здравствует король Эдуард», но которые кричат в глубине души: «Да здравствует король Роберт Брюс!» Сообщение это для него незатруднительно, при помощи его сына, который, как вашему превосходительству известно, остался в монастыре Святой Бригитты под предлогом болезни.

– Что ты хочешь сказать? – воскликнул губернатор, – под предлогом? Разве он не в самом деле болен?

– Он может быть больным, и даже отчаянно, кто его знает. Но если это так, то не естественнее ли, чтобы отец находился при нем, вместо того чтобы бродить по замку, где его вечно находят то в кабинете старого барона, то в таком углу, где меньше всего его надеешься встретить.

– Может быть, ты и прав, если он не имеет какой-нибудь законной причины тут оставаться; но мне говорили, что он занимается разысканием старинных стихов, древних пророчеств Мерлина и Томаса-Рифмача и каких-то других старинных бардов, и поэтому естественно, что он хочет обогатиться познаниями, чтобы иметь больше средств забавлять других. И где же он найдет всего этого больше, чем в кабинете, набитом книгами?

– Без сомнения, – отвечал стрелок с недоверчивой улыбкой, – редкое восстание в Шотландии не было предсказано в каких-нибудь старых стихах, вытащенных из пыли, чтобы придать отваги этим северным мятежникам, которые не смогли бы без этого спокойно слышать свист стрелы. Но завитые головы нерассудительны, и, если позволите, сэр рыцарь, – в окружающих вас слишком много юношеского пыла для такого неспокойного времени, в которое мы живем.

– Ты убедил меня, Гилберт Гринлиф, и я стану наблюдать за действиями этого молодого человека внимательнее, чем делал это прежде. Теперь не время подвергать опасности королевский замок из удовольствия повеликодушничать с человеком, пока он не объяснится толком. Как ты думаешь, он теперь в комнате барона?

– Ваше превосходительство, безусловно, найдет его там.

– В таком случае возьми двух солдат и следуй за мной; держитесь так, чтобы вас не было видно, но чтобы вы могли слышать меня, если надобно будет арестовать этого человека.

– Я не замедлю явиться на ваш призыв, но…

– Но что? Надеюсь, что я не встречу с вашей стороны сомнения и непослушания?

– Уж, конечно, не с моей стороны. Я только хотел напомнить вашему превосходительству, что все сказанное мной было искренним мнением, высказанным в ответ на ваш вопрос. Но поскольку сэр Аймер де Валенс объявил себя покровителем этого менестреля, я не хотел бы сделаться предметом его мщения.

– Э! Кто губернатор здесь, в замке? Аймер де Валенс или я? Перед кем ты ответствен за ответы на мои вопросы?

– Верьте, сэр рыцарь, – отвечал стрелок, в глубине души довольный стремлением Уолтона к власти, – я понимаю свое положение и положение вашего превосходительства, и нет надобности мне говорить, кому я обязан повиноваться.

– Пойдем в кабинет барона и посмотрим на этого человека.

– Действительно, это будет хорошее дело, – сказал Гринлиф, следуя за губернатором, – если ваше превосходительство прикажете в своем присутствии арестовать этого бродягу. Эти менестрели часто бывают колдунами и умеют иногда ускользать от невежд, подобных мне.

Сэр Джон Уолтон пошел к кабинету поспешными шагами, словно разговор этот усилил его желание овладеть подозрительным менестрелем.

Пройдя через несколько коридоров, губернатор вошел в кабинет барона, каменную комнату со сводом, в которой был железный шкаф, предназначенный сохранять от огня книги и бумаги. Он нашел менестреля за небольшим столом, на котором лежал чрезвычайно древний манускрипт, из которого он делал извлечения. Окна в этой комнате были очень маленькими, и на стеклах кое-где еще виднелись изображения сцен из жизни святой Бригитты.

Менестрель, по-видимому, был углублен в свои занятия, но при неожиданном появлении Джона Уолтона встал, выказывая знаки уважения, и, по-видимому, ожидал вопросов губернатора.

– Я полагаю, сэр менестрель, что вы успели в ваших поисках и нашли стихи и пророчества, которые искали, среди этих разбитых полок и фолиантов, изъеденных червями.

– Сэр рыцарь, – отвечал Бертрам, – я не предполагал, что пожар в замке принесет мне удачу. Вот искомая мною книга.

– Так как вам позволили удовлетворить ваше любопытство, то надеюсь, менестрель, что вы не откажетесь удовлетворить и мое.

Менестрель отвечал тем же кротким тоном, что если скромный талант его доставит удовольствие сэру Джону Уолтону, он возьмет свою лютню и будет ожидать его приказаний.

– Вы ошибаетесь, – отвечал сэр Джон несколько сурово, – я не из тех людей, которые могут тратить время на выслушивание древних историй и песен. Мне едва хватает времени на исполнение моих обязанностей, и некогда забавляться подобными глупостями. Мое ухо до такой степени не способно судить о достоинствах вашего искусства, что я не могу отличить одной песни от другой.

– В таком случае, – сказал спокойно менестрель, – я не вижу, чем могу позабавить ваше превосходительство.

– Я и не ожидал этого, – отвечал губернатор, подходя ближе и принимая более суровой тон. – Мне необходимы сведения, которые, я уверен, вы мне можете дать, если захотите, и я должен вам сказать, что если вы не будете говорить откровенно, то тягостная обязанность исторгнуть у вас истину принудит меня употребить средства, крайне для меня нежелательные.

– Если ваши вопросы, сэр рыцарь, такого свойства, что я могу и должен на них отвечать, вам не будет надобности повторять их. В противном случае, поверьте, никакая угроза насилия не принудит меня к ответу.

– Вы говорите смело, но даю вам слово, что ваша отвага подвергается испытанию. Я не имею желания прибегать к этим крайностям, так же как и вы; но таково будет естественное последствие вашего упрямства. Я вас спрашиваю – настоящее ли ваше имя Бертрам, есть ли у вас другое занятие, кроме профессии бродячего менестреля, и, наконец, есть ли у вас какая-либо тесная связь с кем-нибудь из англичан или шотландцев за стенами замка Дуглас?

– Достойный рыцарь сэр Аймер де Валенс задавал уже мне эти вопросы, и я на них отвечал; а так как я вполне удовлетворил его, то не думаю, чтобы была мне надобность подвергаться вторичному допросу, который не будет совместим с честью вашего помощника, равно как и с вашей.

– Вы принимаете слишком большое участие в нашей чести, – сказал губернатор, – успокойтесь: честь наша в совершенной безопасности в наших руках, и вы можете избавить себя от заботы о ней. Я вас спрашиваю – хотите ли вы отвечать на вопросы, которые я задаю вам по обязанности, или необходимо прибегнуть к пытке? Я должен вам сказать, что уже знаю ваши ответы, данные моему помощнику, и они не удовлетворили меня.

С этими словами он ударил в ладоши, и три стрелка явились без мундиров, в одних рубашках.

– Понимаю, – сказал менестрель, – вы намерены подвергнуть меня наказаниям, которые противны английским законам, учитывая, что вы не имеете никаких доказательств моей виновности. Я уже сказал, что я англичанин по рождению и менестрель по профессии и что не имею никакого сообщника, который замышлял бы что-нибудь дурное против замка Дуглас, его губернатора и гарнизона. Как христианин говорю откровенно, что не могу быть ответствен за ответы, которые вы можете вырвать у меня посредством пытки. Я могу выдержать страдания, как и всякий другой; но я не знаю, до какой степени будет простираться пытка; и хотя я не боюсь вас, сэр Джон Уолтон, но должен признаться, что боюсь себя самого, ибо не знаю, до какой крайности мучений может довести меня ваша жестокость и насколько я могу их выдержать. Итак, я протестую и заявляю, что нисколько не буду отвечать за свои речи, вымученные пыткой, а теперь вы можете совершать свое варварство, которого, позвольте заметить, я не ожидал от такого высокого рыцаря.

– Послушайте, – сказал губернатор, – если бы я тщательно исполнял мои обязанности, то давно должен был употребить крайние меры. Но, может быть, вам менее жестоко подвергнуться пытке, нежели мне приказать начать ее. В настоящую минуту я велю посадить вас под арест как человека, подозреваемого в шпионаже; а когда вы устраните подозрения, с вами будут обращаться как с пленником. В ожидании и прежде чем подвергнуть вас пытке, знайте, что я сам отправлюсь в аббатство Святой Бригитты, чтобы удостовериться, так же ли будет упрям молодой человек, которого вы выдаете за сына. Очень может быть, что его и ваши ответы дополнят друг друга и положительно докажут ваше преступление или вашу невиновность, не принуждая меня прибегать к строгому допросу. Что с вами? Вы боитесь за нервы и нежное тело своего сына?..

– Сэр рыцарь, – сказал менестрель, подавляя волнение, – предоставляю вам как честному и благородному человеку рассудить – должны ли вы дурно думать о человеке, кто бы он ни был, за то, что он предпочитает сам перенести мучения, каких не желал бы своему сыну, молодому человеку слабого здоровья, который едва оправляется от опасной болезни.

– Обязанность моя требует, – отвечал Уолтон, подумав с минуту, – чтобы я не пренебрегал ничем для выяснения этого дела. Если ты желаешь, чтобы сын твой получил снисхождение, то легко получишь его сам, подав ему пример откровенности и добросовестности.

Менестрель сел на стул, как человек, решившийся скорее перенести мучения, нежели отвечать иначе, как отвечал уже прежде. Сам сэр Джон Уолтон, казалось, не знал, что ему делать. Он чувствовал неодолимое отвращение прибегать к тому, что другие сочли бы своей прямой обязанностью, то есть к допросу под пыткой сына и отца. Как ни глубоко он был предан королю, он не мог решиться употребить немедленно такие крайние меры. Бертрам был человеком почтенной и благородной наружности, и речи его соответствовали ей. Губернатор припомнил, что говорил ему Аймер де Валенс, у которого нельзя было отнять верности суждений, об этом менестреле: он отзывался о нем как о человеке редкой честности; наконец, он сам сознавал, что было бы жестоко и несправедливо подвергать пытке и его сына по одному только подозрению. Он подумал: «У меня нет оселка, чтоб отличить истину от неправды. Брюс и его сторонники начеку; конечно, он снарядил галеры, стоявшие зимой на якоре у острова Ратлин. Рассказ Гринлифа о покупке оружия странно связывается с появлением на охоте этого дикого горца: все доказывает о существовании заговора, и я должен предупредить опасность. Я не пренебрегу никаким средством для поиска истины, и если Бог поможет достигнуть этого мирным способом, то было бы незаконно мучить этих несчастных и, может быть, невинных людей».

Губернатор вышел из кабинета, тихо отдав Гринлифу приказание относительно арестанта.

Он переступал уже порог, и стрелки собирались взять менестреля, как услышал просьбу последнего обождать минуту.

– Что ты хочешь мне сказать? – спросил сэр Уолтон, – говори скорее, ибо я и так потратил много времени на беседу с тобой. Советую тебе…

– И тебе, сэр Джон Уолтон, я советую обдумать свое намерение, ибо из всех живущих людей ты строже всего будешь отвечать за это. Если ты допустишь упасть хоть одному волосу с головы этого молодого человека или подвергнешь его малейшему лишению, от которого властен его избавить, ты приготовишь себе такие мучения, какие даже трудно представить. Клянусь всем, клянусь Гробом Господним, у которого суждено было быть мне, недостойному, что говорю тебе правду, и что ты сам поблагодаришь меня в будущем за мое поведение. В моих интересах, так же как и в твоих, обеспечить тебе спокойное обладание этим замком, хотя я действительно знаю об этом замке и о тебе вещи, которые мне не дозволено сказать без согласия этого молодого человека. Принеси мне записку, написанную его рукой, что он согласен, чтобы я посвятил тебя в эту тайну, и верь, ты увидишь, что она разоблачится, словно по мановению волшебника.

Бертрам говорил с таким жаром, что произвел некоторое впечатление на сэра Джона Уолтона; последний поставлен был в неловкое положение.

– Желаю от души, – сказал губернатор, – достигнуть цели самыми безобидными средствами, какие есть у меня во власти; этот бедный молодой человек не потерпит ничего, если только твое и его упрямство не испортят дела. В ожидании, менестрель, подумай, что обязанность моя предполагает и некоторые пределы моему снисхождению, и что если уж я не исполняю ее в точности сегодня, необходимо, чтобы и ты, со своей стороны, употребил свои усилия вознаградить меня за это. Я позволяю тебе написать несколько строк твоему сыну, и буду ожидать ответа. Однако для спасения твоей собственной души заклинаю тебя сказать правду и объяснить мне, не имеют ли твои тайны связи с замыслами Дугласа, Брюса или кого бы то ни было относительно этого замка.

Арестант, подумав с минуту, отвечал:

– Я знаю, сэр рыцарь, тяжелые условия, на которых вверено вам начальство над этим замком, и если было бы в моей власти помочь вам оружием или словом, я служил бы как преданный менестрель и верный подданный. Но я так далек от того, в чем вы меня подозреваете, что признаюсь вам, я был убежден, что Брюс и Дуглас собрали своих сторонников с целью отказаться от попытки к восстанию и удалиться в Палестину; только появление незнакомца, который, как мне рассказывали, оскорбил вас сегодня на охоте, заставляет меня полагать, что раз такой ловкий разведчик из Дугласа без боязни сидел с вами за столом, господин его с приятелем не могли быть далеко. Насколько намерения их относительно вас могут быть дружественны, предоставляю судить вам самим. Верьте только, что никакие пытки не заставили бы меня принять участие в этом споре, и я никогда ничего не стал бы ответствовать вам, если бы я не желал убедить вас, что вы имеете дело с почтенным человеком, принимающим к сердцу ваши интересы. Теперь дайте мне все, что нужно для письма, или прикажите подать мой письменный прибор. Я не сомневаюсь, что вскоре объясню тайну.

– Дай бог, – сказал губернатор, – хотя и не вижу, как могу надеяться на счастливое окончание этого дела, и знаю, что излишнее доверие может быть для меня предосудительно. Однако моя обязанность требует арестовать вас.

– Значит, я должен подвергнуться строгому заключению, – сказал Бертрам. – Нужды нет, я не требую никакого облегчения своей участи, лишь бы мне удалось отсоветовать вам действовать с поспешностью, в которой вы раскаивались бы безмерно всю жизнь.

– Довольно, менестрель, – сказал губернатор, – посмотрим, сможет ли твое письмо быть полезно для меня. Может быть, его действие будет подобно маслу, успокаивающему бушующие волны?

Глава IX

Менестрель не хвастал относительно умения владеть пером. Действительно, ни один священник того времени не сумел бы скорее и красивее написать письмо, какое приготовил он молодому человеку, называвшемуся Августином, сыном менестреля Бертрама.

– Я не запечатываю это письмо, – сказал он сэру Джону Уолтону, – ибо не скрываю в нем тайны и, сказать откровенно, не думаю, чтобы вы узнали из него что-нибудь; но, может быть, не мешает вам взглянуть на него, чтобы убедиться, что оно писано человеком, желающим добра вам и вашему гарнизону.

– Это также и легкое средство для обмана, – отвечал губернатор, – однако все-таки отчасти указывает на то, что вы намерены действовать откровенно. С вами будут обращаться по возможности снисходительно. Я сам отправлюсь в аббатство Святой Бригитты, чтобы допросить молодого человека, и буду молить небо, чтобы он объяснил загадку, причиняющую нам столько беспокойства.

С этими словами они приказал оседлать себе лошадь и спокойно принялся читать письмо менестреля. Вот что в нем было написано:

«Любезный Августин,

Сэр Джон Уолтон, губернатор этого замка, возымел подозрение, о котором я тебе говорил, и которое должно было быть ему внушено нашим прибытием в этот край без явной причины. По крайней мере, я арестован и мне угрожают допросом под пыткой, пока я не объясню цели нашего путешествия. Но меня могут разорвать на части, прежде чем я изменю клятве. Цель этого письма – сказать, что ты рискуешь очутиться в таком же, как я, положении, если ты не уполномочишь меня открыть все этому рыцарю. Но ты должен высказать лишь собственное желание, и верь, что оно слово в слово будет исполнено преданным тебе Бертрамом».

Письмо это не проливало ни малейшего света на тайну. Губернатор перечел его несколько раз и долго вертел в руке в нерешительности. Наконец он вышел в большой зал и сказал сэру Аймеру де Валенсу, что едет в аббатство Святой Бригитты, и попросил его на время своего отсутствия занять место губернатора. Сэр Аймер, конечно, согласился, а дурные их отношения не допустили дальнейших объяснений.

Когда сэр Джон Уолтон прибыл в полуразрушенное аббатство Святой Бригитты, испуганный аббат счел своей обязанностью явиться немедленно к английскому начальнику, благодаря которому монастырь терпел снисходительное обращение англичан и вообще продолжал свое существование в такое опасное время. Уолтон узнал, что сын менестреля был болен с тех пор, как его привел отец по имени Бертрам. По мнению аббата, болезнь эта походила на заразу, свирепствовавшую на границе Англии и перешедшую в Шотландию, производя в последней большие опустошения. Через несколько минут сэр Джон Уолтон вручил аббату письмо, адресованное Августину, и вскоре аббат получил от молодого человека такой дерзкий ответ, что едва решился передать его. Оказалось, что Августин не хотел и не мог принять английского рыцаря, но обещал на другой день после обедни, если губернатору угодно приехать, дать нужные сведения.

– Это не ответ, который обязан дать молодой человек его звания коменданту крепости, – сказал сэр Уолтон, – и мне кажется, отец аббат, что, передавая такое нахальное послание, вы мало позаботились о собственной безопасности.

Аббат задрожал под широкой рясой. Уолтон, приписав это нечистой совести, напомнил ему о его обязанности относительно Англии, и услугах, оказанных ему губернатором, и вероятных последствиях его поведения, если он примет сторону молодого наглеца, манкировавшего власть губернатора провинции.

Аббат поспешил оправдаться. Он поклялся, что безрассудный тон молодого человека происходит от болезненного расположения последнего. Он напомнил губернатору, что как у христианина и английского рыцаря у губернатора были обязанности относительно монастыря, который никогда не подал англичанам ни малейшего повода к жалобам. По мере того как говорил, он, казалось, черпал отвагу в преимуществах своего звания. Он сказал, что не мог допустить ареста больного молодого человека, нашедшего убежище в святилище, чтобы над ним было совершено какое-либо насилие, без положительного обвинения в преступлении, подкрепленного немедленными доказательствами. Дугласы, эти отъявленные деспоты, всегда уважали монастырь Святой Бригитты, и невозможно допустить, чтобы английский король, послушный и покорный сын Римской церкви, выказал меньше уважения к правам этого аббатства, нежели сторонники узурпатора, человека, отлученного от церкви, как этот Роберт Брюс.

Уолтона поколебали эти речи. Он знал, что в то время папа имел огромную власть во всех спорах, куда только хотел вмешаться; он даже знал, что в споре относительно верховной власти в Шотландии его святейшество заявил такие претензии, которые по духу тогдашней эпохи могли казаться более основательными, нежели претензии Роберта Брюса и английского короля Эдуарда. Он понимал, что государь был бы очень недоволен всем, что могло привести к новой распре с церковью. Притом же ему было легко отдать приказ вести наблюдение за монастырем так, чтобы помешать Августину скрыться ночью, и что все равно на другой день он мог бы схватить его. С другой стороны, аббат обещал по истечении срока помочь арестовать молодого человека, если он не представит законных оправданий своего упрямства. Губернатор согласился подождать до завтра.

– По вашей просьбе, отец аббат, – сказал он, – так как вы всегда были верны Англии, я согласен дать нужное время молодому человеку, прежде чем арестовать его, конечно, с тем, чтобы он не удалялся из монастыря, за что возлагается на вас ответственность. На этот предмет я уполномочиваю вас обращаться на Хазелсайдский аванпост, если будет надобность.

– Досточтимый рыцарь, – отвечал аббат, – я не думаю, чтобы с этим молодым человеком нужны были другие меры, кроме убеждения, и смею сказать, что вы одобрите способ, каким я отвечу на ваше доверие.

После этого аббат, как радушный хозяин, предложил рыцарю скромную трапезу, но сэр Джон Уолтон отказался. Прощание его было довольно благосклонно, и он поскакал в замок. Сэр Аймер де Валенс встретил его на подъемном мосту и доложил, что все благополучно. Он сообщил, что от двенадцати до пятнадцати человек, следующих из окрестностей Эйра в Ланарк, прибудут вечером на Хазелсайдский аванпост.

– Очень рад, – отвечал губернатор, – ибо я собираюсь подкрепить гарнизон этого поста. Этот молодой человек, действительный или мнимый сын менестреля, обещал подчиниться завтра допросу. Идущие сюда солдаты принадлежат к войскам вашего дяди, графа Пембрука; а потому могу ли я вас просить сесть на лошадь, встретить их и приказать им оставаться в Хазелсайде до тех пор, пока вы не узнаете что-нибудь новое об этом молодом человеке, который должен открыть какую-то тайну и ответить на письмо, переданное мной через аббата Святой Бригитты. Я выказал слишком много снисхождения в этом деле. Я рассчитываю на вас и надеюсь, что этот молодой человек не успеет скрыться и что вы доставите его сюда как довольно важного арестанта.

– Конечно, сэр Джон, ваши приказания будут исполнены, раз нет других, более значительных, для человека, который после вас занимает первое место в замке.

– Извините, сэр Аймер, если это поручение вам кажется ниже вашего достоинства; наше несчастье, что мы не может понять друг друга, несмотря на то что говорим самым простым языком.

– Я ни словом не оспариваю ваших приказаний, сэр Джон Уолтон, я прошу только инструкций. Что я должен делать, если аббат Святой Бригитты воспротивится исполнению моего поручения?

– Как! – воскликнул губернатор, – со свежим подкреплением у вас будет под командой по крайней мере двадцать человек, вооруженных стрелами и копьями, против пяти или шести робких старых монахов.

– Это правда, сэр Джон, но отлучение от церкви в настоящее время – вещь более сильная, нежели кольчуга, и я не хотел бы быть в числе отлученных.

– Хорошо, недоверчивый и щепетильный молодой человек, – отвечал Уолтон, – знайте, что если этот юноша не сдастся добровольно, то аббат обещал передать его в ваши руки.

Возражать было нечего, и хотя сэр Аймер и считал это поручение ниже собственного достоинства, однако оделся и поехал. Его сопровождали два всадника и оруженосец Фабиан.

Вечер окончился тем шотландским туманом, который в лучшем климате именуется дождем; горы были закрыты облаками и чрезвычайно трудны для проезда; окрестность печальна.

Сэр Аймер временами торопил лошадь. Ему казалось гораздо удобнее проехать через город Дуглас, почти опустевший, ибо обыватели его подвергались такому суровому обращению в тогдашнее смутное время, что большая часть способных носить оружие скрылись в различных частях края. Город был защищен грубым палисадом и плохим подъемным мостом, который вел в такие узкие улицы, что три всадника с трудом могли проехать рядом. На улицах было темно; луна озаряла остроконечные кровли некоторых домов. Не слышалось ни звука домашнего ремесла, ни веселого восклицания, и ни в одном окне не видно было света, ибо древний указ тушить огонь, введенный Вильгельмом Завоевателем в Англии, соблюдался тогда тщательно во всех частях Шотландии, считавшихся подозрительными и расположенными к восстанию, и нет надобности говорить, что все прежние владения Дугласов причислялись к этой категории. Церковь великолепной готической архитектуры была истреблена огнем; но огромные камни удерживали еще большую часть стен и демонстрировали могущество семейства, которое могло воздвигнуть этот храм за свой счет и члены которого с незапамятных времен погребались под его сводами.

Не обращая внимания на эти останки былого величия, сэр Аймер де Валенс проехал мимо и оставил уже за собой разбросанные остатки дугласского кладбища, когда услышал топот лошади, приближавшейся ему навстречу. Валенс явственно различал стук оружия, и привычный слух воина не мог не узнать поступи боевого коня. Невозможность помешать солдатам выходить вечером из их квартир достаточно объяснила бы появление какого-нибудь пехотинца, но труднее было найти причину появления всадника в полном вооружении, которого сэр Аймер при свете луны увидел на другом конце улицы. Может быть, незнакомец также заметил молодого рыцаря и его свиту; по крайней мере, оба воскликнули в одно и то же время: «Кто идет?» – возглас тревоги тогдашнего времени. Ответы «Святой Георгий!» с одной стороны и «Дуглас!» – с другой разбудили мирное эхо маленькой улицы. Валенс пустил лошадь в галоп и скомандовал:

– За мной, все на этого изменника! Живее к воротам, Фабиан, отрежь ему дорогу. Натягивайте луки!

И сэр Аймер взял свое копье наперевес. Но луна в этот момент скрылась, и хоть английский рыцарь рассчитывал, что неприятельскому всаднику едва достанет места разъехаться с ним, он мог только наугад направлять свое копье и продолжал спускаться по улице в полном мраке среди камней, не встречая неприятеля. Он проскакал таким образом около двадцати или тридцати сажень, не встречая всадника, хотя улица была так узка, что лошади не могли не зацепить друг друга. Свита его ощутила род сверхъестественного страха, который английским солдатам внушало одно имя Дугласа, и когда сэр Аймер подъехал к воротам, за ним следовал один лишь оруженосец Фабиан, для которого важнее всего был голос его любимого господина.

У этих ворот стоял караул английских стрелков, которые выскочили из гауптвахты в большой тревоге, когда сэр Аймер подъехал к ним.

– Негодяи! – воскликнул Валенс, – разве так исполняют свои обязанности? Какой изменник прошел мимо вас, провозгласив имя Дугласа?

– Мы ничего подобного не слышали, – отвечал старший.

– Это значит, пьяницы, что вы все перепились и спали! – воскликнул молодой рыцарь.

Солдаты оправдывались, но со смущением, что усиливало подозрения сэра Аймера. Он громко потребовал факелов, свечей, и малочисленные обыватели начали появляться, разумеется, против воли, принося свет, каким располагали. Они с удивлением выслушали рассказ английского рыцаря; но хотя он был засвидетельствован свитой, они не поверили и предполагали скорее, что англичане искали случая затеять ссору с обывателями, обвиняя их в приеме по ночам сторонников прежнего владельца. Они уверяли, впрочем, что были тут ни при чем, и старались проявить бурную деятельность, освещая факелами все углы, чтобы открыть всадника-невидимку. Если обыватели считали, что все это было лишь предлогом для того, чтобы обвинить их в измене, то англичане, со своей стороны, не менее были расположены к подозрению. Однако женщины, начинавшие выходить из домов, нашли разгадку, которая в то время показалась весьма достаточной. Они сказали, что это был черт: мысль, приходившая уже на ум свите молодого рыцаря, ибо казалось невозможным, чтобы огромный всадник мог проскользнуть по улице, с одной стороны, между постом отличных стрелков, а с другой – между рыцарем и его всадниками. Обыватели почти ничего не говорили и продолжали выражать притворное участие в этой тревоге и в желании сэра Аймера открыть ее причину.

Наконец среди шума послышался голос женщины:

– Где этот английский рыцарь? Я могу сказать, где он найдет особу, которая может ему помочь выйти из затруднительного положения.

– А что это за особа, добрая женщина? – спросил сэр Аймер, начинавший терять терпение, видя, что потратил столько времени на бесполезные и смешные поиски. Появление вооруженного сторонника Дугласов в их родном городе казалось делом серьезным, требовавшим разъяснения.

– Приблизьтесь ко мне, – отвечала женщина, – и я назову имя того, кто может рассказать вам обо всем, что случилось..

Сэр Аймер, выхватив факел у одного из окружающих и подняв его, увидел пожилую женщину высокого роста. Когда он к ней приблизился, она сказала ему серьезно:

– У нас прежде много было ученых людей, способных объяснить всякую загадку. Вы сами, господа, постарались уменьшить их количество. Как бы то ни было, а теперь труднее отыскать добрый совет в стране Дугласов.

– Добрая женщина, – сказал Валенс, – если вы объясните мне это происшествие, я подарю вам самого лучшего сукна на юбку.

– Нет, я не могу вам помочь в этом случае, – отвечала старуха. – Но я хотела бы быть уверена, что человек, которого я вам назову, не потерпит ни вреда, ни насилия. Обещаете ли вы мне это рыцарским словом и честью?

– Конечно, – отвечал сэр Аймер, – он получит даже награду за хорошие сведения; и, кроме того, обещаю ему прощение, если он в чем-нибудь замешан.

– Он ни в чем не замешан, – возразила старуха, – это добрый старик Повгейд, надсматривающий за монументами, которые не разрушили англичане. Я говорю о старом могильщике Дугласской церкви; он может рассказать вам столько историй о прежних людях, что вы и устанете слушать.

– Знает ли кто-нибудь, о ком говорит эта старуха? – спросил рыцарь.

– Предполагаю, – отвечал Фабиан, – что она говорит о старом болтуне – этой ходячей летописи и истории здешнего города.

– И который, – прибавил сэр Аймер, – знает столько же, сколько и она, о нашей встрече. Но где же этот могильщик? Ему могут быть известны тайники, которые часто делались в готических зданиях. Ну, ведите меня, добрая женщина.

– Мы недалеко от его дома.

Старуха пошла вперед, а за ней последовал сэр Аймер, отдавший свою лошадь оруженосцу, с приказанием быть готовым явиться на его призыв.

В развалинах церкви путь стал затруднителен.

– Уверены ли вы, – спросил рыцарь, – что кто-нибудь живет в этих развалинах? Мне кажется, что вы ведете меня в обитель мертвых.

– Может быть, вы и правы, – отвечала старуха с мрачной улыбкой. – Эй! Повгейд! Лазарус Повгейд! С вами желает говорить благородный английский джентльмен, офицер крепостного гарнизона, – прибавила она.

Вслед за этим послышались шаги старика, такие медленные, что дрожащий свет от лампы, которую он нес в руке, озарил стены и развалины задолго до появления его самого.

Одежда его была в беспорядке, потому что он встал внезапно, ибо по случаю строгого запрещения иметь по вечерам огонь обыватели Дугласской долины употребляли на сон то время, которое не могли посвятить какому-нибудь более полезному занятию. Могильщик был человеком большого роста, истощенным от старости и лишений. Он держался согнувшись, от привычки рыть могилы; в руках у него была маленькая лампа, которую он нес таким образом, чтобы осветить лицо рыцаря. Черты старика, не представляя ни красоты, ни приятности, выражали ум и некоторое достоинство. Монашеский костюм придавал ему какую-то важность.

– Чего вы желаете от меня, молодой человек? – спросил могильщик. – Ваша молодость и щегольской вид обличают человека, который не имеет надобности в моем ремесле ни для себя, ни для других.

– Действительно, я живой человек, – отвечал рыцарь, – и поэтому не нуждаюсь в услугах заступа и лопаты. Вы видите, что я не в трауре и, значит, не потребую услуги для кого-нибудь из близких. Я желаю задать вам несколько вопросов.

– Что бы вы ни потребовали, надобно исполнить, – сказал могильщик, – ибо вы теперь один из наших начальников и, как видно, человек знатный. Итак, пожалуйте за мной в мое убогое жилище. Некогда у меня было лучшее помещение; но в настоящее время люди и получше меня довольствуются худшим.

Он отворил низкую дверь в комнату со сводом, где жил, по-видимому, в совершенном одиночестве. Пол, устланный плитами, по надписям на которых можно было судить, что плиты эти прежде лежали на могилах, был чисто выметен, а дым очага, горевшего в одном углу, выходил в отверстие. Заступ, лопата и другие орудия, необходимые могильщику, были разбросаны, а пара скамеек, грубый стол и простая кровать составляли всю мебель. В конце комнаты почти вся стена была занята большим щитом, какие ставились над гробницами знатных людей, с шестнадцатью квадратами, явственно расписанными гербами.

– Присядем, – сказал старик, – в этом положении уши мои легче услышат то, что вы мне скажете, и моя одышка пройдет, так что и мне удобнее будет говорить с вами.

Приступ сухого кашля подтвердил его жалобу. Молодой рыцарь сел у огня на скамейку. Старик отправился в угол и принес в переднике кучу деревянных обломков, из которых иные сохранили обивку черным сукном, а другие были пробиты черными или желтыми гвоздями.

Старик бросил эти обломки гробов в камин, и они, подымив немного, вскоре загорелись.

– Вы удивляетесь, – сказал старик, – и, может быть, сэр рыцарь, никогда не видели, как остатки последнего жилища мертвых доставляют живым посильные удобства. А теперь позвольте спросить о причине вашего прихода.

– Я буду говорить ясно, – отвечал сэр Аймер, – и ты увидишь, что мне необходимы такие же ответы. Я встретил на улице этого города человека, которого видел лишь мельком при свете луны и который смел провозгласить военный клич Дугласа. Насколько я мог заметить, у этого дерзкого всадника такие же смуглые черты, как и у членов этого семейства. Меня уверяли, что ты можешь разъяснить мне это странное обстоятельство, которое как английский рыцарь и представитель короля Эдуарда я обязан расследовать.

– Позвольте вам объяснить, – сказал старик, – Дугласы прежних поколений – мои ближайшие соседи и, по мнению суеверных обитателей этого города, удостаивают меня посещениями. Но я могу принять на свою совесть ответственность за их доброе поведение и ручаюсь, что ни один из этих старинных баронов не огласит снова своим военным кличем городов и деревень своей родины. Вы окружены, сэр рыцарь, людьми, о которых мы говорим оба. У нас под ногами, в небольшом склепе, лежит первый представитель этого могущественного рода, сделавшегося действительно знаменитым. Это тот, которого Тан Атол представил шотландскому королю под именем Шолто Дхугласс, или Человек-Железо, и подвиги которого способствовали торжеству его государя. Согласно этой легенде, он дал имя нашей долине и городу, хотя другие уверяют, что этот род принял имя от названия реки, называвшейся так с незапамятных времен, гораздо раньше, чем построены крепости на ее берегах. Другие его потомки, Ичейн или Гектор I, Ород или Хью, Уильям и Гилмор, воспетый столькими менестрелями за его подвиги под знаменем Карла Великого, короля Французского, погребены были здесь последовательно, но память их недостаточно предохранена от истребления временем. Осталось нечто от их воинских подвигов, от их власти и, увы, от их великих преступлений. Мы знаем также кое-что о лорде Дугласе, который; заседал в парламенте в Форфаре, где председательствовал король Малькольм I; до нас дошли сведения, что из страсти к охоте на диких оленей он велел построить себе в Эттрикском лесу башню Блэкхауз, которая, может быть, существует и доныне.

– Извините, почтеннейший, – сказал рыцарь, – но мне некогда слушать родословную дома Дугласов.

– Каких же других сведений вы могли ожидать от меня, – спросил могильщик, – если не тех, которые относятся к этим героям? Я уже объяснил, где лежит этот род до царствования короля Малькольма I. Я могу вам также сказать о другом склепе, где погребены сэр Джон Дуглас-Берн, сын его лорд Арчибальд и третий Уильям, известный контрактом, который он заключил с лордом Абернети. Наконец, я могу вам дать сведения и о том, кому именно принадлежал этот благородный и знаменитый щит. Неужели вы обижены на этого знатного вельможу, которого я не поколеблюсь назвать своим покровителем, даже если это будет стоить мне жизни? Разве вы намерены оскорбить его останки? Это была бы жалкая победа, и неприлично рыцарю, благородному джентльмену, приходить, чтобы надругаться над мертвым воином, против которого при его жизни немногие рыцари осмеливались направлять свои копья. Он умер, защищая отечество, но ему не выпало счастья, как большей части его предков, сложить голову на поле битвы. Плен, болезнь, горе, причиненное бедствиями родины, заставили его окончить свои дни на чужой земле в темнице.

Голос старика оборвался, и сэр Аймер не смог продолжать свой допрос с такой строгостью, какой требовала его обязанность.

– Старик, – сказал он, – я не требую у тебя всех этих подробностей, они мне и бесполезны, и неприятны. Твой долг – отдать справедливость прежнему твоему господину; но ты мне не объяснил, каким образом я встретил в этом городе сегодня вечером, полчаса назад, всадника с гербами семейства Дугласа Черного, который провозгласил военный клич, словно для того, чтобы подразнить завоевателей своей родины.

– Конечно, – отвечал могильщик, – не мое дело объяснять подобные фантазии, если не предположить, что какое-нибудь привидение из рода Дугласов приблизилось к родным могилам. Мне кажется, что такой темной ночью, как сегодняшняя, самое белое лицо может показаться смуглым, и я не удивляюсь, что военный клич, издаваемый некогда в этой стране тысячами голосов, исходит иногда из груди воина-одиночки.

– Вы дерзки, старик, – сказал английский рыцарь. – Подумайте, что ваша жизнь в моей власти и что, может быть, я обязан в случае надобности подвергнуть вас жестокой пытке.

Старик медленно приподнялся; огонь освещал его исхудалые черты; он указал на тусклую лампу, стоявшую на столе, и, смотря с невозмутимой твердостью и даже с некоторым достоинством в глаза собеседнику, сказал:

– Молодой английский рыцарь, вы видите эту лампу, предназначенную освещать могильные своды; она очень непрочна. Без сомнения, в вашей власти потушить пламя или совсем уничтожить лампу; но даже если вы будете только грозить и тому, и другому, вы увидите, какое действие произведет эта угроза. Узнайте, что вы не имеете больше власти и над слабым смертным, которому угрожаете казнью. Вы можете оторвать мое тело от старых костей; но хотя я и буду мучиться, однако это не окажет вам услуги. Лета мои ставят меня выше вашей жестокости. Если вы сомневаетесь в этом, зовите своих палачей и велите начинать пытку. Ни угрозы, ни мучения не исторгнут у меня ни слова больше того, что я расположен сказать вам добровольно.

– Вы шутите со мной, старик, – сказал Валенс. – Вы говорите так, словно знаете какую-то тайну об этих Дугласах, которых считаете богами, а между тем отказываетесь дать мне объяснение.

– Вы скоро узнаете все, что в состоянии рассказать вам бедный могильщик, но то, что он вам скажет, не увеличит ваших сведений касательно живых. Нельзя отрицать, что появляются привидения…

– Старик, – сказал сэр Аймер, – ты не можешь предполагать, что я удовольствуюсь такими ответами. Однако я благодарю небо, что не решился поднять на тебя руку. Мой оруженосец и два всадника арестуют тебя и отведут к сэру Джону Уолтону, губернатору замка и долины: пусть он поступит с тобой по своему усмотрению. Это человек, который не поверит ни твоим привидениям, ни душам, выходящим из чистилища. Эй, Фабиан! Войди сюда и возьми с собой двух стрелков.

Оруженосец, находившийся у входа в подземелье, появился с двумя стрелками.

– Доставьте этого старика, – сказал рыцарь, – на лошади или в носилках, к почтенному сэру Джону Уолтону. Ты, Фабиан, расскажи ему, что сам видел, и прибавь, что этот старый могильщик, которого я посылаю ему для допроса, знает больше о таинственном всаднике, нежели хочет сказать, ибо уверяет, что это один из древних Дугласов, вышедший из гробницы. Ты можешь также сказать, что, по моему мнению, либо нужды и восторженность тронули его рассудок, либо он участвует в каком-нибудь заговоре, затеваемом в этом краю. Можешь прибавить, что я не слишком буду церемониться с молодым человеком, находящимся в аббатстве Святой Бригитты, ибо есть что-то подозрительное во всем совершающемся вокруг нас.

Фабиан обещал повиноваться, и рыцарь, отозвав его в сторону, приказал ему вести себя в этом деле очень осторожно, так как губернатор не слишком-то обращал внимание на его мнение, и что по этому случаю им надобно держать ухо востро в деле, от которого могла зависеть безопасность замка.

– Не бойтесь ничего, сэр рыцарь, – отвечал молодой человек. – Вы можете быть уверены, что я в точности исполню ваши приказания, и мне нужно не много времени, чтобы проехать в замок, даже двигаясь тихо, из внимания к этому старику.

– Обращайтесь с ним гуманно, – сказал рыцарь. – А ты, старик, если не чувствителен к угрозам, можешь подвергнуться более суровой каре, нежели все мучения, каким можно предать твое тело.

– Значит, вы можете мучить мою душу? – спросил могильщик.

– Да, мы обладаем этой властью. Мы истребим все монастыри и церкви, где молятся за души Дугласов, или позволим монахам оставаться в них лишь с тем условием, что они будут молиться за душу короля Эдуарда I; и если мертвые Дугласы лишатся помощи молитв и панихид в этих церквах, то могут считать, что твое упрямство было тому причиной.

– Подобное мщение, – возразил старик прежним смелым тоном, – будет более приличествовать адскому духу, нежели христианскому.

Оруженосец поднял руку, однако рыцарь удержал его.

– Не трогай его, Фабиан, – сказал сэр Аймер, – он очень стар и, может быть, помешан. А ты, могильщик, подумай хорошенько.

С этими словами рыцарь вышел из развалин, сел на лошадь и, повторив Фабиану приказание вести себя осторожнее, поехал к южным воротам, где еще сделал караулу выговор за оплошность.

Оттуда он поспешил в Хазелсайд с конвоем, в котором недоставало Фабиана. После продолжительной, хотя и быстрой, езды он очутился на ферме Томаса Диксона, где уже застал отряд, пришедший из Эйра. Он тотчас же послал стрелка известить о своем приезде аббата Святой Бригитты и его молодого гостя, сказав при этом, что стрелок должен наблюдать за последним до его прибытия.

Глава X

Сэр Аймер де Валенс поехал почти вслед за стрелком в монастырь и немедленно потребовал аббата. Последний предстал с недовольным видом человека, поднятого не в пору с постели, хотя и старался скрыть свое недовольство.

– Судя по всему, ваше превосходительство поздно выехали из замка, – сказал он. – Могу ли я узнать тому причину, после договора, так недавно заключенного мной с губернатором?

– Надеюсь, почтенный отец, – сказал рыцарь, – что вы ее не знаете. Подозревают – и я сам видел этой ночью нечто, подтверждающее эти слухи, – что некоторые из упорных бунтовщиков этого края начинают свои опасные затеи, клонящиеся к устранению гарнизона, и я приехал к вам узнать, не пожелаете ли вы оправдать все благодеяния, оказанные вам английским королем, способствуя открытию замыслов его неприятелей.

– Нет ни малейшего сомнения, – отвечал отец Джером взволнованным голосом. – Бесспорно, моя прямая обязанность сказать все, что я знаю, если я знаю что-нибудь, могущее быть вам полезным.

– Почтенный отец, – возразил английский рыцарь, – хотя ручаться за человека в настоящее время есть большая смелость, однако скажу откровенно: я смотрю на вас как на верноподданного английского короля и надеюсь, что вы и останетесь таким всегда.

– Хорошо мне за это платят! – воскликнул аббат, – Поднимают в полночь с постели для допроса рыцаря, может быть, самого младшего в своем сословии…

– Почтенный отец, – сказал молодой человек, – бедствия времени должны научить вас терпению. Обратите внимание, что обязанность, исполняемая мной в настоящую минуту, не доставляет мне удовольствия. Если вспыхнет бунт, мятежники, гневающиеся на вас за признание английского государя, могут повесить вас на шпиле колокольни; если же вы обеспечили свое спокойствие каким-нибудь тайным сговором с бунтовщиками, то английский губернатор, который рано или поздно одержит верх, не преминет наказать вас как мятежника.

– Вы можете заметить, сын мой, – отвечал видимо смущенный аббат, – что я поставлен между двух огней. Уверяю вас, что если кто-либо обвиняет меня в сговоре с бунтовщиками против английского короля, то я готов отвечать самым откровенным образом на все ваши вопросы. Позвольте мне только выпить лекарство.

Сказав это, он кликнул монаха, дал ему большой ключ и сказал несколько слов на ухо. Вместимость чаши, принесенной монахом, свидетельствовала о большой дозе лекарства, а крепкий запах подтвердил подозрения рыцаря, что этот настой состоял большей частью из того, что называлось в те времена «дистиллированной водой» – продукта, известного в монастырях прежде, нежели он появился у мирян. Аббат осушил чашу одним махом, и голос его стал увереннее. Он сказал, что лекарство значительно его подкрепило и что он готов отвечать на все вопросы, которые задаст ему молодой и храбрый друг.

– Теперь, – сказал рыцарь, – вы знаете, мой отец, что незнакомцы, путешествующие по этой стране, первые должны подвергаться нашим допросам. Что думаете вы, например, о молодом Августине, который считается сыном менестреля Бертрама и гостит несколько дней у вас в монастыре?

– Все, что я знаю относительно этого молодого человека, заставляет меня верить, что его политические и религиозные чувства весьма благонамеренны, тем более что мне его поручил человек вполне почтенный…

И аббат поклонился рыцарю, как бы считая свой ответ убедительным.

– Правда, достойный отец, я рекомендовал вам этого юношу, сказав, что он характера кроткого и миролюбивого, и прибавил, что, по моему мнению, бесполезно употреблять к нему строгость, к которой прибегают в иных подобных случаях; но свидетельство о его невиновности не показалось удовлетворительным моему начальнику, и по его приказанию я приехал к вам за более подробными сведениями. Можете судить о важности дела, раз мы разбудили вас в такое позднее время.

– Я могу только поклясться моим званием и покровительством Святой Бригитты, – отвечал аббат, – что если в этом деле существует какое-нибудь зло, то я ничего не знаю, и вряд ли пытка заставит меня дать другое показание. Если этот молодой человек выказал какие-нибудь признаки неблагонамеренности или измены, то могу верить, что не в моем присутствии, а между тем все это время я внимательно наблюдал за его поведением.

– В каком отношении и с какими результатами? – спросил рыцарь.

– Ответ мой будет искренним и откровенным. Говоря правду, я боялся в первые минуты, чтобы гость этот не был немного беспокойным, ибо сумма, внесенная им в монастырь, была достаточно значительна, чтобы он осмелился потребовать у нас большего внимания, чем мы обыкновенно оказываем странникам.

– И тогда вы были бы обязаны возвратить часть денег, которые у него взяли?

– Это было бы условие, совершенно противное нашим правилам, – отвечал аббат. – Что раз внесено в сокровищницу Святой Бригитты, то не возвращается – таковы наши постановления. Но об этом, благородный рыцарь, не было и разговора. Кусок белого хлеба и кружка молока – вот все, что необходимо для этого молодого человека на целый день, и я единственно лишь для его здоровья велел внести к нему в келью постель более мягкую и теплую, чем требуется по нашим суровым правилам.

– Но выслушайте меня внимательно и отвечайте откровенно, – сказал рыцарь. – Существуют ли какие-нибудь отношения у этого молодого человека с членами вашей общины и с кем-нибудь вне монастыря? Припомните хорошенько и отвечайте обстоятельно, от этого зависит безопасность вашего гостя и ваша собственная.

– Как истинный христианин, – сказал аббат, – отвечаю, что я не заметил ничего, что могло бы оправдать подозрения вашего превосходительства. Августин, весьма не похожий на молодых людей, воспитанных в свете, искал преимущественно общества сестер, находящихся в монастыре Святой Бригитты, предпочитая беседы с сестрами беседам с монахами, моими братьями, хотя есть между нами люди с познаниями и приятного обращения.

– Злословие может найти предлог для объяснения такого предпочтения, – сказал рыцарь.

– Да, – отвечал аббат, – если бы дело шло не о сестрах Святой Бригитты, которые почти все либо испытали жестокое воздействие времени, либо подверглись несчастному случаю и утратили красоту до поступления в обитель.

И аббат не смог удержаться от веселого жеста, вообразив, вероятно, какие победы могли бы одержать его обиженные судьбой сестры. Английский рыцарь, хорошо зная сестер, тоже улыбнулся.

– Я вполне понимаю благочестивых сестер, – сказал он, – если они хотят очаровать больного чужестранца заботливым участием и вниманием.

– Конечно, – сказал аббат, принимая серьезный тон, – сестра Беатриса вполне может очаровать своим умением делать конфеты и консервы, однако я очень хорошо помню, что молодой человек их не пробовал. Сестра Урсула не столько была обижена природой, сколько последствиями одной случайности. Но вашему превосходительству известно, что если женщина дурна собой, то мужчины мало заботятся узнать, какая была тому причина. Если позволите, я пойду посмотреть, в каком состоянии находится молодой человек, и приведу его сюда.

– Пожалуйста, отец аббат, ибо дело спешное, и я прошу вас пристально следить за поведением этого юноши. Я буду ожидать вас и увезу его с собой в замок либо оставлю его здесь, смотря по обстоятельствам.

Аббат поклонился, обещал все исполнить и пошел в келью Августина, желая выполнить по возможности требования сэра Аймера, на которого смотрел как на покровителя.

Отсутствие его продолжалось долго, и это промедление начинало казаться Валенсу подозрительным, как вдруг аббат возвратился, и лицо его выражало смущение и беспокойство.

– Извините, ваше превосходительство, что заставил вас долго дожидаться, – сказал Джером, – но я сам не мог быстро справиться с этим мальчиком. Во-первых, заслышав мои шаги, он, вместо того чтобы отворить дверь, запер ее на задвижку. Надобно сказать, что задвижка эта приделана по приказанию сестры Урсулы, чтобы не тревожили его сна. Я ему сказал, что он немедленно должен явиться к вам и приготовиться следовать за вами в замок Дуглас; он не хотел отвечать мне ни слова. Часовой стоит у двери его кельи, из которой, по уверению сестер, нет другого выхода. Наконец дверь отворилась, и молодой человек вышел, одетый по-дорожному. Кажется, он снова страдал припадком своей болезни. А может быть, он подвергся тому умственному расслаблению, которое бывает неизбежным следствием этой болезни. Теперь он ведет себя спокойнее, и если вашему превосходительству угодно, вы можете видеть его.

– Пусть войдет, – сказал рыцарь.

Прошло много времени, пока аббат, употребляя все красноречие, уговорил молодую даму, надевшую мужской костюм, явиться к сэру Аймеру. Когда она вошла в зал, лицо ее еще сохраняло следы слез, и у нее был несколько надутый вид молодой девушки, которая решила действовать по-своему и не давать отчета в своем поведении. Внезапное пробуждение не помешало ей тщательно позаботиться о своем туалете и приладить одежду странника таким образом, чтобы невозможно было узнать ее пола. Но поскольку вежливость не позволила ей предстать в широкополой шляпе, она вынуждена была явиться с открытым лицом. Рыцарь увидел прелестные черты, не вступавшие, однако, в противоречие с ее костюмом. Войдя в зал, она приняла более смелые и решительные манеры.

– Ваше превосходительство, английский, рыцарь, – сказала она, – я не сомневаюсь, что вы обладаете качествами, подобающими этому званию. Я бедный молодой человек, обязанный по причинам, которых объяснить не могу, путешествовать в опасном краю, где меня подозревают без всякой законной причины в участии в заговорах, которые противны моим интересам, ненавидимы мной до глубины души и от которых я оправдываюсь самым невразумительным образом, призывая на свою голову все проклятия нашей религии. А между тем вы, несмотря на мои торжественные протесты, не хотите мне верить и собираетесь поступить со мной, как с виновным. Я должен вам сказать, сэр рыцарь, что, действуя подобным образом, вы совершите большую и жестокую несправедливость.

– Я постараюсь избежать этого несчастья, – сказал рыцарь, – предоставив все губернатору, сэру Джону Уолтону, который скажет, что надо делать. Теперь моя единственная обязанность – отвезти вас к нему в замок Дуглас.

– В самом деле? – спросил Августин.

– Непременно, – отвечал рыцарь, – а иначе я буду отвечать за неисполнение обязанностей.

– Но если я обяжусь вознаградить вас значительной суммой денег, уступкой земель…

– Довольно! – воскликнул рыцарь, – нет ни земель, ни денег, – предположив, что они у вас есть, – которые могли бы вознаградить за потерю чести. Притом же, любезнейший, если бы я даже и решился на подобную алчность, то как вам поверить?

– Значит, я должен приготовиться следовать за вами в замок Дуглас и явиться к сэру Джону Уолтону? – спросил Августин.

– Надобно решиться, молодой человек, ибо если вы не сделаете этого добровольно, я должен буду прибегнуть к силе.

– А что же будет с моим отцом?

– Это будет зависеть от вашей и его сознательности. У вас есть какая-то тайна: письмо, переданное вам сэром Джоном Уолтоном, ясно свидетельствует об этом, и для вас будет гораздо лучше открыть ее, нежели подвергать себя неприятностям. Верьте, что ваша участь зависит от вашей откровенности.

– Значит, я должен готовиться в путь, потому что вы этого требуете. Но жестокая болезнь преследует меня до сих пор, и аббат Джером, медицинские познания которого всем известны, сам скажет, что я не могу путешествовать, не рискуя жизнью, и что во время пребывания в монастыре я отказывался от обязательных приглашений Хазелсайдского гарнизона участвовать в их прогулках из-за боязни заразить ваших солдат.

– Молодой человек говорит правду, – заметил аббат. – Ваши стрелки несколько раз присылали ему приглашение разделить с ними военные игры или развлечь их какими-нибудь балладами; но он постоянно отказывался, и, по-моему, причиной этому была его болезнь.

– Значит, вы полагаете, отец аббат, – сказал сэр Аймер, – что действительно опасно перевозить сегодня ночью этого молодого человека в замок, как я предполагал?

– Без сомнения, – отвечал аббат, – бедный молодой человек может не только получить рецидив, но я опасаюсь, как бы не заразился ваш гарнизон, так как не приняты никакие меры предосторожности, ибо эта болезнь именно опаснее в последнем периоде, нежели в первом.

– В таком случае, мой молодой друг, – сказал рыцарь, – вы разделите вашу комнату с моим стрелком, которого я дам вам в качестве часового.

– Отлично, – сказал Августин, – лишь бы мое несчастное соседство не повредило здоровью бедного солдата.

– Он может стоять на часах и за дверью, – молвил аббат.

– Хорошо, – сказал сэр Аймер, – но уверены ли вы, что он не сбежит?

– Комната не имеет другого выхода, – ответил монах, – но чтобы вас совершенно успокоить, я при вас же загорожу дверь.

– Согласен, – сказал Валенс. – Я в таком случае тоже прилягу, не снимая кольчуги, а потом на рассвете, Августин, вы будьте готовы тронуться в путь.

С зарей после утренней молитвы рыцарь потребовал арестанта. Аббат подвел сэра Аймера к двери Августина. Часовой, стоявший с протазаном, объявил, что не слышал ночью в комнате ни малейшего шума. Аббат тихо постучался в дверь, но не получил ответа. Вторичная попытка тоже была безуспешной.

– Что это значит? – воскликнул аббат, – вероятно, больной лишился чувств.

– Скорее боюсь, как бы он не убежал, – сказал рыцарь, – ибо тогда нам с вами предстоит ответить за все: мы не должны были терять его из виду до рассвета.

– Несчастье, предсказываемое вашим превосходительством, мне кажется едва ли возможным, и я твердо убежден, что вы ошибаетесь.

– А вот мы увидим, – сказал рыцарь. – Эй! Принесите лом и отворите дверь.

На этот зов собрались монахи и два или три солдата, которые уже седлали лошадей. Рыцарь подтвердил приказание выломать дверь – это операция продолжалась недолго, и когда дверь слетела с петель, сэр Аймер, сопровождаемый аббатом, бросился в келью. Она была пуста!

Глава XI

Исчезновение мнимого молодого человека, внушившего, как мы надеемся, участие читателю, требует, чтобы мы пояснили это происшествие.

Когда накануне вечером Августин был заперт в келью рыцарем и аббатом, к нему осторожно подошла сестра Урсула, успевшая пробраться к нему в комнату и спрятаться за кроватью. Контраст был чрезвычайный между уродливой одноглазой старухой и прелестной молодой женщиной.

– Вы знаете, – сказал мнимый Августин, – всю мою печальную историю, – можете ли и хотите ли вы помочь мне? Если я не могу надеяться на это, любезная сестра, то скорее вы будете свидетельницей моей смерти, нежели бесчестья. Нет, сестра Урсула, я не хочу, чтобы на меня с презрением показывали пальцами, как на безумную, пожертвовавшую всем ради человека, в привязанности которого она еще не удостоверилась. Я не хочу, чтобы меня везли к Уолтону, чтобы под страхом пытки открыться как женщина, в честь которой он совершает подвиг и занимает Опасный замок. Без сомнения, он охотно женился бы на девушке с богатым приданым; но кто же мне поручится, что я внушу ему необходимое уважение, лестное для всякой женщины, и что он простит меня за смелость…

– Полно, дочь моя, не отчаивайтесь, – отвечала монахиня, – ибо я могу вам помочь и, конечно, желаю этого. У меня, быть может, больше средств быть вам полезной, нежели кажется, и будьте уверены, что я употреблю их все. Леди Августа Беркли, богатая наследница, попадает под опеку короля после смерти родителей и рискует быть выданной замуж за королевского любимца, которого мы в этих шотландских долинах не боимся называть истинным тираном.

– Я не разделяю вашего мнения, сестра, – сказал мнимый странник, – а между тем справедливо, что тот кузен льстеца Гавистона, за которого король хотел выдать меня, не имел ни власти, ни достоинства. Между тем слава сэра Джона Уолтона дошла до меня; я с участием слушала рассказы о рыцарских подвигах воина, славного блестящими качествами, но бедного благами земными. Я видела этого Джона Уолтона и сознаюсь, с тех пор мысль моя укрепилась. Мне казалось, что девица знатного английского семейства найдет своему богатству более почетное и законное употребление, вознаграждая такого храброго рыцаря, как Уолтон, нежели поправляя расстроенные дела французского нищего, не имеющего другой заслуги, кроме родства с человеком, ненавидимым всеми в Англии, за исключением ослепленного монарха.

– Благородное намерение, дочь моя, – сказала монахиня. – Может ли что-нибудь быть достойнее намерения великодушной девицы, обладающей богатством, красотой, знатностью, поделиться всем этим с бедной, но геройской добродетелью!

– Так я решилась, любезная сестра, но я, может быть, недостаточно открыла вам способ, который рассчитываю употребить в этом деле. По совету старого менестреля нашего дома, который теперь находится под арестом в замке, я давала большой бал накануне Рождества и разослала приглашения всем рыцарям благородного рода, которые проводили время в поиске турниров и приключений. По окончании пира Бертрам, как было условлено между нами, взял свою арфу. Он пел среди глубокой тишины, в какой подобает слушать такого знаменитого менестреля. Предметом песнопений он избрал замок Дуглас, или, как назвал его поэт, Опасный замок. «Где воины великого Эдуарда I? – пел менестрель. – Английское королевство не может найти храброго, опытного рыцаря для защиты всего лишь одного северного замка от шотландских мятежников, которые поклялись вернуть его себе до окончания года. Где благородные дамы, улыбка которых так ободряла рыцарей креста Святого Георга? Увы! Дух любви и рыцарства почти исчез между ними. Рыцари наши довольствуются робкими вылазками, а наши наиболее благородные наследницы становятся добычей чужестранцев, словно в нашем отечестве нет человека, достойного искать их руки!» Здесь арфа умолкла. Я была так взволнована песнью менестреля, что, краснея, поднялась с места и, сняв с шеи золотую цепь, на которой висел крест, поклялась, с согласия короля, отдать свою руку и состояние своих предков храброму рыцарю благородного рода, который сможет удержать замок Дуглас в течение года и одного дня. Я снова села, милая сестра, среди грома рукоплесканий, которыми гости выразили свой восторг при моем предложении. Но вскоре воцарилось молчание между молодыми рыцарями, которые расположены были принять это предложение, даже рискуя навязать себе на шею Августу Беркли.

– Стыд тому, кто подумал бы подобным образом! – сказала сестра Урсула. – Когда одна ваша красота была бы предложена в награду мужеству, все рыцари должны были бы пренебречь опасностями двадцати замков Дуглас скорее, нежели упустить случай воспользоваться вашей благосклонностью.

– Так, может быть, они и думали, но речь шла о том, что они рисковали утратить расположение Эдуарда, решившись перечить королевским намерениям относительно меня. Наконец, к величайшей мой радости, единственным человеком, выказавшим желание воспользоваться моим предложением, оказался Джон Уолтон, а поскольку он при этом осторожно прибавил, что решился на это только с согласия короля, то надеюсь, что он не утратил высочайшей благосклонности.

– Будьте уверены, благородная и великодушная леди, вам нечего бояться того, что ваша почтенная преданность принесет тому, кого вы любите, неудовольствие английского короля. Мы не совсем чужды делам мира даже в уединении монастыря Святой Бригитты. Ходит слух среди английских солдат, что ваш король, это правда, был огорчен, что вы осмелились выразить свою волю, противоречившую его намерениям; но, с другой стороны, рыцарь, которому вы благоволите, сэр Джон Уолтон, человек высокой репутации…

– Ах, милая, сестра Урсула! – воскликнул, вздыхая, Августин. – Сколько еще продлится наше тяжкое испытание? Ко мне беспрерывно доходили страшные вести об опасностях, угрожавших моему рыцарю. Наконец в припадке безумия я решила переодеться в мужское платье и, убедившись собственными глазами, на что обрекла я своего рыцаря, решилась принять для сокращения срока такие меры, какие подскажет мне ситуация в замке Дуглас, и, говорить ли? – вид сэра Джона Уолтона. Может быть, милая сестра, вы не поймете, как я могла решиться на это; но подумайте, ведь это произошло вследствие восторженности…

– Увы, – ответила сестра Урсула, принимая самое теплое участие по отношению к молодой леди, – не думайте, что я не понимаю движений, внушенных любовью. Выслушайте мою историю и судите, могу ли я быть нечувствительной. Не бойтесь потерять время. Надобно подождать, пока улягутся хазелсайдские соседи, прежде чем я доставлю вам средства к побегу; вам необходимо иметь верного проводника в наших местах, который был бы также вашим покровителем в это смутное время. Поэтому нам надо подождать не меньше часа, и вам, вероятно, любопытно будет выслушать повесть о моих страданиях.

Леди Августа изъявила согласие.

– Мои несчастья начались гораздо раньше, чем меня стали называть сестрой Урсулой, когда я поступила послушницей в этот монастырь. Отец мой был благородным нормандцем, который, подобно большинству своих соотечественников, искал и нашел свою удачу при дворе шотландского короля. Его назначили шерифом этого графства, и Морис де Гатли, или де Готлье, считался в числе богатейших и могущественных баронов Шотландии. Да и зачем мне умалчивать, что дочь этого барона, называвшаяся тогда Маргаритой де Готлье, была красивейшей девушкой края. Мне можно извинить эту щепетильность, ибо, если бы я этого не сказала, вы с трудом поверили бы, что некогда я походила на прелестную леди Беркли. Это было в то время, когда возникли гибельные раздоры между Брюсом и Балиолем, так долго терзавшие эту страну. Отец мой, убежденный своими соотечественниками, имевшими силу при дворе Эдуарда, стал ревностно участвовать в деле англичан и сделался горячим сторонником сперва Джона Балиоля, а потом английского короля. Ни один из англо-шотландцев – так называли его партию – не был столь предан Британскому кресту, и никто не был так ненавидим своими соотечественниками, остававшимися под национальным флагом святого Андрея и патриота Уоллеса. Между этими независимыми воинами Малькольм Флемминг из Биггара отличался как своим происхождением, так и благородными качествами и рыцарской славой. Я увидела его, и вот эта отвратительная женщина, которая говорит с вами теперь, не краснея может сказать, что она любила красивейшего мужчину в Шотландии и была любима. О нашей привязанности узнал мой отец даже прежде, нежели мы признались друг другу. Мой отец страшно рассердился на меня и на Малькольма; он отдал меня под надзор одной монахине нашего ордена, и меня заключили в монастырь Святой Бригитты, где мой отец при всех сказал, что он принудит меня к пострижению силой, если я не соглашусь выйти за одного молодого человека, воспитанного при английском дворе, его племянника, которого, не имея сына, он хотел сделать наследником дома Готлье. Я не колебалась в выборе и заявила, что желаю скорее умереть, нежели соглашусь выйти за кого-нибудь другого, кроме Малькольма Флемминга. Возлюбленный мой не меньше был мне верен; он нашел средство назначить мне ночь, в которую рассчитывал напасть на монастырь Святой Бригитты, освободить меня и увести в леса, королем которых был провозглашен Уоллес. В одну роковую минуту я раскрыла мою тайну настоятельнице, которой я показалась более виновной, чем всякая другая женщина в мире, хотя и не приняла еще обета; я думала, что имена Флемминга и Уоллеса волновали всех, как меня самое, и лукавая настоятельница уверила меня в своей преданности делу Брюса и приняла участие в заговоре, от которого зависела моя свобода. Она взяла на себя обязанность удалить английских солдат, что и было ею сделано. Вследствие этого в назначенную ночь окно моей кельи во втором этаже отворилось без шума, и никогда сердце мое не испытывало такой радости, как в то время, когда я увидела Малькольма Флемминга в моей комнате. Он бросился ко мне. Но в это время вошел мой отец с десятью своими воинами, и они заняли всю келью, испуская военный клич Балиоля. Тотчас же со всех сторон посыпались удары. Однако в этой заварухе неожиданно показался огромного роста человек, поражавший всех, кто противился нашему освобождению. Один отец мой решился на сопротивление, которое могло стоить ему очень дорого, ибо Уоллес, как говорят, обладал огромной силой и военным искусством. Отстраняя воинов, как дама отгоняет мух своим веером, он схватил меня одной рукой, а другой начал защищаться и, унося меня, ступил уже на лестницу, по которой мои освободители проникли в мою келью, когда роковая судьба обманула мои надежды.

Отец мой, которого шотландец пощадил из уважения ко мне или скорее к Флеммингу, извлек из сострадания и доброты своего победителя одно преимущество, которым и поспешил воспользоваться. Имея одну только свободную руку, Уоллес при всей своей исполинской силе не мог воспрепятствовать осаждавшим столкнуть лестницу, на которой я держалась. Употребив всю силу и невероятную ловкость, он спрыгнул со мной вниз. Он спасся чудом, а я упала на кучу камней и обломков, и непокорная дочь, или, лучше сказать, неверная послушница, я пришла в чувство лишь для того, чтоб найти себя страшно обезображенной, какой вы меня теперь и видите. Я узнала тогда, что Малькольм избегнул смерти, и вскоре до меня дошла весть, что отец мой убит в одной кровопролитной схватке. Если бы он был жив, я должна была бы покориться своей участи, но так как он уже умер, я чувствовала, что предпочту скорее просить милостыню в шотландской деревне, нежели соглашусь сделаться настоятельницей этого дома Святой Бригитты: притом же и эта дорога, предназначаемая мне отцом, недолго была мне открыта. Старая настоятельница умерла; ее место могло бы оставаться вакантным, пока я не заняла его; но судьба рассудила иначе: англичане прислали сюда двоих или троих монахов, принадлежавших к их партии, и они теперь окончательно завладели всей общиной и делают то, что угодно Англии. Но я уж, во всяком случае, не останусь здесь, чтобы получать приказания от этого аббата Джерома. Я уйду отсюда, и у меня не будет недостатка в родственниках и друзьях, которые найдут убежище поприличнее для Маргариты Готлье, нежели монастырь Святой Бригитты. Вы также, милая леди Августа, выйдете на волю и поступите правильно, если оставите здесь письмо, которое откроет сэру Джону Уолтону преданность, внушенную вам его счастливой звездой.

– Разве вы не намерены возвратиться в мир, – спросила леди Августа, – и вы откажетесь от человека, брак с которым доставил бы вам взаимное счастье?

– Милое дитя мое, – отвечала сестра Урсула, – это вопрос, которого я не смею задать сама себе и на который не знаю ответа. Я еще не пострижена, я не сделала ничего, что изменило бы мое отношение к Малькольму Флеммингу. Он дал клятву, которая записана на небесах, и называл себя моим женихом. Но признаюсь тебе, милая Августа, до меня дошли слухи, которые задели меня за живое: говорят, весть о моем уродстве произвела странное действие на моего избранного рыцаря. Правда, я теперь бедна, – прибавила сестра Урсула вздыхая, – и не обладаю красотой, покоряющей мужчин… И приходят минуты, когда я бываю покойнее, когда я считаю законченным мой роман с Малькольмом Флеммингом; все кончено, остались одни обеты… А между тем в глубине моего сердца раздается голос, который говорит, вопреки рассудку, что если бы я твердо верила тому, что утверждаю теперь, меня ничто не могло бы привязывать больше к жизни. Несмотря на все мудрые рассуждения, душа моя питает втайне надежду, что Малькольм Флемминг, готовый пожертвовать всем за отечество, не может быть эгоистом, изменяющимся от поворота судьбы. Мне кажется, что если бы подобное несчастье случилось с ним, то он не сделался бы для меня менее мил… Я смею иногда воображать, что Малькольм и Маргарита могли бы быть еще счастливы. Посмотрите на меня, милая леди Августа, посмотрите на мое лицо, если у вас хватит духу, и скажите, не преувеличиваю ли я надежды, обольщаясь возможностью того, что едва вероятно?

Леди Беркли подняла глаза, подумала и сказала:

– Вы задаете мне щекотливый вопрос, милая леди Маргарита. Было бы дурно с моей стороны злоупотреблять дружбой, не отвечая откровенно, и было бы жестоко – отвечать вам легкомысленно. Правда, так называемая красота – первое качество, ценимое в нашем кругу; нам льстят, восхваляя наши прелести, более или менее существенные; однако бывали примеры, что человек предпочитал телесной красоте таланты, прекрасные качества души и сердца. Зачем же вы сомневаетесь в постоянстве вашего Малькольма Флемминга?

Монахиня прижала к груди руку леди Августы и сказала с глубоким вздохом:

– Я боюсь, что вы польстили мне, и, однако, чувствую, что лесть невозможна в такую минуту. Ответьте мне на один вопрос, и пора окончить нашу беседу. Вы, милая Августа, наделенная от природы столькими прелестями, могли бы вы примириться с мыслью утратить красоту, что повлекло бы за собой то, чего я, без сомнения, должна бояться, то есть потерю возлюбленного, ради которого уже столько принесено жертв?

Благородная англичанка взглянула на собеседницу и не могла не вздрогнуть при мысли, что ее собственные прелестные черты могли сделаться подобными отвратительному лицу Маргариты Готлье, казавшемуся еще ужаснее от потери одного глаза и страшным шрамам.

– Верьте, – сказала она, подняв торжественно глаза к небу, – что в предполагаемом вами случае я бы плакала меньше о себе и больше о низости чувств возлюбленного, который бросил бы меня потому, что преходящие прелести, и без того сохраняющиеся недолго, увяли бы прежде нашего брака… Но что это?

– Сигнал нашего освобождения, – сказала Урсула, прислушиваясь к звукам, походившим на крик совы. – Надобно приготовиться оставить монастырь через несколько минут. Есть у вас что-нибудь взять с собой?

– Ничего, – отвечала Августа, – за исключением нескольких драгоценностей, которые, не знаю зачем, я захватила в дорогу. Письмо, оставляемое мной здесь, уполномочивает моего верного менестреля возвратить свою свободу, сказав сэру Джону Уолтону, кто была особа, которую он считал в своей власти.

– Однако будьте осторожнее, спускаясь с этой лестницы. Она заботливо скрыта и ведет к потайной двери, где, я полагаю, нас ожидают лошади. Мы должны будем идти в темноте.

В продолжение этого времени сестра Урсула, которую мы в последний раз называем монастырским именем, сняла монашескую рясу и облеклась в монашеский плащ. Она провела подругу различными переходами, и наконец леди Беркли, сердце которой сильно билось, увидела бледный свет луны, слабо озарявший серые стены древнего аббатства. Услыхав совиный крик, беглянки направились к большому вязу и, подойдя к нему, нашли четырех лошадей и вооруженного воина.

– Леди Маргарита, – сказал он, – мы не должны терять ни минуты. Вы только скажите, куда нам ехать.

Леди Маргарита отвечала ему тихо, и проводник постарался как можно тише и осторожнее удалиться из замка.

Глава XII

Можно судить, каково было удивление рыцаря де Валенса и аббата Джерома, когда они увидели в келье отсутствие Августина и догадались, что сестра Урсула последовала за ним. Тысяча грустных мыслей удручала сэра Аймера, которому было стыдно, что он попался в ловушку мальчика и послушницы. Почтенный аббат не менее раскаивался, так как это он посоветовал кроткое обращение. Тотчас же произведен был розыск, который только и обнаружил, что молодой странник ушел с сестрой Урсулой, – происшествие, встреченное женским населением монастыря с удивлением и ужасом; монахи же особенно удивлялись такому сближению красоты с уродством.

– Пресвятая Богородица! – воскликнула одна монахиня, – кто бы мог подумать, чтобы столь ревностная послушница, как сестра Урсула, которая недавно еще проливала слезы о преждевременной смерти отца, была способна убежать с мальчиком, которому едва исполнилось четырнадцать лет.

– Святая Бригитта! – восклицал аббат Джером. – Что могло побудить такого красивого молодого человека сойтись с таким безобразным существом, как сестра Урсула?

– Я пошлю солдат во все стороны на поиски беглецов, – сказал рыцарь, – если только это письмо, которое юноша, без сомнения, оставил, уходя, не разъяснит нам дела.

И сэр де Валенс не без удивления громко прочел следующее:

«Я, нижеподписавшийся, живший недавно в монастыре Святой Бригитты, заявляю вам, отец Джером, что, заметив ваше намерение обращаться со мной как с арестантом и шпионом, я решил выйти на свободу, лишать меня которой вы не имеете ни малейшего права, и поэтому оставляю ваше аббатство. Скажу более: найдя послушницу, называемую сестрой Урсулой, которая, по монастырским правилам, может возвратиться в мир, если после годичного испытания не пожелает постричься, я с удовольствием решил помочь этой несчастной, которую никто не смеет удерживать насильно.

Что касается вас, сэр Джон Уолтон и сэр Аймер де Валенс, английские рыцари, командующие гарнизоном в Дуглас-Дейле, могу вам сказать, что мое поведение по отношению к вам было следствием тайны, известной только моему верному менестрелю Бертраму, сыном которого я счел за нужное назваться. Так как я имею свои мотивы не открывать лично этой тайны, то дозволяю менестрелю Бертраму, и даже приказываю ему, объяснить вам, с какой именно целью я приходил в замок Дуглас. Когда вы все узнаете, мне останется только выразить вам мои сожаления за то, что вынудил вас к угрозам применить насилие и еще большие строгости.

Но что касается сэра Аймера де Валенса, я прощаю ему ошибку, в которую он впал по моей вине; я всегда встречусь с ним с удовольствием, как со старым знакомым, а роль, которую он играл в последние дни, сочту за шутку.

Но что касается вас, сэр Джон Уолтон, то я предоставляю вам спросить у себя: можете ли вы забыть и могу ли я простить вам ваше поведение со мной? Я полагаю, что вы поймете, почему с этих пор должны окончиться все отношения между вами и мнимым Августином».

– Это безумие! – воскликнул аббат по окончании чтения, – это чистейшее безумие! И я не удивляюсь, ибо помешательство – весьма естественное последствие этой заразной болезни. Я прикажу, как только арестуют этого Августина, посадить его на хлеб и воду, и, конечно, самые лучшие доктора одобрили бы меня, если бы для окончательного выздоровления я предписал ему порядочную дозу ремней, власяницы, а в случае нужды – и добрый бич.

– Э, полно, почтенный отец, – сказал Валенс. – Истина начинает являться моим глазам. Или я ошибаюсь, или сэр Джон Уолтон согласится скорее отдать себя на всякие мучения, нежели допустит, чтобы этому Августину нанесено было малейшее неудовольствие. А что касается меня, то я прикажу солдатам, которые пошли в погоню за беглецами, чтобы они обращались с ними как можно почтительнее. Теперь же, не теряя ни минуты, я отправляюсь к сэру Уолтону, чтобы рассказать ему, какой оборот приняло дело. Мы оба можем поздравить себя, ибо мы избавились от страшного кошмара. Поверьте, почтенный отец, если я правильно понимаю это письмо, то на всем пространстве от берегов Солвея до замка Дуглас нет человека несчастнее, чем сэр Джон Уолтон. Эй! Седлать лошадей, – закричал он в окно, – а отряд, который я привел с собой, готовить к поискам по моему возвращению.

Сэр Аймер вскоре выехал в Хазелсайд, где отдал нужные приказания находившимся там стрелкам и солдатам. Несколько раз он делал замечания Тому Диксону за его неуместное любопытство узнать о происшествиях той ночи…

– Молчать! – закричал он ему наконец, – предоставь каждому заботиться о своем и будь уверен, что придет время, когда и ты будешь вынужден думать только о собственных делах.

– Меня подозревают в чем-то, – отвечал Диксон, грубее обыкновенного, – мне кажется, что по крайней мере надобно бы сказать, в чем меня обвиняют. Нет надобности напоминать, что законы рыцарства запрещают нападать на безоружного.

– Когда ты станешь рыцарем, – отвечал сэр Аймер, – тогда будет еще время обсудить правила, касающиеся тебя. А в ожидании ты лучше объясни мне, какое ты принимал участие в появлении призрака, который оглашал воздух мятежным кличем Дугласа в городке его имени?

– Я не знаю, о чем вы говорите, – отвечал Диксон.

– В таком случае не вмешивайся в чужие дела, даже если бы твоя совесть была чиста.

И рыцарь отъехал.

«Не понимаю, как это делается, – думал он, – но едва одна туча рассеялась в моем уме, как на смену ей готовится другая. Я теперь совершенно уверен, что этот Августин не кто иной, как тайный предмет обожания Уолтона, который причинил нам столько беспокойства и поселил между мной и губернатором раздоры. Клянусь честью, эта благородная дама очень великодушна, когда столь искренне простила меня, и если она не окажет такого же снисхождения к сэру Джону Уолтону… тогда… Ну, что же тогда?.. Разве я имею право надеяться, что она уступит мне в своем сердце место, которого лишила Уолтона? Нет, да если бы она сделала это, то разве благородно с моей стороны было бы воспользоваться неуспехом товарища по оружию? Безумно даже думать о подобной несбыточной мечте. Что касается до другого дела, то оно заслуживает обсуждения. Этот могильщик так долго жил в обществе мертвых, что, кажется, непригоден больше для общества живых. А этот Диксон ни разу не принимал участия против англичан в нескончаемых войнах. Впрочем, предоставлю это на волю губернатора».

Сэр Аймер ехал очень быстро и вскоре прибыл в замок Дуглас, немедленно попросив свидания у сэра Джона Уолтона. Его тотчас же пригласили к губернатору, который сидел за завтраком. Сэр Уолтон удивился, увидев на лице своего помощника дружеское выражение.

– Вероятно, какое-нибудь необыкновенное известие, – сказал серьезно сэр Джон, – доставило мне сегодня честь принимать у себя сэра Аймера де Валенса.

– Известие это представляется чрезвычайно важным для ваших интересов, – отвечал сэр Аймер, – и я заслуживал бы вашего упрека, если бы хоть одну минуту промедлил.

– С удовольствием выслушаю вас, – сказал сэр Джон.

– А я, – молвил рыцарь, – горжусь честью открыть тайну, ускользнувшую от проницательности сэра Джона Уолтона. В то же время мне не хотелось бы, чтобы вы считали меня способным забавляться над всем, что произошло бы, несомненно, если бы по недоразумению я ложно объяснил это дело. Итак, вот что мы сделаем, с вашего позволения. Мы пойдем вместе в темницу к менестрелю Бертраму. У меня есть письмо особы, которая вверена была попечениям аббата Джерома. Письмо это, начертанное нежной рукой женщины, уполномочивает менестреля назвать настоящие причины, приведшие их в замок Дуглас.

– Пусть будет по-вашему, – отвечал сэр Джон Уолтон, – хотя я не вижу, зачем нам придавать такую важность тайне, которая может быть объяснена в нескольких словах.

И оба рыцаря отправились в тюрьму менестреля.

Глава XIII

В замке имелась мрачная темница, каких было много в ту эпоху; в те времена наполненные жертвами, лишенными всякой надежды на освобождение, – их оставил бы пустовать любой изобретательный вор нашего времени, едва удостоив их своим присутствием хоть несколько часов. Цепи, удерживавшие арестанта, были скованы так слабо, что не могли не уступить какой-нибудь кислоте или простому удару камнем. Самые затворы, крепкие по наружности, были сделаны так грубо, что стоило немного труда испортить их. Свет в подземную тюрьму проникал только в полдень через узкое отверстие. Презумпция невиновности, в силу которой арестант должен считаться невиновным до произнесения приговора, был чужд той эпохе грубой славы: ему давали только лампу, если он вел себя смирно и не подавал тюремщику подозрения в желании убежать. В такие условия был помещен и Бертрам, кротость которого и терпение заслужили ему снисходительность его сторожа. Ему позволили взять с собой старинную книгу, служившую ему развлечением, дали материалы для письма и не стесняли никакими строгостями. Он поднял голову, когда вошли рыцари, и губернатор сказал сэру Аймеру:

– Так как, по-видимому, вам известна тайна этого арестанта, то вы и должны открыть ее способом, каким заблагорассудится. Если этот человек или сын его имеют основания жаловаться на напрасное насилие, обязанность моя будет вознаградить их, в чем я не предвижу затруднений.

Бертрам пристально взглянул на губернатора, но не увидел по его лицу, что тот знает в чем дело: бросив же взгляд на сэра Аймера, он тотчас заметил особенное выражение, и они оба переглянулись.

– Вам известна моя тайна? – спросил он, – и вы знаете, кто скрывается под именем Августина?

Сэр Аймер сделал утвердительный знак, и губернатор в смущении посмотрел поочередно на того и на другого.

– Сэр Аймер! – воскликнул он, – во имя рыцарского звания, христианства и чести, я прошу вас объяснить мне эту тайну. Может быть, вы имеете справедливые поводы жаловаться на меня, тогда я готов дать вам удовлетворение, подобающее рыцарю.

– Я умоляю этого рыцаря, – прибавил с живостью менестрель, – во имя его священных обетов, не открывать никакой тайны о почтенной и отважной особе, если он не имеет доказательства, что действует с ее согласия.

– Это письмо рассеет ваши сомнения, – отвечал сэр Аймер, подавая бумагу менестрелю, – а что касается вас, сэр Джон Уолтон, то я не только далек от того, чтобы сердиться на вас, но даже готов совершенно позабыть нашу размолвку, так как она произошла вследствие недоразумения. И вы не сердитесь, любезнейший сэр Джон, если я скажу, что принимаю большое участие в том огорчении, какое причинит вам чтение этого письма. Этот верный менестрель увидит, что без затруднения может открыть вам тайну, которую без этого, конечно, хранил бы нерушимо.

И сэр Аймер подал Уолтону бумажку, на которой написал еще в монастыре разъяснения тайны, и едва губернатор прочел в ней заветное имя, как его громко повторил Бертрам, передавая сэру Уолтону письмо, врученное ему Аймером.

Губернатор страшно побледнел, узнав с величайшим изумлением, что дама его сердца, к которой, кроме любви он питал еще и глубокую признательность за ее лестный для него выбор, была та самая, которой он угрожал насилием и подвергал таким строгостям и оскорблениям, каким не подверг бы добровольно и последнюю из представительниц ее пола.

Однако сэр Джон, по-видимому, не подозревал сперва всех последствий этих ошибок. Он взял письмо из рук менестреля, и, по мере того как он читал эти строчки, лицо его принимало выражение все большего отчаяния.

– Бога ради, сэр Джон, – сказал Валенс, – будьте мужественны и стойко переносите эти неожиданные обстоятельства. Я верю, что они не могут повлечь гибельных последствий, которых умный человек не сумел бы предотвратить. Но я полагаю, будет справедливым немедленно освободить этого менестреля. Я попрошу его, из любви к госпоже, остаться нашим гостем до тех пор, пока леди Августа Беркли не окажет нам такой же чести, и помочь нам отыскать место, куда она скрылась. Добрый менестрель, – прибавил он, – вы слышите меня? Я полагаю, вы не удивитесь, когда, оказывая вам всевозможные знаки уважения, вас удержат еще несколько дней в замке.

– Я должен повиноваться, потому что вы имеете силу…

– Надеюсь, – продолжал Валенс, – когда вы отыщете вашу госпожу, мы может рассчитывать на ваше ходатайство, чтобы она простила нас…

– Одно слово, – сказал сэр Джон Уолтон. – Я подарю тебе золотую цепь, довольно тяжелую, в доказательство моего сожаления о том, что я подверг тебя таким жестокостям.

– Ну и довольно, сэр Джон, – сказал Валенс. – Не будем давать других обещаний, пока не представим доброму менестрелю какой-нибудь гарантии в их исполнении. Пойдемте со мной, и я вам сообщу другие известия, очень важные для вас.

И он увел губернатора из тюрьмы, послав немедленно за старым рыцарем Филиппом Монтенаем, исполняющим обязанности замкового маршала. Старику тотчас же отдано было приказание освободить менестреля и обращаться с ним со всевозможной вежливостью, не позволяя, однако, отлучаться из замка без надежного провожатого.

– Теперь, сэр Джон Уолтон, – сказал Валенс, – мне кажется довольно неучтивым с вашей стороны не пригласить меня завтракать, когда я всю ночь занимался вашими делами; стакан мускатного вина, я думаю, будет достаточным предисловием к нашему солидному разговору.

– Вы знаете, – отвечал Уолтон, – что вы имеете право распоряжаться у меня как дома, с тем только условием, что вы немедленно сообщите мне все, что знаете, о желаниях дамы, которую мы так сильно оскорбили; я, увы, остаюсь без надежды на прощение.

– Надеюсь, вы можете быть уверены, – сказал Валенс, – что добрая леди не сердится на меня, потому что заявляет об этом. Выражения ее ясны, вот, прочтите сами: «Я прощаю ему ошибку, в которую он впал по моей вине; я всегда встречусь с ним с удовольствием, как со старым знакомым, а роль, которую он играл в последние дни, сочту за шутку». Вот что она подтверждает в письме.

– Да, – ответил сэр Джон, – вы разве не видите, что я исключен из этой амнистии? Вот фраза, – и сэр Джон взял дрожащими руками письмо у приятеля, – «С этих пор должны окончиться все отношения между вами и мнимым Августином». Объясните мне, какой смысл могут иметь эти слова, если не заключают в себе совершенного разрыва, – одним словом, полного уничтожения надежд сэра Джона Уолтона.

– Вы немного старше меня, сэр рыцарь, – отвечал Валенс, – и я сознаюсь, что вы опытнее меня, но продолжаю утверждать, что нельзя понимать это письмо в буквальном смысле. Э, полно унывать. Однако вот мускат и завтрак. Вы не желаете?

– Будет с меня.

– Ах, перестаньте. Знаете что? Мое мнение такого рода: настоящий отказ дается не таким образом. Я советую вам попросить ее руки, даже вопреки ее приказанию; но для этого нужно открыть ее убежище, чего я сделать, увы, не в состоянии.

– Боже! Что вы говорите? – воскликнул губернатор, начинавший только понимать весь объем своего несчастья. – Когда она убежала? И с какой спутницей?

– Она, я думаю, ушла, – отвечал Валенс, – отыскивать возлюбленного, более предприимчивого, нежели тот, который в одном нахмуренном виде уже готов видеть смертельный удар для своих надежд. Может быть, она ищет Дугласа Черного или другого героя, чтобы отдать свои имения и красоту в награду за добродетель и отвагу, которые предполагала прежде найти в сэре Джоне Уолтоне. Но, говоря серьезно, вокруг нас совершаются события очень странные. Прошлой ночью, проездом в монастырь, я видел достаточно, чтоб не верить в окружающее спокойствие. Я к вам послал старого могильщика из церкви Дугласа, которого велел арестовать. Я его нашел весьма упорным в некоторых вопросах. Но мы об этом поговорим в другой раз. Бегство этой дамы немало прибавляет к затруднениям, которыми мы окружены в этом проклятом замке.

– Аймер де Валенс, – сказал Уолтон торжественно и энергично, – замок Дуглас будет защищаться, как мы и доселе защищали его с помощью Божьей, и на его башне так же будет развеваться знамя святого Георгия. Что бы ни было со мной в жизни, но я умру верным Августе Беркли, даже если и не буду более избранным ее рыцарем. Есть монастыри, пустыни…

– Да, действительно есть, – перебил сэр Аймер, – а еще лучше – есть пеньковые пояса и дубовые четки. Но оставим все это до тех пор, пока не откроем убежище леди Августы и не узнаем действительные ее намерения.

– Вы правы, – отвечал Уолтон. – Придумаем, если можно, средство, как нам открыть место, куда она удалилась.

– С вашего позволения, мы призовем менестреля. Он выказал редкую верность своей госпоже и при настоящем положении вещей может помочь отыскать убежище леди Августы.

Глава XIV

Посоветовавшись с Бертрамом, губернатор и сэр Аймер отправили несколько малых отрядов по всей окрестности, но, несмотря на все усилия, эти разведчики не нашли следов леди Беркли и никаких банд шотландских инсургентов.

Обе наши беглянки, как мы уже видели, отправились из монастыря в сопровождении всадника.

Проехав некоторое расстояние, Маргарита Готлье сказала:

– Вы не осведомились, леди Августа, ни о том, куда мы едем, ни об имени нашего проводника, хотя, мне кажется, эти сведения были бы очень важны для вас.

– Недостаточно ли мне, добрая сестра, знать, – отвечала леди Августа, – что я путешествую под покровительством человека, которому вы доверяете как другу? Зачем же мне трудиться искать других гарантий?

– Просто потому, что особы, с которыми я поддерживаю связь вследствие положения моей родины и моего семейства, не такие покровители, на которых вы, леди Августа, можете вполне положиться.

– Что вы имеете в виду, когда это говорите? – спросила леди Беркли.

– Видите ли, – отвечала Маргарита, – Брюсы, Дугласы, Малькольм Флемминг и другие, будучи не способны воспользоваться подобным преимуществом с какой-нибудь низкой целью, могут уступить искушению взять вас в заложницы, как брошенной им в руки Провидением; посредством этого они будут надеяться на возможность достигнуть более благоприятных условий для своего отчаянного дела.

– Это они могут сделать после моей смерти, но не при жизни. Будьте уверены, что вопреки стыду и огорчению отдаться под покровительство Уолтона, я скорее отдамся ему в руки, – что я говорю? Скорее предам себя первому английскому стрелку, нежели войду в соглашение с врагами Англии, моего отечества!

– Я сама думаю, что вы сделали бы это, – сказала леди Маргарита, – и так как вы удостоили меня своим доверием, я хочу отплатить вам тем же и предоставить вам выбрать средства, какие будут вам самим угодны, насколько позволят мне мои слабые возможности. Через полчаса мы рискуем попасться английским отрядам, посланным за нами в погоню. Теперь слушайте, леди Августа: я знаю место, где могу скрыться с моими друзьями, шотландцами, оставшимися верными нашей родине. В другое время я могла бы поручиться вам за них, как за себя, но теперь я не должна скрывать от вас, они сильно изменились и стали подозрительными…

– Одним словом, – сказала с живостью молодая англичанка, – чего же я должна опасаться от ваших друзей?

– Вы можете не опасаться, что они позволят себе какое-нибудь насилие или оскорбление относительно дамы такого знатного рода; но они могут пожелать извлечь пользу из вашего плена, как это принято в военное время. Вы, конечно, не согласитесь получить свободу с условием, чтобы сэр Джон Уолтон сдал замок Дуглас прежнему его владельцу; однако попадись вы в руки Брюса или Дугласа, я не могу ручаться, что они не потребуют от вас подобного условия.

– Я скорее умерла бы! – воскликнула леди Августа, – нежели вступила бы в подобную постыдную сделку. Да и Уолтон, я уверена, велел бы казнить того, кто явился бы к нему с таким предложением.

– Куда же вы намерены теперь ехать, если можете избрать место?

– В мой замок, где в случае нужды я могла бы защищаться даже против короля, пока мне не удастся поместить свою особу под покровительство церкви.

– В таком случае, – возразила Маргарита, – я могу вам предложить лишь самые жалкие средства. Вы можете ехать со мной в тайное убежище Дугласа, где вас ждет, может быть, то, о чем я вам говорила, или немедленно пробраться к границе. В последнем случае я вас провожу, насколько можно, к английским постам и потом отпущу вас искать проводника между вашими соотечественниками. Очень буду счастлива, если мне самой удастся избегнуть плена, потому что аббат не задумается казнить преступную монахиню.

– Но, сестра моя, он не может позволить себе подобного варварства с особой, которая не приняла еще обета и которая, по законам церкви, имеет право выбора между миром и покрывалом.

– Вы думаете, они посмотрят на права Божеские и человеческие! И потом, леди Беркли, чем же вы рискуете, попав к вашему возлюбленному рыцарю? Вам, я полагаю, нечего бояться быть запертой в четырех стенах на хлеб и на воду… Послушайте!

Послышались крики совы, такие же, как и возле монастыря.

– Это значит, – сказала Маргарита Готлье, – вблизи есть проводник лучше меня. Я поеду вперед переговорить с ним, а пока этот человек останется с вами. Как только он оставит повод вашей лошади, не ожидайте другого сигнала, а поезжайте по лесной дороге и следуйте указаниям, какие будут вам даны.

– Остановитесь! Остановитесь! – воскликнула леди Августа, – не покидайте меня в эту опасную минуту.

– Но это необходимо для нашего общего спасения, – отвечала Маргарита. – Я также в критическом положении…

И, ударив лошадь, она скрылась в кустарниках. Леди Августа хотела последовать за ней, но всадник взял в руки ее повод и посмотрел внушительно.

Леди Августе казалось, что вот-вот из леса выйдут отряды английских стрелков или шотландцев: она не знала, кто из них будет для нее страшнее. Наконец минут через десять всадник выпустил из рук повод и указал ей концом копья на лес, в котором извивалась тропинка, как бы обозначая дорогу, по которой она должна следовать.

– Не поедете ли вы со мной? – спросила молодая англичанка, привыкшая уже смотреть на своего проводника как на покровителя.

Но последний серьезно покачал головой, дал шпоры и скоро скрылся из вида.

Не успела леди Августа углубиться в лес, как под огромным деревом, недалеко от тропинки, увидела лежавшего человека в полном вооружении, необыкновенно странный костюм которого указывал на оригинальные капризы рыцарей того времени. Латы его были столь искусно разрисованы, что представляли скелет; задняя часть изображала ребра. На щите нарисована была сова с распущенными крыльями, а шлем покрывало изображение этой же зловещей птицы. Но что в особенности удивляло, так это необыкновенная худоба рыцаря, который, вставая с земли и вытянувшись во весь рост, походил скорее на привидение, встающее из могилы, нежели на человека, поднимающегося с земли.

Лошадь леди Августы подалась назад и начала ржать, то ли от неожиданности появления длинной фигуры, то ли от особенного неприятного запаха. Молодая англичанка сама встревожилась, ибо хотя и не верила в привидения, однако не видела никогда более чудовищного, безумного костюма.

– Сэр рыцарь, – сказала она, стараясь принять уверенный тон, – очень жалею, если мое неожиданное появление прервало ваши уединенные мечтания. Лошадь моя, вероятно, почуяв соседство вашей, привела меня сюда.

– Я, – отвечал незнакомец торжественно, – существо, с которым мало кто ищет встречи, прежде наступления момента, когда он не может избежать его.

– Ваши слова, сэр рыцарь, соответствуют зловещему виду, который вам угодно представлять. Но позволено ли мне обратиться к тому, чья наружность так страшна, с просьбой провести меня через этот дикий лес? Я хочу сказать, можете ли вы указать мне дорогу к какому-нибудь замку, городу или ближайшей гостинице?

– Странная смелость, – отвечал Рыцарь Могил, – вступать в разговор с тем, кто прозван Неумолимым, Непоколебимым, которого даже самое несчастное существо старается не призывать на помощь из боязни, что просьба его будет скоро исполнена.

– Несмотря на вашу страшную речь, я полагаю, что вы соблюдаете правила вежливости, к которым обязывает вас благородный рыцарский обет.

– Если вы хотите, чтобы я был вашим проводником, то на одном только условии: следовать за мной, не задавая никакого вопроса о цели нашего путешествия.

– По необходимости должна вам подчиниться, если вы согласны сами служить мне проводником. Я верю, что вижу в вас одного из несчастных благородных шотландцев, взявшихся за оружие, как они говорят, для защиты свободы. Стечение обстоятельств привело меня к вам, и я теперь прошу вас только об одной милости: так как вы знаете этот край, проведите меня к английской границе. Будьте уверены, что, где бы я ни проходила, ваши тайные убежища, ваши засады останутся для меня невидимы, а если сумма денег, достаточная для выкупа знатного графа, поможет уладить дело, то эта сумма будет вам аккуратно выплачена. Кто бы вы ни были, не отказывайте мне. Вспомните, как приятно было бы вам, если бы ваши друзья и родные в подобных обстоятельствах встретили участие в английских рыцарях.

– Но оказывали ли они его? – сказал рыцарь еще более мрачным тоном. – Благоразумно ли, с вашей стороны, просить покровительства у человека, которого вы считаете настоящим шотландским рыцарем единственно по оригинальности и крайней бедности его костюма. Благоразумно ли напоминать мне, как английские лорды обращались с прелестнейшими девицами и дамами Шотландии? Разве клетки, служившие им тюрьмой, не висели на зубцах стен, чтобы каждый мог видеть самых благородных пленниц, даже королеву Шотландскую? Разве подобные воспоминания могут внушить шотландскому рыцарю сострадание к английской даме? Нет! Холодный и бесчувственный, как могила, которую я представляю, я не окажу вам никакой помощи в этом отчаянном положении.

– Не будьте столь бесчеловечны! Подобное поведение затемняет блеск вашей славы, которую вы приобрели мечом или копьем. Это значит решительно отказаться от чувства справедливости, которое заставляет защищать слабого против сильного. Это значило бы желать отомстить за оскорбление Эдуарду Плантагенету посредством оскорбления английских дам и девиц, которые не присутствуют в его советах и которые, может быть, не одобряют этих войн с Шотландией.

– Вы не отступитесь от своей просьбы, если я вам скажу, что покровительство мое может быть роковым для вас?

– Будьте уверены, что меня ничто не устрашает и что я, не колеблясь, прошу вас быть моим проводником. Может быть, вы знаете, кто я, и тогда вы можете судить, в состоянии ли сам Эдуард наказать меня.

– Каким образом я могу знать, кто вы и каково ваше положение? Действительно, оно должно быть замечательно, если вы можете удержать неумолимого Эдуарда или внушить ему какое-нибудь чувство справедливости или человечности. Всем знающим его известно, что вследствие обыкновенных обстоятельств он едва ли удержится от своих свирепых инстинктов. Но, как бы то ни было, сударыня, раз вы дама и требуете моей помощи, я должен заслужить ваше доверие. Для этого вы обязаны слушаться моих советов, которые скорее будут приказаниями. Это единственный способ быть вам полезным, и очень вероятно, что в нужную минуту я исчезну, как привидение, которое боится приближения дневного света.

– Ах, не будьте столь жестоки! Рыцарь и благородный человек имеют обязанности, преступить которые вы не можете.

– Да, и они для меня священны. Но есть также обязанности вдвое священнее, ради которых я должен пожертвовать теми, какие имею по отношению к даме. Главный вопрос в том, захотите ли вы после всего сказанного воспользоваться моими услугами или мы пойдем каждый своей дорогой?

– Я принимаю ваше предложение со всеми условиями и вверяю себя вам и покровительству неба. Но чтобы вы могли быть действительно мне полезным, вам необходимо знать мое имя и положение.

– Ваша подруга все мне сказала, но не думайте, что звание, красота, богатство и самые высокие таланты имеют какую-нибудь цену в глазах того, кто носит могильные одеяния и чьи чувства и желания давно уже лежат во гробе.

– Как бы то ни было, я вверяюсь вам без страха и убеждена, что доверие мое не будет обмануто.

Глава XV

Леди Августа последовала за своим странным проводником. Они вскоре въехали в лесную чащу, где молодая англичанка едва успевала следовать за Рыцарем Могил. Заметив это, проводник стал удерживать лошадь, оглянулся и проговорил как бы самому себе: «Нет надобности так торопиться».

Он поехал медленнее. Путники подъехали к краю глубокого оврага, перерезанного множеством потоков и заросшего деревьями, в чаще которых могли укрываться иные агенты без малейшего страха. Кроме того, Рыцарь Могил, казалось, старался запутать леди Августу так, чтобы она решительно не могла припомнить дороги. Если появлялись какие-либо следы жилья, он тщательно избегал их, однако он не мог не встретиться с кем-нибудь из обывателей, которые, однако, несмотря на чудовищность его костюма, не выказывали ни малейшего удивления. Легко понять, что Рыцарь Могил был известен в этом краю и имел сторонников или сообщников, которые были ему верны. Совиный крик раздавался в разных частях леса, и леди Августа, привычная к этим звукам во время путешествий с Бертрамом, замечала, что проводник ее, услыхав эти крики, немедленно изменял направление. Это случалось так часто, что новое беспокойство овладело несчастной путницей.

Утро этого замечательного дня (было Вербное воскресенье) прошло таким образом, и хотя леди Августа употребляла самые задушевные слова, чтобы тронуть своего путника, и предлагала ему сокровище за один только откровенный ответ, Рыцарь Могил оставался глух ко всем мольбам открыть ей цель их пути.

Наконец он, как бы сжалившись над ней, подъехал к ней и сказал торжественным тоном:

– Ты поверишь без труда, что я не один из тех рыцарей, блуждающих по лесам, которые ищут приключений, чтобы заслужить благосклонность девицы; но я согласен исполнить в известной степени твою просьбу, и судьба твоя будет зависеть от воли того, кому, говорят, ты готова подчинить свою волю. Как только мы приедем к месту, а это должно случиться скоро, я напишу сэру Джону Уолтону, и ты сама проводишь нарочного, который поедет с моим письмом. Вероятно, он не замедлит с ответом, и ты сможешь убедиться, что тот, который казался глухим и бесчувственным к твоим мольбам и ко всякой сильной страсти, ощущает, однако, некоторую симпатию к красоте и добродетели. Твоя безопасность и счастье зависят от тебя и избранного тобой человека; значит, ты сама произнесешь себе приговор.

Рыцарь замолчал, и через несколько минут они снова очутились на краю глубокого оврага. Проводник очень бережно взял за повод лошадь леди Августы, чтобы помочь ей спуститься по крутой тропинке.

Очутившись в долине, леди Августа огляделась с удивлением. Невозможно вообразить себе места, более удобного для укрывательства. При первых звуках рога, поданных Рыцарем Могил, в разных местах отвечали осторожно тем же, а когда этот сигнал повторился, несколько вооруженных человек появились последовательно, одни – в солдатской форме, другие – в одежде пастухов и земледельцев.

Глава XVI

– Приветствую вас, друзья, – сказал Рыцарь Могил своим товарищам, которые, по-видимому, приняли его с особенной радостью. – Зима прошла, наступил праздник Вербного воскресенья, но враги наши не торжествуют, несмотря на свои фанфаронады. Пока нам угодно будет скрываться, напрасны будут их усилия открыть нас. Но скоро мы отомстим за тысячи оскорблений, а в особенности за смерть храброго лорда Дугласа.

Вслед за этим поднялся грозный ропот, и когда он утих, Рыцарь Могил, или, называя его настоящим именем, сэр Джеймс Дуглас, продолжал:

– Мы можем сделать еще одну попытку, друзья, для окончания борьбы с южанами без пролития крови. Несколько часов назад судьба отдала мне во власть молодую наследницу Беркли, а вам известно, что ради нее сэр Джон Уолтон защищает столь упорно замок, принадлежащий мне по праву наследства. Есть ли в ком-нибудь из вас достаточно смелости проводить Августу Беркли и отнести письмо, в котором заключаются условия, на каких я соглашаюсь освободить ее?

– За неимением других, – сказал человек высокого роста, одетый в охотничьи лохмотья, тот самый Майкл Тернбулл, которого мы видели на охоте, – я охотно предлагаю себя быть пажом этой дамы.

– Ты всегда готов, – сказал Дуглас, – когда есть риск и возможность выказать отвагу. Но заметь, что эта дама гарантирует жизнь и свободу Майкла Тернбулла, а также и хорошее обращение с ним, и если сэр Джон Уолтон откажется от наших условий, то она снова возвратится с Тернбуллом в качестве нашей пленницы.

Известие это, естественно, было способно поразить ужасом леди Августу; тем не менее оно облегчило ее состояние, выведя ее по крайней мере из неизвестности. Притом же она много слышала о благородстве характера этого рыцаря. Даже относительно Уолтона судьба вывела ее из тягостного положения. Предстать перед возлюбленным в мужском платье казалось ей весьма щекотливым, но явиться пленницей – было другое дело, и это обстоятельство ставило ее как бы в благоприятное положение. Она дала требуемую клятву.

После краткого отдыха леди Августе предложили закусить для подкрепления сил, а в это время Дуглас совещался со своими сторонниками.

Наконец Тернбулл подошел к ней и сказал:

– Не бойтесь ничего, вам не причинят никакой неприятности; но вы должны разрешить завязать вам глаза на некоторое время.

С немым страхом леди Августа согласилась на это, после чего Тернбулл подал ей руку и повел ее по лесу.

Глава XVII

Дорога казалась леди Августе очень неровной, и одно время ей даже чудилось, что они проходили по каким-то развалинам. Проводник держал ее очень грубо, так что иной раз она не могла удержаться от невольного громкого вздоха. Но вот она почувствовала, что грубый охотник удалился от нее и вместо него появился другой человек, более кроткий голос которого показался ей знакомым.

– Благородная дама, – сказал ей этот голос, – не страшитесь и примите мои услуги вместо вашего пажа, который ушел вперед с письмом; позвольте мне пронести вас на руках через эти развалины, через которые пройти вам было бы очень трудно.

В эту минуту леди Августа почувствовала, что ее тихо приподняли и понесли осторожно. Хотя ей и было неловко очутиться в подобном положении, ей ничего не оставалось, кроме как смириться.

– Не бойтесь ничего, вам не желают зла, – шептал ей тот же голос на ухо, – и сам Джон Уолтон, если он любит вас, как вы того заслуживаете, не должен ничего страшиться с нашей стороны. Мы требуем от него только воздать и нам и вам должную справедливость, и будьте уверены, что лучшее средство обеспечить ваше счастье – это помогать нам.

Леди Августа хотела бы отвечать, но страх и быстрота, с которой ее несли, не позволяли ей говорить. Между тем она поняла, что очутилась в каких-то развалинах. В одном месте ей показалось, что ее окружала многочисленная толпа людей, хранивших молчание, хотя временами и слышался шепот. Толпа эта как бы расступалась перед ее проводником. Наконец ее поставили на какие-то ступеньки лестницы, и она пошла словно по какому-то подземелью, где был удушливый воздух и чувствовался запах свежевырытой могилы.

– Еще немного потерпите, леди Августа, – сказал ей проводник, – впрочем, этот воздух станет когда-нибудь общим для всех нас. Я обязан, однако, передать вас первому проводнику, но могу вас уверить, что ни он и никто другой не позволят себе относительно вас ни малейшего оскорбления. Вы можете рассчитывать на слово честного человека.

В это время она остановилась на траве и почувствовала себя на свежем воздухе. Она при этом тихо выразила желание, чтобы ей позволили снять капюшон, накинутый на лицо и мешавший дышать. В то же мгновение ее желание было исполнено, и она поспешила осмотреться.

Вокруг росли густые дубы; среди них возвышались развалины, вероятно, те самые, через которые они только что проходили. Чистый источник вытекал из-под сплетенных корней, и леди Августа, напившись прозрачной воды, поспешила умыть лицо, получившее несколько царапин в дороге, несмотря на осторожность, с какой ее несли. Первой ее мыслью было бежать; но она тотчас же раздумала, ибо увидела вблизи громадную фигуру Тернбулла.

– Вы, кажется, сердитесь, что я замешкался, – сказал он. – Такие ребята, как я, привыкшие охотиться на диких лесных зверей, не умеют ухаживать за прекрасными дамами; и если я не постоянно нахожусь при вас, то верьте, что у меня есть другие занятия, ради которых я должен пожертвовать даже удовольствием быть с вами, – прибавил Тернбулл.

– Я не сопротивляюсь, – сказала леди Августа, – поэтому не заботьтесь, исполняя ваши обязанности, увеличивать мои мучения разговорами, ибо ваш начальник дал мне честное слово, что не позволит оскорблять меня.

– Тише, красавица, – возразил охотник, – я всегда полагал, что дамам надо говорить любезности; но если вам нравится, то я буду очень рад не тревожить свои мозги, отыскивая красноречивые слова, когда могу молчать. Поэтому пойдемте, ибо нам необходимо как можно скорее встретить вашего возлюбленного и узнать его решение относительно дела, начинающего принимать сложный оборот. Пойдемте! Я не буду больше говорить с вами как с женщиной, но только как с рассудительным существом, несмотря на то, что вы англичанка.

– Вы гораздо лучше исполните намерения пославшего вас, будучи только моим проводником.

Охотник нахмурил брови, но, казалось, согласился на предложение леди Августы. Таким образом, оба шли молча. Вдруг недалеко раздался звук рога.

– Это тот, кого мы ищем, – сказал Тернбулл, – я узнаю звук его рога между всеми раздающимися в этом лесу.

Леди Августа покраснела при мысли предстать в таком виде рыцарю, которому так смело выказала свою склонность – обет более сообразный с нравами того времени, когда преувеличенное чувство вызывалось громкими деяниями. В ту минуту, когда Тернбулл взялся за рог с целью ответить, леди Августа, уступая первому движению стыда и страха, вознамерилась бежать. Но Тернбулл, угадав ее намерения, грубо схватил ее за руку.

– Не забывайте, благородная дама, – сказал он, – что вы играете также свою роль в этой пьесе, и если не останетесь на сцене, то она закончится весьма неприятным образом для всех нас, а именно битвой на смерть между вашим возлюбленным и мною.

– Я потерплю, – сказала леди Августа.

Но тут раздался конский топот, и сэр Джон Уолтон, показавшись между деревьями, увидел, что дама его сердца находится во власти шотландского разбойника, известного ему дерзостью на охоте.

От радости, смешанной с изумлением, он мог только проговорить следующие слова:

– Оставь ее, негодяй! Или я предам тебя немедленно смерти!

И боясь, чтобы охотник не увлек ее в какую-нибудь недоступную трущобу, рыцарь бросил тяжелое копье, действовать которым ему мешали деревья, соскочил на землю и бросился с мечом на Тернбулла.

Шотландец, держа в левой руке плащ пленницы, поднял правой свой джедвудский топор, чтобы отразить нападение. Но тут вмешалась леди Августа.

– Сэр Джон Уолтон! – воскликнула она. – Бога ради, удержитесь, пока не выслушаете мирного поручения касательно средств окончить эту войну без кровопролития. Этот человек, хотя и ваш враг, был моим проводником и покровителем; я не могу на него пожаловаться и прошу вас выслушать его спокойно, пока он объяснит вам причину, которая заставила его вынудить меня прийти сюда.

– Вынудить! Леди Беркли! Эти два слова никогда не могут быть совместимы, этого достаточно для того, чтобы предать его смерти, – сказал губернатор замка Дуглас. – Но раз вы приказываете, я пощажу его ничтожную жизнь, хотя у меня есть свои основания наказать его.

– Джон Уолтон, – сказал Тернбулл, – эта дама знает очень хорошо, что меня нельзя испугать; и если бы меня не удерживали другие причины, которые интересуют тебя точно так же, как и Дугласа, и которые заставляют меня желать, чтобы это свидание окончилось мирно, я не поколебался бы сразиться с тобой лицом к лицу, как не колеблюсь теперь срубить эту ветвь.

И Майкл Тернбулл ударил топором по соседнему дубу, от которого отделилась ветвь толщиной в руку и со всеми своими ветками тяжело рухнула на землю между Уолтоном и шотландцем – поразительное доказательство добротности оружия и силы воина.

– Хорошо, брат, – сказал Уолтон, – да будет между нами перемирие, так как этого желает благородная дама, только объясняй немедленно свое поручение.

– Мои слова будут кратки, – сказал Тернбулл, – но слушайте их хорошенько, сэр англичанин. Леди Августа Беркли во время путешествия по краю сделалась пленницей благородного лорда Дугласа, законного наследника замка этого имени, и он находит необходимым для освобождения этой дамы поставить следующие условия, в которых нет ничего, чего благородный рыцарь не имел бы права предложить в военное время. Леди Августа с подобающим уважением будет передана сэру Джону Уолтону или другому лицу, которое он назначит. Взамен замок Дуглас, со всеми аванпостами и гарнизонами, от него зависящими, с припасами и артиллерией, находящимися теперь там, должен быть сдан сэром Джоном Уолтоном. Между сэром Джеймсом Дугласом и сэром Джоном Уолтоном будет заключено на месяц перемирие, в течение которого они определят условия сдачи, подтвердив прежде рыцарским словом, что обмен леди Августы на замок – единственная необходимая статья этого соглашения. Всякий другой предмет спора будет разбираем подробно между достойными рыцарями или, если предпочтут, вопросы решатся в бою при избранных свидетелях.

Невозможно изобразить изумления сэра Уолтона: он взглянул на леди Беркли с немым отчаянием. То же самое выразил и взгляд леди Августы.

– Вас удивляет, – сказал губернатор, – что Джон Уолтон колеблется принять условие, обеспечивающее вашу свободу и независимость. Но я прошу у леди Беркли позволения подумать немного.

– А я, – отвечал Тернбулл, – могу дать вам только полчаса на обсуждение предложения, которое, по-моему, вы должны были бы принять с закрытыми глазами без всяких рассуждений. Вам предлагается свобода вашей дамы, если вы откажетесь от предприятия, в которое вовлеклись неосторожно. Упорствуя в нем, вы подвергаете вашу честь, будущность, судьбу дорогой вам особы опасности от людей, доведенных до отчаяния.

– По крайней мере не от тебя, – сказал рыцарь, – я узнаю, как Дуглас объясняет законы войны и как Уолтон должен принять его объяснения.

– Значит, меня принимают не так, как подобает вестнику мира? Прощайте и подумайте, у кого в руках эта дама. Сударыня, нам пора в путь!

И Тернбулл, взяв леди Августу за руку, потянул ее, как бы намереваясь увести насильно. Пока воины переговаривались, леди Беркли стояла как бы в оцепенении, но когда шотландец схватил ее за руку, она воскликнула вне себя:

– Уолтон! Помогите!

В порыве ярости рыцарь бросился на охотника, и прежде чем последний мог приготовиться, нанес ему два или три удара мечом, так что бедняга упал навзничь в кустарник.

Уолтон хотел его добить, но леди Августа удержала его за руку.

– Увы, Уолтон, что вы сделали? – воскликнула она. – Этот человек облечен священным званием посланника, и особа его должна быть неприкосновенна на все время его поручения. Если вы его убили, кто знает, какому я подвергнусь мщению!

При звуках голоса леди Беркли охотник пришел в себя. Он поднялся и сказал:

– Не беспокойтесь и не думайте, что я намерен был сделать вам что-нибудь худое. Рыцарь до такой степени поторопился, что не предупредил меня, вот и причина его преимущества, а иначе, хочется верить, он покраснел бы за свой поступок. Мы возобновим битву при равном оружии или я призову другого бойца, по выбору рыцаря.

И шотландец исчез.

– Не бойтесь ничего, леди Беркли, – сказал Уолтон. – Достигнув замка Дуглас и под защитой знамени святого Георгия, вы можете смеяться над всеми их угрозами. И если я буду так счастлив, что вы простите меня за мое ослепление, то нет ничего в мире, чему бы я не подвергся, чтобы загладить свой проступок.

– Хватит об этом, – сказала Августа, – не в такое время, когда дело идет о жизни, заниматься пустыми ссорами. Я могу вас уведомить, если вы не знаете, что в окрестностях много вооруженных шотландцев: можно сказать, сама земля разверзается и скрывает их от глаз ваших солдат.

– Пускай она разверзается, если хочет, и пускай являются все адские фурии усилить ряды наших неприятелей. Теперь, когда ты, владычица моего сердца, со мной, я не отступлю перед всеми силами, какие могут выставить эти негодяи на поверхности или в недрах земли. Во имя тебя я вызываю всех на бой сию минуту.

Не успел сэр Джон Уолтон проговорить последних слов, как рыцарь высокого роста, в простом черном вооружении, вышел из леса в том самом месте, где скрылся Тернбулл.

– Я Джеймс Дуглас, – сказал он, – и принимаю ваш вызов. Так как выбор оружия принадлежит мне, то мы будем биться тем, которое при нас; место боя – эта долина, называемая Блуди-Сайкс; время – сию же минуту, а бойцы, как истинные рыцари, откажутся от всех преимуществ, могущих им представиться.

– Да будет так, – сказал Уолтон, который хотя и вызван был таким страшным рыцарем, как молодой Дуглас, однако был слишком горд, чтоб отказаться от битвы.

Дав знак леди Августе отойти назад, он вынул меч и спокойно пошел к противнику. Встреча была ужасна, ибо отвага и искусство лорда Дуглас-Дейла и сэра Джона Уолтона славились тогда одинаково по свету. Ловкие и меткие удары сыпались с обеих сторон и отражались с одинаковым искусством, так что и через десять минут боя трудно было определить, который бился лучше. Словно по безмолвному согласию, они приостановились на минуту перевести дух.

– Я прошу леди Беркли верить, – сказал Дуглас, – что ее свобода нимало не зависит от исхода этой битвы, которая не имеет другой причины, кроме оскорбления, нанесенного сэром Джоном Уолтоном и его нацией памяти моего отца и моим законным правам.

– Вы великодушны, сэр рыцарь, – отвечала леди Августа, – но в какое положение вы меня поставите, если смерть или плен лишат меня покровительства и я останусь одна в чужой стороне?

– Если исход битвы будет таковым, сам Дуглас доставит вас в сохранности на родину, ибо никогда его меч не наносил вреда, которого он не мог бы исправить. Если сэр Джон Уолтон хоть малейшим знаком даст понять, – хотя бы вырвав одно перо из своего шлема, – что он отказывается на время от борьбы, Дуглас, со своей стороны, откажется от всего, что может повредить чести и безопасности леди Августы Беркли, и битва может быть отсрочена до тех пор, пока великая национальная распря не поставит нас лицом друг к другу на поле чести.

Уолтон задумался на минуту, и хотя леди Августа ничего не сказала, однако в ее глазах было видно желание принять последнее, менее рискованное условие. Но благородные убеждения английского рыцаря не позволили ему этого.

– Никто не скажет, – отвечал он, – что сэр Джон Уолтон скомпрометировал свою честь или честь своей родины. Бой может окончиться моим поражением или скорее моей смертью. В этом случае нет для меня будущности на земле, и, отдавая Богу душу, я поручу Дугласу леди Беркли, убежденный, что он будет защищать ее до последней капли крови и отвезет в замок ее предков. Но пока я жив, у нее не будет другого покровителя, кроме того, которому она сделала честь своим избранием, и я не выдерну ни одного пера из шлема, ибо это было бы молчаливым сознанием, что я поддерживал несправедливый спор, когда защищал дело Англии. Замок Дуглас и его владения – собственность Эдуарда Английского; губернатор, представляющий этого монарха, – законный губернатор замка, что я и докажу с оружием в руках во всякий час и на всяком месте.

– Время уходит, а оно драгоценно, – сказал Дуглас. – Зачем откладывать на завтра то, что может быть окончено сегодня? Ни мечи наши не станут острее, ни руки не сделаются крепче. Дуглас употребит все средства, подобающей рыцарю, чтобы помочь даме в несчастье, но не уступит добровольно того, что сэр Джон Уолтон рассчитывает взять у него силой.

С этими словами рыцари возобновили поединок, и леди Августа раздумывала: бежать ли ей в лес или подождать исхода сражения. Но участие к сэру Уолтону удержало ее. Рыцари бились долго, и леди Беркли поспешила воспользоваться этим обстоятельством, чтобы прекратить битву.

– Во имя Бога, ради вашего собственного спасения и рыцарского долга, – воскликнула она, – прекратите бой хоть на один час и подайте надежду, что в такой совершенно равной битве найдутся средства к прочному миру! Подумайте, что сегодня Вербное воскресенье. Неужели вы хотите запятнать кровью один из торжественнейших праздников христианства? Сходите, по крайней мере, в ближайшую церковь, с ветвями в руках, по нашему обряду.

– Я и намеревался отправиться в церковь в Бург-Дуглас, – сказал Уолтон, – когда имел счастье встретиться с вами, леди Беркли, и готов идти сейчас же, заключив на час перемирие, тем более что надеюсь найти там друзей, которым могу смело вверить вас на случай смерти в битве.

– Я согласен на это перемирие, – сказал Дуглас, – и, в свою очередь, надеюсь найти в церкви много добрых христиан, которые не допустят, чтобы их начальник пал от руки неприятеля. Итак, пойдем и предоставим себя на волю жребия.

Оба воина не сомневались, что найдут своих сторонников в достаточном количестве.

Глава XVIII

В числе прочих обитателей замка отправились к обедне в Бург-Дуглас менестрель Бертрам и стрелок Гринлиф, которые дружелюбно сошлись за это время.

Надо сказать, что церковь в городке была великолепна. Старое готическое здание отчасти уже разрушилось, но в приделе, предназначенном для усыпальницы Дугласов, могло еще совершаться служение. К ней стекались шотландцы с ивовыми или вербными ветвями в руках. Почти в то самое время, как Бертрам со своим товарищем входил на кладбище, леди Беркли, следовавшая за Уолтоном, увидела своего верного менестреля и решила присоединиться к поверенному своих тайн, надеясь, что сэр Джон Уолтон позаботится о ее безопасности. Она приблизилась к тому месту, где Бертрам и Гринлиф разговаривали с солдатами.

Леди Августа улучила минуту шепнуть своему верному слуге:

– Не обращайте на меня внимания, любезный Бертрам, а постарайтесь только, если можно, чтобы нас не разлучили.

Сказав это, она немедленно отошла, а Бертрам начал осматриваться, с намерением отделиться от Гринлифа. Вскоре произошло замешательство в толпе, которое, однако, объяснилось прибытием гласгоуского архиепископа, явившегося в городок отслужить обедню.

Прелат вошел в церковь, сопровождаемый духовной процессией и приветствуемый множеством народа с ветвями в руках.

Бертрам наконец улучил минуту и пробрался к своей госпоже. Между обывателями было заметно также и множество солдат, что доставляло леди Августе некоторое успокоение.

В восточном приделе был воздвигнут временный алтарь, возле которого и остановился архиепископ в полном облачении.

Многие шотландцы, теснившиеся вокруг прелата, по-видимому, следили за всеми его движениями, в то время как англичане, казалось, с беспокойством ожидали минуты, когда по какому-нибудь непредвиденному сигналу на них будет сделано нападение.

Действительно, высшее шотландское духовенство было так предано партии Брюса, что англичане с трудом разрешали ему принимать участие в церковных церемониях; прибытие гласгоуского архиепископа в такой большой праздник в церковь Дугласа было таким необыкновенным событием, что не могло не обратить на себя особенного внимания.

Глубокая тишина, царствовавшая в церкви, наполненной людьми, надежды, мысли, желания которых были столь различны, походила на тишину природы перед бурей.

Среди этого глубокого молчания вооруженные люди, пришедшие в церковь по зову Дугласа, с минуты на минуту ожидали сигнала к нападению; английские же солдаты, зная расположение к себе шотландцев, прислушивались внимательно, не раздастся ли знакомый крик «Готовьте луки!», который должен послужить знаком к общей битве.

Несмотря на бурю, готовую разразиться каждое мгновение, гласгоуский архиепископ старался, чтобы служение проходило как можно торжественнее. Он временами оглядывал толпу, рассчитывая, могли ли страсти окружавших его удержаться достаточно для того, чтобы довершить божественную службу.

Едва архиепископ успел окончить обедню, как раздались звуки труб и потрясли всех присутствовавших. Большинство схватились за оружие; поднялась суматоха. Но снова зазвучали трубы, и герольд провозгласил следующее:

– Принимая во внимание, что множество благородных рыцарей собралось в церкви Дугласа и что они, шотландские рыцари, готовы сразиться с равным числом английских за превосходство красоты их дам, за национальное дело, и кроме того, учитывая, что от одного до двадцати шотландцев готовы поддержать спор относительно освобождения леди Августы Беркли и сдачи замка Дуглас его законному владельцу, находящемуся здесь, английские рыцари приглашаются дать согласие на немедленную битву, согласие, в котором, по закону рыцарства, они не могут отказать, не повредив своей репутации.

Это неожиданный вызов оправдал опасения тех, кто с недоверием смотрел на такое многочисленное собрание сторонников Дугласа. После краткого молчания раздались опять звуки труб, и английские рыцари отвечали следующим образом:

– Не приведи, Господи, чтобы когда бы то ни было права рыцарей Англии и красота ее дам не нашли защитников или чтобы присутствующие здесь английские рыцари промедлили хоть минуту принять вызов на битву копьем или мечом – за исключением замка Дуглас, который может быть сдан только английскому королю или тем, кому он будет поручен.

Глава XIX

Собрались кружки; пошли толки; Дуглас совещался с шотландцами.

Сэр Джон Уолтон, заботившийся о безопасности леди Августы, тотчас же распорядился созвать своих солдат; рыцарь сэр Аймер деятельно помогал ему в этом.

Леди Беркли не выказывала малодушного страха и пошла вперед в сопровождении верного Бертрама и женщины, переодетой в мужское платье. Последняя тщательно скрывала свое лицо. Это была несчастная Маргарита Готлье, которая мучилась, узнав об измене своего жениха.

После формальных вызовов, по выходе из церкви, первыми взялись за мечи Дуглас и Уолтон.

– Я буду возле вас, – сказал последнему сэр Аймер, – может быть, понадобится моя помощь.

– Не бойтесь, благородные англичане! – воскликнул Гринлиф, – беритесь за оружие во имя Господа! Готовьте луки! Готовьте луки! Гонец принес нам известие, что граф Пембрук идет сюда из Эйршира и будет здесь через полчаса. Вперед, храбрые англичане!

Присутствовавшие англичане готовились взяться за оружие.

Уолтон и Дуглас бились с равным мужеством и одинаковым искусством. Валенс стал с левой стороны друга, надеясь, что кто-нибудь из Дугласовых рыцарей выйдет померяться с ним силой. Действительно, шотландский рыцарь Флемминг принял этот вызов.

– Неверный рыцарь Бохолл! Иди, смой двойное пятно: измену своей даме и стыд, нанесенный всему рыцарству.

– Я готов ответить даже на меньшее оскорбление!

И с этими словами рыцарь Флемминг выхватил меч.

Вторая пара рыцарей начала битву тоже с одинаковым искусством.

Сторонники обеих партий окружали место боя.

Но вот Флемминг поскользнулся и упал. Ему грозила неизбежная смерть; но Маргарита Готлье, наследовавшая храбрость отца, выхватила у кого-то небольшой бердыш и удержала меч Аймера де Валенса. Флемминг был слишком озабочен тем, чтобы воспользоваться благоприятным обстоятельством, и даже не взглянул на того, кто оказал ему помощь; вскочив на ноги, он так ловко напал на своего противника, что после двух-трех ударов свалил его на землю.

– Сдавайся, Аймер де Валенс! – воскликнул он, приставив меч к горлу англичанина, – сдавайся не мне, а этой благородной даме.

Аймер с горечью увидел, что утратил лучший случай прославить свое имя и обязан покориться судьбе или принять смерть на месте.

Между тем Дуглас и Уолтон бились с равным мужеством, поражавшим взор зрителей. Наконец их удары начали ослабевать.

Дуглас предложил своему противнику остановиться на минуту.

– Храбрый Уолтон! – сказал он, – между нами не легло личное оскорбление, требующее крови. Дом моего отца, обширные его владения, гробницы моих предков – все это принуждает меня продолжать борьбу, тогда как вы боретесь за неправое дело. Я возвращу вам даму вашего сердца и ручаюсь за вашу неприкосновенность и почет, если вы отдадите мне замок и вашу шпагу.

– Может быть, мне это и суждено, – отвечал Уолтон, – но никогда не будет сказано, что я добровольно преклонил шпагу пред своим победителем. Пембрук со своей армией идет на выручку гарнизону замка. Я слышу топот его лошади, и хоть я ослабел, но не стану прекращать битву. Вперед, и будь что будет!

– Хорошо, – отвечал Дуглас нахмурившись.

Но в эту минуту застучали по камням конские копыта, и уэльсский воин, которого тотчас можно было узнать по голым ногам, окровавленному копью и малому росту лошади, закричал изо всех сил, чтобы бойцы приостановились.

– Пришел Пембрук? – спросил Уолтон.

– Он еще в Лаудон-Хилле: но я привез его приказания сэру Джону Уолтону.

– Готов повиноваться с риском для жизни, – отвечал рыцарь.

– Увы, – сказал уэльский воин, – как жаль, что мне суждено принести такому храброму рыцарю столь печальные вести. Граф Пембрук узнал, что замок подвергся нападению лорда Дугласа и всех обывателей края. Пембрук решил идти к вам на помощь со всеми войсками, находившимися в его распоряжении. Он надеялся освободить замок, но, против всякого чаяния, встретил в Лаудон-Хилле равносильное неприятельское войско под командой знаменитого Брюса, которого мятежные шотландцы признают своим королем. Они сразились, и фортуна повернулась к нам спиной. Совершенно разбитый, граф Пембрук не в состоянии выйти из Эйра, куда ретировался с остатками армии, и приказывает сэру Джону Уолтону по возможности на лучших условиях сдать замок Дуглас и не рассчитывать ни на какую помощь с его стороны.

Шотландцы, услыхав это неожиданное известие, разразились такими громкими радостными криками, что, казалось, потрясли развалины.

Чело Уолтона нахмурилось при вести о поражении Пембрука, хотя это несчастье и предоставляло теперь ему возможность позаботиться о безопасности леди Беркли. Теперь он не мог, однако, потребовать почетных условий, которые предлагал ему Дуглас до получения рокового известия.

– Благородный рыцарь, – сказал он Дугласу, – теперь от вас зависит продиктовать нам условия сдачи замка ваших отцов, и я не имею никакого права требовать тех, какие вы великодушно мне предложили. Но я покорюсь судьбе, и каковы бы ни были ваши условия, я отдаю вам этот меч, который преклоняю к земле в знак, что не употреблю его против вас до тех пор, пока не внесу приличного выкупа.

– Боже сохрани! – отвечал благородный лорд Дуглас, – я не воспользуюсь несчастьем самого храброго из всех рыцарей, с которым когда-либо приходилось мне сражаться. В этом случае я последую примеру Флемминга, который великодушно принес своего пленника в дар этой благородной девице.

Среди этого волнения сэр Малькольм не подозревал, что та, которую он некогда оттолкнул, снова приблизится к нему после нескольких лет отсутствия; еще менее, когда первые лучи рассвета позволили ему увидеть черты своей спутницы, он был готов увидеть себя снова рыцарем Маргариты Готлье. Но это было так на самом деле. В тот страшный день, когда Маргарита ушла из монастыря, она решила – и какая женщина не сделала бы этого – употребить все усилия, чтоб возвратить хоть часть утраченной прелести. Искусные руки успели уничтожить большую часть рубцов: оставшиеся были прикрыты черной лентой и локонами волос, прилаженными искусной горничной, не представляя никакого безобразия. Одним словом, он нашел Маргариту почти такой же, как оставил некогда. Им обоим казалось, что судьба, после такой разлуки, которая представлялась вечной, обнаружилась слишком явно, чтобы ей противиться. Солнце не дошло еще до зенита, когда путешественники, отделившись от свиты, удалились, беседуя с живостью, доказывавшей важность их разговора. Через некоторое время разнеслась по всей Шотландии весть, что сэр Малькольм Флемминг и леди Маргарита приняты ко двору доброго короля Роберта Брюса, и что супруг получил вновь Биггар и Камбернольд, бывшие издавна достоянием семейства Флемминг.

Редгонтлет

Шотландия как самостоятельное государство ведет свою историю с IX века, когда была установлена граница, отделяюшая ее территорию от Англии. С этого времени всем шотландским королям приходилось отстаивать свои рубежи от завоевательных походов английских королей, а с конца XIII века борьба с англичанами приобрела систематический и особенно разрушительный характер.

В истории Шотландии существовало две королевские династии: Макальпинов[4] (середина X века – 1290 год) и Стюартов (1371–1689 годы).

Христианство проникло в Шотландию раньше, чем в Англию, в V веке, а с VIII века шотландцы заняли свое место под крылом Римской церкви, то есть приняли католичество.

Несмотря на церковную реформу, проведенную парламентом в 1560 году и внедрение протестантизма, население Шотландии долгое время оставалось приверженным католицизму, причем, невзирая даже на репрессии со стороны властей, сначала своих, а затем и английских. Попытка Марии Стюарт ликвидировать католичество закончилась для нее потерей трона в пользу ее сына, Якова VI[5].

Царствование этого короля было знаменательно для Шотландии, ибо он был правнуком английского короля Генриха VII по женской линии, и в 1638 году возведен на английский престол, соединив под своей короной и Англию и Шотландию, но сохранив суверенитет шотландского парламента и всех остальных государственных институтов. С этого времени Стюарты удерживали единый престол вплоть до 1649 года, когда Карл I Стюарт был казнен Оливером Кромвелем в ходе Английской буржуазной революции. После смерти Кромвеля в 1658 году дом Стюартов бы ненадолго реставрирован (до 1689 года).

В 1707 году произошло окончательное слияние Англии и Шотландии в единое государство – Великобританию, с общим королем, общим законом о престолонаследии, единым парламентом, единой монетой и системой налогов.

Попытки сторонников старой династии, якобитов (по имени последнего Стюарта, Якова II), восстановить ее самостоятельность путем нескольких вооруженных восстаний (1715 и 1745 гг.) ни к чему не привели, и с этого времени Шотландия окончательно потеряла свою независимость, войдя в состав Британской империи.

Часть первая

Письмо I. Дарси Летимер к Аллану Файрфорду

Cur me exanimas querelis tuis?[6]

Отчаяние, с которым ты, проводив меня в Нобл-Хауз, садился на свою жалкую клячу, чтобы возвратиться к изучению законов, до сих пор звучит во мне. Ты как бы хотел сказать: «Счастливый повеса! Ты можешь странствовать по собственному желанию, по долинам и холмам, исследовать все, кажущееся тебе интересным, в то время как я, твой друг, стоящий больше тебя, вынужден в это великолепное время года возвратиться в свою маленькую комнату к моим тяжелым фолиантам».

Таков истинный смысл твоей задумчивости, которой омрачил ты последние наши минуты; по крайней мере, я не могу иначе объяснить ее.

Почему ты не со мной? Потому что Аллан Файрфорд не знает, как знает это Дарси Летимер, в чем заключается дружба, и не знает, что мы должны делиться кошельком точно так же, как и чувствами.

Я один в мире. Опекун говорил мне о значительном состоянии, которое будет принадлежать мне, когда я достигну двадцатипятилетнего возраста. Моих теперешних доходов, как тебе известно, более чем достаточно для всех моих потребностей. А между тем, изменник, ты лишаешь меня своего общества и себя подвергаешь лишениям из боязни, чтобы наше путешествие не стоило мне нескольких лишних гиней. Но скажи мне: это происходит из уважения к моему кошельку или из внимания к твоей собственной гордости? Но каковы бы ни были поводы для твоего поведения, оно глупо и неосновательно. Что касается меня, то повторяю: у меня есть и всегда будет на что содержать нас обоих. Опекун мой прислал мне из Лондона двойное жалованье в честь того, что мне исполнился двадцать один год, и лаконично уведомил, что будет делать так ежегодно, пока я не вступлю в полное владение своим состоянием. Однако этот опекун, методичный Самуэль Гриффин, запрещает мне ехать в Англию до двадцатипятилетнего возраста и советует не стараться познакомиться со своим семейством.

Когда я припоминаю мою бедную мать, в трауре, улыбавшуюся только при взгляде на меня, да и то грустной улыбкой; когда припоминаю ее кроткие черты, ее почтенную наружность, я не могу думать, что мне даровал жизнь какой-нибудь президент индийской компании, какой-нибудь богач, имеющий больше денег, нежели чести, лицемер, воспитывающий втайне сына, не смеющий назваться отцом из боязни стыда… А между тем я богат, одинок… Зачем же мой единственный в мире друг совестится разделить со мной богатство?

А разве не правда, что ты мой единственный друг в мире? Разве это звание не дает тебе права разделять все, что я имею? Отвечай мне на это, Аллан Файрфорд! Мое одиночество тем более для меня тяжело, что надо мной тяготеют какие-то особые обстоятельства. В этом краю, где у каждого есть круг родных вплоть до шестого колена, я не могу рассчитывать ни на одно сердце, которое билось бы заодно с моим. Если бы мне было суждено зарабатывать мой хлеб своим трудом, мне кажется, я думал бы меньше об этом лишении.

Я знаю, что твой отец назвал бы грешным этот образ мыслей. А знаешь ли, что мне представляется? Ему известно мое происхождение и мое семейство лучше, нежели он показывает. Возможно ли, чтобы я был оставлен в Эдинбурге в шестилетнем возрасте без иной рекомендации, чем уплата за меня вперед содержателю школы? Из более раннего времени я могу припомнить только полную снисходительность матери к моим самым деспотичным капризам. Но ее уже нет больше, моей доброй матери. Я помню эти вытянутые лица, эту комнату, куда не проникал свет, эту черную драпировку, впечатление таинственности, произведенные на меня траурными дрогами и каретами, и затруднение, с каким я представлял все это себе после исчезновения матери… Я думаю, что до этого рокового события я не мог составить себе понятия о смерти, и ничего не слышал о конце, ожидающем всякое живое существо; я приобрел сведения об этом ценой потери моей матери, составлявшей все мое семейство.

Почтенный священник – единственная особа, нас посещавшая, – был моим провожатым и спутником в дороге, которая показалась мне весьма продолжительной. Не знаю, зачем и почему он поручил меня попечениям другого старика, который заступил его место и перевез меня в Шотландию. Вот и все, что мне известно.

Я повторял тебе все это не раз, и в настоящую минуту снова повторяю для того, чтобы ты как будущий адвокат, вооружился проницательностью и попытался извлечь для меня какую-нибудь пользу.

Я буду писать тебе аккуратно и много, и спешу сообщить, что письма мои будут также и занимательны.

Пиши мне сюда «до востребования», а я распоряжусь, чтобы мне пересылали твои письма туда, где я буду находиться.

Д. Л.

Письмо II. Аллан Файрфорд к Дарси Летимеру

Мне было грустно расставаться с тобой. Когда я возвратился, отец пришел уже из лавки, и я, оставив лошадь на конюшне, вошел в свою комнату и принялся за муниципальный кодекс. Недолго, однако, пришлось мне просидеть за этим скучным занятием; скоро явился Джеймс и известил, что меня ожидает скромный ужин. На столе стояли сыр, бутылка старого эля и только два прибора, третьего же, для Дарси, внимательный Джеймс Уилкинсон уже не приготовил. С вытянутым лицом, низким лбом и косой, завернутой в ленту, он стоял по обычаю за стулом моего отца, словно проглотил аршин.

– Ты можешь уйти, Джеймс, – сказал ему отец.

«Опять что-нибудь новое!» – подумал я. На родительском лице барометр не предвещал хорошей погоды.

Когда на его вопрос о причине моего отсутствия я ответил откровенно, что обедал в Нобл-Хаузе, он вздрогнул, словно я объявил ему, что побывал в Иерихоне.

– В Нобл-Хаузе, сударь? А что была тебе за надобность посещать Нобл-Хауз? Разве ты забыл, что изучаешь юриспруденцию? Что приближается твой экзамен по шотландскому праву, что теперь каждая минута тебе дороже часа? А ты ухитряешься посещать Нобл-Хауз!

– Я был с Дарси Летимером, папа, провожал его в дорогу.

– А! – проговорил отец, немного смягчаясь, – я не порицаю твоей дружбы с Дарси Летимером, но я был бы довольнее, если бы ты проводил его пешком до заставы, нежели ездить верхом в Нобл-Хауз: тебе не пришлось бы ни нанимать лошади, ни платить за обед.

– Летимер заплатил за обед! – воскликнул я, стараясь смягчить его окончательно, однако лучше сделал бы, если бы промолчал.

– Как! И ты можешь выносить, чтобы другие платили за тебя? Никто не должен выходить из трактира, не заплатив по своему счету.

– Я допускаю общее правило, но это было исключение, ибо в самом кодексе бывают исключения… Дарси уезжал, а я проводил его.

– Довольно. Я не пеняю тебе за привязанность к Дарси – он отличный малый в настоящее время… А так как он жил в моем доме с самого выхода из школы, то я не вижу особенного вреда в том, что ты воспользовался его дружеским приглашением. Ну, наливай свой стакан.

Видя, что отец смягчился, я заметил, что без тебя вечера нам, должно быть, покажутся очень длинными. Передаю тебе его ответ слово в слово.

– Правда, – сказал он, – Дарси был приятным собеседником, но он такой рассеянный и немного взбалмошный. Я ему желаю успеха в свете, но, если хочешь, – он несколько ветрогон.

Мне стыдно было бы не защищать отсутствующего друга, и я говорил в твою пользу. Но, отказавшись от юриспруденции, ты много потерял во мнении моего отца.

– Он шляется по балам, читает романы, – заметил отец.

Я возразил, что ты был всего на одном балу у знакомых, а романы, насколько мне известно, заключались в одной разрозненной части «Тома Джонса».

– Да, но он танцевал до самого утра и по крайней мере двадцать раз перечитывал эту нелепицу.

Помня твой намек, что мой отец знает о тебе больше, нежели кажется, я попытался, как говорится, закинуть удочку.

– Я не вижу, – сказал я, – какую пользу может принести изучение шотландских законов человеку, все состояние которого, по-видимому, находится в Англии.

Я думал, что он меня обругает.

– Не намерен ли ты из меня что-нибудь выпытать? Какое тебе дело, есть или нет состояние у Дарси? И какой вред принесли бы ему шотландские законы, если бы он изучил их основательно? Разве наши муниципальные законы не тот же древний кодекс Римской империи? Ступай спать после своих похождений в Нобл-Хаузе и постарайся встать и приняться за книгу до рассвета.

Впрочем, несмотря на суровую свою наружность, отец любит меня – я имею тому множество доказательств. Не удивляйся также, если я тебе скажу, что серьезно хочу заняться правоведением.

Прощай, твой А.Ф.

Письмо III. Дарси Летимер к Аллану Файрфорду

Шеффердс-Буш

Благодарю тебя, любезный друг, за послание. Мне кажется, я слышу, как твой отец произносит слово «Нобл-Хауз» с презрением и неудовольствием, будто самое название оскорбительно, и словно ты не мог избрать хуже места во всей Шотландии. Но это в сторону. Скажу тебе, что все наши понятия о горцах весьма неверны. Здесь уже не думают о Претенденте. Клейморы, которыми были вооружены горцы, перешли в другие руки; щиты их служат покрышками для кадок с маслом, и племя старого закала заменилось иным племенем.

Но с несказанным удовольствием я видел страну, вступать в которую мне не дозволено, – одним словом, я видел плодородные края веселой Англии, которой горжусь как родиной и на которую взираю с любовью почтительного сына, хотя меня отделяют от нее и сыпучие пески, и быстрые волны.

Ты не позабыл, Аллан, что в том самом письме, где Гриффин уведомляет меня об удвоении моего содержания и предоставлении мне полной свободы действий, заключается также и запрещение ступать ногой в Англию, хотя я имею право посещать все британские владения и континенты по своему произволу. Однако я лучше расскажу тебе мое вчерашнее приключение, так как я поехал в качестве искателя приключений.

Дамфрис, главный город графства, мне очень скоро надоел, несмотря на гостеприимство мэра Гросби, старого знакомого твоего отца, и я начал продвигаться к востоку, то отыскивая следы древностей, то занимаясь ужением рыбы. В одной деревне я убедился, что наши руководства к ужению – чистейшая нелепость, ибо однажды я просидел несколько часов на реке, не поймав ни одной штуки, и, кроме того, послужил предметом насмешек для двенадцатилетнего оборванца-пастуха, разразившегося обидным хохотом. Действительно, когда из любопытства я передал удочку со всеми принадлежностями этому мальчугану, он не более как в полчаса наловил множество форелей; он дал мне несколько практических советов, несмотря на то что был босой и весь в лохмотьях.

Гостиницу содержит весьма опрятная англичанка. Не могу описать тебе восхищения, с каким я вслушивался в ее акцент, ласкавший мой слух с детства. Остановившись у нее, я занялся ужением под руководством маленького шалуна, который охотно взялся давать мне уроки. Ему, однако, по-видимому, захотелось самому позабавиться, и он употреблял для этого всякие уловки, что нетрудно было заметить. Уступив ему свою удочку, я направился к морю, или, лучше сказать, к Солвейскому заливу, разделяющему оба королевства. Когда я подошел к берегу, вода убывала с отливом, оставив открытым значительное песчаное пространство, по которому стремился в океан небольшой поток, легко переходимый вброд. Сцена освещалась заходящим солнцем и была оживлена множеством всадников, охотившихся за семгой. Можешь удивляться, Аллан, сколько угодно, но я не могу иначе назвать эту оригинальную рыбную ловлю, ибо всадники галопом преследовали рыбу и кололи ее зубчатыми рогатинами. Для этого требуется, однако, чрезвычайное искусство, ибо вода хотя и мелка, но семга в своей стихии так проворна, что требуется необыкновенное умение владеть и конем и оружием. Веселые восклицания и смех охотников были так заразительны, что я невольно зашел далеко вперед.

Один из всадников особенно вызывал дружные аплодисменты и громкие одобрения. Это был высокого роста мужчина на сильной вороной лошади, носившейся, как птица. Длиннее, нежели у прочих, рогатина, и шапка, обшитая мехом, в которую воткнуто было перо, придавали ему вид начальника над товарищами. Действительно, он давал им иногда наставления жестом и голосом. В движениях его замечалось достоинство; голос был звучный и повелительный.

Всадники, однако, начали удаляться, и хотя сцена переставала быть интересной, но я оставался на песке, устремив взор на берега Англии, освещаемые последними лучами заходящего солнца, и, казалось, находившиеся не далее чем в миле от меня. Обычные мысли овладели моим воображением, и я бессознательно приблизился, без всякого, впрочем, определенного намерения, к потоку, отделявшему меня от заповедного берега. Я остановился, услыхав сзади топот скачущей лошади, и всадник, в котором я узнал описанного выше охотника, обратился ко мне со следующими словами:

– Приятель, – сказал он мне немного грубовато, – вы уже опоздали переправиться вброд: скоро наступит прилив.

Я оборотился и, не отвечая ни слова, посмотрел на своего собеседника, внезапное появление которого в такой час показалось странным и отчасти зловещим.

– Вы глухи или помешаны? – продолжал он, – или хотите отправиться на тот свет?

– Я иностранец, – отвечал я, – мне хотелось только посмотреть на вашу охоту, а теперь я желаю возвратиться откуда пришел.

– В таком случае торопитесь, ибо кто засыпает на берегу Солвея, тот рискует проснуться на том свете: небо грозит ураганом, который ускорит прилив.

С этими словами он поворотил лошадь и удалился. Тогда я поспешил по направлению к Шотландии, будучи немного встревожен заявлением незнакомца, ибо знал, что прилив совершался на этих песках с такой изумительной быстротой, что от него на известном расстоянии от берега не уйдет и всадник на доброй лошади.

Я прибавил шагу и даже побежал, видя, как увеличивались лужи и появлялись новые; пески были перерезаны множеством потоков. Действительно ли это было влияние прилива или я впопыхах бросился в другую сторону, только песок делался все рыхлее, и следы мои немедленно наполнялись водой.

Мной начало овладевать сильное беспокойство, когда вторично появился добрый мой гений; его вороная лошадь и он сам казались в сумерках огромных размеров.

– Вы с ума сошли или вам надоела жизнь? – воскликнул он грубым голосом, – через несколько минут вы очутитесь на подвижных песках.

Я отвечал, что сбился с дороги.

– Сейчас нечего тратить время на слова, – сказал он, – садитесь позади меня!

Он, без сомнения, думал, что я вспрыгну на лошадь с ловкостью наездников той местности, но, заметив мое замешательство, он подал мне руку, велел мне стать ему на сапог и рывком поднял меня на круп. Лошадь начала было брыкаться, так что я невольно навалился на него, но он сидел, как гвоздь в перекладине, и вскоре укротил заупрямившееся животное. Друг мой – я не могу иначе назвать его – молчал, направлялся наискось, минуя подвижные пески, и когда мы выехали на сухое место, спустил меня на землю.

Я горячо поблагодарил его за оказанную услугу, и молчаливый товарищ мой, кивнув головой, собирался уже предоставить меня воле моей судьбы, но я попросил его завершить доброе дело, указав мне дорогу на Шеффердс-Буш.

– На Шеффердс-Буш! – повторил он. – Здесь не менее трех миль, и если вам незнакома дорога, то вы легко можете свернуть себе шею. Дорога трудная, особенно для молодого вертопраха.

Я попросил его указать мне какую-нибудь гостиницу, где я мог бы провести ночь, и прибавил, что щедро вознагражу того, кто окажет мне эту услугу. Незнакомец не ответил ни слова, притворившись равнодушным, поворотился и пошел по дороге, которую, как мне показалось, он указал жестом.

Вскоре, однако, его звучный голос коснулся моего слуха.

– Остановитесь, молодой человек, остановитесь! – кричал он, – вы уже успели сбиться с дороги. Меня удивляет, что ваши родители отпускают такого ветреника без надежного провожатого.

– Может быть, родители и не сделали бы этого, если бы они у меня были, – отвечал я.

– Я не привык принимать у себя незнакомых, – сказал он, – но так как вы, во-первых, не знаете дороги, во-вторых, рискуете встретиться с недобрыми людьми, то я считаю необходимым сделать исключение из общего правила и предложить вам ночлег на сегодня.

Я вздрогнул невольно при этом не совсем радушном приглашении, но превозмог себя и поблагодарил незнакомца.

– Надеюсь, – сказал я, – что посещение мое не обеспокоит ваше семейство, – и вторично дал понять, что охотно готов предложить вознаграждение.

– Посещение ваше, конечно, принесет мне немного беспокойства, – отвечал он, – но деньги не могут служить для меня вознаграждением… Одним словом, я не трактирщик.

Я извинился и, по его приглашению, снова влез на круп лошади.

Мы поскакали. Собиралась буря, ветер начал свистать, и до нас доносился шум прилива.

Наконец мы достигли узкой и глубокой долины. При свете луны, показывавшейся иногда из-за туч, я видел только утесы и редкие деревья. Мы спускались по извилистой и крутой дороге, но ни темнота, ни неровность почвы не уменьшали быстроты бега вороной лошади.

Вскоре предстали пред нами две или три хижины, из которых одна показалась мне лучше, нежели обыкновенно строятся они у крестьян в этой части Шотландии. Окна были со стеклами, а отверстия в крыше показывали наличие мезонина. В темноте нельзя было различить местности, но шум воды свидетельствовал о близости реки, и местами обрисовывались силуэты деревьев.

Но мне было некогда делать наблюдения, ибо по свистку моего спутника появились мгновенно у двери главной хижины мужчина и женщина, сопровождаемые огромными ньюфаундлендами. Женщина тотчас же удалилась, заметив постороннего. Мужчина с фонарем в руке подошел молча, взял за поводья лошадь и повел ее, без сомнения, в конюшню, в то время как я последовал в дом за своим спутником.

Мы вошли в довольно опрятную комнату с кирпичным полом, и я с удовольствием увидел яркий огонь, пылавший в обширном камине, возле которого стояли каменные скамейки. По стенам висели разные охотничьи и рыболовные принадлежности. Проводник мой вышел в другую комнату, знаком пригласив меня сесть перед камином.

Я остался в обществе старухи в сером платье, клетчатом переднике и белом чепчике, концы которого падали ей на плечи, как носят простые женщины. Очевидно, это была служанка. Странным показалось мне, что в этой протестантской стране на руке у старухи висели четки.

Она начала собирать ужин: накрыла стол и, добыв из торбы, привезенной моим спутником и повешенной у дверей, две рыбины, принялась их жарить, предварительно разрезав.

Между тем в комнату вошел человек, отводивший лошадь на конюшню, и наружность его показалась мне еще непривлекательнее, чем у старухи. Это был здоровый, сильный старик, одетый как рыбак, в голубом жилете и штанах, какие носят моряки; он держал за поясом большой нож, который мог при случае служить оборонительным оружием.

Войдя в комнату, он посмотрел на меня с любопытством и, как мне показалось, весьма неприветливо, но потом перестал обращать на меня внимание и тоже занялся приготовлениями к ужину. С ловкостью, которой я не ожидал от него, судя по его неуклюжему виду, он поставил у одного конца стола два стула, а у другого – две скамейки, разместив сообразно с этим четыре прибора. Посуда была глиняной, но один прибор, от кружки до солонки, был серебряный, с гербами. Большие собаки уселись по бокам, а две меньших улеглись под столом и терпеливо ожидали подачки.

Для меня не было ничего удивительного в том, что человек, занимавшийся рыболовством, может иметь превосходную лошадь и жить лучше других крестьян, но все, мною виденное, как бы показывало, что я находился не у крестьянина, который был богаче своих собратьев, а у человека, имевшего некогда значительное состояние и сохранившего еще некоторые внешние признаки, напоминавшие о его прежнем положении.

Кроме серебряной посуды, слуга поставил на стол лампу из того же металла: она осветила комнату, озарявшуюся до того лишь мелькавшим пламенем камина.

Буфет, в котором размещалась посуда, отличался образцовой чистотой. Во впадине окна стояла этажерка орехового дерева с великолепной резьбой, а на полках лежали книги и бумаги; в другом углублении, менее освещенном, я заметил два ружья, две шпаги, пистолеты и другое оружие – вещи довольно странные, если не подозрительные, в подобной хижине и в краю, столь спокойном.

Мне недолго, однако, пришлось делать эти наблюдения, потому что довольно скоро явился мой спутник. Он переоделся в серый сюртук, обхватывавший его могучую талию, и в узкие панталоны. Сукно его одежды было тоньше, нежели у старика, и белье отличалось безукоризненной белизной. Он был без парика и без пудры, и русые курчавые волосы были без седины, хотя ему было лет пятьдесят по крайней мере. Черты лица выразительные и сохраняли строгое выражение.

Остановившись у огня, он внимательно посмотрел на меня, отчего мне стало неловко, но тут появление ужина отвлекло его. Оба слуги (или особы ниже рангом) разместились уже на скамейках, и хозяин пригласил меня садиться.

Ты знаешь, что отец твой приучил меня ежедневно выслушивать молитву перед обедом и ужином, и я инстинктивно ожидал этой торжественной минуты, хотя и не имел намерения дать заметить этого. Но хозяин, по-видимому, сам догадался, в чем дело. Он сказал старику с сарказмом:

– Кристел Никсон, прочти молитву, гость ожидает.

– Черт будет моим слугой и ответит аминь, когда я сделаюсь капелланом, – отвечал Кристел голосом, походившим на ворчание медведя. – Если этот господин – виг, он может сам прочитать.

– Мабель Моффат, – сказал хозяин, обращаясь к старухе и значительно возвысив голос, вероятно, по причине ее глухоты, – не можешь ли ты прочесть молитву перед ужином?

Старуха наклонила голову, поцеловала крест, висевший у нее на четках, и продолжала хранить молчание.

– Мабель не желает призывать на еретика благословение Божие, – сказал хозяин тем же насмешливым тоном.

В этот момент отворилась боковая дверь. В комнату вошла молодая особа и, обратившись к хозяину, сказала:

– Вы звали меня?

– Нет, я только говорил громче обыкновенного, чтобы слыхала глухая Мабель. Однако, – прибавил он, – было бы очень стыдно, чтобы незнакомый гость очутился в доме, где никто не может или не хочет прочесть молитвы. Будь на этот раз нашим капелланом.

Молодая, очень хорошенькая девушка робко подошла и серебристым голосом прочла молитву без затруднения, как бы по обычаю, но, окончив ее, скрылась в ту же минуту.

Хозяин положил мне на тарелку жареной рыбы с картофелем, составлявшей весь ужин, но она показалась мне лукулловским блюдом после прогулки по дюнам. Обращение со мной было очень холодное, и я заметил, что, подавая подачку собакам, он относился к ним с большим радушием.

После ужина мне подали серебряную чарку с можжевеловкой, и когда, выпив ее, я хотел рассмотреть вычеканенный на ней герб, то встретил недовольный взгляд хозяина, и это отбило у меня охоту к любопытству. Я поспешил передать чарку.

Я выразил сожаление, что оказанное мне гостеприимство, может быть, было причиной какого-нибудь беспокойства его семейству.

– Надеюсь, что вы не могли этого заметить, сударь, – отвечал он с холодной вежливостью. – Беспокойство, которое может быть причинено прибытием неожиданного гостя семейству, живущему столь уединенно, как наше, весьма незначительно в сравнении с теми неудобствами, какие испытывает сам гость, не находя многого, к чему он привык. Итак, наши отношения равны.

Я довольно неловко пробормотал, что, может, присутствием своим удалил из-за стола одну особу его семейства, причем взглянул на боковую дверь.

– Если вы хотите сказать о молодой особе, которая входила сейчас сюда, – отвечал хозяин холодно, – то вы сами видите, что стол достаточно обширен, а ужин более чем обилен. Можете быть уверены, что она ужинала бы с нами, если бы хотела.

Продолжение беседы было немыслимо, тем более что хозяин намекнул о необходимости выехать на рассвете и обещал разбудить меня в то же время, чтобы указать мне дорогу на Шеффердс-Буш. Он не спрашивал у меня ни о моем имени, ни о моем звании, и поэтому и мне не приходилось задавать ему подобных вопросов.

Он взял лампу и проводил меня в небольшую комнату, где мне была приготовлена постель. Поставив лампу на столе, он посоветовал мне оставить за дверью мокрую одежду, чтобы можно было ее высушить, и вышел, проговорив нечто вроде «спокойной ночи».

Скинув с себя влажное платье и очутившись хотя на жесткой, но сухой и опрятной постели, под толстым одеялом, я вскоре почувствовал благотворную теплоту, охватившую мое тело. На дворе бушевала буря, а у меня над головой раздавались тяжелые мерные шаги, как мне чудилось, моего странного хозяина. Я долго, однако, не мог уснуть, и каждый раз, когда я собирался задремать, порыв бури пробуждал меня, и тяжелые шаги по-прежнему раздавались над головой.

Наконец усталость взяла свое, и я заснул крепким сном. На рассвете, однако, меня кто-то сильно дернул за плечо.

– Вы спите крепко, – сказал хозяин громким голосом. – Лет через пять сон ваш будет гораздо легче, если только вы не успокоитесь тем сном, от которого нет пробуждения.

– Как! – воскликнул я, приподымаясь на постели, – вы знаете что-нибудь обо мне и о моих намерениях в свете?

– Ничего этого я не знаю, – отвечал он с принужденной улыбкой, – но вы вступаете в свет, будучи молоды, неопытны, исполнены надежд, и я предсказываю лишь то, что предсказал бы и другому на вашем месте. Но вставайте, вот ваше платье, кусок хлеба и чашка молока ожидают вас, если вы хотите позавтракать перед уходом, но во всяком случае поторопитесь.

– Сперва я попрошу позволения пробыть несколько минут в одиночестве.

– А! Надобно помолиться! – сказал он и вышел из комнаты.

Вскоре я нашел его в комнате, где вчера ужинали. Мне предложили скудный завтрак.

Пока я удовлетворял аппетит, хозяин прохаживался взад и вперед, и мерные шаги его совершенно походили на те, какие слышал я ночью. Когда я перестал есть и начал смотреть на него пристально, он заметил это и сказал с нетерпением:

– Если вы окончили завтрак, то я ожидаю вас, чтобы указать вам дорогу.

Мы вышли вместе, не встретив никого, так что я даже не мог сделать маленького подарка прислуге.

Д. Л

Письмо IV. Аллан Файрфорд к Дарси Летимеру

Если бы у меня было больше свободного времени, я поговорил бы подробнее относительно твоего последнего письма, но теперь ограничусь лишь тем, что может дать тебе повод понастроить воздушных замков, и хотя я не слишком большой сторонник этого рода построек, однако должен признаться, что сам готов фантазировать.

С некоторых пор отец часто берет меня с собой, когда отправляется в суд или к адвокатам, без сомнения, желая познакомить меня с практической стороной дела.

Сегодня, например, он водил меня к своему адвокату – консультанту Гроссбиту – и представил как будущего юриста.

Пока отец совещался о деле, я заметил, что один пожилой господин пристально смотрел на моего отца и, казалось, ожидал окончания консультации, чтобы заговорить с ним. Одет он был хотя и богато, однако чрезвычайно по-старомодному.

Когда мой отец окончил разговор, незнакомец подошел к нему и сказал:

– Здравствуйте, мистер Файрфорд! Давно уже мы не видались.

Отец мой, как тебе известно, чрезвычайно вежлив, а потому, поклонившись, стал кашлять и со смущением отвечал, что хотя черты и кажутся ему знакомы, но, вероятно, продолжительная разлука была причиной того, что он забыл его имя.

– Как! Вы забыли Герриса Берренсворка?

Отец мой поклонился еще ниже, но выражение его лица показалось мне уже не столь приветливым, как сначала, когда он не знал имени этого господина.

– Надеюсь, что вы в добром здравии, мистер Берренсворк? – сказал он наконец.

– Так здоров, достойнейший мистер Файрфорд, что нарочно пришел сюда возобновить знакомство с несколькими старинными приятелями, а в особенности с вами. Я живу там же, где и прежде. Вы должны отобедать сегодня со мной у Патерсона. Это недалеко от вашей новой квартиры и в самом людном квартале. Мне нужно переговорить с вами по делу.

Отец мой извинялся почтительно и с некоторым смущением, отговариваясь каким-то важным обстоятельством.

– В таком случае я приду обедать к вам, – сказал Берренсворк, – несколько минут после обеда достаточно для моего дела.

Ты знаешь, как неохотно отец приглашает к обеду незнакомых, и можешь судить, насколько принужденной была его улыбка, когда он проговорил:

– В три часа мы будем иметь честь ожидать вас в Броунс-сквере.

Берренсворк заметил это и сказал почти презрительно:

– Я избавляю вас от своего общества до трех часов, мистер Файрфорд.

Когда мы вышли на улицу, я спросил у отца – кто такой этот старик.

– Несчастный человек.

– Я, однако, никогда не думал, чтобы человек, одетый так богато, нуждался в обеде.

– Кто тебе говорит об этом? Что касается до состояния, то он его имеет.

– Значит, его поведение…

– Если мы захотим исправиться от собственных недостатков, Аллан, то нам будет довольно наших дел и не вмешиваясь в дела других.

После этого трудно было продолжать расспросы, но, собравшись с духом, я заметил, что старик показался мне человеком высшего круга и хорошей фамилии.

– Без сомнения, потому что он представитель старинного дома Геррис из Берренсворка.

– Что ж, он и до сих пор владеет Берренсворком?

– Нет, да и отец его уже пользовался только титулом. Имение было конфисковано во времена Герберта Герриса за то, что он следовал за своим родственником Дервентуотером в Престонском деле в 1715 году. Но они продолжают титуловаться Берренсворками, надеясь, конечно, возобновить свои претензии в будущем, во времена, более благоприятные для якобитов и папистов. Но во всяком случае необходимо угостить его обедом, на который он напросился. Поэтому ступай, брат, скорее домой и скажи Ханне, кухарке Эппс и Джеймсу Уилкинсону, чтобы они постарались, а ты приготовь бутылку или две моего лучшего вина. Вот тебе ключ от погреба. Вино стоит в пятой перегородке. Но ты не оставляй ключ в замке, ибо тебе известна слабость бедняги Джеймса, хотя это честнейший человек.

Я отправился, все приготовления были сделаны, час обеда настал, и Геррис Берренсворк был верен своему слову.

Гость мне показался неприятным и неблаговоспитанным; некоторые его выпады против религии и против короля, очевидно, действовали на моего отца, но делать было нечего, ибо не мог же он у себя в доме дурно обойтись с гостем. Я внутренне волновался. Вероятно, отец заметил это, вынув часы, он сказал мне:

– Уже половина пятого, Аллан, тебе пора заниматься, и мистер Берренсворк извинит тебя.

Лорд небрежно кивнул головой. У меня не было никакого предлога оставаться, но, уходя из комнаты, я явственно слышал, как этот господин произнес имя Летимера. Я было остановился, однако суровый взгляд отца заставил меня удалиться, а когда через час меня позвали вниз пить чай, гость уже уехал.

Я не вытерпел и начал порицать поведение Берренсворка.

Захватив большую щепотку табака, отец отвечал мне, что должен был по прежним отношениям принять Берренсворка, но потому не оборвал его, что он глуп, как пробка.

– Кстати! – прибавил он, – мне нужен адрес Дарси Летимера, ибо может случиться так, что я напишу ему несколько строчек. Конечно, я не могу поручиться, что сделаю это непременно, однако на всякий случай дай мне адрес.

Конечно, я исполнил его желание и, следовательно, если ты получил письмо, то, конечно, знаешь то, что мне неизвестно, а если не получил, то я исполнил обязанность друга и уведомил тебя о том, что между моим отцом и этим лордом происходило нечто касающееся тебя.

Прощай, и хоть я тебе дал повод для фантазии, однако ты поостерегись строить слишком большой воздушный замок, ибо в настоящем случае дело заключается лишь в слове «Летимер», произнесенном в разговоре между лордом из графства Дамфрис и эдинбургским прокурором.

Письмо V. Дарси Летимер – Аллану Файрфорду

Я остановился на том, что, следуя за своим хозяином, вышел с ним из его дома. На этот раз я мог лучше рассмотреть уединенную долину. С одной стороны виднелась небольшая роща, через которую бежал поток, уносившийся в море. Дальше лежало на песке несколько рыбачьих судов по случаю отлива: две-три жалкие хижины окружали эту убогую гавань.

Старик Кристел, которого я видел вчера, подвел моему хозяину вороную оседланную лошадь, на которую тот вскочил, почти не касаясь стремени.

Нам пришлось выбираться из ущелья по такой крутой тропинке, что я испугался, и когда подумал, что по ней же спускался вчера ночью, меня охватила невольная дрожь. Спутник мой был молчалив и вскоре вывел меня к дюнам. Местность была печальная, особенно по сравнению с противоположным берегом Камберленда, где зеленели луга и перелески и виднелись деревеньки и отдельные фермы. Во многих местах начал показываться дым из труб.

Спутник мой протянул руку, указывая мне дорогу на Шеффердс-Буш, как вдруг послышался приближавшийся к нам конский топот. Хозяин мой оборотился и, увидев приближавшегося всадника, продолжал давать мне указания, занимая середину дороги, с одной стороны которой поднимался песчаный бугор, а с другой были лужи.

Приближавшаяся лошадь бежала рысью, но я заметил, что всадник пустил ее шагом, словно желал остаться позади или, по крайней мере, избегнуть встречи в узком месте, где неминуемо мы должны были столкнуться. Тебе известна моя слабость, Аллан, ты знаешь, что я всегда расположен обращать внимание на что-нибудь другое, а не на слова собеседника.

Вследствие этой милой наклонности я начал рассуждать, какая могла быть причина того, что этот всадник старался держаться от нас на некотором расстоянии, но голос моего спутника вывел меня из задумчивости.

– Неужели, черт возьми, вы думаете, молодой человек, что и для других время не дорого так же, как и для вас? – воскликнул он. – Зачем вы заставляете меня повторять несколько раз одно и то же?

Спрашиваю вас: видите ли вы этак в миле отсюда нечто похожее на столб или, лучше сказать, на виселицу – на ней я желал бы видеть какого-нибудь рассеянного молодого человека повешенным в пример другим. У этого столба вы перейдете по мосту через большой поток и пойдете прямо до тех пор, пока дорога не разделится на две возле высокой кучи камней. Что за черт! Вы опять меня не слушаете.

Надобно сказать, что в эту минуту к нам приблизился всадник, на которого я обратил все внимание. Достаточно было одного взгляда, чтобы узнать в нем квакера. Небольшая серая лошадка, отлично выхоленная, жирная, с лоснящейся шерстью, доказывала, что человек, милосердный к своим ближним, кротко обходится и с животными. Весь его костюм обнаруживал изысканную опрятность, отличающую этих сектантов. Физиономия его была кроткая, располагающая, и произнеся обычное приветствие: «Желаю тебе, друг, доброго утра», он хотел, по-видимому, проехать так, чтобы не задеть никого из нас.

Но мой провожатый поставил свою лошадь поперек дороги, и квакер должен был или попасть в лужу, или взобраться на бугор, что, кажется, не входило в его расчеты. Поэтому квакер остановился и ожидал, пока мой спутник даст ему дорогу.

– Ну, друг Джоши, – сказал последний, – ты рано выехал сегодня утром. Не внушил ли Святой Дух тебе и твоим собратьям действовать несколько честнее и убрать сети, мешающие рыбе входить в реку?

– Нет, мой друг, – отвечал Джоши с твердостью, но без гнева, – ты не можешь надеяться на то, чтобы наши руки уничтожили устроенное нашими кошельками. Ты ловишь рыбу с помощью удочек и рогатин – мы ловим ее сетями. Каждый поступает, как ему удобнее, в пределах своей собственности, чтобы пользоваться дарами, ниспосланными Провидением. Поэтому я прошу тебя не искать с нами ссоры, ибо мы не желаем тебе ничего дурного.

– Будьте уверены, – отвечал мой спутник, – что я не потерплю оскорбления ни от кого, будь он в шляпе с узкими или широкими полями. Я скажу тебе прямо, Джоши Геддс, что ты и твои собратья употребляете незаконные средства для уничтожения рыбы в Солвее своими сетями и вершами; что мы, ловящие ее честно, как подобает порядочным людям, по примеру наших дедов и отцов, постепенно находим с каждым днем в этом занятии и меньше удовольствия, и меньше пользы. Не воображайте, что лицемерие может всегда обманывать. Весь мир знает вас, и мы вас знаем. Вы уничтожаете лососину, которой живут пятьдесят бедных семейств, и после этого произносите проповеди на своих тайных сборищах. Но не думайте, что это будет долго продолжаться; предостерегаю вас, что в одно прекрасное утро мы не оставим и следа от ваших сетей в Солвее, они просто уплывут с отливом, и считайте себя счастливыми, если кто-нибудь из вас не последует за ними.

– Друг, – возразил Джоши с принужденной улыбкой, – если бы я не знал, что ты думаешь не то, о чем говоришь, я сказал бы тебе, что мы находимся под покровительством законов этой страны и рассчитываем на это покровительство, хотя принципы наши и не позволяют нам отражать силу силой.

– Это лишь трусость и лицемерие! – воскликнул мой спутник, – это плащ коварства, прикрывающий жадность.

– Не говори «трусость», друг мой, – отвечал квакер, – ибо отваги необходимо иметь одинаково как для того, чтобы сносить, так и для того, чтобы сопротивляться. Беру в свидетели хоть этого молодого человека – в ком больше трусости, в вооруженном ли наместнике, совершающем несправедливость, или в беззащитной жертве, отважно терпящей это?

– Нечего мне больше говорить с вами об этом, – возразил мой спутник, который, словно уступая доводу Геддса, дал дорогу квакеру, – но я вас предостерег, и вы не думайте, чтобы своими красивыми словами вы заслужили прощение за дурные дела. Сети, употребляемые вами, противозаконны, они вредят нашему рыболовству, и, как бы то ни было, мы их уничтожим. Я сдержу свое слово, друг мой Джоши.

– Надеюсь; но это еще одна причина больше не говорить, что ты сделаешь то, чего делать не намерен; ибо я скажу тебе, друг, что хотя между тобой и нами такая же разница, как между львом и ягненком, однако я знаю, что у тебя достаточно львиного характера для того, чтобы не употреблять силы относительно тех, кто не оказывает ни малейшего сопротивления. По крайней мере, таков о тебе голос общественного мнения.

– Это покажет время. Но послушай, Джоши! Прежде, нежели расстанемся, я хочу предоставить тебе сделать доброе дело, стоящее двадцати проповедей. Вот молодой человек, которому отпущено мозгов столь экономно, что он снова заблудится в песках, если пойдет один, как это случилось с ним вчерашней ночью; не выведешь ли ты его на дорогу на Шеффердс-Буш – я никак не мог растолковать ему, как это сделать. Хватит ли у тебя, квакер, под маской добродушия достаточной доброты для оказания этой услуги?

– Это у тебя не хватает ее, друг, если ты предполагаешь, что кто-нибудь может отказать в подобных пустяках.

– Правда, я должен был подумать, что это не будет тебе ничего стоить. Молодой человек! Вот этот образец первобытной чистоты укажет вам дорогу на Шеффердс-Буш. Да, он и острижет вас, как барана, если вы имеете что-нибудь продать ему или намерены купить у него.

Он поинтересовался, сколько времени я намерен был оставаться в Шеффердс-Буше.

– Не знаю сам, – отвечал я, – вероятно, до тех пор, пока буду находить развлечения в окрестностях.

– Кажется, вы любите рыбную ловлю?

– Да, но я не весьма искусен.

– Если вы останетесь на несколько дней, то мы, может быть, увидимся, и я дам вам урок.

Не успел я поблагодарить его, как он сделал мне прощальный знак рукой и поехал к долине, из которой мы только что выехали.

Мы отправились дальше с квакером, который старался ехать таким тихим шагом, чтобы я беспрепятственно мог идти с ним рядом. Временами он посматривал на меня с любопытством и благосклонностью. Я не искал повода заговорить с ним первым, ибо, никогда не сталкиваясь с этими сектантами, боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным выражением. Наконец он прервал молчание и спросил, давно ли я нахожусь на службе у лэрда, как его называли.

– У него на службе? – воскликнул я с удивлением.

– Я не имел намерения оскорбить тебя, друг, – поправился квакер, – может быть, мне следовало бы сказать – давно ли ты проживаешь у него в доме?

– Я совершенно не знаком с господином, с которым мы только что расстались. Он был так добр, что вывел меня вчера ночью из песков и дал приют во время бури. Вот с чего началось и, вероятно, окончилось наше с ним знакомство.

– Я думаю, что ты первый, кого он принял у себя в доме, насколько я знаю, если ты действительно ночевал у него.

– Почему же вы сомневаетесь? У меня нет никакого основания вас обманывать.

– Не сердись, друг, недоверие появилось у меня невольно. Я так много слышал противоречивых рассказов об этом соседе. Но я в первый раз узнаю, что он принял у себя постороннего, и поэтому воскликнул помимо воли. Ты, пожалуйста, не обижайся.

– По-видимому, у него немного средств для гостеприимства, и вот почему можно извинить его.

– Это значит, друг, что ты плохо поужинал, а может быть, еще хуже позавтракал. В таком случае я тебе скажу, что мы на две мили ближе к нашему маленькому поселению Маунт-Шарон, чем к твоей гостинице, и хотя это отдалит тебя от прямого пути, однако, по моему мнению, простой, но вкусный завтрак не будет лишним. Что скажешь на это, молодой друг мой?

– Если это вас не обеспокоит, – отвечал я.

– Ты можешь со мной не употреблять подобных фраз, ибо если бы мне было какое-нибудь беспокойство, я не пригласил бы тебя.

– Охотно принимаю ваше предложение.

Квакер улыбнулся и подал мне руку. Мы разговорились. Он спросил меня, кто я и как попал на отдаленную границу.

Я счел уместным только назвать ему свое имя и прибавил, что готовлю себя в юристы и что, владея независимым состоянием, позволил себе маленькое развлечение, а в Шеффердс-Буше остановился для рыбной ловли.

– Я пожелал бы тебе, молодой человек, лучшего занятия во время, отведенное для учения, и более человечного развлечения, если уж тебе необходимы забавы.

– Вы очень строги, – заметил я. – Вы сами недавно сказали, что прибегаете к покровительству местных законов. Но если необходимы законы, то необходимы адвокаты для их объяснения и судьи для их применения.

Джоши улыбнулся и указал мне на стадо, которое паслось в дюнах.

– Если волк бросится на этих овец, – сказал он, – ты увидишь, что они побегут под защиту собак и пастуха, хотя первые ежедневно тормошат и кусают их, а пастух стрижет и кончает тем, что убивает и ест их. Но ты не сердись за сравнение; есть порядочные люди и среди юристов.

– По-видимому, вы также не одобряете и рыбной ловли, хотя, если я хорошо понял ваш недавний разговор с моим вчерашним хозяином, вы владелец значительного рыбного промысла.

– Не владелец, а вместе с другими наемщик. Но пойми меня хорошенько: я порицаю рыболовство и все развлечения, как их называют, не за то, чтобы брать и убивать существа, предназначенные Провидением на пользу человека, а за то, чтобы находить удовольствие в их продолжительной агонии.

В глубине души я признал справедливым это замечание. Вскоре мы подошли к большому столбу, близ которого был перекинут пешеходный мост, и Джоши отправился немного дальше поискать брода.

Недалеко я увидел счастливого рыболова, который удочкой вытаскивал лосося за лососем, и, несмотря на недавние слова квакера, я не мог не позавидовать счастливцу, в котором, к удивлению, узнал маленького Бенджи, известного тебе из моего прежнего письма. Когда я окликнул его, он вздрогнул, как виновный, и, по-видимому, стал колебаться – убежать ли подальше или подойти ко мне. Наконец он решился на последнее, и когда подошел ближе, то начал уверять, что вся деревня была встревожена моим продолжительным отсутствием, что хозяйка плакала и разослала всех с рассветом искать меня.

– И поэтому ты хотел с помощью моей удочки найти меня в реке? – сказал я.

– О, нет, я только так…

Пока я разговаривал с Бенджи, квакер подъехал к потоку на том берегу и сказал, что не мог найти брода по случаю сильного прилива, и должен ехать до Каменного моста. Он начал давать мне наставления, как найти без него дорогу, но я ему заметил, что он мог вверить лошадь маленькому Бенджи, а сам отправиться со мной пешком.

Джоши покачал головой, ибо очень хорошо знал Бенджи, который, по его словам, был плутоватее всех мальчишек в окрестности. Однако, не желая расстаться со мной, он решился вверить ему лошадь, но строго приказал не ехать на ней верхом, а вести шагом на поводу, обещав дать шесть пенсов в награду за точное исполнение приказания и пригрозив, что в противном случае велит его высечь.

Бенджи, не задумываясь, обещал все, что от него требовали. Квакер передал ему лошадь, а сам переправился по мосту на мою сторону. Но будь терпелив и ожидай следующего послания.

Письмо VI. От того же к тому же

Бенджи повел лошадь по левому берегу, а мы пошли по правому. Квакер начал мне описывать удовольствие от прогулки по зеленому лугу до самого Маунт-Шарона и вдруг замолчал. Мы заметили, что Бенджи, которому было приказано держаться на виду, свернул с указанной ему дороги и, отклонившись вправо, внезапно исчез вместе с Симпсоном (так звали его коня).

– Негодяй намерен ехать верхом! – воскликнул квакер с живостью, противоречившей с его серьезными моральными сентенциями.

Я старался успокоить его.

– О, вы не знаете его, – сказал Джоши. – Он ничего не сделает без шалости. Несмотря на его молодость, говорят, что он состоит в шайке лэрда.

– В шайке лэрда! – воскликнул я с удивлением. – Неужели это вы говорите о человеке, у которого я ночевал сегодня? Мне кажется, вы называли его лэрдом. Неужели он предводитель шайки?

– Я не хотел сказать именно «шайки», – отвечал квакер, который, по-видимому, зашел дальше, чем намеревался, – я должен был сказать, его компании, его партии.

Он спохватился и немедленно переменил разговор, обратив мое внимание на красоты природы. Вскоре мы вступили в аллею, обсаженную деревьями и цветущими кустарниками, и очутились перед низким, неправильной постройки домом, который, однако, содержался в порядке.

Он ввел меня в комнату, весьма просто меблированную, но отличавшуюся необыкновенной чистотой, которая у квакеров превосходит всякое воображение. Одна стена ее, почти стеклянная, выходила в большую оранжерею, а на другой стороне привлекал внимание огромный камин старинной постройки, и Джоши Геддс объяснил мне, что камин этот остался от прежнего замка, и собирался ознакомить меня с подробностями перестройки дома, но в это время вошла его сестра Рахиль. Это была особа приятной наружности, и хотя ей могло быть лет тридцать, однако она выглядела моложе. Украшения и все, что могло казаться данью моде, она заменила, по обычаю, изысканной опрятностью.

Мы уселись завтракать после довольно продолжительной молитвы Джоши, и ты можешь себе представить, что я не заставил долго себя упрашивать. Чай, шоколад, яйца, пирожные, не говоря уже о жареной рыбе, исчезали довольно быстро, что, по-видимому, весьма радовало моих хозяев.

– Этот молодой человек, – сказал квакер сестре, – ночевал сегодня у нашего соседа, называемого лэрдом. Мне очень жаль, что я не встретил его вчера вечером, ибо наш сосед не привык принимать гостей.

– Зато наш молодой друг больше будет ценить встреченное им при случае радушие.

Я не мог отказаться от приглашения добрых людей погостить у них день-другой.

– Я, – сказал квакер, – зайду сам в гостиницу, пришлю твоего слугу с вещами. В ожидании Рахиль покажет тебе сад и посоветует, как полезнее провести время до двух часов, а я до тех пор должен отлучиться из дома.

После этого Джоши Геддс вышел из дома. Рахиль тоже оставила меня одного, но через несколько минут возвратилась в мантилье, соломенной шляпке и перчатках, чтобы проводить меня в сад.

Сперва она повела меня на обширный птичник, разнообразные обитатели которого сбегались к ней при ее появлении.

Сад моего квакера можно назвать прекрасным, и о чистоте его распространяться нечего, если кто-нибудь хоть сколько-то знаком с этими сектантами. Спутница моя молчала, и, пройдя вдоль тенистой аллеи, я завел разговор о соседе, о котором мы говорили.

– Может быть, мы и заблуждаемся, но это человек нехороший и имеет большое влияние на многих моряков и рыбаков. Он известен у них под именем Лэрд Озер.

– Но не имеет ли он других доходов, кроме получаемых с этих песков?

– Не могу тебе сказать. Уверяют, что у него есть деньги, хотя он слывет простым рыбаком, и что он помогает бедным соседям, рассказывают, что это был знатный человек, попавшийся при неудачном восстании[7], и что ему небезопасно называться настоящим именем. Иногда он уезжает на несколько недель и даже на несколько месяцев из своей брокенборнской хижины.

– Я думал, что правительство забыло и думать об этих мятежниках, ведь это было так давно.

– Это правда, но многие из них, поселившись здесь, занимаются контрабандой, а это нечестно.

– Жаль, что у вашего брата такие соседи, – сказал я, – тем более что я заметил, что у него с ним некоторые недоразумения.

– Где? Когда? В чем? – воскликнула мисс Геддс с живостью.

Я передал, как мог искуснее, разговор ее брата с Лэрдом Озер при утренней встрече.

– Ты меня пугаешь, – молвила она, – все это давно уже беспокоит меня. Брат мой имеет значительную долю в здешнем рыболовстве, и я боюсь, как бы лэрд не исполнил своей угрозы.

– Мистер Геддс может прибегнуть к покровительству законов. В Дамфрисе есть войска, которые окажут помощь в случае надобности.

– Друг Летимер, ты говоришь как человек, не отрешившийся от уз нечестия. Неужели для сохранения своих пеньковых сетей и даже небольшой прибыли мы решились бы прибегнуть к помощи солдат, рискуя пролитием крови?

– Я уважаю ваши принципы, мисс Геддс, но в таком случае брат ваш должен прийти с ним к какому-нибудь соглашению.

– Это было бы лучше всего, но не может же брат уступить явной несправедливости.

Из сада Рахиль провела меня в поле, возделанное так старательно, что походило скорее на огород. Меня больше всего поразило, что возле дорожки спокойно сидели со своими выводками куропатки и зайцы.

– Это любимцы моего брата, – сказала мисс Геддс, – они так привыкли к нему, что не обнаруживают ни малейшей боязни; а брат даже не водит сюда свою собаку.

После продолжительной прогулки мы возвратились домой, и Рахиль провела меня в библиотеку.

– Вот тебе товарищи провести время, – сказала она. – Хотя некоторые из наших братьев и утверждают, что всякий, кто не за нас – против нас, Джоши не разделяет этого убеждения. До свидания! За обедом увидимся.

Оставшись один, я действительно принялся за книги, однако они по своей сухости и односторонности не заняли меня.

P.S. Я и забыл поблагодарить тебя за известие. Но, любезный друг, какое же я могу вывести заключение, что какой-то лэрд, разговаривая с эдинбургским прокурором, упомянул мое имя? Я жду, однако, с нетерпением письма от твоего отца и ежедневно посылаю на почту.

Письмо VII. Аллан Файрфорд – Дарси Летимеру

Ну, наконец я могу рассказать и о своих приключениях. Они явились в образе клиентки, и прехорошенькой! Что ты на это скажешь, Дарси, поклонник женщин? Не лучше ли это охоты за лососем и всех широкополых шляп в мире?

Сегодня утром, возвратясь из университета, я заметил гримасу вроде улыбки на устах верного Джеймса Уилкинсона.

– Что случилось, Джеймс? – спросил я.

– Какая-то женщина вас спрашивала, мистер Аллан.

– Женщина?! – повторил я с удивлением.

– Такая хорошенькая девушка, какой давно я уже не видывал.

– Что ж, она сказала свое имя, оставила адрес?

– Нет, но спрашивала, когда можно вас застать, и я посоветовал зайти в полдень.

– Хорошо.

Это поразило меня немало; я должен признаться, что я переоделся насколько мог щеголевато. Около назначенного времени я начал ощущать беспокойство. Ровно в полдень Джеймс ввел ко мне незнакомку.

Эта была, по всему, дама знатная и очень скромная, судя по ее манерам. Костюм ее, без сомнения, был самой последней моды, но почти целиком прикрыт большим дорожным плащом зеленого цвета, с вышивками. Но что всего хуже, она вошла с капюшоном на голове. Я мог только видеть край румяных щечек, коралловые губки и круглый подбородок, все остальное скрывалось под капюшоном.

– Я боюсь, что некстати побеспокоила вас, – сказала она, – я рассчитывала встретить пожилого господина.

Я опомнился.

– Может быть, вам угодно видеть моего отца? Но ведь вы изволили спрашивать Аллана Файрфорда, а отца моего зовут Александром.

– Я должна говорить именно с мистером Алланом Файрфордом, – отвечала она, еще более смешавшись, – но мне говорили, что это пожилой господин.

– Без сомнения, тут произошла какая-то ошибка… Но я почту себя счастливым, если в отсутствие отца смогу вместо него оказать вам какую-нибудь услугу.

– Вы очень любезны.

– Я вступаю в сословие адвокатов, и если могу…

– Я не сомневаюсь в ваших талантах, – перебила она вставая. – Буду говорить откровенно. Я желала видеть именно вас, но теперь, когда я вас увидела, то считаю удобнее сообщить в письме то, что хотела сообщить вам лично.

– Надеюсь, что вы не будете столь жестоки… и не осудите меня на танталовы муки. Подумайте, ведь вы первая моя клиентка! Если у меня мало опыта, я постараюсь восполнить его глубоким вниманием.

– Нисколько не сомневаюсь, но, однако, когда вы получите мое письмо, вы убедитесь, что я имела основание беседовать с вами на бумаге. Прощайте.

И она вышла из комнаты, в то время как я, бедный адвокат, остался в сильном смущении.

Четыре часа.

Никак не могу забыть Зеленой Мантильи. За обедом я был крайне рассеян. К счастью, отец мой приписал это усиленным занятиям.

Наконец я дождался вожделенного послания. Вот оно:

«М.Г.

Извините меня за мою сегодняшнюю ошибку. Случайно я узнала, что мистер Дарси Летимер был искренним другом Аллана Файрфорда, с которым жил вместе. Когда я собирала сведения о последнем, мне указали на бирже человека преклонных лет, вашего отца, как я теперь понимаю. Вот и вся история. Но к делу!

Друг ваш Дарси Летимер находится в чрезвычайно опасном положении. Без сомнения, вам известно, что он получил предостережение не переступать границ Англии, но если он и не преступил буквально дружеского совета, то по крайней мере настолько приблизился к опасности, что необходимо спасать его. Он поселился в весьма опасном для него месте, и только возвратившись немедленно в Эдинбург или по крайней мере отъехав как можно дальше от границы, он может избавиться от людей, замыслы которых ему угрожают. Я вынуждена выражаться таинственно, но говорю правду.

Если он не захочет или не сможет последовать этому совету, вам надо будет поехать к нему, если возможно, не теряя ни минуты, и уговорить его лично.

Еще одно слово, и я прошу вас принять его дружески. Никто не сомневается в вашей готовности оказать услугу приятелю без всякой мысли о вознаграждении; но так как вы еще несамостоятельны, то весьма вероятно, что у вас нет материальных средств в настоящую минуту. Поэтому прошу вас смотреть на прилагаемый билет как на первый гонорар, который посылает незнакомая рука с желанием полного успеха.

Зеленая Мантилья».

В письмо был вложен билет в двадцать фунтов стерлингов. Конечно, это лишнее, с меня довольно было знать об опасности, тебе угрожающей, чтобы действовать.

Сопоставь это известие с предостережением твоего Гриффита не ездить в Англию; припомни характер Лэрда Озер, распущенные нравы пограничных обитателей, и не забудь, милый Дарси, что ты живешь в семействе, которому грозит нападение злоумышленников.

Одним словом, возвращайся к нам, я буду твоим вернейшим Санчо-Пансой, и мы вместе отправимся на поиски таинственной Зеленой Мантильи. Пожалуйста, послушайся моего совета. Поверь мне, что Геррис недаром упомянул твое имя в разговоре с моим отцом. Я поехал бы сам, но приближается день моего экзамена, и я только могу повторить свою дружескую просьбу. Надеюсь, ты веришь, что я пребываю в постоянной тревоге за тебя.

Письмо VIII. Александр Файрфорд к Дарси Летимеру

Любезный мистер Дарси.

Я встретился с мистером Геррисом Берренсворком, человеком знатной фамилии. Он уверяет, что хорошо знал вашего отца, Ральфа Летимера из Лангкот-Холла в Уэстморлендском графстве, и, кажется, посвящен в тайны вашего семейства, о чем мне невежливо было его расспрашивать при первом свидании. Берренсворк был причастен к несчастному делу 1745 года, хотя теперь никто уже не обращает на это внимания.

Случайно я узнал, что вы имеете прямые сношения с сектой квакеров, которые не признают ни священников, ни королей, ни судей, ни знакомых, и расправляются со всеми по своему усмотрению.

Теперь рассудите сами, можете ли вы без опасности для спасения души оставаться долее среди этих пасторов и квакеров. Если вы чувствуете в себе силу сопротивляться этим соблазнам, то дожидайтесь предстоящего свидания с Геррисом Берренсворком, который, конечно, знает ваши дела лучше, нежели кто бы то ни было в Шотландии.

Считаю приятным долгом известить, что мой Аллан блистательно сдал экзамен. Верьте, что мне очень грустно лишиться вашего общества, но, с другой стороны, хотелось бы, чтобы вы свиделись с Алланом, когда он осмотрится немножко. Вы очень приятный собеседник, но вы богаты, и я боюсь, чтобы мой сын – простите за откровенность – не научился у вас швырять деньги. Во всяком случае, однако, я уверен, что вы будете видеться с нами по возвращении, ибо, как говорит мудрец, есть время для жатвы и есть время для посева, и порядочный человек прежде всего думает о жатве.

Имею честь быть и проч.

Александр Файрфорд.

Письмо IX. Дарси Летимер – Аллану Файрфорду

Интрига начинает усложняться; я получил письма от тебя и твоего отца, и последнее мешает мне исполнить твою дружескую просьбу. Я не могу приехать, Аллан, по весьма основательной причине – я жду Герриса Берренсворка, который может сообщить мне сведения о моем семействе. Он считает наш род происходящим из Уэстморленда, но здесь на границе никто о нем не слышал.

Что касается до Зеленой Мантильи, то это какая-то непонятная тайна, требующая разъяснения. И надеюсь, что ты постараешься разведать об этой незнакомке. А теперь продолжаю мой журнал.

На третий или четвертый день моего пребывания в Маунт-Шароне мне стало невыносимо скучно, несмотря на все удобства, предоставленные мне, и на добродушие моих хозяев. Я подумывал уже о возвращении в Шеффердс-Буш и о занятии ужением. Но нельзя ничего поделать, ибо я обещал пробыть неделю, а слово у квакера требует точного исполнения.

Вчера вечером я, однако, решил направить свою прогулку вне маунт-шаронских владений, а именно к Солвейскому заливу, освещенному заходящим солнцем. Невдалеке послышалась веселая песня. Неровность почвы, в особенности песчаные холмы, позволяли мне подойти невидимкой, и я решил рассмотреть певцов. Голоса, казалось, принадлежали мужчине и двум детям, но по стройному пению нельзя было певцов принять за грубых крестьян. Наконец я их увидел. Их было трое под кустами цветущего остролиста.

В этом трио было для меня одно только знакомое лицо, маленький плутишка Бенджи, который, окончив свою партию, одной рукой подносил ко рту большой кусок пирога, а в другой держал кружку пенистого пива: глаза его выражали радость запретного удовольствия, а на постоянно лукавом лице отражалась какая-то кротость.

В ремесле мужчины и женщины, сидевших с Бенджи, нельзя было ошибиться. Это был слепой музыкант и сопровождающая его проводница, бродящие от села к селу со своей скрипкой и добывающие себе кусок хлеба насущного. Его подруга сидела возле него в мужской шляпе, в мужской куртке и в юбке красного цвета. Но костюм этот, несмотря на бедность, отличался необыкновенной опрятностью. В ушах у нее были серебряные серьги.

Костюм бродячего музыканта тоже выказывал опрятность; на его шее был повязан довольно порядочный шелковый платок, из-под которого виднелась чистая белая рубашка. Длинная борода его рассыпалась на груди, а волосы едва начали седеть. К довершению портрета надобно прибавить, что полная верхняя одежда его стягивалась широким кожаным поясом, украшенным медными гвоздями, на котором висели кинжал, нож и вилка.

Но едва я успел рассмотреть трио, как собака Бенджи по кличке Гемп, насторожив уши и залаяв, побежала к тому месту, где я скрывался с намерением послушать новое пение. С приближением собаки, которая бросилась на меня, оскалив зубы, я приподнялся и прогнал ее палкой.

Плутишка, увидев меня, смутился было сначала, но рассудив, что мне сердиться на него нечего, что Симпсон, на котором он галопировал, принадлежал не мне, – выказал радость. Он уверил своих собеседников, что я знатный господин, с карманами, полными денег, и потом отрекомендовал мне слепца Вилли Стенсона, или Вилли Бродягу, как лучшего скрипача в окрестности…

Женщина встала и поклонилась, а Вилли Бродяга кивнул головой и прибавил:

– Мальчик говорит правду.

Я спросил его, из этого ли он кантона.

– Из этого кантона! – возразил слепец, – я из всех кантонов Шотландии и даже отчасти Англии, однако в известных случаях я здешний, ибо я со своей родины слышал шум приливов в Солвее. Не угодно ли вам послушать мою скрипку?

И он исполнил короткую прелюдию, которую варьировал с необыкновенным искусством. На лице его отражались гордость и удовольствие.

– Ну, что вы скажете о шестидесятидвухлетнем музыканте? – спросил он наконец.

Я выразил удивление и похвалу.

– Это старинная песня, – отвечал Вилли, – она не походит на вашу большую театральную эдинбургскую музыку, но годится для бродячего музыканта. А вот и другая.

И он сыграл прелестные вариации на новую тему.

Потом он сказал, что у него есть товарищ – вторая скрипка – Робин, который, однако, любит распивать пунши с контрабандистами и потому отлучается довольно часто.

Мы скоро сошлись, и я хотел пригласить бродячего музыканта в Маунт-Шарон, но опомнился, что квакер, конечно, не принял бы его приветливо. Тогда мне пришло в голову пригласить его в гостиницу Шеффердс-Буша, но музыкант отказался. Он объяснил, что его звали по соседству играть для танцев целую ночь, и проклинал пьянство и леность своего товарища, инструмент которого должен был носить с собой.

Тебе известно, Аллан, что я очень недурно играю на скрипке, и мне пришла одна фантазия.

– Хотите, я пойду с вами и заменю вам Робина, – сказал я, – а за то, что вы выдаете меня за своего товарища, дам вам пять шиллингов?

– Вы? Вы замените Роба? – воскликнул слепец с удивлением.

Тогда я взял скрипку и лихо сыграл бравурную арию.

Слепец только всплеснул руками.

– Меджи, – обратился он к своей подруге, – скажи мне, действительно ли это порядочный господин или это бродячий музыкант?

– Отвечаю тебе, что это знатный господин, – отвечала Меджи.

– А я ручаюсь, что ты в этом не знаешь толку. Дайте мне вашу руку, сосед, если можно.

Я исполнил его желание.

– Да, эта рука видела немного работы, – пробормотал он.

Потом старик ощупал мои волосы, лицо и платье.

– Да, волосы напомажены, – продолжал он, – сукно первый сорт и тончайшее белье. Как же вы полагаете, что вас могут принять за бродячего музыканта?

– У меня очень простой костюм, и вам легко выдать меня за молодого фермера, захотевшего повеселиться, а я удвою обещанную вам награду.

– К черту ваши деньги! – воскликнул бескорыстный музыкант. – Мне было бы приятно сыграть с вами какой-нибудь танец, но выдать вас за фермера, когда руки ваши не прикасались к плугу или заступу, – невозможно. Вы можете сойти за купеческого приказчика из Дамфриса или за странствующего студента. Но послушайте, если вы вздумаете обращаться по-свойски с девушками, которых встретите, то предупреждаю вас, что рыбаки не любят этого и не посмотрят на ваши джентльменские манеры.

Я обещал вести себя благоразумно, а чтобы задобрить Меджи, сунул ей в руку обещанную награду. Тонкий слух слепца уловил эту проделку.

– Стыдись, Меджи, – сказал он, – для тебя звук двух монет приятнее всякой музыки. Ступай к тетке Грегсон и жди меня завтра к одиннадцати часам утра, а если увидишь Робина, пошли его ко мне.

– Значит, я не пойду на танцы? – спросила Меджи с недовольным видом.

– А что тебе там делать? – отвечал слепец. – Танцевать всю ночь, чтобы назавтра у тебя болели ноги, когда нам необходимо будет пройти десять шотландских миль?

– Хорошо, Вилли, ты знаешь лучше, что делаешь. Но береги себя и помни, что ты незрячий.

– Позвольте, люди добрые! – воскликнул я. – Мне необходимо немедленно послать Бенджи в Маунт-Шарон, а если вы, Меджи, пойдете в Шеффердс-Буш, то как же я поведу слепого, когда сам не знаю местности?

– Значит, вы не знаете моего старика, сударь, – отвечала Меджи, – если воображаете, что ему нужен провожатый. Он сам наилучший проводник между Криффелом и Карлайлом: ему знакомы не только большие и проселочные дороги, но даже тропинки во всем Ничдейле.

– И можешь прибавить – во всей Шотландии, – сказал Вилли. – Вот первое разумное слово, Меджи, которое я услыхал от тебя сегодня. Я желал бы, чтобы была темная дождливая ночь, для того чтобы новый знакомый мог убедиться, что иногда слепой видит лучше зрячего; ибо я такой же надежный проводник во мраке, как и средь белого дня.

Написав карандашом одну записку Сэму, чтобы он привел мне к полуночи лошадь в указанное место, рассчитывая, что к тому времени танцы кончатся, а потом другую записку квакеру, извиняясь за временное отсутствие, я поручил Бенджи отнести их.

Когда собрались расходиться в разные стороны, Меджи сказала мне:

– Если вы хотите скоротать путь, то попросите Вилли рассказать вам какую-нибудь историю. Он мастерски говорит, словно священник с кафедры, да он и сам мог бы быть священником, если бы…

– Молчи, женщина! – воскликнул слепец. – Ну, Меджи, поцелуй меня. Не надо расставаться в сердцах.

После этого мы разошлись.

Письмо X. От того же к тому же

Продолжаю рассказ. По движению дороги я видел, что мы шествовали к Брокенборну, и начал бояться, не занесет ли меня судьба снова к гостеприимному лэрду. Я решил спросить у Вилли.

– А вы знакомы с лэрдом? – спросил он.

– Немного, поэтому не хотел бы явиться к нему переодетым.

– Там, любезнейший, мы заработали бы несколько тумаков. Нет, мы пойдем не к лэрду, а отправимся на веселое сборище в Брокенборн-Орут, где будет много хороших парней и красивых девушек; там, может быть, мы и встретим кого-нибудь из семейства лэрда, но что до него самого, то он никогда не является на подобные сходки. Он думает только об охоте и о рыболовстве, когда нет дела для копья или мушкета.

– Значит, он служит?

– Вероятно. Но послушайте моего совета и не спрашивайте о лэрде больше, чем он спрашивает о вас. Не будите спящую собаку. Лучше вовсе не говорить о нем. Расскажите-ка мне, кто вы, если решаетесь сопутствовать старому бродячему музыканту. Меджи говорит, что вы из порядочных. Но для нее шиллинг в кармане у человека составляет разницу между порядочным и простым человеком, а ваши десять шиллингов делают из вас принца крови в ее глазах. А по-моему, можно носить хорошее платье, иметь нежные руки и при этом не быть джентльменом.

Я назвал себя и прибавил, что изучаю юриспруденцию, но что, наскучив занятиями, выехал поразмяться.

– И стали брататься с каждым бродягой, которого встретите где-нибудь во рву или на большой дороге?

– О, нет, Вилли, я знакомлюсь только с порядочными людьми, которые…

– Как я, например! Где же вам знать, честный ли я человек или нет?

– Я, почтеннейший, все же могу судить по наружности.

Старик засмеялся. Всю дорогу потом он рассказывал мне легенды о здешней земле и людях, но ничего такого, что могло бы особенно заинтересовать меня.

Мы шли до наступления ночи, и когда уже стемнело, мой спутник сказал:

– Однако, приятель, я полагаю, вы уже должны разглядеть огни в Брокенборне.

Письмо XI. Продолжение предыдущего

Мы спустились в знакомую мне долину, и я увидел огонь в хижине, в которой недавно ночевал. Но мы, обогнув дом лэрда слева, пошли по берегу ручья и скоро добрались до небольшой деревеньки. Один невысокий, но довольно обширный дом весь сиял огнями.

Товарищ мой стал вслушиваться в какой-то правильный шум, который я не мог понять, но старик сказал, что это танцы. Слабые звуки музыки едва долетали до нашего слуха. Вилли в сердцах стукнул палкой о землю и воскликнул:

– Эти мерзавцы рыбаки привели другого скрипача! Проклятые контрабандисты, они не могут обойтись без мошенничества даже в музыке! Но я им докажу, что со мной нельзя шутить, как с таможенным досмотрщиком. Позвольте, однако это не скрипка, это Саймон Саупорт со своими флейтой и тамбурином! Но я задам ему тамбурина.

И, взяв меня за руку, старик пошел быстрыми шагами, и когда мы вошли в хижину, в которой я увидел множество рыбаков с семействами, я испугался, как бы нас не встретили неприветливо.

Но веселые восклицания, которыми встретили Вилли Бродягу по крайней мере двадцать голосов, кружка пива, которую ему тотчас же подали, и быстрота, с которой велели замолчать флейте и тамбурину, убедили меня, что старик пользовался большой популярностью. Его окружили молодые люди обоего пола и объяснили, что, испугавшись, не случилось ли с ним какого несчастья, отправили двух или трех парней к нему навстречу.

– Слава богу, – сказал Вилли, – со мной не случилось никакого несчастья, кроме отсутствия моего лентяя Робина, который не прибыл к сроку, но я вам привел на его место другого музыканта, который стоит двенадцати таких негодяев.

– А кого вы нам привели, Вилли? – воскликнули многие голоса, и я сделался предметом всеобщего любопытства.

– Узнаю по банту на галстуке, – сказал один рыбак, – это Джон Гобсон, молодой портной из Барго. Добро пожаловать к нам в Шотландию, господин закройщик.

И он протянул мне свою широкую мозолистую ладонь.

– Джон Гобсон! – воскликнул Вилли, – этот молодой человек учится у Джоши Геддса квакерскому ремеслу.

– А какое же это ремесло? – спросил рыбак.

– Лицемерие и ложь, – отвечал старик, что вызвало общий хохот, – но я научу его другому – веселиться и играть на скрипке.

Удовольствовавшись этим ответом, большинство перестало обращать на меня внимание, кроме нескольких девушек. Старики снова принялись за пиво и водку, а молодежь, собравшись танцевать, закричала Вилли, чтобы начинал.

Старик не заставил себя долго ждать, и мы заиграли разные, преимущественно народные, танцы. Мой маэстро был доволен моей игрой, тем более что вокруг слышалось одобрение.

Веселье было заразительно, и мне захотелось, в свою очередь, покружиться с молодежью; но я боялся оставить слепца без аккомпанемента. Словно угадывая мою мысль, щеголевато одетая хозяйка предложила Вилли отпустить меня потанцевать, на что старик охотно согласился, потребовав только подкрепления, то есть кружку пива.

Пока он тянул любимое питье, в комнату вошла новая компания, состоявшая из старухи, которую лэрд называл Мабель, Кристела Никсона, его слуги, и молодой девушки, которая читала молитву перед ужином.

Теперь, милый Аллан, признаюсь тебе, что именно ради этой особы я так долго оставался в этом краю, из которого давно уже уехал бы, если бы не она. Ты поймешь, как радостна была для меня эта встреча.

Когда они вошли, на ней была зеленая мантилья, похожая на описанную тобой, и вообще мне кажется, что твоя незнакомка и моя брокенборнская красавица – это одна и та же особа. Заметив меня, она изменилась в лице, отдала мантилью Мабель и довольно спокойно вошла в комнату. Мужчины сняли шляпы, женщины ей поклонились, и она уселась на стуле, который ей поставили поодаль от других.

Между тем кружок танцующих ожидал только меня, и многие парни кричали, чтобы я поторопился, а иные подсмеивались, что я робею пригласить себе партнершу.

Недолго думая, я быстро пересек комнату и ангажировал прелестную Зеленую Мантилью.

Глаза ее выразили удивление такой смелостью, и, судя по ропоту, раздавшемуся вокруг, моя выходка удивила все общество. Но моя дама встала, горделиво выпрямилась, как особа, сознающая цену своей снисходительности, и величественно протянула мне руку.

Танцевали джигу, а ты знаешь, что я за нее всегда получал похвалу от нашего танцмейстера. Мы так хорошо исполнили свой тур, что вызвали всеобщее рукоплескание. По окончании танца я подвел даму к ее месту и сел возле нее. Она как будто смутилась, но я не хотел обращать на это внимание.

Начались новые танцы, в которых прелестная незнакомка не участвовала. Ее, видимо, беспокоили пристальные взгляды Мабель и Кристела, но топот и звуки скрипки способствовали более или менее интимному разговору.

– Мне кажется, – сказала моя соседка кротко и скромно, – несмотря на наше очень мимолетное знакомство, – я вижу мистера Дарси Летимера.

– Действительно, Дарси Летимер имеет удовольствие…

Я собирался отпустить какой-нибудь комплимент, но она перебила меня.

– Как же случилось, – спросила она, – что вы здесь, переодеты, или по крайней мере играете роль, недостойную человека, получившего хорошее образование? Извините меня, я не хотела оскорбить вас, но когда берут в товарищи такого человека…

И она, взглянув на приятеля моего Вилли, замолчала.

Я устыдился, но сказал, что совершил эту шалость от нечего делать, но что ничуть не жалею, потому что она доставила мне настоящее удовольствие.

– Неужели же позволительно в ваши лета настолько не иметь занятий, чтобы опускаться в самое низкое общество единственно с целью искать какого-нибудь развлечения?

– Вы строги, – отвечал я, – но не думаю, чтобы я унижался, посещая общество, в котором, в котором…

– Встретили меня, вы хотите сказать. Но это совершенно другое дело. Несчастная судьба заставляет меня подчиняться воле других и бывать там, где мне вовсе не хотелось бы. Притом же, за редким исключением, я не разделяю удовольствий здешнего общества. Я являюсь сюда зрительницей в сопровождении слуг. Наше положение не одинаково. Вы пришли сюда по доброй воле и принимаете участие в забаве класса, который намного ниже вас по рождению, воспитанию и состоянию. Слова мои, может быть, жестки, мистер Летимер, – прибавила она мягче, – но поверьте, что я говорю это с добрыми намерениями.

Я смутился и ответил:

– Правда, что воспитание я получил лучше, нежели эти добрые люди. Но что касается моего рождения и состояния, то это, вероятно, вам известно лучше, нежели мне, сам же я не могу сказать, выше ли я этих рыбаков или нет, ибо все это покрыто для меня мраком неизвестности.

– Но это не мешает вам избрать карьеру, достойную порядочного человека.

– Я буду всем, чем вам угодно, – отвечал я с жаром. – Скажите, какой я должен избрать путь, и вы увидите, с каким рвением я исполню ваше приказание.

– Не потому, что я приказываю, – отвечала она, – но рассудок, честь, ваша собственная безопасность посоветуют вам то же самое.

– Сказать не шутя, мне кажется, что вы знаете мою судьбу: я хотел бы у вас спросить, как у ангела-хранителя, какие мне грозят опасности, чтобы я мог судить: велит ли мне честь бороться с ними или избегать их?

Это смутило ее, в свою очередь.

– Действительно, я принимаю участие в вашей судьбе, – сказала она, – а между тем не смею сказать, откуда идет это участие, и мне не позволено сообщать вам, по какому поводу или с чьей стороны вам грозит опасность, но она близка и неизбежна. Не спрашивайте меня больше и ради собственной пользы удалитесь из этого кантона. Везде вы будете в безопасности, но здесь вы повредите своей судьбе.

– Неужели я осужден, – воскликнул я, – попрощаться так скоро с существом, которое одно во всем мире выказало ко мне участие? Не выносите этого приговора. Скажите, что мы увидимся, и эта надежда будет моей путеводной звездой.

– Вероятно, – сказала она, – даже более чем вероятно, что мы никогда не увидимся. Совет, который я даю в эту минуту, – единственная помощь, какую я в состоянии оказать вам. То же самое сделала бы я со слепцом, которого увидала бы на краю пропасти. Подобная услуга не вызывает удивления и не требует признательности.

Она замолчала, но потом, по окончании танца, сказала мне быстро:

– Не старайтесь говорить со мной или приближаться ко мне в течение вечера. Уйдите отсюда как можно скорее, но только потихоньку.

Видя суровые взгляды Мабели и Кристела, устремленные на меня, я отошел с глубокой грустью. Я узнал имя моей феи: она зовется Лилией.

Переговорив с Вилли, которому я сунул полгинеи в руку, я с его помощью нашел себе проводника и после довольно продолжительного пути добрался до Шеффердс-Буша.

С тех пор прошло два дня, которые я провел частью здесь, частью в Маунт-Шароне, занимаясь письмом к тебе, придумывая средства увидеться с очаровательной Лилией и предаваясь прогулкам.

Жду с нетерпением твоего ответа.

Д. Л.

Письмо XII. Аллан Файрфорд к Дарси Летимеру

Отвечаю тебе немедленно, любезный Дарси. Не знаю, что тебе и сказать относительно тождественности наших Зеленых Мантилий, но не думай, чтобы я был так влюблен в мою, как ты в свою. Но позволь мне рассказать тебе и мое приключение, приключение адвоката, потому что я слушал же рассказ странствующего рыцаря, бродячего музыканта.

Мы сидели с отцом за обедом, и я не знал, как лучше сказать ему о своем намерении уехать в Дамфрис, как он обратился ко мне:

– Вот ты теперь адвокат, – сказал он, – открыл лавочку, как мы выражаемся, и, без сомнения, думаешь, что судейские подмостки покрыты гинеями, и нужно только наклоняться, чтобы подбирать их.

– Я знаю, что прежде мне необходимы опыт и практика, – отвечал я.

– Это верно. Наклоняться, чтобы подбирать познания и опыт – мысль справедливая.

– Я знаю, что примусь за дело бедняка так же ревностно, как и за дело герцога, но мне нужно два-три дня…

– Чтобы изучить дело, бесспорно, Аллан, изучить основательно, ибо тебе придется говорить перед судом в будущий вторник.

– Как? Неужели так скоро? Я боюсь повредить делу, за которое возьмусь так поспешно.

– Ты не можешь повредить ему, Аллан, – сказал мой отец. – Тебе предстоит дело, над которым трудились по крайней мере двадцать адвокатов в течение пятнадцати лет – следовательно, можешь ли ты повредить ему? Если проиграешь, никто не обвинит тебя, а если выиграешь – честь тебе и хвала.

– Каково же имя моего счастливого клиента? – спросил я.

– Это имя, известное в палате парламента. Сказать по правде, я ожидаю этого господина с минуты на минуту. Это Питер Пибль.

– Питер Пибль! – воскликнул я в крайнем удивлении, – это же нищий, безумец беден, как Иов, и глуп, как пробка!

– Но ведь он судится пятнадцать лет, – заметил мой отец, как бы желая этим объяснить причину печального состояния головы и кошелька моего будущего клиента.

– Однако, – прибавил я, – он бедняк, а для защиты этого сорта людей есть специальные адвокаты, и я боюсь, прилично ли мне…

– Ни слова об этом. Ему и был назначен молодой Димтусти, племянник достойного лорда Бледдерстока; но когда этот плутишка увидел тома этого дела, которые, надо сказать правду, очень объемисты, он испугался, сел на лошадь и удрал в деревню. Ну, лорд рассердился – ибо действительно стыдно поступать таким образом – и прислал ко мне своего поверенного с просьбой помочь делу. Вот тебе и разгадка – отчего ты стал защитником Питера Пибля.

Что мне было делать? Последовать примеру Димтусти и бежать в Дамфрис? – Но это значило бы рассердить отца, и я волей-неволей согласился.

Отец немедленно кликнул Джеймса Уилкинсона и велел ему принести две связки, лежавшие у него на конторке.

Вскоре Джеймс явился с двумя огромными кипами бумаг, истрепанных и засаленных, на одной из которых красовалась крупными буквами надпись: «Пибль против Плэнстона». Отец начал вытаскивать из них разные бумаги, перевязанные не ленточкой и не шнурком, а просто просмоленной бечевкой.

– Дело это кажется таким сложным, – сказал я, – а для изучения его у меня так мало времени, что лучше всего было бы попросить об отсрочке до будущей сессии…

Отец и слышать ничего не хотел, но уговаривал меня с какой-то особенной нежностью. У него даже выступили на глазах слезы. Но в это время отворилась дверь и Джеймс ввел Питера Пибля.

Сюртук его был в заплатах и вытерт, но чист и застегнут на все пуговицы, а там, где их недоставало, заколот булавками, с целью скрыть нижнее платье, пострадавшее еще более; башмаки и чулки ясно свидетельствовали о его убогом положении. Лицо его похудело от бедности и тревог, глаза были мутны, лоб испещрен морщинами. Отец представил нас друг другу.

– Аллан, – сказал он, – мистер Пибль просит тебя вести его дело вместо молодого Димтусти.

– Это я делаю из дружбы к вашему, отцу и в память о старинной дружбе к лорду Бледдерстоку, – отвечал Пибль, – а не то я подал бы формальную жалобу на молодого Димтусти, ибо я не из тех, над кем можно шутить…

Отец прервал его, объяснив, что ввиду очень ограниченного времени необходимо как можно скорее познакомить меня с делом.

Пибль согласился поторопиться, но попросил дать ему сначала кусок хлеба и сыра, ибо, по его словам, он так спешил познакомиться со мной, что не успел пообедать. Джеймсу немедленно было приказано подать бедняге перекусить, и пока мой клиент расправлялся с холодной говядиной, сыром и пивом, отец в коротких словах передал мне суть дела.

– Питер Пибль и Пол Плэнстон, – сказал отец, – вступили в товарищество как торговцы сукном в 17… году, и очень удачно повели свое дело. Через некоторое время доброе их согласие нарушилось, и из-за этого возник очень сложный процесс.

Надо тебе сказать откровенно, что у меня закружилась голова, когда мне начали передавать подробности, из которых выходило, что Плэнстон должен Пиблю, Пибль должен Плэнстону, и так далее, и все это перепутано таким образом, что у меня волосы встали дыбом на голове.

Надобно тебе сказать, Дарси, что мой клиент так усердно накачивал себя пивом, а затем попросил еще и водки, что скоро уже был не в состоянии объяснить дело, хотя и в нормальном состоянии он отличался неспособностью связно изъясняться. Я даже рад был, когда он опьянел и отец велел Джеймсу отвести его.

После этого отец сложил дело, показав мне место для собственных заметок.

– Приготовь же, Аллан, все это ко вторнику, – сказал он. – Но ты не думай, что первая твоя защита не принесет тебе гонорара. Вот пять гиней в этом шелковом кошельке, связанном твоей покойной матерью. О, как бы она была рада видеть тебя адвокатом! Но больше об этом ни слова, а теперь ступай, займись работой.

Нечего повторять, Дарси, что я ревностно занялся делом, тем более что в отце имел надежного руководителя, и во вторник мне первый раз предстоит выйти на судейскую арену.

Я так много уже написал, что остается только прибавить: береги себя и помни о своем друге А. Ф.

Обстоятельства, которые будут объяснены ниже, долго препятствовали этому письму дойти по адресу.

Часть вторая

Глава I. Рассказ

Александр Файрфорд был делец старой закалки, более чем умеренный в своих расходах. Аккуратность его вошла в пословицу. Единственной его утехой была надежда видеть Аллана знаменитым адвокатом.

Способности Аллана были порукой его успеха.

Наконец настал долгожданный день, и отец с сыном отправились в палату. Аллан шел с надеждой на успех, а отец – не без некоторой тревоги.

У дверей залы они встретили Питера Пибля в его обычном поношенном костюме.

– А, мистер Аллан, – сказал он радостно, – наконец-то настал великий день, когда в одиннадцатый раз будет слушаться знаменитое дело Пибля против Плэнстона! Я, признаться, не спал всю ночь. Кстати! В прошлый раз я выпил у вас лишнюю рюмочку и опьянел, но этого не случилось бы, если бы я не мешал водку с пивом. Всему, впрочем, есть свое время, и после дела, если вам угодно будет пойти пообедать со мной или, что гораздо лучше, я пойду обедать к вам, я не откажусь выпить несколько рюмок водки, но только без пива.

Аллан, однако, постарался отделаться от своего клиента, заявив, что ему необходимо обдумать защиту. Воспользовавшись этим случаем, Питер Пибль нашел какого-то приятеля, и оба юркнули в толпу, явственно проговорив слово «таверна».

И вот настала роковая минута. По вызову председателя явились защитники с обеих сторон: Туг и Аллан Файрфорд. Появление молодого адвоката произвело на судей благоприятное впечатление. Уверенный в своих силах после того, как хорошо изучил дело, молодой человек красноречиво и вместе с тем толково начал свою защиту.

Он представил своего клиента человеком простым, честным и искренним, который в течение продолжительной совместной деятельности постепенно беднел, в то время как его компаньон, бывший сперва простым приказчиком и не вложивший капитала в предприятие, богател год от года.

– Их совместная деятельность, – сказал Аллан, – напоминает старую историю о разрезанном яблоке, одна половина которого была отравлена: тот, кто съел ядовитую половину, нашел, конечно, смерть.

И молодой человек, искусно сгруппировав факты, громил своего противника. Он доказывал, что компаньон Пибля должен тому значительную сумму.

– И вместо того, чтобы честно разделиться, – сказал Аллан в заключение, – посмотрите, как Плэнстон поступил по отношению к своему прежнему хозяину, можно сказать, своему благодетелю! Он вынудил моего клиента к преследованию, справедливым его претензиям противопоставлял хитрые, но неосновательные требования; он поочередно занимал роль ответчика и истца и так запутал и затянул дело, что клиент обеднел, истощил средства на ведение процесса, лишился репутации и отчасти рассудка и стал служить предметом насмешек для людей нерассудительных, предметом сострадания для чувствительных сердец и предметом обсуждения для кого угодно. Кто бы мог подумать, что в стране, где самые мудрые законы применяются сведущими и неподкупными судьями, человек должен годами путаться в таком лабиринте, чтобы добиться правосудия в деле почти неоспоримом, потерять состояние и честь и явиться бедняком через пятнадцать лет перед верховным судом, требуя правды.

Сила этой речи произвела на судей огромное впечатление. Сторона Питера Пибля или, лучше сказать, он сам со своим пороком и лохмотьями отсутствовал и не мог повредить благоприятному впечатлению, произведенному его защитой.

Встал и адвокат противной стороны. Это был старый делец, который удачно заметил, как речь Аллана повлияла на слушателей. Он начал с того, что произнес похвалу своему юному собрату, заявил, что готов отвечать ему по пунктам, но просил несколько часов, чтобы приготовиться к ответу. Далее он заметил, что Аллан, как и можно было ожидать, не принял во внимание одного обстоятельства: корреспонденцию, существовавшую между обеими сторонами.

Суд предоставил мистеру Тугу два дня для ответа, дав, однако, понять всю затруднительность его положения, и спросил у Аллана, желает ли он говорить теперь же или отложит до будущего заседания.

Аллан отвечал, что готов немедленно дать все объяснения, ибо он хорошо знаком с корреспонденцией своего клиента, и обернулся к отцу, который и передал ему письма, подобранные по порядку.

Прочтя несколько штук, он взял очередное письмо, и на лице его выразилось удивление… Он начал было речь, но прервал ее, в глазах его отразился ужас, молодой человек вдруг вскрикнул и убежал, не отвечая на все посыпавшиеся на него вопросы.

Произошла суматоха.

Глава II. Продолжение рассказа

Надобно сказать, что Александр Файрфорд утром этого знаменательного дня получил от своего приятеля и корреспондента, дамфрисского головы Гросби, деловое письмо со следующей припиской:

«Пользуясь случаем, уведомляю вac, что между рыбаками Солвея вспыхнуло недовольство: они разрушили завод, поставленный в заливе, и напали на дом квакера Геддса, причинив много вреда. С грустью должен прибавить, что в этой свалке я видел молодого Летимера, и что с тех пор о нем ничего не слышно. Поговаривают об убийстве, но это, может быть, пустой слух. Так как этот молодой человек вел себя довольно странно все время, пока находился в этом краю, только один раз приняв мое приглашение обедать и блуждая по ночам с бродячими музыкантами и прочей рванью, можно надеяться, что исчезновение его объяснится какой-нибудь другой причиной. Однако его слуга приходил ко мне осведомиться, не видел ли я его господина, вот почему я и счел своей обязанностью известить вас обо всем этом.

Уильям Гросби».

Получив это письмо, старик Файрфорд не хотел его показывать сыну накануне защиты из боязни, чтобы молодой человек в порыве дружеского чувства не оставил свои обязанности. Но на беду старик первый раз в жизни выказал неаккуратность и второпях несчастный этот листок сунул в пачку писем, приготовленных для процесса. Вот причина непонятного для многих бегства молодого адвоката.

Александр Файрфорд немедленно побежал домой, но вместо сына нашел у него в комнате письмо, в котором молодой человек, извиняясь за свой поступок, заявил, однако, что отец был отчасти сам виноват, скрыв от него такие важные сведения о его единственном друге.

Понятно, что старик огорчился, но огорчение это усилилось досадой, когда со всех сторон стали приходить и присылать с расспросами о здоровье молодого адвоката, подававшего такие блестящие надежды.

Бедный Питер Пибль, дело которого остановилось, подал жалобу на своего адвоката, и завязался новый процесс.

Между тем прошла неделя, а удрученный отец не имел известий от сына. Правда, Гросби уведомил его о прибытии в Дамфрис молодого адвоката, но прибавил, что Аллан немедленно уехал на поиски своего друга.

Глава III. Журнал Дарси Летимера

Любезный Аллан,

Любя тебя более всего, я тебе адресую эту историю, которая, может быть, попадет в другие руки. Очень даже может случиться, что она достанется тем, кто держит меня в настоящее время в плену: но что нужды! Они увидят лишь то, что им известно: что я как человек, как англичанин, возмущен их обращением со мной, что я решил прибегнуть к любым средствам для своего освобождения, и что я не боюсь смерти, за которую, убежден, отомстит отечественное правосудие. Но я буду продолжать рассказ о моих похождениях, начатый в моем последнем письме.

По прибытии в Шеффердс-Буш, в гостиницу, я большую часть утра посвятил письму тебе. Весь день после этого меня томила страшная скука; маленький Бенджи, с которым я часто виделся, предложил мне развлечение, а именно вызвался свести меня к Солвею посмотреть, как будут ловить рыбу сетями. Он до такой степени настаивал на этой прогулке, что я не мог не заподозрить какого-то умысла.

Тут я вспомнил, что уехал, не попрощавшись, от добрых квакеров и решил сходить в Маунт-Шарон извиниться, позволив Бенджи сопровождать меня. В Маунт-Шароне меня встретили с обычным радушием и дружески приняли мои извинения, предложив переночевать в их мирном доме. Вследствие этого я поручил Бенджи отнести мою удочку в Шеффердс-Буш и сказать в гостинице, чтобы меня не ждали. В сумерки мы вышли на террасу полюбоваться звездным небом. Мисс Геддс обратила мое внимание на падающую звезду. Я взглянул и увидел ракету.

В этот момент взвилась другая ракета, как будто в ответ на первую.

Квакер подумал немного и сказал сестре:

– Рахиль, уже поздно, однако мне необходимо пойти на завод, там я и переночую в доме приказчика.

– Нет сомнения, что рыбаки угрожают нашему заведению. Джоши, ведь ты мирный человек, неужели же ты добровольно поедешь туда, где тебя могут заставить принять участие в ссоре?

– Я мирный человек, Рахиль, – отвечал квакер, – и не изменю себе; но если я могу подействовать на злых людей словом и убеждением, то никогда не откажусь от этого.

И он немедленно велел оседлать лошадь. Мне не хотелось оставаться в доме без хозяина, и я предложил Джоши сопровождать его, а Рахили сказал, что буду служить ее брату защитником.

Мисс Геддс обрадовалась этому.

– Согласен ли ты, брат? – спросила она.

– Ты достойна порицания, Рахиль, – отвечал квакер, – потому что, желая успокоиться относительно меня, подвергаешь опасности молодого человека – нашего гостя, о котором, должно быть, беспокоятся преданные ему сердца.

– Нет, достойный друг, – воскликнул я, пожимая ему руку, – я не так счастлив, как вы думаете! Если бы со мной и случилось что-нибудь, то обо мне некому пожалеть.

– У тебя доброе сердце, – отвечал Джоши, пожимая мне руку в свою очередь. – Молодой человек поедет со мной, Рахиль.

Квакер приказал оседлать лошадь и для меня, и вскоре в сопровождении слуги, который взял корзину с провизией, мы выехали на завод. Было около девяти часов вечера.

На тонях стояло несколько домов, лучший из которых занимал приказчик. Последний нас встретил со свечой в руке и в сопровождении трех ньюфаундлендских собак, которые бросились было с лаем, но замолчали по приказанию хозяина. Это был среднего роста человек, коренастый и плотный, с парой пистолетов за поясом. Как я узнал впоследствии, прежде он служил во флоте, а теперь стал управляющим в рыболовецкой компании.

– Ты не ожидал меня сегодня, друг Девис? – спросил квакер.

– Не ожидал, мистер Геддс, – отвечал приказчик, подвигая нам стулья к огню, – и, правду говоря, не желал вас видеть.

– Это откровенно, Джон Девис.

– Без сомнения. Я знаю, что вы не любите длинных разговоров.

– И ты, конечно, догадываешься, зачем мы пришли так поздно?

– Догадываюсь. Вы, вероятно, видели сигналы этих проклятых контрабандистов.

– Я надеюсь, дело не дойдет до открытой ссоры. Позови всех наших людей, я хочу отдать им приказания.

– Ни один не явится, мистер Геддс, я в этом ручаюсь. Все они, почуяв опасность, бросились в лодки и уплыли, оставив меня и маленького Фила.

– Значит, ты можешь надеяться лишь на помощь маленького Фила против ста, а может быть, и двухсот человек?

– А у меня еще есть три собаки. При том же, если нельзя рассчитывать на вас, то вот молодой человек, который не откажется поддержать меня.

– Без сомнения, и я даже вижу, что ты вооружился на всякий случай. Покажи-ка мне свое оружие.

– Извольте, это пара добрых пистолетов. Они помогут мне уложить, по крайней мере, двух негодяев. Стыдно было бы спустить флаг без выстрела. Но осторожнее, мистер Геддс, я положил двойной заряд.

– Да, да, Джон Девис, я буду осторожнее, – отвечал квакер и бросил пистолеты в ушат с водой, – и постараюсь сделать бесполезными эти орудия истребления.

Джон Девис нахмурился.

– Вижу, что вы намереваетесь спустить флаг, – сказал он, – в таком случае вы это лучше сделаете без меня. Но я не могу оставить своего поста без приказания.

– И я тебе приказываю отправиться немедленно в Маунт-Шарон и увести с собой маленького Фила. Где он?

– Я его поставил на аванпост наблюдать за движением этих негодяев.

– Ты должен немедленно идти в Маунт-Шарон и оставить маленького Фила на некотором расстоянии отсюда за большими песчаными холмами. Ты его хорошенько прикрой плащом. Пусть он наблюдает за всем, что будет происходить здесь, и если увидит какое-то насилие, пусть спешит известить тебя. В таком случае – я тебе доверяюсь. Девис, ты отведешь мою сестру к нашим друзьям в Дамфрис и уведомишь гражданские власти о происшествии.

Старый моряк задумался с минуту.

– Мне тяжело, мистер Геддс, оставлять вас в этом положении, – сказал он, – а между тем, оставшись здесь, я только поврежу вам. Притом же надобно позаботиться о вашей сестре, мисс Рахили, ибо эти сумасшедшие пойдут и в Маунт-Шарон, уничтожив рейд, на котором я предполагал простоять всю жизнь на якоре.

– Хорошо, Джон Девис, и ты сделаешь одолжение, уведя и собак с собой.

– Без сомнения. В таком случае прощайте, Бог да сохранит вас.

Девис свистнул собакам и вышел из хижины.

По уходе моряка мы принялись за корзину, оставленную слугой, и, поужинав хорошенько, разместились на двух постелях.

Джоши утверждал, что нас испугала фальшивая тревога.

Глава IV. Продолжение журнала Дарси Летимера

На рассвете я проснулся и выглянул в окно. Саженях в ста я заметил толпу людей и вышел посмотреть. В этот момент Джоши вышел вслед за мной и сказал, взяв меня за руку:

– Пойдем без страха к ним навстречу, мы не сделали ничего, что бы заставило нас покраснеть. Друзья! – воскликнул он, повышая голос, – что вы за люди и чего хотите?

В ответ раздались насмешки, и два скрипача, шедшие впереди, заиграли оскорбительную песню:

Жена квакера весело танцевала,

И квакер танцевал вместе с ней…

Несмотря на тревогу, мне кажется, я узнал смычок старого слепца Вилли Бродяги.

Скоро толпа окружила нас и раздались крики:

– Берите квакера! Берите! Попались оба – квакер мокрый и квакер сухой.

– Так что же, – отозвался один голос, – мокрого надобно повесить, чтобы высох, а сухого утопить, чтобы вымок.

– А где же старая морская выдра, Джон Девис? – воскликнул другой.

– Джон Девис, я полагаю, будет скоро в Дамфрисе и…

– И приведет против нас краснокафтанников и драгунов, старый он лицемер! – раздалось со всех сторон.

На Джоши бросились несколько человек, я защищал его, сколько мог, большой палкой, но меня скоро обезоружили и повалили.

– Убейте молодого шпиона! – закричали несколько голосов, но в то же время я услышал, как некоторые за меня заступились.

Но я скоро лишился чувств. Очнулся я в той же рыбачьей хижине, в которой ночевал, но почувствовал, что был связан по рукам и возле меня сидели несколько караульщиков. По моей просьбе мне, однако, подали пить, но на все мои вопросы отвечали насмешками.

Вечером приехала телега, на которую меня уложили на соломе и повезли под конвоем.

Понятно, что просьбы мои об освобождении не имели никакого успеха, и я придумал подействовать на алчность моих караульщиков: я обещал щедрое вознаграждение. Слова эти произвели эффект, конвойные начали советоваться, как вдруг подъехал один из всадников и велел им молчать. Приблизившись к повозке, он сказал мне громким и решительным голосом:

– Молодой человек, вам не желают никакого зла: если вы будете вести себя спокойно, можете рассчитывать на хорошее обращение; но если начнете подкупать людей, которые исполняют свои обязанности, я приму меры, которых вы не забудете никогда в жизни.

Мне показалось, что этот голос был мне знаком. Я, однако, ответил:

– Кто бы вы ни были, обращайтесь со мной как с самым последним пленным; но я прошу вас: велите хотя бы распутать мне веревки, которые впиваются в тело, если не хотите развязать их совсем.

– Я отпущу веревки, велю даже снять их совсем, если вы дадите мне честное слово, что не сделаете попыток к бегству.

– Никогда! – воскликнул я в отчаянии, – никогда не соглашусь утратить свободу.

– Очень хорошо, чувство это естественно, но зато вы и не должны жаловаться, если я, исполняя важное предприятие, употреблю средства, необходимые для его успеха.

Я спросил, что хотят делать со мной, но проводник грозно велел мне замолчать, если я дорожу жизнью.

По голосу мне показалось, что я узнал в нем человека, которого рыбаки называют Лэрдом Озер. Но я недоумевал, какова была причина моего ареста.

В это время послышался шум прибывавшего прилива, хотя тьма была такая, что, как говорится, хоть глаз выколи. Не буду тебя томить подробностями, но скажу, что прилив захватил нас в дороге, конвойные разбежались, а их начальник подскочил к телеге, обрубил упряжь, разрезал на мне веревки и велел, как можно поспешнее садиться на лошадь.

Надобно сказать, что мне было трудно исполнить это приказание, и проводник мой поднял меня к себе на седло, как ребенка, и, перекинув через луку, поскакал в воду. У меня закружилась голова, и я не знаю, как мы переехали на ту сторону: вероятно, жизнь наша не раз подвергалась опасности.

Выбравшись из воды, мой спутник посадил меня удобнее, и мы пустились по необыкновенно извилистым тропинкам. На все мои вопросы он отвечал, чтобы я держал язык за зубами. Некоторое время мы мчались по холмам, заросшим вереском, наконец выехали на большую дорогу, где мне подвели лошадь и я очутился в седле, в котором держался с величайшим трудом, так что и справа, и слева меня поддерживали всадники.

Вскоре мы, однако, нагнали почтовый экипаж, запряженный четверкой.

Старший из моих товарищей велел мне садиться в карету; всадник, ехавший слева от меня, сел вслед за мной, задернул занавески и приказал почтальону трогать.

Я разглядел лицо моего нового спутника, когда почтальон с глухим фонарем в руке отворял дверцу кареты, и был почти убежден, что узнал слугу Лэрда Озер, которого видел в Брокенборне. Чтобы удостовериться, я спросил у него, не зовется ли он Кристелем Никсоном.

– Какая вам надобность знать имя другого, – отвечал он, – когда вы не знаете имен своих родителей.

– Но, может быть, вы их знаете! – воскликнул я с живостью, – и не имеет ли мой арест какого-нибудь отношения к этой тайне? Ибо во всю мою жизнь я никого не обидел. Скажите мне причину или лучше – возвратите мне свободу, и я щедро вознагражу вас.

– Без сомнения, без сомнения. Но зачем вам свобода? Вы не умеете ею пользоваться, как следует порядочному человеку, ибо вы проводите время с квакерами, с бродячими музыкантами и подобным отребьем. Если бы я был вашим… Гм-гм!

Он остановился. Я просил продолжать и выпустить меня на свободу, обещав отдать за это все деньги, которые имел при себе, а сумма была немаленькой.

Он слушал меня как бы с участием и отвечал более мягким голосом:

– Очень хорошо, но старого воробья не ловят на мякину. Где вы найдете звонкие гинеи, которыми так хвастаете?

– Я вам заплачу, сию минуту банковскими билетами! – воскликнул я.

Ощупав свой карман, я не нашел в нем бумажника. Я начал искать его возле себя.

– Ха, ха, ха! Молодой человек! – воскликнул Кристел, – мы позаботились не оставлять у вас средств для развращения слабых людей. Что касается меня, то вы можете насыпать гинеями полную карету, и они будут для меня все равно, что булыжники.

В ответ на дальнейшие расспросы он посоветовал мне уснуть.

Действительно, я скоро забылся сном, а когда проснулся, то увидел себя в постели с занавесками. Но все мне представлялось смутным, вокруг раздавался шепот, кто-то исследовал мой череп, ибо в битве я получил сильный удар по голове, и я снова впал в беспамятство. Чудилось мне, как сквозь сон, что я видел З. М.

Глава V. Продолжение журнала Дарси Летимера

В постели я лежал дня три или четыре. За мной, по-видимому, ухаживали очень заботливо. Мне наконец позволили встать, но еще не выпускали из комнаты. Я был помещен на втором этаже; окна выходили во двор, застроенный хозяйственными зданиями, но каждое окно было снабжено толстой железной решеткой. Кроме того, слуги, являвшиеся по какой-нибудь надобности, уходя, постоянно запирали мою дверь на ключ.

Впрочем, комната моя отличалась настоящей английской чистотой, какой я не видел по другую сторону Твида. Деревянная панель, покрывавшая стены, и самые стены были вымыты столь тщательно, как не делает ни одна шотландская служанка. У меня была еще другая маленькая комната, почти темная, освещенная лишь узким отверстием, служившим, вероятно, в прежние времена бойницей. Там я нашел некоторые свои вещи и, между прочим, дорожный несессер с письменным прибором, что доставило мне большое удовольствие.

Прислуга моя состоит из высокого сильного крестьянина и хорошенькой девушки, по-видимому, молочницы. Они обращаются со мной необыкновенно вежливо, но чуть я выхожу за пределы обычных вопросов о погоде, об обеде и проч., они оба говорят мне заученную фразу: «Что вы хотите сказать?» и притворяются, что ничего не понимают. Понятно, что они играют назначенные им роли.

Я, однако, начинаю терять терпение.

Нет больше надежды! Я хотел отправить тебе письмо с помощью хорошенькой Дорки. Когда я обратился к ней с этой просьбой и подарил крону, ибо кошелек остался при мне, она охотно изъявила согласие. Но когда я спросил, в каком городе она отдаст письмо на почту, заученная фраза «что вы хотите сказать» убедила меня ясно, что она не понимала, в чем дело.

Я едва не заплакал, она это заметила и сказала, что отдаст письмо на почту.

– Как же вы это сделаете?

– Положу письмо в сумку сквайра, которая висит в сенях: ее отправляют на почту раз в неделю.

– Но если мое письмо заметят?

– Я положу его, когда сын мельника наденет ее через плечо…

– Какая вы милая, Дорка.

Она покраснела и улыбнулась.

– Как называется ваш сквайр?

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, как его имя?

– Конечно, вы должны это знать лучше меня.

– Вы меня выводите из терпения.

– О, не теряйте терпения. Что касается до его имени, то говорят, оно у него разное в Уэстморленде и в Шотландии. Он приезжает сюда редко, только на охоту, и мы его называем тогда сквайром. Хозяин и хозяйка называют его так же.

– А теперь он здесь?

– Нет. Он охотится в Петнерданле, как мне говорили.

Я подарил Дорке еще одну монету на ленты. Она пришла в восторг и воскликнула:

– Клянусь Богом, пусть Кристел Никсон говорит о вас что хочет, но вы очень вежливый молодой человек, по крайней мере, с женщинами. Сумасшедший вы или нет, а я повторяю, что вы славный молодой господин.

Тут я только понял, что меня удерживают под предлогом помешательства…

Тотчас же я решил написать письмо к сквайру.

Я начал с того, что припомнил ему два обстоятельства, когда он мне спас жизнь, и прибавил, что какие бы ни были причины моего ареста, но, вероятно, не с намерением совершить надо мной какое-нибудь насилие. Он мог, писал я, принять меня за кого-нибудь другого, и, чтобы вывести его из недоразумения, рассказал ему вкратце историю своей жизни. Я прибавил, что теперь здоров и могу ехать. Наконец дал ему почувствовать, хотя и в умеренных выражениях, что арест мой незаконен, просил отправить меня в суд или по крайней мере назначить мне свидание и объясниться.

Я не мог указать другого адреса, кроме: «Господину сквайру в собственные руки».

Он не мог быть далеко, ибо в течение суток я получил ответ, адресованный Дарси Летимеру, следующего содержания:

«Вы требовали свидания со мной и отправки вас в суд: первое требование ваше исполняю, второе, может быть, исполню. В ожидании будьте уверены, что вы задержаны властью, обставленной всеми необходимыми условиями. Берегитесь бороться с силой, которая может вас раздавить, и предоставьте себя течению событий, которое увлекает нас обоих и которому мы не может сопротивляться».

Таинственное это послание, без подписи, заставило меня только готовиться к обещанному свиданию.

Глава VI. Продолжение журнала Дарси Летимера

Свидание это произошло гораздо раньше, чем я предполагал. В самый день получения письма, тотчас после обеда, ко мне вошел сквайр. Фигура его была величественна и внушительна, голос энергичный и повелительный. Я невольно встал при его входе.

– Вы желали меня видеть, – сказал он, – я к вашим услугам. Если вы имеете что-нибудь сказать мне, говорите скорее: мне некогда.

– Мне хочется знать, в силу какой власти я заключен сюда и какова причина моего ареста?

– Я уже сказал вам, что власть моя достаточна – вот все, что вы можете узнать в настоящее время.

– Каждый англичанин имеет право знать причину своего задержания: нельзя лишить человека свободы без соответствующего судебного указа. Покажите мне указ, в силу которого вы держите меня в заключении.

– Я сделаю больше: я отведу вас к судье, который подписал его, отведу сию же минуту.

Предложение это немного встревожило меня. Но я знал, что дело мое правое, и решил предстать перед судьей. Сквайр повел меня через коридор в большую светлую комнату, где за одним столом сидел господин лет около пятидесяти, неприятной наружности, который мог быть местным судьей, а мог только играть его роль для меня. За другим столом восседал письмоводитель.

– А! – сказал судья, – это наш подсудимый. Кажется, он нездоров. Молодой человек, вы можете присесть.

Я воспользовался этим позволением, ибо действительно ослабел за время болезни.

– Ваше имя, молодой человек?

– Дарси Летимер.

– Очень хорошо. Дарси Летимер. Это верно. Откуда вы прибыли?

– Из Шотландии.

– Родились в Шотландии? Что вы скажете на это?

– Я англичанин по рождению.

– Без сомнения. Но скажите мне, мистер Летимер, всегда ли вы назывались этим именем, не носили ли вы другого? Ник! Записывайте ответы, Ник!

– Сколько, могу помнить, я не назывался иначе.

– Гм! Я не поверил бы. А вы, сосед, что скажете?

Он обратился к сквайру, равнодушно сидевшему в кресле.

– Память этого молодого человека, может быть, не восходит так далеко, – отвечал сквайр.

– До какого же она восходит возраста? – спросил меня судья.

– Может быть, до трехлетнего или около того, – отвечал я.

– Но осмелитесь ли вы утверждать, – воскликнул сквайр громким голосом, выпрямляясь в кресле, – что вы носили тогда то же имя, какое носите сегодня!

Убеждающий тон, с которым были сказаны эти слова, заставил меня вздрогнуть, и я с усилием начал припоминать детство.

– По крайней мере, – отвечал я наконец, – очень хорошо помню, что меня всегда называли Дарси, а дети знают свое имя.

– Я так и думал, – сказал сквайр, принимая прежнюю позу в кресле.

– Итак, вас называли в детстве Дарси, – проговорил судья, – но когда же вы приняли фамилию Летимер?

– Я ее не принимал, мне ее дали.

– Я вас спрашиваю, – молвил судья более мягким голосом, – можете ли вы припомнить, называли ли вас когда-нибудь Летимером, прежде чем дали эту фамилию в Шотландии?

– Я буду вам отвечать откровенно. Я не могу припомнить, чтобы меня так называли в Англии, но также не помню и времени, когда в первый раз назвали меня подобным именем. Если из этих вопросов и ответов предстоит вывести какое-нибудь заключение, то прошу принять во внимание мой тогдашний возраст.

– Все, на что следует обратить внимание, не будет упущено, – сказал судья. – Молодой человек, как назывались ваши родители?

Это значило растревожить давно болевшую рану: я не мог перенести этого вопроса так же легко, как предшествующие.

– Я спрошу в свою очередь, – отвечал я, – нахожусь ли я в присутствии английского мирового судьи?

– В присутствии его чести сквайра Фоксли из Фоксли-Холла, члена судебного ведомства более двадцати лет, – отвечал письмоводитель мистер Николс.

– В таком случае он должен знать, что так как я жалобщик, он должен выслушать мою жалобу прежде, чем подвергать меня контрдопросу.

– В этих словах есть своя доля истины, – сказал судья, смутившись от такого юридического отпора, и пожелал узнать мнение своего соседа.

– Вы удивляете меня, Фоксли, – возразил сквайр твердым голосом, – как вы можете оказывать правосудие этому молодому человеку, когда не знаете, кто он?

– Да, без сомнения, это правда. И теперь, когда я вникаю глубже в дело, я вижу, что в словах его нет ничего основательного. Молодой человек, необходимо, чтобы вы мне сказали имя и фамилию вашего отца.

– Это невозможно, потому что я сам этого не знаю.

– Вы не знаете имени ваших родителей, молодой человек? – воскликнул судья, – в таком случае я должен заключить вас в тюрьму как бродягу.

Я постарался объяснить ему происшествие, случившееся на шотландском берегу Солвея, назвал то обстоятельство, в силу которого я очутился в настоящем положении, и просил возвратить мне свободу.

– Удивительно! – сказал судья. – И это вся благодарность, какой вы платите сквайру за все его заботы и труды!

– Сознаюсь, мистер Фоксли, что сквайр спас мне жизнь, но это не дает ему никаких прав на мою особу. Скажу более – я не требую ни наказания, ни мщения, напротив, желаю расстаться с моим хозяином как с другом, ибо не хочу предполагать в нем дурных намерений против меня, хотя он со мной поступил беззаконно и насильственно.

Сквайр, по-видимому, был взволнован. Что касается судьи, то он вступил в тихий разговор со своим письмоводителем, который ежеминутно хмурил брови.

– Гм! Молодой человек, – сказал наконец Фоксли, – неужели вы думаете провести меня этими баснями? Судя по всему, я нахожу необходимым, чтобы вы остались под наблюдением вашего опекуна до вашего совершеннолетия, пока лорд-канцлер предпишет ввести вас во владение вашим имением… Тем временем рассудок ваш…

– Не понимаю, – возразил я, – по какому праву этот господин может требовать от меня повиновения как опекун? Это наглое бесстыдство. Я не видел его никогда в жизни до тех пор, пока несчастный случай не занес меня в эту сторону месяц назад.

– И никогда не видели прежде?

– Никогда. Не знал даже его имени. Только месяц назад я познакомился с ним.

– А поклянетесь ли вы в этом? – сказал сквайр.

И, проговорив эти слова громким и резким голосом, он отодвинулся немного назад, так, чтобы его не видели ни судья, ни письмоводитель, и нахмурил брови, устремив на меня такой страшный взгляд, которого я всю жизнь не забуду. Жилы у него на лбу стали багровыми, почти черными, и образовали род эллипса, начинавшегося от соединения бровей. Я слышал о подобном взоре в одной сказке о вампирах, которую мне рассказывали рыбаки незадолго перед тем, и необыкновенную эту форму налившихся жил сравнивали с формой подковы.

Сказка эта, когда я ее слушал, возбудила во мне страшное воспоминание детства, которое настоящая сцена оживила во мне с ужасной силой; я был изумлен или, лучше сказать, так испуган только что виденным кровавым знаком, что не мог отвести глаз от этого страшного лба. Тогда сквайр вынул платок, отер лицо, и физиономия его приняла обычное выражение.

– Этот молодой человек не будет больше отрицать, что видел меня раньше, – сказал он кротким голосом, – надеюсь, он без отвращения останется в дальнейшем под моей опекой, что приведет его к более счастливой развязке, нежели он думает.

– На что бы я ни надеялся, – возразил я, стараясь собрать неопределенные воспоминания, – я вижу, что мне нельзя ожидать ни покровительства, ни справедливости со стороны господина судьи, который обязан оказывать и то и другое подданным его величества. Что же касается вас, господин сквайр, вы можете объяснить, по какому странному стечению обстоятельств вы связаны с судьбой несчастного молодого человека, и какого рода участие вы принимаете в нем? Да, я вас видел некогда – это достоверно, ибо никто не может забыть этот взгляд, который, по-видимому, дает вам власть иссушать сердца тех, на кого вы обращаете его.

Мои слова не понравились судье.

– Пора ехать, сосед, – сказал он, – мне предстоит сделать несколько миль, а я не люблю ночью ездить в здешних окрестностях.

В это время вошла Дорка и сказала, что приехал кто-то по делу к судье.

– Кто же такой? Что ему нужно от меня?

– Он прибыл на своих двоих, – отвечала Дорка, – и желает говорить с вами о деле. Он, должно быть, образованный джентльмен, потому что так и сыплет по-латыни, словно школьный учитель. Боже, какой он смешной.

Можешь себе представить, Аллан, что вслед за этим в комнату вошел Питер Пибль.

Глава VII. Продолжение журнала Дарси Летимера

При его появлении я спрятался в угол, ибо кто же не знает его и кого он не знает в Эдинбурге из посетителей судебной палаты.

– Здравствуйте, господа, – сказал он, – здесь ли продаются декреты ne exeat regno?[8]

– Гм! Какого дьявола вы хотите? – спросил судья Фоксли, – зачем вам декрет?

– Арестовать молодого адвоката, находящегося in meditatione fugae[9]. Он взял мою записку и защищал мое дело; я заплатил ему хороший гонорар и дал ему столько водки, сколько он мог в тот день выпить у своего отца: он для своих лет слишком любит водку.

– И что же вам сделал этот молодой пьяница? Обобрал вас? Это вероятно, если он адвокат…

– Он украл у меня свою собственную особу, сударь, свою помощь и заботы, которые должен мне, своему клиенту, ratione officii[10]. Короче сказать, он взял гонорар, напился водки и переехал границу, оставив мое дело наполовину выигранным, наполовину проигранным, словно рыбу, прыгающую на песке. И вот я пустился за ним в погоню, напал на его следы в Дамфрисе и пришел просить у вас указа о его аресте.

При этих словах сердце мое сильно забилось, Аллан, ибо я узнал, что ты близко, и я знаю, что привело тебя, знаю, что ты прибыл ко мне на выручку.

Я, однако, старался не обнаружить своего волнения.

Судья обратился к своему письмоводителю.

– Ник, – сказал он, – как ты думаешь? Снова дело идет о шотландских законах и о самих шотландцах?

Здесь он взглянул на хозяина и, мигнув письмоводителю, продолжал:

– Я хотел бы, чтобы Солвей был так же глубок, как он широк, чтобы посещения к нам сделались гораздо реже.

Мистер Николс пошептался с Пиблем и потом сказал судье:

– Он желает иметь декрет на право перехода через границу, но этот документ выдается только против должников, а он требует его против адвоката.

– А почему бы нет, – воскликнул грубо Питер Пибль, – хотел бы я знать, какая разница между поденщиком, отказывающимся работать на наемщика, и адвокатом, бросающим взятое на себя дело? Мне кажется, что у вас в этой стране черт знает какое правосудие.

– Мне кажется, этот человек пьян, – заметил письмоводитель.

– Положительно маковой росинки во рту не было, – ответил Пибль. – Я выпил только стакан холодной воды, переехав границу, а однако, по-видимому, никто из вас не скажет мне: «Собака, не хочешь ли ты пить?»

Судья, казалось, был тронут.

– Ну, вы не считайте нас такими скупцами, как шотландские судьи, и если мой хозяин позволит, вас накормят и напоят на кухне…

У меня возникло желание, чтобы Пибль засвидетельствовал судье мою личность. Я подошел к нему, поклонился и спросил, помнит ли он меня.

Взглянув на меня с удивлением и понюхав большую щепотку табака, он горько усмехнулся.

– Помню ли я вас? – воскликнул он. – Да очень хорошо помню. Господа, не дайте ему улизнуть! Констебли, держите его! Везде, где только является этот молодчик, можно быть уверенным, что и Аллан Файрфорд недалеко. Констебли, держите его крепче, не то будете отвечать. Они всегда и везде были неразлучны. Ручаюсь вам, что он сам в бегах.

– Не будьте несправедливы ко мне, мистер Пибль, я уверен, что вам не в чем обвинять меня, и вы можете, если хотите, уверить этих господ, что я изучаю юриспруденцию в Эдинбурге и называюсь Дарси Летимером.

– Мне уверить их? Но как же я могу это сделать, надобно, прежде всего, чтобы я был уверен в этом. Я даже не знаю вашего имени.

– Отличное вы приводите свидетельство! – сказал мне Фоксли. – Но я сам задам ему один или два вопроса. Скажите мне, приятель, подтвердите ли вы под присягой, что этот молодой человек – бежавший студент?

– Милостивый государь, – отвечал Пибль, – я присягну во всем, что разумно.

– Объясните нам прежде – действительно ли этот молодой человек – то лицо, за которое себя выдает. Ник! Записывайте его показания.

– Он ветрен, никогда не хотел прилежно учиться; одним словом, он daft, настоящий daft.

– Что вы этим хотите сказать?

– Это нечто… понимаете? Тут нет ничего необыкновенного, ибо половина света считает другую половину daft. Я сам встречал людей, которые полагают, что я daft…

– Ничего не понимаю! – воскликнул судья, обращаясь к хозяину дома. – Не знаете ли вы, сосед, что это такое daft?

– Он хочет сказать, полоумный, – отвечал сквайр, выведенный из терпения.

– Да, да! – закричал Пибль, – то есть не совсем, а немножко…

Он остановился, посмотрел на хозяина, и на лице его отразились удивление и радость.

– Как! Это вы, мистер Геррис Берренсворк? – продолжал он. – А я думал, что вы давно повешены в Кеннингтон-Коммоне, Герби или другом каком месте, после игры, которую вы сыграли в 1745 году.

– Вы ошибаетесь, – резко отвечал мистер Геррис, имя которого я узнал так неожиданно.

– Какого черта ошибаюсь, – отвечал невозмутимый Пибль, – я вас узнаю, ибо вы жили у меня в продолжение этого великого 1745 года! Да, поистине это был великий год: тогда вспыхнул великий мятеж и возник великий процесс Пибля против Плэнстона.

– Говорю вам, – отвечал Геррис с досадой, – что вы путаете меня с каким-то призраком вашего расстроенного воображения.

– Вы говорите как нерассудительный человек, мистер Геррис Берренсворк, – возразил Пибль. – Если хотите, мы припомним прежние времена и все споры ваши с капитаном Реджимлетом в моем доме, а также и бочонок водки, который вы выпили и не заплатили, ибо в ту пору я был щедр. Надеюсь, что вы получили прощение. Притом же теперь и не преследуют строго тех, кто замешан в этом ужасном деле.

Все были в крайнем смущении… Хозяин видимо хотел казаться равнодушным. Осматриваясь вокруг, он встретился со мной глазами, и первый момент, казалось, не мог выдержать моего взгляда. Но он быстро овладел собой и снова бросил на меня взгляд, сопровождаемый странным появлением жил на лбу. Я вздрогнул и, будучи недоволен своей трусостью, устремил на него взгляд, которому тоже постарался придать грозное выражение. Я стоял против большого старинного зеркала и вздрогнул во второй раз, неожиданно заметив в своих чертах существенное или воображаемое сходство с чертами Герриса. Конечно, Аллан, судьба моя странно связана с судьбой этого загадочного человека…

– Сосед, – сказал наконец судья, – я не думал, что вы были замешаны в деле 1745 года.

– Что ж тут странного, что человек участвовал в деле 1745 года? – сказал Геррис с презрительным спокойствием. – Мне кажется, и ваш отец следовал за Дервентуотергом в 1715 году.

– Я потерял половину своего состояния, – отвечал Фоксли, – и его едва не повесили вдобавок! Но это другое дело, ибо 1715-й – не 1745-й. Притом же мой отец получил прощение, в то время как вы, кажется, не получали.

– Может быть, вы ошибаетесь, – сказал Геррис равнодушно, – но если я его и не получил, то есть нас человек пять-шесть, на которых правительство смотрит сквозь пальцы, лишь бы мы никого не трогали.

– Но вы были замешаны в заговоре, – сказал письмоводитель, считавший обязанностью выказывать преданность правительству. – Господин судья Фоксли не может принять на себя ответственность, оставив вас на свободе, когда ему известны ваше имя и фамилия. Против вас существует указ государственного секретаря.

– Все это неочевидно, господин письмоводитель, – отвечал Геррис, – кто поверит, что спустя такое продолжительное время государственный секретарь мог помнить о нескольких несчастных участниках погибшего дела.

– Но во всяком случае, кто оказался под подозрением у правительства, того может и должен арестовать мировой судья…

– Предположив это, мистер Фаггот, – отвечал Геррис, – я потребовал бы у судьи предъявления указа.

Письмоводитель порылся в портфеле, нашел бумагу и подал сквайру, ожидая с беспокойством последствий. Геррис спокойно прочел и сказал:

– Если бы мне ее предъявили в моем доме, я бросил бы ее в огонь вместе с мистером Фагготом.

И, бросив одной рукой декрет в камин, он другой схватил письмоводителя за грудь, потрясая его так, что бедный Фаггот дрожал, как куропатка в когтях ястреба, но он отделался, впрочем, одним страхом, ибо Геррис скоро выпустил его.

– Насилие! Возмущение! – закричал Питер Пибль, вспыхнув при виде оскорбления Николса Фаггота.

Но крики его были заглушены громовым голосом Герриса, который, кликнув Кристела Никсона, велел ему отвести бедняка на кухню, накормить и напоить до отвала, дать гинею и выпроводить за дверь.

Питер Пибль позволил увести себя без затруднения.

Тогда Геррис обратился к судье, который побледнел, подобно своему письмоводителю.

– Добрый сосед, – сказал он, – вы явились сюда по моему призыву в качестве друга, для убеждения этого упрямого молодого человека в том, что я имею над ним право. И поэтому не думаю, чтобы вы подняли вопрос по поводу старого забытого дела.

– Гм, сосед Инголдсби, – сказал он, – может быть, это справедливо… Но, рассудите сами, водя с вами, можно сказать, дружбу, разделяя хлеб-соль, я не старался входить в ваши частные дела… Но когда есть декрет, когда имя и фамилия обозначены, подтверждены свидетелем… надо же мне исполнять свою обязанность.

Судья встал и постарался изобразить храбрость. Считая минуту удобной для моего освобождения, я стал возле судьи и Фаггота и сказал вполголоса, что они могут рассчитывать на мою поддержку.

Геррис посмеялся только нашему грозному ополчению.

– Добрый сосед, – сказал он судье, – вы упоминаете о свидетеле. Неужели этого нищего, этого полоумного вы считаете компетентным свидетелем?

– Но вы не отрицаете, что вы Геррис Берренсворк, о котором упоминается в декрете государственного секретаря?

– Как я могу что-нибудь утверждать или отрицать по этому поводу! Декрета не существует.

– Но вы не отрицаете, что вы индивидуум, упомянутый в декрете, который вы уничтожили собственными руками?

– Я не стану отпираться ни от моего имени, ни от моих действий, мистер Фоксли, когда компетентные власти потребуют у меня отчета; но буду сопротивляться всякой попытке проникнуть в мою жизнь или овладеть моей особой. Надеюсь, что вы, добрый сосед, и вы, мистер Фаггот, исполнили свою обязанность, для которой были призваны.

Судья посмотрел на письмоводителя, письмоводитель на судью. Первый произнес: «Гм!» Второй прибавил:

– Так как декрет уничтожен, то я полагаю, господин судья, что вам нечего приступать к аресту.

– Да, Ник, я думаю, что это было бы не совсем благоразумно. Дело 1745 года – старое дело. Мне кажется, самое лучшее, что мы можем сделать, это сесть на лошадей и зажмурить глаза на все случившееся.

– Совершенно согласен, – отвечал сквайр, – но перед отъездом, я надеюсь, вы подкрепитесь немного, и мы расстанемся добрыми друзьями.

– Пожалуй, – сказал судья, отирая лоб.

– Кристел Никсон! – закричал Геррис, – принеси нам вина и стаканы.

Пока слуга вышел исполнять приказание, последовало молчание, которое я и прервал, обращаясь к судье.

– Мистер Фоксли, – сказал я, – мне нет прямого интереса входить в ваш спор с мистером Геррисом. Осмелюсь только заметить, что меня, верноподданного короля Георга, вы оставляете под арестом у человека, которого имеете повод считать врагом ганноверского дома. Я спрашиваю вас, не противоречит ли вашим обязанностям это поведение? Я прошу вас дать почувствовать мистеру Геррису, что он поступает со мной беззаконно, и потрудитесь принять меры к моему освобождению.

– Молодой человек, – сказал судья, – припомните, пожалуйста, что вы находитесь под властью… под законной властью вашего опекуна.

– Этот господин называет себя моим опекуном, – возразил я, – но не представляет никакого доказательства для подкрепления этой нелепой претензии; да если бы и действительно он имел это звание, то должен был бы лишиться его как изменник короля, не получивший прощения. Прошу вас, господин судья, и вас, господин письмоводитель, войти в мое положение и взять меня под свою защиту.

– Хорошо, я поговорю с вашим опекуном, – сказал Фоксли.

И, отведя Герриса в сторону, он начал как бы убеждать его с живостью. Оба по временам посматривали на меня. Когда же Кристел Никсон принес вино, Геррис отвернулся от судьи с нетерпением и сказал ему:

– Даю вам честное слово, что вы не имеете ни малейшего повода опасаться за него.

После порядочной выпивки соседи расстались, а меня Кристел Никсон проводил в мою комнату.

Глава VIII. Продолжение журнала Дарси Летимера

Возвратясь к себе, я стал думать о сквайре. Какие права мог он иметь надо мной? Право родства? Неужели я связан кровным родством с этим странным существом? Невольная дрожь охватила меня при этой мысли, и я почувствовал удивление, смешанное со страхом и почти с удовольствием. Я вспомнил свои черты, отраженные зеркалом в известную тебе минуту, и тотчас же подбежал к своему зеркалу удостовериться в том, могу ли я придать своему лицу выражение, казавшееся столь грозным у Герриса. Напрасно я, однако, нахмуривал брови – роковой знак не являлся, и я пришел к заключению, что подкова мне пригрезилась. Во всяком случае, жилы у меня на лбу надувались.

Вдруг отворилась дверь, и вошла Дорка. Мне сделалось стыдно, что она застала меня за таким странным занятием, и я оборотился к ней; полагаю, что случай придал моему лицу выражение, которого я напрасно пытался добиться.

Дорка отступила с изумлением.

– Не смотрите так на меня, пожалуйста! – воскликнула она. – Бога ради, не смотрите! Вы похожи на сквайра, как его… и если пришлось бы отыскать третьего, который нахмуривал бы так брови, как вы оба, то пришлось бы обратиться к дьяволу. Но вот и сквайр, – прибавила она, убегая.

Действительно, Геррис вошел в комнату и, заметив, что я смотрелся в зеркало, казалось, угадал причину.

– Не сомневайтесь, – сказал он, когда я повернулся к нему, – роковой знак, отличающий наше семейство, есть и у вас на лбу, хотя он теперь не настолько явственен, каким сделается, когда лета, огорчения и страсти оставят на вашем лице свои следы.

– Загадочный человек! Я не знаю, о чем вы говорите, – отвечал я. – В ваших речах столько же таинственности, как и в ваших намерениях.

– Садитесь, – возразил он, – и выслушайте меня. Я приподниму немного завесу, но вы увидите лишь преступление и горе – преступление, повлекшее страшную кару, и горе, назначенное Провидением в наследство несчастному семейству.

Помолчав немного, он начал свой рассказ.

– Вам известны междоусобные раздоры в нашей Шотландии; в особенности войны между партиями Брюса и Балиоля. Узурпатор Эдуард Балиоль пировал однажды со своими любимицами в замке Аннэн, когда на него напали войска восставших патриотов. Предводительствовали Дуглас, Редгонтлет, молодой граф Морай и сэр Саймон Фрейзер; успех их нападения был настолько полным, что Балиоль едва успел убежать полуодетый. Было очень важно захватить его, и за ним пустился в погоню храбрый кавалер нормандского происхождения, семейство которого давно поселилось на этих границах. Имя его было Фиц-Альдин; но резня, которую он совершал над англичанами, и отвращение к жизни, какое он обнаруживал во время кровавых войн этой эпохи, приобрели ему прозвище Редгонтлет[11], перешедшее потомству.

– Редгонтлет! – воскликнул я невольно.

– Да, – отвечал мой мнимый опекун, устремив на меня проницательный взор, – разве это имя пробуждает что-нибудь в вашем воображении?

– Ничего. Недавно я слышал такое имя героя одной чудесной легенды.

– Об этом семействе есть много странных преданий. Альберик Редгонтлет, первый получивший это прозвище, был, как можно судить по этому преданию, свирепого, неумолимого характера. Единственный его сын, молодой восемнадцатилетний человек, был так проникнут его духом, что не мог выносить никакого противоречия, сверг с себя иго отцовской власти, отказался от политических мнений своего семейства и навлек на себя вечный гнев отца, присоединившись к сторонникам Балиоля. Говорят, что Альберик в припадке ярости проклял своего сына и поклялся умертвить его собственной рукой при первой встрече. Но Провидение, казалось, захотело вознаградить его за уход сына: жена его, много лет не имевшая детей, почувствовала себя беременной. Пустившись в погоню за Балиолем, как я уже вам сказал, Редгонтлет настиг его наконец в узком ущелье. Он был уже от него на расстоянии нескольких футов, когда один молодой человек, следовавший за узурпатором, повернулся к Альберику с целью защитить Балиоля. Альберик выбил его из седла, шлем с молодого человека свалился, и при свете солнца, всходившего над Солвеем, Редгонтлет узнал в нем своего непокорного сына. Молодой человек лежал у ног его лошади, но Альберик видел также Балиоля, похитителя шотландской короны, находившегося еще очень близко. Не останавливаясь, чтобы узнать, ранен ли его сын Эдуард, Альберик дал шпоры лошади с целью перескочить через молодого человека, но, к несчастью, лошадь задела задней ногой по лбу Эдуарда, который в этот момент хотел приподняться. Удар был смертелен. Бесполезно добавлять, что преследование прекратилось, и что Балиоль успел скрыться. Как ни был свиреп Редгонтлет, однако почувствовал укоры совести при мысли о совершенном преступлении. Но по возвращении в замок его ожидало новое горе. Узнав о печальном событии, жена его родила сына преждевременно и скончалась. И странный таинственный закон природы! На лбу новорожденного отпечатался знак причины смерти его матери – знак подковы!.. Альберик поехал в Палестину; скоро разнеслась молва о его смерти. Через тридцать лет в Дургхинской битве, происходившей между Давидом Брюсом и Филиппом Английским, первый раз во главе шотландского авангарда явился рыцарь с изображением подковы на знамени. Он отличался отчаянной храбростью. После его смерти узнали, что это был несчастный Альберик Редгонтлет.

– И этот знак переходит в наследство ко всем потомкам этого несчастного дома? – спросил я.

– Переходит от поколения к поколению, – отвечал Геррис, – и говорят, что можно узнать его и в наши дни. Но дом Редгонтлета имеет еще одну особенность – все его потомки во всех междоусобных войнах всегда были на стороне побежденного.

– Разве я происхожу от несчастного поколения? – воскликнул я, – и вы также? И если это правда, зачем же родственник поступает со мной столь жестоко?

– Не спрашивайте меня больше в настоящее время, – отвечал он. – Я поступаю так не по своему произволу, а по необходимости. Вы были оторваны от семейства, от своего законного опекуна вследствие неопытности и робости слишком нежной матери. Молодой сокол, который знал только материнские попечения, укрощается не иначе как лишением сна, прежде чем охотник выпускает его на добычу.

Я испугался этого объяснения, которое грозило мне продолжительным арестом.

– Но какие же права имеете вы надо мной, и какое хотите сделать из них употребление?

– Можете быть уверены, что употребление серьезное, но я не намерен сообщить вам об этом сегодня. Как вы мне дороги, видно из того, что для вашего пленения я унизился присоединиться к бродягам, разорившим рыбный завод этого жалкого квакера. Я презираю его, но без этого я не вмешался бы в ночное нашествие.

– Увы! Как я несчастен, раз даже способствовал разорению человека, оказавшего мне дружеское расположение.

– Не беспокойтесь о Джоши: подобные лицемеры всегда найдут средство поправиться. Но довольно об этом. Мне необходимо переменить местопребывание немедленно, ибо хотя судья и добрый мой приятель, однако после открытия этого сумасшедшего Пибля мне оставаться здесь не совсем безопасно. Вы должны следовать за мной как арестант или как товарищ. В последнем случае я требую от вас только честного слова не пытаться бежать, иначе же я, не задумавшись, раздроблю вам череп.

– Не знаю ваших планов и намерений, мистер Геррис, но не могу не считать их опасными. Я не хочу употреблять бесполезных попыток против превосходящих сил; но никогда не откажусь от права возвратить свою свободу при благоприятном случае. Я предпочитаю быть вашим узником, нежели товарищем.

– По крайней мере откровенно… Я не желаю подвергать вас никакому бесполезному принуждению. Напротив, вы будете путешествовать по возможности спокойно. Чувствуете ли вы в себе достаточно силы, чтобы ехать верхом, или хотите лучше сесть в карету? В стране, по которой мы поедем, гораздо удобнее верховая лошадь.

– Я чувствую, что силы мои укрепляются, и желал бы путешествовать верхом.

– Конечно, потому что больше шансов сбежать, – заметил Геррис, смотря на меня проницательно.

– Позвольте вам заметить, что мысли мои принадлежат мне.

– Советую вам не делать никаких попыток, ибо я буду пристально наблюдать за вами. Белье для вас и необходимое в настоящих обстоятельствах платье готовы. Кристел Никсон будет вашим слугой или, лучше сказать, горничной. Ваш дорожный костюм может вам показаться несколько странным: но если вы от него откажетесь, ваша поездка будет так же неприятна, как путешествие сюда. Прощайте. Мы знаем теперь друг друга лучше, чем прежде, и не моя вина, если, познакомившись короче, мы не возымеем один о другом лучшего мнения. Завтра мы выезжаем на рассвете, а может быть, и раньше.

С этими словами сквайр вежливо поклонился и вышел.

Вот какие получил я сведения. Значит, опасность, угрожавшая мне в Англии, была власть этого человека.

Глава IX. Продолжение журнала Дарси Летимера

Оставшись один, я предался размышлениям, и вдруг на дворе под моим окном раздались звуки скрипки. Двух-трех ударов смычка для меня было достаточно, чтобы узнать игру знакомого мне слепого музыканта, с которым я ходил на вечер и который присутствовал при разрушении рыболовного завода квакера Джоши. Он два раза сыграл одну прелестную шотландскую арию.

Утопающий хватается за соломинку. Я знал, что этот человек, несмотря на свою слепоту, был отважен, сметлив и мог служить отличным проводником. Я полагал, что заслужил его доброе расположение. Тотчас же мне пришла на память история Ричарда Львиное Сердце и его менестреля Блонделя. Тотчас же я придумал средство вступить с ним в сношения.

Слепец начал в третий раз свою арию.

– Если вы не умеете играть другой песни, – сказал кто-то, – советую вам убираться отсюда. Притом же Кристел Никсон и сквайр скоро возвратятся, и вы увидите, кто заплатит за скрипку.

«А! – подумал я, – если нет других слушателей, кроме Джона и Дорки, я попытаюсь».

И, желая выразить свой плен, я запел начало 137-го псалма:

На реках Вавилонских

Тамо седохом и плакахом.

Меня, казалось, слушали внимательно, и когда я умолк, кто-то сказал с участием:

– Увы, бедный молодой человек! Неужели такой красивый парень лишился рассудка?

– Если это правда, – молвил Вилли, возвышая голос так, чтобы я мог услышать, – то самое лучшее для него лекарство – скрипка.

И слепец немедленно заиграл одну шотландскую песню, слова которой я припомнил в ту же минуту:

О, распевай, мой парень,

Я приду к тебе на помощь.

Я услышал на дворе стук деревянных башмаков – обыкновенная обувь камберлендских крестьян, – из чего заключил, что Джон и Дорка танцевали джигу под музыку. Воспользовавшись этим, я смело засвистал арию, слова которой начинались следующими словами:

Придите ко мне,

Помогите мне,

Когда все меня покинули.

Вилли вдруг сбил с такта танцующих, внезапно переменил арию, и заиграл ту, первый куплет которой начинался:

Я тебя некогда не обману.

Вот тебе моя рука!

Я не сомневался, что слепец очень хорошо понял меня, но войти с ним в прямые сношения не представлялось никакой возможности. Я даже начал бояться петь из боязни возбудить подозрение Дорки или даже глуповатого ее товарища. Однако мне было необходимо сообщить слепцу свое намерение о желании убежать. Надеясь на его смышленость, я начал насвистывать песню:

Прощай, вся честная компания.

Веселитесь хорошенько без меня.

Я сажусь на лошадь

И хочу поискать другого отечества.

Друзья мои и недруги

Желали бы видеть меня далеко отсюда.

Вилли немедленно отвечал арией:

Надвиньте на лоб страшные шлемы

И переходите со мной через границу.

Но в это время внизу заговорили о прибытии Кристела Никсона. Вилли вынужден был удалиться, но на прощание сыграл:

Друг, я тебя не покину.

Судя по всему, я приобрел себе верного сторонника, и хотя странно было рассчитывать на бродячего музыканта… притом слепого, я не терял надежды.

Но я ожидаю помощи еще и с другой стороны, Аллан. Два раза я видел на рассвете молодую особу, которая проходила по двору фермы и на мои знаки отвечала жестами, что узнала меня, но прикладывала палец к губам, как бы рекомендовала молчание и осторожность. Последний раз мне показалось, что она хотела поговорить со мной, но кто-то помешал.

На другой день я нашел у себя на столе стихи; как они попали ко мне – не могу сказать. Почерк был ловкий и орфография правильная.

Стихи говорили о надежде, и в них высказывалась мысль, что, обнаруживая робость, мы изменяем самим себе. Невозможно было сомневаться, что стихи эти были написаны мне с дружеским намерением.

Наконец принесли дорожное платье, предназначенное мне моим так называемым опекуном. Как бы ты думал, в чем оно заключалось? Это не более и не менее как амазонка провинциальных дам среднего круга, и маска, которую они надевают от солнца и от пыли, с той только разницей, что она была не из картона, а из железа. Убор этот, снабженный сзади стальной пряжкой с замком, напоминал мне несчастного, известного под именем Железной маски. Я колебался сначала приступить к принудительному маскараду, но мне пришли на память слова Герриса, который грозил запереть меня в карету, и я поневоле смирился.

Здесь мы прерываем рассказ Дарси Летимера и последуем за Алланом, отправившимся на поиски друга.

Глава X. Рассказ об Аллане Файрфорде

Аллан Файрфорд узнал впервые об исчезновении Дарси Летимера от дамфрисского головы Гросби. Последний, однако, уклонялся от дальнейших рассказов об этом деле. Он говорил о возмущении на берегах Солвея как о ссоре, происшедшей между рыбаками.

– Это дело скорее касается шерифа, – прибавил он, – нежели нас, бедных членов совета.

– Но ведь, мистер Гросби, поймите, что в этой заварухе исчез молодой человек с хорошим состоянием, занимавший положение в обществе. Вы его знаете, мой отец писал вам через него, – это Дарси Летимер.

– Да, да, увы! Дарси Летимер! Он обедал у меня. Здоров ли он?

– Надеюсь, – сказал Аллан с некоторым негодованием, – но я хотел бы удостовериться в этом. Ведь вы сами уведомили моего отца о его исчезновении.

– Без сомнения, да, это правда. Но разве он не возвратился к своим эдинбургским друзьям? Неестественно предполагать, чтобы он оставался здесь.

– Конечно, если его не принудили, – отвечал Файрфорд, удивленный холодностью, с которой голова говорил об этом деле.

– В таком случае, если он не возвратился к шотландским друзьям, то, вероятно, уехал к друзьям английским.

– А я вам скажу, что если в Шотландии существуют законы и правосудие, то я узнаю, в чем здесь дело.

– Насколько это возможно, ибо вы знаете, что власть моя не простирается далее городских ворот.

– Одним словом, я вам приношу жалобу, и если вы не удовлетворите меня, я должен искать правосудия выше. Я слышал от клерка, что здесь были арестованы некоторые личности по поводу возмущения на Солвее.

– И уже выпущены.

– Но речь здесь главным образом идет о некоем Геррисе Берренсворке.

– Вы лучше назвали бы его лордом Редгонтлетом.

Файрфорд весьма удивился тождественности этих лиц, но постарался не выказать удивления.

– Я слышал, впрочем, что его в обществе называли Геррисом.

– Без сомнения, в Эдинбурге. Вы знаете, что Редгонтлет перенес много бедствий в прежнее время: не то чтобы больше других, но – он не смог так легко отдышаться.

– Он бы изгнан, как я слышал, и не получил прощения.

– Впрочем, на эту старую историю давно уже смотрят сквозь пальцы. У него обширное родство. Моя жена тоже приходится Редгонтлету кузиной в четвертом колене.

– Я не имею пока дурного намерения относительно Редгонтлета, – сказал Аллан, – мне нужно лишь удостовериться, в безопасности ли мой друг. Я знаю, что он поступил безрассудно, отправляясь на вечер по соседству с Геррисом, и последний в этих обстоятельствах мог принять его за шпиона. Мне кажется, Редгонтлет имеет большое влияние на рыбаков.

Гросби кивнул головой.

– Я знаю только, что Редгонтлет не в состоянии причинить никакого зла молодому человеку.

– Этого мне мало, да и наконец не странно ли, что вы так легко относитесь к исчезновению верноподданного его величества, и можете допустить, чтобы он мог быть задержан изгнанником, обвиненным в государственной измене!

Голова словно испугался немного.

– Помилуйте, – сказал он, – я уже вам говорил, что дело Редгонтлета давно забыто, неужели вы захотите поднимать историю?

– И непременно подниму, если мне не дадут сведений о моем друге.

– Ну, так вот что: я приглашу к себе сегодня обедать одного человека, который лучше всех должен знать это дело.

– Кто же это?

– Максвел Соммерстри.

– И он может быть мне полезен?

– Вероятно, мистер Файрфорд, ибо хотя Редгонтлет называет его иногда дураком, но принимает его советы охотнее, нежели от кого бы то ни было. Если бы только навести его на разговор – тогда дело в шляпе. Однако мне пора в совет, и я ожидаю вас к обеду.

Аллан вышел. Времени у него оставалось много. Он хотел было съездить в Брокенборн, но один человек отсоветовал ему, ибо он мог подвергнуть себя опасности без пользы для дела. Поэтому он решил съездить в Маунт-Шарон, где он надеялся получить кое-какие сведения о друге. Дорогой он обдумывал разговор свой с Гросби и порадовался, что Геррис, или Редгонтлет, действительно не мог желать зла Дарси Летимеру.

По приезде Аллана в Маунт-Шарон Рахиль выбежала к нему навстречу и отступила при виде незнакомца.

– Дома мистер Геддс?

– Он уехал вчера вечером, друг, – отвечала Рахиль.

– Я искренний приятель молодого человека, вам знакомого, Дарси Летимера. Я сейчас из Дамфриса, где узнал, что он исчез в ту ночь, когда толпа разграбила рыбный завод мистера Геддса.

Успокоившись немного, Рахиль рассказала, как ее брат, оправившись после побоища, хлопотал о Летимере, предлагал большие деньги за его выкуп и обещал даже не возбуждать дела. Но все было напрасно. Наконец Джоши оседлал Симпсона и уехал в Камберленд собирать друзей и употребить все усилия, чтобы освободить Летимера.

По возвращении в Дамфрис Аллан уведомил обо всем Гриффита, после чего поторопился на обед к мистеру Гросби.

Глава XI. Продолжение рассказа об Аллане

Прошло пять минут с тех пор, как на городской башне пробило два часа, когда Аллан Файрфорд явился к Гросби.

– Вы забыли, мистер Файрфорд, – сказал последний, – что эдинбургские часы отстают от наших.

Максвел уже был там, и когда Гросби представил ему Аллана, лэрд сказал:

– Я помню очень хорошо, что видел вашего отца лет тридцать назад, и мне приятно с вами познакомиться.

Вслед за тем вошла мистрис Гросби, довольно еще красивая женщина, и обед прошел в веселых разговорах, которые, однако, не удовлетворяли Аллана, хотевшего узнать о своем друге. И только по окончании обеда, с уходом хозяйки, когда пошла гулять круговая чаша, Файрфорд решился прямо обратиться к делу. Он слегка толкнул Гросби, который понял этот знак.

– Мистер Максвел, – сказал он, – мы хотели бы узнать одну очень важную вещь. Надобно вам сказать, – я, впрочем, уверен, что вы слышали об этом, – что брокенборнские рыбаки уничтожили рыбный завод квакера Геддса.

– Да, и мне приятно узнать, что у этих молодцов достало еще духу расправиться с притеснителем.

– Не в том дело, мистер Максвел, – вмешался Аллан, – это другой вопрос. Вместе с Геддсом во время этого замешательства находился мой молодой друг. И я полагал, что вы мне можете дать совет.

Максвел нахмурился.

– Какой же я могу дать совет? – спросил он. – Неужели вы полагаете, что я имею какое-нибудь отношение к происшествию на Солвее или больше вас знаю по этому поводу?

– Ведь вы знаете мистера Герриса Берренсворка, называемого Редгонтлетом?

Максвел с упреком посмотрел на Гросби. Он, впрочем, немедленно принял более дружественный тон.

– Извините, мистер Файрфорд, – сказал он, – все бедные, преследуемые бедняки весьма осторожны, когда такой умный человек, как вы, задает им вопросы. Я сам, находясь вне всякой опасности, имел право появляться везде с открытым лицом, но до такой степени привык закрываться пледом, что с приближением какого-нибудь краснокафтанника так и норовлю замаскировать себя. Бедный Редгонтлет в гораздо худшем положении. Он не подошел под амнистию, и вот почему мы так осторожны, хотя я уверен, что такой образованный, как вы, молодой человек не захотите повредить джентльмену в несчастье.

– Напротив, – сказал Аллан, – я могу помочь ему выйти из затруднения, если он освободит моего друга.

Максвел приступил с Гросби к совещанию, и они говорили тихо.

– Берите-ка свой стакан, мистер Файрфорд, – сказал хозяин, – и садитесь к столу, мы переговорили с Максвелом, и он говорит, что может способствовать вашему делу, только вы рискуете подвергнуться опасности.

– Господа, – сказал Аллан, – нет риска, на который был я не решился для достижения своей цели; но я полагаюсь на вашу совесть.

– Что касается меня, – молвил Максвел, – то я вам скажу правду в двух словах. Признаюсь откровенно, я могу доставить вам средство видеть этого беднягу Редгонтлета, я даже попрошу его обойтись с вами, как того требует ваше звание и положение; но бедный Редгонтлет сильно изменился, хотя, говоря правду, характер его никогда не был мягок. Ручаюсь, впрочем, что вам нечего бояться серьезной опасности.

– Я сумею сам себя защитить! – воскликнул Файрфорд, – ибо могу привести достаточную силу.

– Вы этого не сделаете, – отвечал Максвел. – Неужели вы думаете, что я хочу предать беднягу в руки филистимлян? Я желаю только доставить вам средство видеть его и миролюбиво уладить дело. Притом же у него такие отношения с местными жителями, что если вы явитесь с солдатами или констеблями, ручаюсь вам, его и след простынет.

Файрфорд задумался на минуту. Он сознавал, что, действуя законным путем, ничего нельзя было выиграть.

– Доверяюсь вполне вашей чести, мистер Максвел, – сказал он наконец, – и поеду на свидание с вашим другом; не сомневаюсь, что он сообщит мне сведения, на которые имею право.

– Я тоже так полагаю; но не думаю, чтобы это произошло скоро и без всяких препятствий. Гарантия моя не простирается дальше.

– Хорошо, – отвечал Аллан, – но позвольте спросить – не лучше ли было бы для большего успеха, если бы со мной поехали вы или мистер Гросби?

– Я! – воскликнул последний, – я не сделаю ни шага – можете быть в этом уверены, мистер Файрфорд. Конечно, Редгонтлет брат моей жены в четвертом колене, но служащему человеку невозможно посещать человека, замешанного в бунте.

– Что же касается меня, мистер Файрфорд, – сказал Максвел, – я не могу ехать с вами потому, что тотчас пойдут толки о тайном свидании двух якобитов и из этого могут возникнуть неприятности. Но я вот что сделаю: я пойду сейчас в кабинет хозяина и напишу письмо Редгонтлету.

– Вы там найдете все принадлежности.

Глава XII. Продолжение рассказа

По уходе Максвела Гросби осторожно осмотрелся и, подвинувшись к Аллану, заговорил самым тихим голосом:

– Мистер Файрфорд, – сказал он, – вы добрый молодой человек и сын моего старинного друга. Я человек откровенный и надеюсь, вы меня понимаете.

– Я знаю, что вы желаете мне добра.

– Именно, мистер Аллан. У меня есть приятели и родственники между якобитами… но это народ…

– Вы хотите сказать, что моему другу Летимеру грозит опасность?

– Не то, а что я тут ничего не могу поделать. Вы не знаете, что значит смотреть прямо в глаза Редгонтлету. Попробовали бы вы прежде провести опыт над моей женой, которая приходится ему сестрой только в четвертом колене, прежде чем видеться с лэрдом. Скажите лишь несколько слов в пользу революции – и вы увидите, как она посмотрит на вас!

– Предоставляю вам выдерживать огонь этой батареи. Но скажите правду, честно ли поступает со мной этот Максвел?

– Если бы я был на вашем месте, – прошептал Гросби, придвигаясь ближе к молодому адвокату, – я… я заглянул бы в его письмо прежде, чем передать Редгонтлету.

Аллан вздрогнул и молча посмотрел на Гросби, который, как бы скинув большую тягость с души, допил свой стакан и прибавил:

– Я откровенный человек, мистер Файрфорд.

– Откровенный человек! – повторил Максвел, входя в эту минуту с письмом в руке. – Я всегда слышал от вас это выражение, только когда вы хотите выкинуть какую-нибудь штуку.

Гросби смешался, а Максвел подозрительно посмотрел на Аллана, который выдержал этот взор с профессиональной невозмутимостью. Воцарилось минутное молчание.

– Я пытался, – сказал наконец Гросби, – отклонить нашего молодого друга от его безумного предприятия.

– А я решил не отказываться от него, – отвечал Файрфорд. – Доверившись вам вполне, мистер Максвел, надеюсь, что я имею право рассчитывать на честь джентльмена.

– Гарантирую вас от всех серьезных последствий; но вы должны ожидать некоторых неприятностей.

– Покорюсь необходимости.

– В таком случае поезжайте.

– Я вас оставлю, господа, – сказал Гросби. – Когда окончите разговор, приходите в комнату жены пить чай.

Максвел дождался его выхода.

– Этот пакет, – молвил он, подавая запечатанное письмо, – как видите, адресован мистеру Геррису Берренсворку, и в нем заключается ваше рекомендательное письмо. Он известен вообще под именем Редгонтлета, но так его называют гораздо реже, ибо это имя упомянуто с весьма невыгодной стороны в одном парламентском акте. Он, вероятно, скажет, что друг ваш в безопасности – и только. Главное он захочет скрыть, то есть где он содержится. Но только вы мне должны дать слово, что вы никому не скажете о своем путешествии.

– Как, – воскликнул Аллан, – неужели вы полагаете, что я не приму мер предосторожности и на всякий случай не поставлю друзей в известность о том, куда я отправился?

– А вы тоже, неужели воображаете, – отвечал Максвел, – что я доверю безопасность своего друга не только вам, но и еще кому-нибудь из ваших знакомых, кто может воспользоваться тем, чтобы погубить его? Нет! Я дал вам слово, что вам бояться нечего, но и вы обязаны дать мне слово – хранить это дело в тайне. Понимаете?

Вопрос, таким образом, ставился иначе, но Аллан не колебался ради спасения друга.

– Теперь позвольте же вас спросить, – сказал он, – куда я должен отправиться с этим письмом? Мистер Геррис в Брокенборне?

– Нет, да я и не думаю, чтобы он возвратился туда прежде, чем утихнет дело о разорении рыбного завода. Квакеры при всем своем миролюбии и кротости так же долго злопамятны, как и все остальные. Я даже и не старался узнавать, где Редгонтлет. Но я советую вам поехать в Аннах и спросить у старика Тома Тромболя, который, если не сам скажет, то найдет такого человека, который сообщит вам адрес. Но знаете, старый Тромболь не ответит ни на один вопрос прежде, чем вы не скажете ему пароль. Поэтому вы у него спросите: «Светит ли луна?», и если он вам ответит: «Не настолько ясно, чтобы выгружать товары», вы прибавите: «К черту абердинские календари!» Тогда он начнет говорить с вами откровенно. А теперь я вам советую не терять времени, ибо его пароль часто меняется. Притом же берегитесь ночных бродяг, ибо эти люди не любят ни законов, ни законоведов.

– Я уеду тотчас же, только схожу попрощаться с мистером Гросби. Что касается контрабандистов, то я не таможенный и не акцизный чиновник. Я не боюсь ничего, и если они не станут меня беспокоить, то, конечно, я не буду трогать их первым.

Собеседники отправились в комнату хозяйки, где их ожидал чай. Аллан, однако, сидел недолго: выпив чашку, он распрощался и отправился в свою гостиницу, а вскоре на наемной лошади выехал в Аннах.

Нельзя сказать, чтоб мысли его были спокойны: он не мог скрыть от себя, что отдавался сам, может быть, даже слишком смело, в руки разбойников, людей, способных на все; ибо нельзя было предположить, чтобы человек в обстоятельствах Редгонтлета мог иметь других товарищей.

Но Аллан имел еще и другие основания тревожиться: он очень хорошо заметил многие условные знаки, которые делали друг другу мистер Гросби и лэрд Максвел. Кто знает, что было на уме у этих людей?

Аллан Файрфорд был, однако, настойчив и, несмотря ни на что, решил отыскать Дарси Летимера.

Через два часа он прибыл в небольшой городок Аннах, лежащий на берегу Солвея. Было около десяти часов. Солнце уже зашло, однако еще не наступили сумерки. Приехав в лучшую гостиницу и велев отвести лошадь в конюшню, он спросил адрес старика Тома Тромболя и немедленно получил его.

Аллан старался выведать у своего молодого проводника что-нибудь об этом господине, но услышал общие выражения «очень честный, почтенный человек, на хорошем счету».

Наконец они подошли к весьма приличному дому, стоявшему в некотором отдалении, ближе к морю. Тут же находилось еще несколько домов, за которыми шли сады и разные деревенские постройки.

Внутри слышалось пение псалма на шотландский мотив.

– Они на молитве, – сказал проводник таким тоном, из которого можно было заключить, что хозяин не примет до окончания молитвы.

Аллан, однако, постучался. Пение немедленно прекратилось: сам Тромболь с Псалтырем в руке вышел к двери. Это был обыкновенный человек, казалось, весьма миролюбивый.

– Я вам нужен? – спросил он у Аллана, проводник которого удалился. – Мы были заняты: сегодня ведь канун субботы.

Это до такой степени изумило Файрфорда, который ожидал встретить совершенно другого человека, что он спросил, с мистером ли Тромболем имеет честь говорить.

– С Томасом Тромболем, – отвечал старик. – Но какое же может быть у вас дело ко мне?

И Тромболь, взглянув на книгу, глубоко вздохнул.

– Знаете ли вы мистера Максвела?

– Имя мне знакомо, но я не имею никаких с ним сношений. Это папист, говорят.

– А между тем он послал меня к вам. Нет ли в городе другого Тромболя?

– Нет, с тех пор как небу угодно было отозвать моего родителя. Это был свет Израиля. Желаю вам покойной ночи, сударь.

– Позвольте на минуту. Дело идет о жизни и смерти.

– Каждый должен сложить бремя своих грехов, – отвечал старик, собираясь затворить двери.

– Знаете вы лэрда Редгонтлета?

– Спаси меня Господи от измены и возмущения! – воскликнул Тромболь. – Молодой человек, я живу здесь с людьми, разделяющими мое убеждение, и не знаюсь ни с якобитами, ни с папистами.

– Редгонтлета называют иногда мистером Геррисом Берринсуорком. Может быть, это имя больше вам знакомо?

– Вы не слишком вежливы, друг мой, – отвечал Тромболь. – Честным людям достаточно заботы о сохранении своего доброго имени. Я не имею ничего общего с теми, кто носит двойное. Покойной ночи, друг.

Старик хотел уже затворить двери, как Аллан спросил:

– По крайней мере, не можете ли вы сказать мне: светит ли луна?

Старик вздрогнул и внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Не настолько ясно, чтобы выгружать товары, – ответил он.

– Тогда к черту абердинские календари!

– Какого же дьявола было терять время! – воскликнул Тромболь. – Разве вы не могли заговорить так сразу? И еще на улице. Пойдемте поскорее в комнату.

Старик ввел Аллана в теплые сени, и, просунув голову в комнату, где, по-видимому, собрано было много народу, сказал громко:

– Малахия! Меня требует очень спешное дело. Возьмите книгу, пропойте 119-й псалом и прочтите главу из «Плача Иеремии». Послушайте, Малахия, – прибавил он шепотом, – займите их до моего возвращения, а иначе эти безрассудные люди выйдут, разбегутся по кабакам, потеряют драгоценное время и упустят, может быть, утренний прилив.

Тромболь запер дверь на ключ и пробормотал:

– Запертое – более безопасно.

Посоветовав Аллану идти осторожно, он провел его через дом в сад, по аллее, по которой они достигли конюшни на три стойла, где стояла лишь одна лошадь, которая и заржала.

– Тс! – сказал Тромболь, бросив ей несколько горстей овса.

Совсем уже смеркалось. Затворив дверь конюшни, старик зажег с помощью фосфора фонарь и поставил его на ларь с овсом.

– Мы здесь одни, – сказал он, – и раз вы уже потеряли много времени, то и объяснитесь скорее.

– Я пришел просить вас доставить мне средство передать лэрду Редгонтлету письмо мистера Максвела.

– Гм! Снова затруднение. Максвел, как видно, никогда не исправится. Покажите мне письмо.

Он заботливо осмотрел его, поворачивая во все стороны, в особенности приглядываясь к печати.

– Все в порядке, – сказал старик, возвращая письмо, – и на нем даже есть особенный знак крайней необходимости. Вы ведь нездешний?

Аллан утвердительно кивнул головой.

– Вы мне рекомендованы особо, и я вам должен найти проводника: мы, впрочем, сейчас отыщем его сами.

Тромболь поставил фонарь, подошел к столбу, надавил пружину, и в полу пред ними открылась опускная дверь.

– Следуйте за мной, – сказал старик, спускаясь в подземелье.

Аллан не без некоторой тревоги последовал за своим провожатым.

Сперва они вошли в огромное помещение, наполненное бочонками с водкой и другими контрабандными товарами. В отдаленном углу мерцал свет, и по особенному свисту Тромболя двинулся с места и начал приближаться человек с потайным фонарем.

– Отчего ты не пришел на молитву, Рутледж? Разве ты забыл, что сегодня канун субботы?

– Сегодня нагружают «Дженни», и я остался сдать товары.

– Резон. Значит, «Дженни Прыгунья» снимается с якоря?

– И идет в…

– Я не спрашиваю вас об этом, Рутледж. Слава богу, я не знаю, ни куда она идет, ни откуда приходит. Я честно продаю товары, в остальном умываю руки. Но мне хотелось бы знать, находится ли в настоящую минуту по другую сторону границы тот, кого называют Лэрдом Озер Солвея.

– Да, лэрд немножко моего ремесла, как вам известно, немного контрабандист. Есть против него один акт, но это вздор! Он переправился через пески после разгрома квакерского рыбного завода. Но позвольте – одни ли мы?

И Рутледж навел на Файрфорда свет фонаря. Аллан увидел высокого мужчину в меховой шапке и с угрюмым лицом. За поясом у него торчали пистолеты.

– Я отвечаю за этого молодого человека, – отвечал Тромболь, – ему нужно переговорить с лэрдом.

– В таком случае нужен хороший лоцман, чтобы проводить его, ибо мне сказали, что лэрд удалился от Солвея. За ним послана погоня. Говорят, утонул какой-то молодой человек, но не из людей лэрда.

– Пожалуйста, замолчите, Рутледж, – сказал Тромболь. – Я не хочу ничего знать о ваших схватках и преследованиях. Дело в том, что необходимо проводить этого молодого человека в Камберленд по весьма спешному делу и устроить ему свидание с Лэрдом Озер. Я полагаю, что это возможно. Мне кажется, что Нанти Эворт, отправляющийся со своим бригом, именно тот человек, какой нам нужен.

– Да, да, вы не найдете лучшего, если только молодой человек не имеет дурных намерений. Никто вернее Эворта не найдет лэрда, ручаюсь вам, но будьте уверены также, что если он заметит что-нибудь – рука у него быстрая и ловкая…

– Молодой человек всего лишь везет письмо от мистера Максвела.

– Хорошо: если письмо точно от мистера Максвела, мы возьмем этого молодого человека на бриг, и Эворт укажет ему дорогу к лэрду.

– А теперь, – сказал Файрфорд, – я полагаю, мне можно возвратиться в гостиницу, где я оставил багаж и лошадь?

– Извините, – отвечал Тромболь, – вам теперь слишком много известно о наших делах. Я отведу вас в безопасное место, где вы можете уснуть, пока мы не позовем вас. Я принесу вам самые необходимые вещи, ибо, отправляясь в подобное путешествие, нечего заботиться о щегольстве костюма. Я сам позабочусь о вашей лошади, ибо блажен человек, который и скотов жалеет.

Старик вышел, а Рутледж проводил Файрфорда в небольшую комнату, в которую надобно было подняться по приставной лестнице. Впустив туда Аллана, проводник отнял лесенку и запер дверь.

Глава XIII. Продолжение рассказа

Понятно, что молодой человек не мог уснуть, тревожимый разными смутными предположениями. Он знал, что находится во власти контрабандистов, для которых закон был не писан, и только участие в этом деле Гросби немного успокаивало его. В полночь Тромболь принес ему узел с бельем и отвел на берег, где сдал Нанти Эворту, который молча указал молодому человеку его каюту. Решившись на все однажды, Аллану оставалось только покориться своей участи, и он, улегшись на койку, заснул глубоким сном.

Когда он проснулся, бриг вошел в реку Палтос, и ему сказали, что его скоро спустят на берег. Бросив якорь, судно подняло флаг; ему отвечали с берега сигналом. Почти в то же мгновение по крутой тропинке начали спускаться люди, ведя лошадей, оседланных для принятия вьюков. Около двадцати рыбачьих лодок отделились от берега и окружили бриг. Рыбаки кричали, ругались, хохотали и шутили.

Несмотря на этот кажущийся шум, во всех их действиях заключался строгий порядок. Нанти, стоя на корме, хладнокровно отдавал точные приказания и наблюдал за правильным их исполнением. Через полчаса груз перешел в лодки; вскоре он был уже на берегу, его навьючили на лошадей, которые поспешно разошлись в разные стороны.

Затем в корабельную шлюпку с большой осторожностью погрузили несколько небольших бочонков, по-видимому, с порохом. В эту же шлюпку Нанти предложил сесть и Аллану.

Файрфорд был слаб, потому что его укачало в море. Нанти утешил его и сказал, что они скоро придут к отцу Крекенторну, у которого найдут и кружку крепкой водки, и трубку доброго табака.

– Кто этот отец Крекенторн? – спросил Аллан.

– Лихой малый, какого вы не найдете на расстоянии мили, – отвечал Нанти. – О, сколько мы выпили с ним вместе! Верите ли, мистер Файрфорд, это король кабаков, отец контрабандистов. Это не такой старый лицемер, как Тромболь, который пьет за счет других, а настоящий горный петух.

Но в это время шлюпка пристала к берегу, и гребцы мигом начали вынимать бочонки.

– Выше, выше, на сухое место, братцы! – крикнул Нанти, – этот товар не любит мокроты. Ну, теперь выгружайте нашего пассажира! Но что я слышу? Конский топот. А, узнаю, это наши.

Все бочонки были вынесены и поставлены на берегу. Вооруженный экипаж стоял впереди, ожидая прибытия всадников.

Во главе кавалькады ехал толстый запыхавшийся мужчина. За седлами гремели цепи, предназначенные для привязи бочонков.

– Что такое случилось, отец Крекенторн? – спросил Нанти, – зачем вы так торопитесь? Мы располагали провести ночь вместе с вами и отведать вашей старой водки, а также и крепкого пива. Я видел сигнал, что все обстоит благополучно.

– Напротив, все худо, капитан Нанти! – воскликнул Крекенторн, – и вы убедились бы в этом сами, если бы не поспешили улепетнуть. Вчера в Корнкиле купили новую метлу очистить край от всех вам подобных. Поэтому на вашем месте я бы побыстрее повернул лошадей.

– А сколько этих негодяев-чиновников? Если не более десяти, я буду биться.

– Черта с два что-нибудь поделаете. По крайней мере, я не советую: с ними пришли краснокафтанники из Карлэйля.

– В таком случае надобно поворачивать борт? Вставайте, мистер Файрфорд, надо садиться на лошадь и ехать! Он меня не слышит, он просто болен. Что же делать? Отец Крекенторн, я должен оставить вам этого молодого человека, пока не пройдет шторм. Он почтовый посредник между лэрдом и другим стариком. Он не может ни идти, ни ехать верхом; я должен послать его к вам!

– Пошлите его лучше на виселицу, ибо он найдет у меня квартермистра квакера с двадцатью драгунами, и если бы квакер не замешкался возле Долли, я не имел бы времени известить вас. Вам необходимо поторопиться, если вы не хотите дождаться его здесь. У него очень строгие инструкции, а в этих бочонках нечто хуже водки – отличный повод повесить нас, как я полагаю.

– Я желал бы, чтобы они были на дне Вастуля вместе с теми, кому принадлежат! – воскликнул Нанти. – Но так как они составляют часть моего груза, я должен… Но что нам делать с этим беднягой?

– Э, черт возьми, – отвечал Крекенторн, – не он первый будет ночевать на траве под плащом. Если у него горячка, то нет ничего более освежающего, чем ночной воздух.

– Без сомнения, без сомнения, он совершенно остынет к утру. Но у этого молодого человека горячее сердце, и он не простудится, если я могу этому помешать.

– Если вы не хотите рисковать собственной шеей для спасения другого, то почему не отвести его к старым девам в Файрлэди?

– Как? К мисс Артуре, к этим старым паписткам! Но нужды нет, вы правы. Я видел однажды, как они приняли весь экипаж со шлюпа, разбившегося в песках.

– Вы можете, однако, подвергнуться риску, своротив на Файрлэди, ибо я вам говорю, что они рассыпались по всей окрестности.

– Нужды нет, может быть, мне и придется уложить кого-нибудь из них на месте. Эй, товарищи, скоро ли?

– Сейчас, капитан, – отвечал один матрос, – в минуту все будет готово.

– Убирайся ты к черту с твоим капитаном! – воскликнул Нанти. – Разве ты хочешь, чтобы меня повесили, когда нас возьмут? Живее!

– Теперь глоток на дорогу! – сказал Крекенторн, подставляя флягу Нанти.

– Ни капли! – отвечал Эворт. – У меня и без того кипит кровь, а тут придется, может быть, вступить в бой. Если я живу пьяницей, то, по крайней мере, хочу умереть трезвым. Сюда, старый Джеймсон, из этих грубиянов у тебя больше всех человеколюбия. Посади этого молодого человека на спокойную лошадь, и мы возьмем его между нами.

Файрфорд, лежавший на земле, глубоко вздохнул, когда его приподнимали, и спросил, куда его ведут.

– В одно место, где вам будет спокойно, как мышке в норке, – отвечал Нанти, – если мы прибудем туда благополучно. Прощайте, отец Крекенторн.

Навьюченные лошади пошли рысью. За каждой парой следовал вооруженный всадник, скрывая оружие под плащом: Эворт и старик Джеймсон замыкали шествие. Между ними ехал Аллан, которого они поддерживали в седле.

Они удалились от берега, но Файрфорд не мог определить направления. Сперва они следовали по песчаным холмам, переправлялись через несколько ручьев, наконец очутились на возделанной земле. Вскоре они въехали в кустарники, где узкая тропинка извивалась в лабиринте.

Аллан почувствовал себя хуже, так что с трудом сидел на лошади. Он начал просить у капитана, чтобы тот предоставил его собственной участи, покинув где-нибудь под плетнем или у стога сена.

В это время из авангарда, переходя от одного всадника к другому, пришло известие, что показалась дорога, ведущая в Файрлэди.

Эворт, оставив Аллана на попечение Джеймсона, поскакал вперед.

– Кто из вас знает дом? – спросил он.

– Сэм Скелтон, католик, – отвечал кто-то.

– Терпеть не могу католиков, но на этот раз мне приятно, что у меня есть хоть один. Сэм! Раз ты папист, ты должен знать Файрлэди и этих старых дев. Выезжай из рядов и ступай за мной. А ты, Коллет, веди отряд до Валисфорда, потом следуй по ручью до старой мельницы – там мельник Гудмон Грист укажет, где свалить груз. Но я полагаю, что нагоню вас, прежде чем вы доедете.

Пропустив караван, Нанти остался с Сэмом Скелтоном, поджидая арьергард. К величайшему облегчению Аллана, они поехали медленнее. Вскоре они свернули вправо и подъехали к воротам, украшенным в стиле XVII столетия. Лепнина обваливалась, и обломки видны были на земле. Большие столбы белели при лунном свете.

– Прежде не запирали этих ворот, – сказал Скелтон.

– Но теперь запирают, – отвечал грубый голос изнутри. – Кто вы и что вам надо в такое время?

– Нам надобно переговорить с мисс Артуре, – сказал Нанти, – мы хотим просить их оказать гостеприимство больному.

– Мисс Артуре не разговаривают ни с кем в подобный поздний час, и будет лучше, если вы отведете своего больного к доктору, – отвечал тот же грубый голос, – ибо клянусь вам, что вы не войдете сюда. Итак, следуйте своей дорогой.

– Как, Дик! – воскликнул Скелтон, – давно ли ты сделался привратником из садовников?

– А откуда ты знаешь, кто я?

– По голосу. Неужели ты позабыл Сэма Скелтона и трубочку, которую мы вставляли вместе с тобой в один бочонок?

– Нет, я не забыл тебя, но имею приказание не впускать никого сегодня в ворота. А потому…

– Мы вооружены, и ты не помешаешь нам войти! – воскликнул Нанти Эворт. – Послушай, негодяй, не выгоднее ли для тебя получить гинею за пропуск, нежели дождаться, пока мы, во-первых, разломаем ворота, а во-вторых, размозжим тебе голову? Ибо можешь быть уверен, что я не оставлю своего товарища умирать под открытым небом.

– Не знаю что и делать, но скажи мне, Скелтон, что за звери с вами?

– Это наши приятели Джек, Лаутер, старый Джепсон, Билл Лантрос и…

– Видишь ли, Скелтон, я думал, что это кавалеристы из Карлейля или Уистона, и поэтому боялся.

– А я думал, что ты умеешь отличать стук бочонков от стука сабель как ни один из камберлендских пьяниц.

– В таком случае нечего терять время.

– Ступай же скорее к своим дамам и скажи, что капитан «Дженни Прыгуньи» имеет надобность их видеть.

Дик отправился и после продолжительного отсутствия возвратился сказать, что идет сама мисс Артуре.

Нанти проклинал эту подозрительность; наконец появилась одна из хозяек в сопровождении служанки с фонарем и начала смотреть сквозь решетку.

– Мне очень прискорбно, что я так поздно побеспокоил вас, – сказал Нанти, – но такой крайний случай…

– Пресвятая Богородица! – воскликнула она. – Зачем вы говорите так громко? Скажите мне – вы капитан «Святой Женевьевы»?

– Гм… да… Это имя дают моему бригу в Дюнкирхене, но на этих берегах его называют «Дженни Прыгуньей».

– Это вы привезли сюда отца Бонавентуру?

– Да, я привозил сюда этого черного зверя.

– Господи! Возможно ли, чтобы святые доверяли благочестивых людей заботам еретика!

– Что до этого, мисс Артуре, то они так не сделали бы, если бы могли найти какого-нибудь контрабандиста из папистов, который знал бы здешние берега подобно мне. Кроме того, я верен своим правилам и всегда забочусь о грузе, будь это водка, будь это живое или мертвое тело. У ваших католиков, напротив, есть проклятые капюшоны, – извините, сударыня, – которые иногда достаточно велики, чтобы скрыть два лица. Однако вот очень больной молодой человек; у него есть письмо от лэрда Максвела к Лэрду Озер, как его называют на берегах Солвея, и каждая минута, которую мы здесь теряем, есть гвоздь, заколачиваемый в его гроб.

– Пресвятая Богородица! Что же делать? Я думаю, что нам надобно его принять на свой страх. Дик, помогите этим людям перенести больного в дом, а вы, Сельби, поместите его в комнату в конце большой галереи. Вы еретик, капитан, но, полагаю, заслуживаете моего доверия: я знаю, что вам доверялись; но если обманете…

– О, нет. Ну, мистер Файрфорд, ободритесь. Здесь позаботятся о вас. Постарайтесь идти.

Аллан, отдохнувший немного, сказал, что может добраться до дома с помощью одного только садовника.

– Ну, Дик, давай ему руку, – воскликнул Нанти. – Хорошо. Благодарю, – прибавил он, подавая тихонько обещанную гинею. – Итак, прощайте, мистер Файрфорд, прощайте, мисс Артуре, я и так уже долго здесь заболтался.

И, сев на лошадей, контрабандисты ускакали. Несмотря на конский топот, слышался, однако, громкий голос неустрашимого Нанти, напевавшего старинную балладу весьма игривого содержания.

– Пресвятая Богородица! – воскликнула мисс Серафина Артуре, когда ее слуха коснулись эти нечестивые звуки, – какие язычники эти еретики, и каким опасностям подвергаемся мы между ними! Что за ночь выдалась сегодня! Дик, помогите мне запереть решетку, а когда отведете молодого человека в дом, поспешите вернуться к воротам.

Аллан с помощью Дика скоро дошел до дома. Это было обширное старинное здание. В маленьких окнах в прихожей светился огонь. Но дверь была заперта.

Мисс Серафина постучалась.

– Сестра! Сестра Ангелика! – сказала она.

– Кто там? – спросили изнутри, – это вы, сестра?

– Без сомнения. Отворите! Разве вы не узнали меня по голосу?

– Извините, сестра, – отвечала Ангелика, отодвигая засовы, – но вы знаете, как мы должны быть осторожны, и как враг наблюдает, чтобы напасть на нас. Но кого вы привели с собой? О, сестра, что вы наделали!

– Этот молодой человек, – сказала Серафина, торопясь прервать выговор сестры, – должно быть, родственник нашего достойного отца Файрфорда. Капитан счастливого корабля «Святая Женевьева» оставил его, полуумирающего, у наших ворот, и у него есть письмо к…

Здесь она понизила голос и докончила шепотом.

– В таком случае делать нечего, – отвечала Ангелика, – но это грустная необходимость.

Одна из весталок осмотрела Аллана, пощупала пульс и решила, что у него сильная лихорадка. Больного отвели в назначенную комнату.

Глава XIV. Продолжение рассказа

На другой день Файрфорд, проснувшись, почувствовал себя лучше, хотя и бредил ночью. За ним ухаживали с примерным усердием, и почтенный старый дворецкий приносил ему лекарство. На третий день его перевели в более обширную комнату и предложили изысканную пищу и великолепное старое вино.

Но как ни было приятно это помещение для больного, оно оказывалось не столь отрадным для выздоравливающего, в чем Аллан и не замедлил убедиться. Когда он смог встать с постели, то увидел, что окно было снабжено толстой железной решеткой и выходило на небольшой мощеный двор. В этом обстоятельстве не было ничего необыкновенного, ибо в большей части старых домов на границе встречались такие же решетки. Но, кроме того, он заметил, что входя в его комнату и выходя из нее, ее запирали на ключ с большой тщательностью. Он наконец заявил старому служителю о своем желании уехать, но старик не дал ему положительного ответа, не поговорив с девицами Артуре. Повидавшись со своими гостеприимными хозяйками и поблагодарив их, Аллан повторил ту же самую просьбу. Они отговаривались его недостаточным выздоровлением. Тогда он решительно заявил, что ему необходимо отдать письмо Лэрду Озер.

Сестры пошептались.

– Мы желали бы, чтобы вы побеседовали с отцом Бонавентурой, достойнейшим святым человеком.

«А! – подумал Аллан, – они хотят обратить меня».

– Что ж, если это доставит вам удовольствие, – сказал он, не желая огорчать старых дев, приютивших его в болезни, – я готов.

– Его эминенция, я хотела сказать, отец Бонавентура, сам хотел поговорить с мистером Алланом.

– Его эминенция! – повторил Файрфорд с удивлением, – значит, он стоит высоко в иерархии Римской церкви! Я думал, что этот титул дается только кардиналам.

– Он еще не кардинал, – отвечала Серафина, – но могу вас уверить, мистер Файрфорд, что звание его так же возвышенно, как и те качества, которыми небо наделило его.

– Полно, сестра, пойдем. Какое дело мистеру Файрфорду до звания отца Бонавентуры! Только помните, сударь, что отец привык, чтобы с ним обращались самым почтительным образом и, конечно…

– Идем, сестра, – сказала Серафина в свою очередь. – Мистер Файрфорд хорошо знает, как ему вести себя.

– Действительно, нам пора удалиться, – прибавила Ангелика, – его эминенция идет…

Она проговорила это почти шепотом, и когда Файрфорд начал было уверять, что каждый гость его почтенных хозяек будет встречен им с уважением, она пригласила его к молчанию, приложив палец к губам.

Послышался шум шагов в коридоре. Обе сестры стали у дверей в самой почтительной позе.

Наконец вошел отец Бонавентура. Это был человек лет под сорок, а может быть, и больше. Заботы и огорчения придавали ему вид преждевременной старости и задумчивости. Черты лица были исполнены благородства. Он был в светском платье, но покрой и цвет одежды придавали ему серьезность, а на шляпе носил он кокарду. Обстоятельство это не удивило Файрфорда, ибо он знал, что католические священники часто надевали военный костюм, прибывая в Англию, чтобы устранить от себя неприятности.

При его входе сестры низко поклонились. Отец Бонавентура, по-видимому, привык к этому уважению и отвечал им легким наклоном головы. Он, однако, прошел мимо них, не сказав ни слова, чем как бы дал понять, что присутствие их излишне.

Сестры вышли пятясь, скрестив на груди руки и подняв глаза к небу. Файрфорд заметил в коридоре двух человек, и, к его удивлению, дверь не заперли с уходом хозяек.

Аллан встал при входе отца Бонавентуры, но, взглянув на него, увидел, что тот как бы избегал встретиться с ним взглядом.

– Садитесь, сударь, – сказал его эминенция. – Вы еще не совсем выздоровели.

Слова эти были произнесены тоном человека, дозволяющего низшему сесть в своем присутствии, и тоном звучным, но кротким.

Файрфорда удивил немного этот тон. Молодой человек сел.

– Вы называетесь Файрфордом, сударь, как я слышал?

Аллан отвечал наклоном головы.

– Шотландский адвокат? Мне кажется, на западе этого королевства есть знатное семейство по фамилии Файрфорд из Файрфорда?

Алану показалась странной эта речь в устах чужестранного священника, как обличало имя отца Бонавентуры. Он ограничился ответом, что действительно, кажется, существовала подобная фамилия.

– Вы родственник этим Файрфордам?

– Не имею никакого права на эту честь, сударь. Успешная торговля моего отца вывела его семейство из неизвестности; я не происхожу от знатной крови. Могу ли я осведомиться о причине этих расспросов?

– Вы это сейчас узнаете, – отвечал отец Бонавентура, который, по-видимому, был недоволен, что Аллан заявил о своем плебейском происхождении. – Если вам не дано благородства происхождения, – продолжал он, – по крайней мере, у вас есть благородство чувств. Воспитание ваше, конечно, сделало из вас честного человека.

– Надеюсь, сударь, – отвечал Аллан, покраснев от досады, – и я не привык, чтобы в этом сомневались.

– Потерпите немного, – сказал невозмутимый отец Бонавентура, – мы заняты серьезным делом, и этикет не должен нам помешать. Без сомнения, вы знаете, что говорите с человеком, которого изгнали строгие и несправедливые законы настоящего правительства.

– Знаю, что третий параграф статуса 1600 года изгоняет из королевства папистских священников и определяет смертную казнь тому, кто дает им убежище. Я полагаю, что и английские законы не менее строги в этом отношении; но мне неизвестно, что вы принадлежите к этому числу, и полагаю, что благоразумие заставляет вас хранить ваши тайны.

– Довольно, сударь, я полагаю, мне можно не опасаться никаких последствий от того, что вы меня видели в этом доме?

– Конечно, нет. Будучи обязан жизнью здешним хозяйкам, я считал бы низостью пытаться понять, что у них происходит. Повстречайся я здесь с самим Претендентом, ему нечего было бы бояться моей нескромности.

– Претендент! – проговорил отец Бонавентура с некоторой горечью. Но тон его смягчился и он прибавил: – Правда, человек, о котором вы упомянули, претендует на нечто, и многие люди полагают, что претензии его небезосновательны. Но прежде чем углубиться в политику, позвольте мне выразить удивление, что человек вашего образа мыслей находится в дружеских отношениях с мистером Максвелом и лэрдом Редгонтлетом и служит посредником для их корреспонденции.

– Извините, сударь, я не стремлюсь к чести быть их поверенным и посредником. Мой интерес к ним ограничивается единственным делом, которое касается безопасности, а может быть, и жизни, лучшего моего друга.

– Не сочтете ли вы неудобным доверить мне причину вашего путешествия? Мои советы могут быть вам полезны, ибо я имею достаточного влияния на того и на другого.

Аллан мигом сообразил, что подобная личность может оказать ему содействие, и под условием тайны рассказал вкратце о Дарси Летимере, о неизвестности его рождения, о его внезапном исчезновении и наконец о своей решимости отыскать и освободить друга, хотя бы и с опасностью для жизни.

Незнакомец задал два или три вопроса и прошелся по комнате.

– Можете ли вы показать мне письмо мистера Максвела? – сказал он. – Я хотел бы внимательно рассмотреть его.

Аллан, не видя в этом ничего неприличного, подал письмо. Отец Бонавентура осмотрел его со всех сторон, как это делали Тромболь и Нанти Эворт, и спросил у Файрфорда, заметил ли он несколько слов, написанных карандашом на конверте. Аллан отвечал отрицательно и с удивлением прочел: «Саvе ne literas Bellerophontis adferres[12]», что поставило его в тупик.

– Садитесь, молодой человек, – сказал отец Бонавентура повелительно, хотя и мягким тоном, – вам не угрожает никакая опасность, мое звание служит вам порукой. Кто, по-вашему, приписал эти слова?

Аллан мог бы ответить, что это мог быть Нанти Эворт, который действительно брал в руки письмо во время морской болезни Файрфорда; но не зная, какой оборот могло принять это обстоятельство для капитана, оказавшего ему помощь, ограничился ответом, что не знает почерка.

Отец Бонавентура помолчал с минуту, осматривая письмо с еще большим вниманием, чем прежде, потом подошел к окну, и, к величайшему изумлению Аллана, распечатав письмо, начал читать его содержание.

– Остановитесь, сударь, остановитесь! – воскликнул Файрфорд. – По какому праву вы осмеливаетесь…

– Тише, молодой человек, – отвечал Бонавентура, приглашая жестом садиться, – будьте уверены, что я не поступил бы подобным образом, не имея оснований. Ничто не может произойти между мистером Максвелом и лэрдом Редгонтлетом, чего я не имел бы права знать.

– Очень может быть! – воскликнул гневно Аллан, – но хотя вы и духовник господ, однако не мой, а сломав печать письма, вверенного мне, вы причинили…

– Я не причинил вам никакого вреда, уверяю вас, а, напротив, может быть, оказал величайшую услугу.

– Я не желаю подобных услуг. Возвратите мне письмо сию минуту, или…

– Если вам дорога ваша безопасность, то удержитесь от всякого оскорбительного выражения или угрожающего жеста. Я не такой человек, которого можно оскорбить или которому можно грозить безнаказанно. Недалеко есть люди, готовые явиться по моему призыву.

И отец Бонавентура снова принял прежний спокойный вид.

Файрфорд спросил, что подумает о нем лэрд Редгонтлет, если он представит ему распечатанное письмо.

– Я это улажу: я сам в письме Максвела припишу Редгонтлету, что это я его вскрыл, если вы, конечно, захотите доставить его, прочтя содержание.

И он подал Файрфорду письмо. Последний колебался.

– Прочтите, прочтите! Для вас очень важно все это знать.

Письмо было следующее:

«Уважаемый Опасный Грубиян!

Неужели вы никогда не перестанете оправдывать свое прозвище? Вы, кажется, достигли своей цели: что же последует из этого? Против вас будут кричать со всех сторон. Податель этого письма – молодой адвокат, малый недюжинный. Он подал на вас жалобу и, к счастью, попал на судью, благосклонного к вам. Но надобно откровенно признаться, что нам с кузиной стоило большого труда умолить Гросби не поднимать дело. Он начинает подозревать, упорствовать, и я боюсь исхода. Не знаю, что вам посоветовать. Податель этого письма – человек отважный и преданный своему другу; я дал ему честное слово, что с ним не случится ничего опасного. Обратите внимание на выражение «честное слово» и помните, что я могу быть так же грубияном и опасным, как и кто-либо другой. Я, однако, не давал ему никакой гарантии против кратковременного ареста, и поскольку этот малый деятельный и подвижный, то я не вижу другого средства, кроме как попридержать его в надежном месте, пока не окончится дело доброго отца Б., и дай бог, чтобы оно было уже окончено.

Прощайте, всегда ваш.

Максвел».

– Ну, молодой человек, – сказал отец Бонавентура, – что думаете вы об опасностях, которым подвергались добровольно?

– Они мне кажутся столь же странными, как и средства, употребленные вами для открытия намерений мистера Максвела.

– Не вдавайтесь в причины моего поведения. Я имею право действовать подобным образом и не боюсь никакой ответственности. Но скажите мне, что вы теперь рассчитываете делать?

– Не знаю, должен ли я об этом говорить, ибо тут может быть замешана ваша безопасность.

– Понимаю. Вы намерены прибегнуть к правительству. Но это вам не дозволяется. Мы скорее удержим вас лично в Файрлэди.

– Вероятно, вы прежде подумаете о риске, которому подвергаетесь за подобное покушение в свободной стране.

– Я подвергался гораздо большим опасностям, – сказал отец Бонавентура с улыбкой, – однако я расположен прибегнуть и к более кротким мерам. Посмотрим, постараемся найти компромисс, – прибавил он более мягким голосом. – Я предполагаю, что вы согласитесь пробыть еще один или два дня в этом убежище, если я вам дам честное слово, что вы увидите вашего друга здравым и невредимым и возвратитесь потом с ним в Шотландию или куда будет вам угодно.

– Я уважаю слово католического священника так же, как и протестантского, – сказал Файрфорд, – но мне кажется, что вы не можете надеяться, чтобы я доверился человеку, которого совершенно не знаю.

– Я не привык, чтобы сомневались в моем слове, сударь! – воскликнул отец Бонавентура высокомерно. – Но, – прибавил он благосклоннее, – вы меня не знаете, и это служит вам извинением. Я вам, со своей стороны, окажу большее доверие, и так как мы должны рассчитывать на нашу взаимную порядочность, я возвращу вам свободу и предоставлю вам средство вручить письмо тому, кому оно адресовано, если вы, зная его содержание, решитесь на это путешествие.

– Я не понимаю, – сказал Аллан, подумав немного, – как я могу освободить друга, не прибегая к властям. Если я передам это письмо лэрду Редгонтлету, я разделю только участь Дарси Летимера.

– А если обратитесь в суд, молодой человек, вы погубите двух человеколюбивых девиц, которым обязаны жизнью. И без того шпионы следят за этим домом. Я даю вам час на размышление. Вы увидите лэрда Редгонтлета, которому я напишу, со своей стороны, и посодействую освобождению вашего друга. Все это, впрочем, с условием, что вы не будете обращаться к властям.

– А если я не соглашусь?

– В таком случае для безопасности всех партий вы останетесь несколько лишних дней в Файрлэди, ибо мы имеет средство удержать вас силой. Но арест ваш будет короток, потому что подобный порядок вещей не может долго продолжаться.

И отец Бонавентура вышел.

Оставшись один, Файрфорд начал обдумывать свое положение и пришел к тому выводу, что для него удобнее всего было бы, заручившись ходатайством отца Бонавентуры, увидеться с Лэрдом Озер и добиться освобождения друга.

Приняв подобное решение, он нетерпеливо начал ожидать условленного времени. Но ожидание его было непродолжительным: одновременно с боем часов явился старик слуга и пригласил его следовать за собой. Они прошли целым лабиринтом коридоров, какие существовали в древних замках, и проводник ввел его в небольшую, но хорошо убранную комнату, в которой не было недостатка ни в каких удобствах. Отец Бонавентура лежал на диване, как человек усталый и нездоровый. Возле него на маленьком столике лежал католический молитвенник и стояли склянка с лекарством и фарфоровая чашка. Слуга не последовал за Алланом в комнату, но поклонился низко и затворил осторожно двери.

– Садитесь, молодой человек, – сказал отец Бонавентура с той снисходительностью, которая уже раз удивила и почти оскорбила Файрфорда, – вы были больны, а болезнь требует снисхождения. На что же вы решились: ехать или оставаться?

– Ехать, – отвечал Аллан, – с условием, что вы поручитесь за мою безопасность относительно этого странного человека, который так незаконно поступил с моим другом.

– Не судите столь поспешно, сударь. Редгонтлет имеет права опекуна над этим человеком. Он волен назначить ему местопребывание, хотя и мог бы избрать более законные средства для этого.

– Положение, в котором он находится в качестве обвиненного в государственной измене, лишает его всех этих средств.

– Без сомнения, – сказал отец Бонавентура, улыбаясь живости молодого адвоката, – в глазах тех, кто признает справедливость этого суждения, но я этого сделать не могу. Что бы там, впрочем, ни было, вот мое ручательство; прочтите – и вы убедитесь, что на этот раз не повезете предательского письма. Файрфорд прочел следующее:

«Любезный друг.

Посылаем вам молодого человека, который желает знать, в каком положении находится ваш питомец с тех пор, как попал под вашу отеческую власть, и просит вас возвратить свободу Дарси Летимеру. Мы рекомендуем вам эту благоразумную меру, открыто порицая все насильственные действия, когда можно обойтись без них: вот почему желателен был бы благоприятный исход этого поручения. Во всяком случае, податель этого письма получил наше слово, гарантирующее его безопасность и свободу; постарайтесь, чтобы наше обещание было строго выполнено, если вам дорога наша честь и ваша собственная. Сверх того, мы желаем иметь свидание с вами в возможно скорейшем времени, поэтому приезжайте к нам немедленно. Дружески вам кланяемся.

О. Б.»

– Понимаете, сударь, – сказал отец Бонавентура, когда Аллан окончил чтение, – что, принимая это письмо, вы обязаны подождать результата, прежде чем прибегните к так называемым законным средствам для освобождения вашего друга.

– Здесь есть небольшая шифрованная приписка, – заметил Аллан, – могу ли я спросить, что она заключает в себе?

– Она касается моих частных дел и никак не относится к вашим.

– А между тем естественно предполагать…

– Не предполагайте ничего несовместимого с моей честью, сударь. Когда подобный мне человек оказывает снисхождение, он должен ожидать, что его примут с признательностью или откажут с уважением. Здесь не может быть места ни вопросу, ни претензии.

– Принимаю ваше письмо, – сказал Файрфорд после минутного молчания, – и признательность моя будет безгранична, если я достигну результата, на который вы подаете мне надежду.

– Один Бог распоряжается земными событиями; человек употребляет только средства. Но повторяю, вы должны дожидаться решения лэрда Редгонтлета, прежде чем прибегните к правосудию.

– Обязываюсь и даю честное слово.

– Довольно. Я вам верю. Теперь я скажу, что ночью я посылал нарочного за Редгонтлетом, который должен явиться в одно место в нескольких милях отсюда, где ему неудобно совершить какое бы то ни было насилие над вами или над вашим другом, если бы он был настолько безрассуден, чтобы последовать совету мистера Максвела, вместо того чтобы повиноваться моим приказаниям. Теперь мы понимаем друг друга.

И отец Бонавентура протянул руку Аллану, но в тот самый момент, когда последний собирался пожать эту руку, он отдернул ее мгновенно. Вслед за этим маленькая дверь, скрытая обоями, отворилась, и в комнату вошла дама. Но это не была одна из мисс Артуре, а женщина в цвете лет и красоты, большого роста, стройная и немного полная, со светло-русыми волосами и большими голубыми глазами, исполненная величия. Полнота не уменьшала грации. Ей могло быть около тридцати лет. Походка ее была величественной.

Отец Бонавентура резко встал с дивана, словно приход ее причинил ему неудовольствие.

– Что это значит, сударыня? – спросил он почти строгим тоном, – чем мы обязаны вашему посещению?

– Потому что мне было так угодно, – отвечала дама спокойным голосом.

– Вам так угодно! – повторил недовольный отец Бонавентура.

– Мне так угодно, – отвечала незнакомка, – и мое желание всегда идет рядом с моей обязанностью. Мне сказали, что вы нездоровы. Надеюсь, что одно только это дело удерживает вас в этом уединении.

– Я здоров, совершенно здоров, и очень благодарен за ваше внимание. Но мы не одни, и этот молодой человек…

– Этот молодой человек, – сказала дама, серьезно глядя на Аллана, словно впервые заметила его. – Могу ли я спросить – кто он?

– В другое время, сударыня. Когда он уедет, вы узнаете его историю. В его присутствии я не могу сказать более.

– После его отъезда, может быть, будет поздно. Да и что мне до его присутствия, когда дело идет о вашей безопасности! Это еретик-адвокат, которого две дуры мисс Артуре приняли в свой дом в минуту, когда не должны были впускать родного отца! Конечно, вы его не отпустите?

– Я уже отпустил его – это решено. Ваше нескромное рвение, как бы ни был похвален его повод, одно может сделать ситуацию опаснее, прибавив новый риск.

– Возможно ли? – сказала дама тоном упрека, смешанным со страхом и уважением. – Значит, ваше слепое доверие будет увлекать вас всегда, как оленя в засаду охотников, после того, что случилось?

– Э, сударыня, – сказал Бонавентура, – замолчите или уходите отсюда. Мои намерения не должны быть предметом критики для женщины.

Дама хотела отвечать с живостью на этот строгий приказ, но удержалась, сжав губы, и, поклонившись, вышла так же внезапно, как и вошла.

Лицо отца Бонавентуры омрачилось, но он вскоре обратился к Аллану с прежней благосклонностью:

– Посещение этой дамы, молодой друг мой, – сказал он, – открыло вам больше тайны, чем я желал. Дама эта знаменита по своему рождению, положению и богатству, а между тем она находится в таких обстоятельствах, что одного ее присутствия в этой стране достаточно, чтобы подвергнуть ее величайшим несчастьям. Пожалуйста, храните эту тайну даже в отношении Максвела и Редгонтлета, несмотря на то что я доверяюсь им вполне во всем, лично меня касающемся.

– У меня нет причины, – отвечал Файрфорд, – рассказывать им или кому бы то ни было о том, чему я был свидетелем. Я мог бы разве проболтаться случайно, но теперь и этого не сделаю.

– И хорошо. Благодарю вас. Со временем вы, может быть, узнаете, что значит одолжить подобному мне человеку. Что касается дамы… Однако мы сейчас блуждаем, словно в тумане. Надеюсь, что солнце не замедлит рассеять эту таинственность. Прощайте.

Отец Бонавентура любезно поклонился и вышел в ту самую дверь, в которую скрылась незнакомка. Файрфорду показалось, что он слышит жаркий спор в соседней комнате.

Через минуту вошел старик слуга и сказал, что проводник дожидается внизу террасы.

– Добрый отец Бонавентура, – добавил он, – принимает участие в вашем положении и поручил мне спросить, не нуждаетесь ли вы в деньгах.

– Засвидетельствуйте мое почтение его эминенции, – отвечал Файрфорд, – и скажите, что не нуждаюсь. Передайте также мой поклон мисс Артуре и уверьте, что я всегда с признательностью буду вспоминать об их гостеприимстве. Вас, мистер Амброзий, я искренне благодарю за все ваши попечения.

Они вышли из дома, спустились с террасы и нашли садовника, который ожидал их, сидя на лошади и держа другую на поводу.

Аллан уехал, часто оглядываясь на дом, где с ним случились такие странные происшествия.

– Вы теперь узнаете Файрлэди, когда приедете сюда в другой раз? – заметил Дик.

– Я думаю, что мне это будет нетрудно, Дик. А мне хотелось бы знать – куда мы направляемся?

– Куда же, как не в Шотландию.

Глава XV. Рассказ о Дарси ЛЕтимере

Теперь мы должны возвратиться к Дарси Летимеру, которого оставили в довольно трудную для него минуту.

Кристел принес ему женский костюм, в который волей-неволей молодому человеку пришлось переодеться.

На дворе уже стояло много оседланных лошадей.

На четырех или на пяти сидели слуги, вооруженные саблями, пистолетами и карабинами. Одна лошадь была оседлана для дамы, а на другой за седлом помещалась подушка для того, чтобы можно было сесть на круп.

Дарси с нетерпением ожидал выхода дамы, но прежде чем она вышла, ему сказали, чтобы он скорее садился на круп сзади Кристела Никсона, что он и исполнил.

Кристел тотчас же тронулся в путь. Впереди и сзади них ехали всадники и, казалось, не спускали глаз с Дарси, следя за всеми его движениями. Летимер часто осматривался, но видел только в четверти мили группу всадников, между которыми различал высокого Редгонтлета.

Так прошло от шести до десяти часов, и Дарси не сказал ни слова, ибо ему не хотелось разговаривать с Кристелем.

Караван, по-видимому, избегал населенных мест, и путники остановились для ночлега в одном из полуразрушенных сараев, принадлежавших какой-то ферме. Сарай этот был, как видно, приготовлен для приема гостей. Тут имелись и фураж, и съестные припасы. Через несколько минут прибыл арьергард, и Редгонтлет вошел в сарай в сопровождении Зеленой Мантильи.

Лэрд представил ее Дарси, которому Никсон снял маску.

– Пора вам лучше познакомиться, – сказал он. – Я обещал вам, Дарси, свое доверие, и вот пришло время сдержать обещание. Но прежде необходимо позавтракать, а потом дорогой я расскажу вам все что нужно. Дарси, обнимите Лилию.

Этот внезапный и неожиданный приказ удивил Летимера, который еще более удивился, когда Лилия без всяких церемоний протянула ему руку и подставила щеку.

– Милый Дарси, – сказала она с нежностью, – как я счастлива, что дядя позволил наконец нам познакомиться.

Летимер растерялся, когда Редгонтлет пригласил его завтракать. Молодой человек терялся в догадках и почти не ел ничего, хотя его и потчевала хорошенькая соседка. Ему хотелось поскорее узнать тайну.

– Кристел Никсон! – сказал Редгонтлет, – выгляните за дверь. Если не будет известий из Файрлэди, нам необходимо тронуться в путь.

Кристел вышел, но тотчас же возвратился и сказал:

– Едет Джильберт Грегон, и его лошадь вся в мыле.

Редгонтлет отодвинул тарелку и поспешил к двери. В эту минуту вошел нарочный, поклонился Редгонтлету, подал ему письмо и смешался с толпой слуг.

Лэрд поспешно распечатал письмо. По мере чтения он хмурился, и на лбу у него отчетливо изобразился роковой знак, принадлежавший его семейству. Наконец, подавая письмо, он сказал Кристелю с неудовольствием:

– Перемена приказания! Еще раз должны идти к северу, когда все наши надежды – на юге. Это второе дело Дерби, где мы повернулись спиной к славе, чтобы бежать к разорению.

Кристел прочел письмо, возвратил господину и заметил холодно:

– Господство женщины преобладает.

– Но она недолго будет господствовать! – воскликнул Редгонтлет. – Власть ее исчезнет по мере того, как наша поднимется на горизонте. Я поеду вперед, а вы, Кристел Никсон, ведите отряд к месту, указанному в письме. Теперь вы можете позволить молодым людям беседовать сколько им угодно. Смотрите только, чтобы Дарси не ускользнул, если эта блажь придет ему в голову.

Кристел кивнул головой.

– Лилия! – продолжал Редгонтлет, – я уполномочиваю тебя передать этому молодому человеку наши семейные дела, насколько они тебе самой известны. По возвращении я докончу и надеюсь, что у нас будет одним Редгонтлетом больше. Дать особую лошадь Летимеру, как он называется, а что касается костюма, то пусть остается, как есть, до некоторого времени. А теперь мне коня!

И через две минуты лэрд ускакал в сопровождении двух человек, отлично вооруженных.

Скоро и караван тронулся в путь, и хотя Дарси неприятно было путешествовать в дамском платье и маске, однако эти неприятности искупались удовольствием быть близко к хорошенькой Лилии и разговаривать с ней.

Но каковы же были его удивление и радость, когда он узнал, что Лилия ему родная сестра! Положим, как очень красивая девушка она ему нравилась, и он, таким образом, лишился идеала своих фантазий, но счастье найти сестру и узнать подробности своего происхождения в состоянии были вознаградить его за эту потерю. После первых восторгов Дарси попросил сестру рассказать все, что она знала о своем семействе.

– Я полагаю, – начала Лилия, – что дом Редгонтлетов испокон веков находится под влиянием какой-то роковой силы, которая делает бесполезными их отвагу, способности и честолюбие. История много представляет примеров, что некоторые члены нашего дома, несмотря на все блистательные деяния и громкие подвиги, никогда не пользовались благосклонностью судьбы.

– Я уже слышал об этом отчасти от Лэрда Озер.

– Наш отец и дядя подвергались всей строгости судьбы, преследующей наше семейство. И тот и другой были очень богаты; состояние отца увеличилось еще больше с помощью женитьбы. Оба они преданы были дому Стюартов. Однако семейные обстоятельства, по крайней мере, как предполагала наша мать, помешали бы отцу нашему принять открытое участие в восстании 1745 года, если бы его не увлекало влияние меньшего брата, обладавшего более энергичным характером. Когда гибельный конец этого предприятия лишил нашего отца жизни, а дядю принудил выехать из отечества, леди Редгонтлет покинула север Англии, решив порвать все связи с семейством покойного мужа, в особенности с его братом, безумный политический энтузиазм которого был причиной преждевременной смерти ее супруга. В ту пору ты был еще очень мал, а я только что родилась. Мать хотела, чтобы мы были воспитаны в чувствах преданности правящей династии. Смотри, брат, – прибавила Лилия, снимая перчатку, – вот у меня на руке пять кровавых пятнышек, которыми таинственная природа захотела запечатлеть на неродившемся еще ребенке воспоминание о насильственной смерти отца и несчастьях матери.

– Значит, ты еще не родилась во время смерти нашего отца? – спросил Дарси.

– Нет, да и тебе был всего один год. Умирая, наш отец поручил нас и имение своему брату Гуго, к которому всегда питал безграничное доверие.

– Но наша мать не должна была бояться этого, – заметил Дарси, – ибо всякий акт в пользу человека, обвиненного в государственной измене, считается незаконным.

– Это правда, однако дядя, подобно многим другим, мог получить амнистию, и наша мать, которая столько же боялась его, сколько ненавидела, жила в постоянном страхе из-за этого. Она боялась, что его простят, что к ней явится тот, кого она считала виновником смерти своего мужа, вооруженный законными правами, чтобы вырвать детей у нее из рук. При этом она знала смелый и упорный характер своего деверя, Гуго Редгонтлета, и была убеждена, что, даже не получив амнистии, он будет пытаться овладеть детьми своего брата. С другой стороны, гордость нашего дяди, может быть, была бы удовлетворена, если бы леди Редгонтлет оказала ему больше доверия, он был возмущен ее подозрительностью. Она, говорил он, недостойно злоупотребляла тяжелыми обстоятельствами, в которых он находился, и лишила его права заботиться о детях брата и об их воспитании, в то время как их ему вверяли законы, природа и воля самого отца. Он торжественно поклялся не подчиняться этой несправедливости. Угрозы эти, переданные нашей матери, только увеличили ее боязнь, которая, как доказали события, имела основание. Однажды, когда мы с тобой играли в саду возле дома, занимаемого матерью в Девоншире, дядя с несколькими людьми перелез через стену. Я была похищена и перенесена в приготовленную лодку. Мать, прибежавшая на помощь, так крепко держала тебя в руках, что дядя, как он мне после рассказывал, не мог тебя вырвать без насилия, на что он был не способен относительно вдовы своего брата. На крик начали сбегаться люди, и дядя поспешно удалился, бросив на мать и на тебя один из тех ужасающих взглядов, которые, как говорят, сэр Альберик Редгонтлет завещал всем своим потомкам.

– Я кое-что помню об этом обстоятельстве. Теперь я могу объяснить себе уединение, в котором жила моя мать, ее частые слезы, глубокую задумчивость. Бедная мать!

– В то время она приняла всевозможные предосторожности, чтобы скрыть даже твое существование от человека, которого она страшилась.

– Удивляюсь, как она не поручила меня кому-нибудь из своих могущественных родственников.

– Брак с нашим отцом рассорил ее почти со всем ее семейством, – отвечала Лилия, – и она больше доверялась своим собственным таинственным мерам предосторожности. Почтенный банкир Самуэль Гриффит и одно достойное духовное лицо, теперь умершее, кажется, были единственными людьми, которым она передала свое завещание. Дядя полагает, что она взяла с них клятву хранить в глубочайшей тайне твое рождение и звание, пока ты не достигнешь совершеннолетия.

– И я не сомневаюсь, – сказал Дарси, – что перемена имени и места обитания удалась бы совершенно, не будь этой случайности, которую не знаю, как назвать: счастливой или несчастливой, и которая привела меня в Брокенборн и поставила в сношения с мистером Редгонтлетом. Я теперь вижу, почему мне так настойчиво советовали не ездить в Англию, ибо…

– В Англии только, если я не ошибаюсь, дядя может иметь власть над тобой. Но, пожалуйста, Дарси, не смотри как на несчастье на свою поездку в Брокенборн. Я надеюсь, что она будет иметь счастливые последствия. Разве же не этому мы обязаны счастьем быть вместе?

И Лилия протянула руку брату, который нежно пожал ее.

– Мне стыдно, Лилия, – заговорил Дарси, – что я так долго заставлял тебя говорить о моих делах, а ничего не спросил о тебе.

– Моя история не очень интересна, и положение не весьма обеспечено и не совсем приятно; но теперь, милый брат, я утешена тем, что нахожу поддержку в твоей привязанности!

– Расскажи же мне, пожалуйста, о нашем настоящем положении и рассчитывай на меня и на мою защиту в любом случае. Какой интерес дяде держать меня пленником, если не для того, чтобы противиться воле нашей матери? Однако ее давно уже нет на свете, и я не понимаю, зачем ему надо подвергать себя такому риску, стесняя молодого человека, который через несколько месяцев будет иметь право распоряжаться собой по своему произволу?

– Милый Артур – это имя принадлежит тебе, так же как и Дарси. Одно из главных стремлений нашего дяди – это употреблять все усилия для оказания помощи изгнанному дому Стюартов. Одним словом, это опаснейший политический энтузиаст.

– Каким же образом, милая Лилия, будучи воспитана под его руководством, ты научилась смотреть на вещи с другой точки зрения?

– По странному случаю, в монастыре, куда он поместил меня. Хотя настоятельница была строгая католичка, но воспитание мое вверила одной монахине, превосходной женщине, усвоившей принципы якобитов. Вот и разгадка. Из монастыря я вышла в глубине души протестанткой.

– Но как же свои мнения ты согласуешь с предубеждениями дяди?

– Они плохо согласовывались бы, если бы я обнаружила их, но я сдерживаюсь.

– И благоразумно делаешь.

– Я имела такие доказательства решимости дяди, что сочла за лучшее не противоречить ему. По возвращении из Франции я жила при нем и была свидетельницей его безумных рискованных попыток для дела Стюартов.

– Я полагаю, что в настоящее время положение его нелегко, – сказал Дарси.

– Так тяжело, что, кажется мне, огорченный отказом многих друзей пристать к его делу, и холодностью других, он несколько раз готов был отказаться от предприятия. Иногда он просто приходил в отчаяние.

– Странно, как это он не подчинится силе судьбы!

– Ах! – сказала Лилия, – это потому, что действительность с некоторых пор оживила его надежды. Общее неудовольствие, общая нелюбовь к министерству, простирающиеся даже на особу монарха, различные возмущения, нарушившие спокойствие столицы, внезапно оживили угасавшую надежду якобитов. Маленькому кружку Претендента кажется, что дело его приняло благоприятный оборот. Дядя старается приобрести популярность среди диких обитателей берега Солвея, принадлежавшими нашему семейству до конфискации; в 1745 году они выставили значительный отряд войска. Но теперь они не расположены повиноваться его приказаниям и между прочими причинами отказа ссылаются на твое отсутствие, уверяя, что ты их законный начальник. И вот желание овладеть тобой возникло в нем с новой силой, и он надеется возыметь над тобой достаточно влияния, чтобы ты содействовал ему в его намерениях.

– В чем он никогда не преуспеет, – отвечал Дарси.

– Он хлопотал открыть твое местопребывание. И в это самое время ты явился на берегах Солвея. Он возымел подозрение, что ты, должно быть, его племянник, и это подозрение усилилось, когда этот гадкий Никсон перехватил твои письма. Дядя поехал на почтовых в Эдинбург, и ему удалось получить необходимые сведения от старика Файрфорда, которые рассеяли всякое сомнение. В это время я старалась лично, может быть, даже дерзко, предостеречь тебя через твоего молодого друга, мистера Файрфорда.

– И безуспешно, – сказал Дарси, краснея под маской при воспоминании о ложном истолковании чувств, воодушевлявших его сестру.

– Не удивляюсь, что мои советы были бесполезны, – молвила Лилия, – так хотела судьба. Притом же трудно тебе было избегнуть плена. В Шеффердс-Буше и Маунт-Шароне за каждым шагом твоим следили шпионы, не упускавшие тебя из вида.

– Этот маленький негодяй Бенджи! – воскликнул Дарси. – О, если я встречу его…

– Он постоянно извещал Кристела Никсона о каждом твоем движении.

– Кристела Никсона! Я тоже имею с ним свои счеты, я полагаю, что это он сбил меня с ног во время схватки на берегах Солвея.

– И это очень вероятно, Дарси, нет злодеяния, на которое он не был бы способен. Дядя был очень этим недоволен. Но Никсону известны страшные, опасные тайны дяди, и вот почему все проходит для него безнаказанно. Но у меня есть слово, которое мне стоит только произнести дяде, как он заколет его немедленно.

– Что такое?

– Этот грубый негодяй, – отвечала Лилия, – этот жалкий злодей имеет дерзость говорить с племянницей своего господина как с особой, руку которой он надеется получить… Когда я несколько раз устремляла на него презрительные и гневные взоры, он бормотал нечто вроде того, что у него в руках будто бы находятся судьбы нашего семейства.

– О, это не пройдет ему даром! Но как же дядя, у которого, по твоим словам, так много ума, терпит подобного негодяя?

– Я полагаю, он смотрит на него как на человека, способного на все, знает, что он эгоист, грубый и жестокий; но знает также и качества его, необходимые для заговорщика: безграничную отвагу, невозмутимое хладнокровие, беспримерную ловкость и непоколебимую верность. В последнем отношении дядя может ошибаться, ибо я слышала упреки Никсону за то, что отец наш был взят в плен после битвы при Куллодене.

– Новый повод для моего инстинктивного отвращения к нему. Но я буду остерегаться его.

– Посмотри, как он наблюдает за нами, – сказала Лилия. – Это действие совести. Он подозревает, что мы говорим о нем, хотя и не может слышать ни слова.

По-видимому, Лилия угадала, ибо Никсон подъехал к ним и сказал с притворной веселостью, которая не шла к его свирепым чертам:

– Пора перестать, сударыня, вы болтали уже целое утро, и я думаю, языки ваши должны утомиться. Нам придется проезжать через деревню, и нам необходимо разлучиться. Мисс Лилия, будьте добры, отстаньте немного; а вы, мисс, мистрис или мистер, как вам будет угодно назваться, потрудитесь ехать вперед за мной.

Лилия молча остановила лошадь, но бросила на брата взгляд, приглашавший его быть осторожным. Дарси отвечал ей взглядом, что он понял ее.

Глава XVI. Продолжение рассказа о дарси Летимере

Оставшись один, Дарси начал рассуждать о странной перемене в своей судьбе, но его тревожила близость Кристела, которого он ненавидел. Никсон подъехал к нему ближе.

– Не знаю, о чем вы там болтали, – сказал он, – но берегитесь сэра Редгонтлета.

– Это мое дело.

– Очень хорошо, молодой человек, – возразил Кристел, – но дружеский совет вам не повредит. У старого Редгонтлета руки гораздо проворнее языка: он в состоянии укусить, прежде чем залаять. Он сперва повалит противника на землю и тогда скажет ему, чтоб защищался. Мне кажется, что вам небесполезно знать последствия спора с ним.

– Если вы хотите дать мне совет действительно дружеский, мистер Никсон, – отвечал молодой человек, – я выслушаю его с удовольствием.

– Мне вам немного придется сказать, – молвил Никсон, стараясь придать себе откровенный тон, – я не люблю тратить слов даром. Хотите ли вы присоединиться к дяде душой и телом или не хотите? Вот в чем вопрос.

– А если я отвечу «да», – сказал Дарси, стараясь всеми силами скрыть свое намерение.

– В таком случае, – заметил Никсон, по-видимому, удивленный таким быстрым ответом, – все пойдет хорошо. Вы примете участие в благородном предприятии, и когда оно удастся, перемените, может быть, свою шляпу на графскую корону.

– А если не удастся?

– Будет что будет. Не все игроки берут ставку.

– Но если я имею глупую привязанность к жизни и предположим, что я откажусь от предложения дяди, как вы думаете, мистер Никсон, что произойдет из этого?

– Тогда, молодой человек, я вам советую быть крайне осторожным. Законы во Франции строги против ослушников опекуна. Там легко получить именной указ таким людям, как вы.

– Но ведь мы не во Франции! – воскликнул Дарси, у которого кровь охладела в жилах при мысли о французской тюрьме.

– Ходкий люгер вас быстро перевезет туда, уложенного в глубине трюма, словно контрабандный бочонок.

– Но Франция с нами в мире, и если осмелились бы…

– Да кто же услышит о вас! Ха, ха, ха! В Париже много тюрем, в которые легко войти, но из которых выйти невозможно.

В это время послышался конский топот, и сэр Гуго Редгонтлет подъехал к авангарду. Кристел Никсон приблизился к нему и смотрел вопросительно.

– Этот дурак Крекенторн, – сказал Редгонтлет, – напустил к себе целую толпу посторонних, вероятно, товарищей контрабандистов. Необходимо ехать медленно, чтобы он успел от них отделаться.

– Видали вы кого-нибудь из друзей? – спросил Кристел.

– Троих, – отвечал Редгонтлет, – и от многих получил письма. Все единодушно требуют известного вам пункта, и надобно уступить, ибо хоть дело и на мази, но могло бы остановиться.

– Нечасто бывает, чтобы пастух уступил своему стаду, – сказал Кристел, осклабясь.

– Должен уступить и уступит, – сказал Редгонтлет резко. – Поезжайте вперед, Кристел, мне нужно переговорить с племянником. Надеюсь, сэр Артур Редгонтлет, что вы довольны моим попечением о вашей сестре?

– Ничего не могу сказать ни против ее манер, ни против чувств, – отвечал Дарси. – Я счастлив встретить такую милую сестру.

– Очень рад, – отвечал Редгонтлет, – ибо не имею претензии слыть хорошим судьей женских достоинств; всю мою жизнь одна великая цель занимала меня. По возвращении из Франции ваша сестра имела мало возможностей для дальнейшего своего развития; однако я по мере сил устранял от нее все неудобства и лишения моей бродячей и опасной жизни. Временами она гостила по нескольку недель и даже по нескольку месяцев в почтенных семействах. Но очень рад, что вы нашли ее благовоспитанной.

Несколько минут продолжалось молчание, которое, однако, вскоре прервал Редгонтлет.

– Я надеялся сделать то же и для вас, племянник, – сказал он, – но слабость и робость вашей матери укрыли вас от меня, а иначе я с гордостью научил бы сына моего несчастного брата идти по дороге, по которой всегда следовали наши предки.

«Вот приближается буря!» – подумал Дарси и начал готовиться встретить ее.

– Поведение моей матери относительно меня, – сказал он, – может быть дурно истолковано, но в основании его была самая нежная привязанность.

– Конечно, и я нимало не думаю порицать ее, хотя недоверие ее много принесло вреда, не скажу, мне, но делу моего несчастного отечества. Она, я полагаю, намеревалась сделать из вас одного из тех тонких ябедников, которых еще в насмешку называют шотландскими адвокатами.

– Я занимался юриспруденцией год или два, – сказал Дарси, – но убедился, что не имею к этой науке ни способности, ни расположения.

– И, без сомнения, вы бросили ее с презрением? – сказал Редгонтлет, – это хорошо. Теперь, любезный племянник, я предложу вам цель, более достойную вашего честолюбия. Взгляните сюда, на восток. Видите ли вы на равнине монумент возле деревушки?

– Вижу, – отвечал Дарси.

– Эта деревенька называется Борг-Упп-Сандс, – продолжал Редгонтлет, – а памятник воздвигнут в память тирана Эдуарда I. Небесное правосудие поразило его на этом месте в то время, когда он вел свои полчища для окончательного завоевания Шотландии, политические несогласия которой возникли вследствие его проклятой политики. Брюс был бы остановлен в самом начале своего блистательного поприща, Баннокбарнская равнина осталась бы не обагренной кровью, если б Господь в эту критическую минуту не поразил этого наглого и коварного тирана, бывшего так долго бичом Шотландии. Гробница Эдуарда – колыбель нашей национальной свободы. И здесь-то я хочу предложить вам одно важное предприятие.

Редгонтлет замолчал, как бы ожидая, что скажет племянник.

– Я не предполагаю, – продолжал он после минутного молчания, – что вы настолько ограниченны, чтобы не понимать моих слов, что вы являетесь трусом и боитесь моего предложения, что вы настолько вырожденец и утратили кровь своих предков, что не пойдете на призыв мой, как боевой конь на звуки военной трубы.

– Я не стану притворяться, что не понимаю вас, – отвечал Дарси, – но замысел против династии, которую укрепили на троне три последовательных царствования, требует прочных доказательств для благоразумного и совестливого человека.

– Я не хочу, – воскликнул Редгонтлет, сверкая глазами, – не хочу слышать от вас ни одного слова против справедливости этого предприятия, на которое утесненная родина ваша призывает вас, ни против благородного мщения, которого требует кровь вашего отца из глубины безмолвной могилы, принявшей его останки. Голова его, выставленная до сих пор на Рикергате, приказывает вам вести себя, как следует мужчине. Я спрашиваю вас во имя блага отечества: обнажите ли вы меч, последуете ли вы за мной в Карлэйль, чтобы предать земле голову вашего отца, которая служит седалищем совам и воронам и предметом насмешек для самых гнусных негодяев?

Не будучи подготовлен к ответу на этот призыв энтузиазма и из боязни, что прямой отказ мог стоить ему жизни или свободы, Дарси хранил молчание.

– Я вижу, – продолжал его дядя спокойнее, – что вас удерживает от ответа не отсутствие отваги, а просто следствие нелепого воспитания. Вы едва верите, что вы Редгонтлет. Сердце ваше не привыкло еще отвечать на призыв чести и патриотизма.

– Надеюсь, – проговорил наконец Дарси, – что я никогда не буду глух ни к тому, ни к другому; но чтобы дать однозначный ответ на этот призыв, мне необходимо видеть какую-нибудь разумную надежду на успех того отчаянного предприятия, в которое вы хотите меня вовлечь, дядя.

– И я попытаюсь совершить его, если оно будет еще безнадежнее! – воскликнул Гуго Редгонтлет.

Дарси хотел отвечать, но дядя нежно положил ему руку на плечо и как бы просил выслушать его.

– Тише! – прибавил он. – Наследник славы моих предков, на которого я столько возлагал надежд! Тише! Сын умерщвленного брата! Я тебя искал, я тебя оплакивал, как мать оплакивает единственного сына, и не хочу терять тебя в тот момент, когда мои поиски увенчались успехом. Верьте, Дарси, я до такой степени не доверяю вспыльчивости своего характера, что прошу у вас как милости не делать ничего, что могло бы раздражить меня в эту критическую минуту.

Дарси отвечал, что из уважения к дяде он все выслушает внимательно, но что подумает, прежде чем дать решительный ответ.

– Думать! Как это холодно! Для нас единственное средство спасения – это возвратиться к дому прежних законных государей. Богатые сейчас встревожены, дворянство и народ недовольны, и вот кучка патриотов, замысел которых тем вернее, что количество их ограниченно, решила поднять знамя короля Карла…

– Но военные? – сказал Дарси. – Как вы можете надеяться с безоружным, недисциплинированным отрядом сопротивляться армии, хорошо организованной? Горцы теперь совершенно обезоружены.

– Большей частью, может быть, – отвечал Редгонтлет, – но политика помогла, сформировав их в полки. У нас есть друзья в этом корпусе, и мы не можем сомневаться, чью они примут сторону, когда увидят белую кокарду в поле. Остальная армия значительно сокращена после заключения мира, и мы вполне убеждены, что тысячи отставных солдат явятся под наши знамена.

– Увы! – сказал Дарси, – и на основании таких шатких надежд приглашают честных людей рисковать состоянием, семейством, жизнью!

– Честные люди, молодой человек, – воскликнул Редгонтлет, сверкая глазами от нетерпения, – рискуют всем, когда честь того требует!

– Значит, этот замысел серьезен! – сказал Дарси. – Извините, дядя, если я с трудом верю такому необыкновенному факту. Возможно ли, чтобы вы могли рассчитывать на достаточное количество вооруженных людей, чтобы возобновить попытку 1745 года?

– Я не люблю доверяться наполовину. Вот список, прочти.

Дарси пробежал список, состоящий из самых знаменитых и уважаемых в Шотландии фамилий, и в глубине души не поверил, что все эти вельможи искренне сочувствовали безумному предприятию. Он тверже, чем когда-нибудь, решил бежать, если представится благоприятный случай.

Он молча возвратил дяде список.

– Я не требую, сэр Артур, – сказал последний, – от вас немедленного ответа. Последствия вашего отказа были бы так страшны для вас и до такой степени уничтожили бы все мои надежды, что я боюсь за себя… Послушайте, – сказал он, нахмуриваясь и приставив палец ко лбу, – если своим сопротивлением вы воздвигнете препятствие, моему предприятию, клянусь роковым знаком, отпечатанным на этом лбу, что новое преступление заслужит новый знак моему семейству.

Он замолчал, но угроза его была произнесена таким решительным тоном, что Дарси почувствовал, какую ему предстояло выдержать бурю в случае отказа, – и его намерение бежать стало непоколебимым.

Лицо Гуго Редгонтлета мало-помалу прояснилось, и, подозвав знаком Лилию, этот странный человек завел разговор о посторонних предметах.

Но вот они вскоре подъехали к дому Крекенторна, стоявшему, как известно читателю, на берегу Солвея, близ дрянной пристани, у которой было привязано несколько рыбачьих барок, часто употреблявшихся для иной цели, нежели рыбная ловля. Жилище этого достойного трактирщика тоже применялось к различным обстоятельствам и потребностям. Оно состояло из хижин, пристроенных к главному двухэтажному зданию, крытому черепицей. Крекенторн прилаживал эти пристройки по мере увеличения своей торговли. Под большим развесистым буком стояли так называемые пивные скамейки, на которых сидели несколько человек, по-видимому, слуг, за кружками пива.

Некоторые из них были в ливреях, знакомых Гуго Редгонтлету, ибо он проворчал сквозь зубы:

– Безумные! Если бы они шли в ад, то им были бы необходимы люди в ливреях, чтобы каждый знал, что они идут к черту!

Редгонтлет остановился перед дверью, из которой вышли многие посетители поглазеть на вновь прибывших.

Соскочив с седла, он помог Лилии сойти с лошади, но забыл, что и переодетый Дарси требовал той же помощи. Вследствие этого злополучный Летимер, запутавшись в длинной амазонке, упал бы непременно, если бы его не поддержал щеголеватый молодой человек, который, впрочем, очень удивился тяжести молодой дамы.

Но удивление это не могло сравниться с тем, какое ощутил Дарси, который убедился, что его поддерживает друг его Аллан Файрфорд. Радость и надежда овладели им при неожиданной встрече с другом, но тут примешивалась и боязнь некоторого рода.

Зная, что он не мог быть узнан под маской, он хотел назвать себя другу на ухо, но несколько секунд колебался сделать это из боязни, что Аллан каким-нибудь восклицанием встревожит дядю. Кто знает, какие могли возникнуть из этого последствия.

Но прежде, нежели он решился, Редгонтлет подошел к нему в сопровождении Кристела Никсона.

– Я вас избавлю от попечения об этой молодой даме, – сказал он высокомерно Аллану Файрфорду, которого, по-видимому, не узнал.

– Я исполнил только долг вежливости, – отвечал Файрфорд. – Дама нуждалась в помощи… Но я, кажется, имею честь говорить с мистером Геррисом Берренсворком?

– Вы ошибаетесь, – отвечал Редгонтлет, оборачиваясь к нему, и, подозвав знаком Кристела, велел ему увести Дарси.

Никсон немедленно увел Летимера, идя между ним и Алланом, который возбудил в нем подозрение.

– Крекенторн! Дайте нам особую комнату.

Хозяин ввел их в большую кухню, где раздавались звуки скрипки и несколько человек танцевали под музыку.

– Что за черт! – воскликнул Никсон, – неужели ты думаешь поместить дам среди этой толпы? Разве не можешь дать нам особой комнаты?

– Не горячитесь, а идите за мной.

В кухне было много народу, и в числе посетителей Дарси узнал и Джоши, и Пибля, и слепца Вилли Бродягу, который наигрывал на скрипке. Летимер нарочно громко проговорил какую-то фразу. Музыкант узнал его голос, и на лице его отразилось удивление и удовольствие. Он немедленно переменил пьесу и заиграл известную шотландскую песню «Карл Стюарт, добро пожаловать!»

Кристел Никсон между тем, расталкивая толпу, вел своего пленника по указанию хозяина, и вскоре они вошли в небольшую комнату, где уже застали Лилию.

Оттолкнув почти Дарси, Никсон напустился на хозяина, но тот, нимало не испугавшись, дал такой отпор грубияну, что последний счел за лучшее прекратить свои претензии.

После ухода Крекенторна Лилия приказала Никсону выйти из комнаты.

– Как, мисс Лилия! – сказал Кристел грубым голосом, но почтительно, – неужели вы хотите, чтобы ваш дядюшка убил меня за ослушание его приказаний?

– Он может убить вас и по другой причине: если вы ослушаетесь меня, – ответила Лилия хладнокровно.

– Вы пользуетесь своим преимуществом, мисс Лилия, – сказал Никсон. – Я действительно не имею права оставить эту комнату; мне поручено наблюдать за… другой мисс, и если я покину свой пост, мне останется прожить не более пяти минут.

– Займите же свой пост, – сказала Лилия, – наблюдайте за дверью, но только извне. Вам не поручено, я думаю, подслушивать наш разговор. Выйдите немедленно, или я расскажу дяде вещи, от которых вам не поздоровится.

Кристел посмотрел на нее с досадой и одновременно с почтением.

– Вы злоупотребляете своим положением, мисс Лилия, – сказал он, – и действуете так же безумно, как действовал я, когда отдал вам в руки оружие против себя. Но вы тиран, а царство тиранов не продолжительно.

С этими словами он вышел из комнаты.

– Беспримерная наглость этого негодяя, – сказала Лилия брату, – предоставила мне большое преимущество над ним. Зная, что дядя, не задумавшись, пустит ему пулю в лоб при одном лишь подозрении в его проделке со мной, он боится меня.

– А мне приятно, – отвечал Дарси, – что и трактирщик не уступил ему. Это подает мне некоторую надежду к нашему побегу. О, Лилия! Самый искренний мой друг Аллан Файрфорд ищет меня и находится здесь в настоящее время. Другой, более скромный, но не менее верный друг также в этих опасных стенах.

Лилия приложила палец к губам, указывая на дверь. Дарси понял, в чем дело, и шепотом передал сестре, как встретил Аллана Файрфорда, и способ, посредством которого дал знать о себе Вилли Бродяге.

Лилия слушала его с живейшим участием и хотела что-то сказать, но в эту минуту в кухне послышался сильный шум, спорили несколько голосов, между которыми Дарси, казалось, узнал голос Аллана Файрфорда.

Забывая, как мало в своем положении он мог помочь другу, он бросился к двери, которая оказалось, однако, запертой. Все усилия его отворить ее были бесполезны.

Глава XVII. Рассказ об Аллане Файрфорде

Читатели помнят, что Аллан Файрфорд выехал из Файрлэди в сопровождении Дика по дороге к трактиру Крекенторна, где, как сказал ему таинственный отец Бонавентура, он должен был увидеться с Редгонтлетом для освобождения своего друга Дарси. По наставлениям старика дворецкого Дик ввел его в трактир с заднего крыльца, просил хозяина дать молодому человеку особую комнату, обращаться с ним со всевозможной вежливостью, но не терять ни на минуту из виду и задержать, если б возымел какое-нибудь подозрение в шпионаже. Трактирщик ввел Аллана в особую комнату и посоветовал не выходить до приезда особы, с которой тот хотел увидеться, так как в доме находились люди, любившие вмешиваться в чужие дела.

Аллан Файрфорд последовал совету хозяина, пока считал это нужным; но когда увидел подъехавшую кавалькаду и в числе всадников узнал Редгонтлета, который был ему известен под именем Герриса Берренсворка, он вышел к двери с желанием убедиться – не было ли с ним и Дарси Летимера.

Читателю известна уже встреча его с другом, которого он не узнал, и резкий ответ Редгонтлета.

Молодой адвокат, однако, не смешался. Он адресовался к нему снова, называя его то Берренсворком, то Редгонтлетом; однако последний, по-видимому, не узнал его, хотя и не мог скрыть досады, несмотря на свой высокомерный тон.

– Если нам необходимо познакомиться, – сказал он наконец, – в чем я не вижу надобности, в особенности теперь, когда я желаю быть один, то прошу вас объяснить, что вам угодно.

– Из этого вы все узнаете, – отвечал Аллан, подавая письмо Максвела. – Как бы вы ни назывались, но я убежден, что оно адресовано вам.

Редгонтлет повертел письмо, прочел, осмотрел конверт и сказал строго:

– Печать, сударь, сломана. В таком ли она положении была, когда вы его получили?

– Нет, печать была цела, когда мистер Максвел отдал мне письмо.

– И вы осмелились распечатать письмо, адресованное на мое имя?

– Я никогда не распечатывал чужих писем, – отвечал Аллан, – не из боязни кого бы то ни было, а из уважения к себе.

– Хорошо сказано, господин адвокат, а между тем я подозреваю, что вам известно его содержание.

– Да, я слышал, как его читали, и содержание его очень удивило меня.

– Мне кажется, что это все равно, как если бы вы и сами распечатали его. Я считаю себя вправе не входить в дальнейший разговор с посредником, заслуживающим так мало доверия. Если ваше путешествие не достигло цели, то вы сами виноваты.

– Позвольте! Содержание этого письма мне известно без моего согласия. Я могу даже сказать, против моей воли, ибо господин Бонавентура…

– Кто? – спросил встревоженный Редгонтлет, – кого вы назвали?

– Отец Бонавентура, кажется, католический священник, которого я видел у мисс Артуре в Файрлэди.

– Файрлэди! Мисс Артуре! Католический священник! Отец Бонавентура! – воскликнул Редгонтлет, повторяя слова Аллана в крайнем изумлении. – Возможно ли, чтобы человеческая дерзость могла простираться до этого? Прошу вас, скажите мне правду. Мне чрезвычайно важно знать, не сказку ли вы мне повторяете. Вы юрист и знаете, какому риску подвергается католический священник, рвение которого к своим обязанностям приведет в эту кровожадную землю.

– Да, я юрист, – отвечал Файрфорд, – и поэтому-то важно быть уверенным, что я не шпион и не доносчик. Но вот вам доказательство, что я видел отца Бонавентуру.

И Аллан подал известное письмо, наблюдая, какой оно произведет эффект.

Редгонтлет после внимательного прочтения пробыл минуты две-три в глубокой задумчивости. Он сделал знак Кристелю, который, должно быть, понял его и в сопровождении двух человек приблизился к Файрфорду.

Но в эту минуту в доме послышался сильный шум, оттуда выскочил Питер Пибль, преследуемый Нанти Эвортом с саблей наголо и добрым квакером, который для предохранения других от несчастья не колебался сам подвергнуться опасности.

Трудно представить себе более странную и смешную фигуру, нежели Питер Пибль, который бежал, насколько позволяли ему огромные сапоги. Он казался пугалом, в то время как Эворт был бледен и в его глазах сверкала жажда мщения. Редгонтлет бросился к ним.

– Что это значит, капитан? – крикнул он Эворту. – Саблю в ножны! Разве теперь время забавляться ссорами с пьяницей? И такой жалкий негодяй разве может быть достойным противником храброму человеку?

– Извините, – сказал капитан, вкладывая саблю в ножны, – но он вывел меня из терпения.

В это время Питер Пибль, спрятавшийся со страха за Редгонтлета, начал приходить в себя.

– Мистер Геррис, – сказал он с живостью, но вполголоса, и дергая его за рукав, – мистер Геррис, вы не раз уже делали мне одолжение. Но если хотите оказать мне услугу в эту критическую минуту, я забуду бочонок водки, который вы у меня выпили, и если увижу вас на площади в Эдинбурге, то не скажу никому, что вы носили оружие – вы сами знаете в каком году.

Редгонтлет обернулся.

– Ну, идиот, – сказал он, – что тебе надо? Только говори скорее!

– У меня в кармане указ об аресте вот этого господина по имени Аллан Файрфорд, по профессии адвоката. Я купил этот указ у мистера Фаггота, письмоводителя судьи Фоксли. Он стоит гинею, которую вы мне подарили.

– А! – воскликнул Редгонтлет, – в самом деле, у вас есть такой приказ? Покажите!

Питер достал засаленный бумажник, в котором между множества исписанных клочков отыскал требуемое и подал Редгонтлету.

– Указ законный, – сказал он, – выданный вследствие моей присяги, что означенный Аллан Файрфорд, взявшийся служить моему делу, нарушил условие и ушел за границу. А потому каждый констебль и чиновник имеет право взять его и представить к достопочтенному мировому судье мистеру Фоксли для заключения в тюрьму. И хотя все это написано в указе, но где же я найду человека для исполнения указа в этой стране, где вы не можете разинуть рта без того, чтобы на вас не кинулись с обнаженной саблей! Вот этот пьяница-моряк и этот квакер, который не любит поднимать руки, завлекли меня сегодня в трактир, и поскольку я не хотел дать им столько водки, сколько надо, чтоб напоить их мертвецки пьяными, они бросились на меня оба, как вы сами видели.

Редгонтлет в это время пробежал глазами указ и убедился, что это была шутка мистера Фаггота, чтобы выманить у бедняги единственную гинею. Но судья Фоксли действительно подписал бумагу, как подписывал всё, что подавал ему письмоводитель, и Редгонтлет решил воспользоваться этим обстоятельством.

Не дав никакого прямого ответа Питеру Пиблю, он подошел к Аллану Файрфорду, который спокойно ожидал окончания сцены и не без удивления смотрел на своего клиента.

– Мистер Файрфорд, – сказал Редгонтлет, – по многим причинам я охотно уступил бы просьбе или, лучше сказать, приказаниям достойного отца Бонавентуры переговорить с вами относительно вашего друга, находящегося у меня под опекой и известного вам под именем Дарси Летимера; но никому лучше вас не известно, что повиновение законам – обязанность, которую вы должны исполнять, несмотря ни на что. Вот бедный человек, получивший указ о вашем аресте, и, мне кажется, вы должны повиноваться ему.

– Указ против меня! – воскликнул Файрфорд с негодованием, – и по просьбе этого жалкого господина! Очевидно, с ним сыграли шутку.

– Очень может быть, – отвечал Редгонтлет хладнокровно. – Но, по-моему, указ формальный, и так как я всегда уважал законы, то и не могу отказать ему в содействии с моей стороны. Прочтите сами и убедитесь.

Аллан прочитал бумагу.

– Это ведь не более чем шутка над беднягой: я не думаю, что вы говорите серьезно. Не забудьте, что всякое насилие с вашей стороны разрешает меня от обещания хранить тайну о том, на что я смотрю как на очень опасные происки и…

– Я должен перебить вас, в ваших же интересах, мистер Файрфорд, – сказал Редгонтлет. – Произнесите хоть одно слово о том, что вы могли видеть или подозревать, и арест продолжится очень долго. При настоящем положении дела вы можете быть свободны через несколько дней.

– Но что же будет с моим другом, из любви к которому я бросился в эти опасности? Вы человек страшный и коварный! Я не поддамся на ложные обещания.

– Даю честное слово, что друг ваш здоров, – возразил Редгонтлет. – Может быть, я даже позволю вам свидание с ним, если вы захотите подчиниться.

Но Аллан, будучи обманут Максвелом и считая себя также обманутым отцом Бонавентурой, начал громко взывать ко всем королевским верноподданным, чтобы они защитили его от насилия.

В тот же миг Никсон с двумя слугами схватили его, зажали рот и постарались увести в дом.

Честный квакер, стоявший немного в стороне, смело подошел к Редгонтлету.

– Друг, – сказал он, – ты позволяешь себе действия, которых никогда не будешь в состоянии оправдать. Ты меня знаешь как соседа, которому причинил большой вред…

– Перестань, не говори мне этого, Джонатан, – сказал Редгонтлет.

– Право, генерал, – перебил Эварт, подходя, в свою очередь, – это нехорошая игра, и я не думаю, чтобы мои убеждения могли заставить меня принять участие в подобных делах… Не беритесь за эфес сабли, а лучше вынимайте наголо.

И, обнажив саблю, капитан прибавил:

– Я не потерплю подобного обращения ни с моим товарищем Файрфордом, ни с этим старым квакером… К черту все настоящие и фальшивые указы! Да будут прокляты мировые судьи! К дьяволу всех констеблей. Вот вам Нанти Эворт, готовый поддержать свои слова против кого угодно, несмотря ни на какие подковы и ни на каких кавалеров.

Возглас «к чёрту все указы» приятно зазвучал в ушах посетителей трактира, в котором он был любимцем. Прислужники, рыбаки, матросы, контрабандисты начали группироваться. Крокенторн напрасно старался играть роль посредника. Люди Редгонтлета прибежали с ружьями, но лэрд запретил им вмешиваться, выхватил саблю и с быстротой молнии бросился на Эворта, продолжавшего свою браваду. Одним ловким ударом он выбил у него из рук оружие, так что оно отлетело на несколько шагов, свалил капитана и занес над ним саблю.

– Пьяница, бродяга, – сказал он, – дарю тебе жизнь, потому что ты не злой человек; жаль только, что ты любишь ссориться с приятелями. Но мы знаем Нанти Эворта, – прибавил он, обращаясь к окружавшей толпе с улыбкой, выражавшей искренность его слов.

Маневр этот изменил шаткое расположение этим грубых умов, и со всех сторон послышалось:

– Да здравствует лэрд! Да здравствует лэрд!

В это время бедный Нанти встал с земли, подобрал свою саблю, отер ее и вложил в ножны, пробормотав:

– Должно быть, говорят правду, что дьявол будет ему покровительствовать, пока не настанет час… Я не свяжусь больше с ним.

И мало-помалу он удалился от толпы, стыдясь за свое поражение.

– Что касается тебя, Джоши, – сказал Редгонтлет квакеру, который присутствовал при этой сцене, подняв глаза к небу, – я позволю себе арестовать тебя как возмутителя общественного спокойствия, что немало несообразно с твоими мнимыми принципами. И мы посмотрим, как обойдутся с тобой и суд, и общество друзей.

– Я возмутитель общественного спокойствия! – воскликнул Геддс, – я сделал что-нибудь противное принципам друзей? Ты не докажешь этого, развращенный человек!..

– О Джоши, Джоши! – сказал Редгонтлет с насмешливой улыбкой, – не ты ли хотел воспротивиться исполнению указа, не ты ли подбил этого пьяницу обнажить саблю для того же дела…

Все засмеялись.

– Ты говоришь правду, – возразил Геддс. – Но что значит проповедовать правосудие и истину тебе, который с молодости совершал одни только насилия. Я желаю поговорить с тобой на языке, который ты будешь в состоянии понять.

И он отвел Редгонтлета в сторону от окружавшей толпы.

– Отдай мне этих молодых людей, – сказал он, – и я откажусь не только от значительного вознаграждения, причитающегося мне за убытки, причиненные на Солвее, но я даже заплачу тебе выкуп за них и за себя. Какая тебе польза держать их незаконно в плену?

– Мистер Геддс, – отвечал лэрд более почтительным тоном, – цель ваша бескорыстна, и я уважаю преданность вашей дружбы. Может быть, мы взаимно ошиблись в принципах и поводах, руководивших нами, но, как бы то ни было, нам нет времени объясняться в настоящую минуту. Но будьте спокойны: я надеюсь поднять вашего друга на такую высоту, на которой вам приятно будет видеть его. Другой молодой человек останется несколько дней, а может быть, несколько часов, в заключении, и, конечно, за то, что вмешивался в дела, до него не касающиеся. А вам, мистер Геддс, советую садиться на лошадь и убираться отсюда, ибо это место с каждой минутой становится все более неудобным для пребывания приверженца мира. Вы спокойно можете дожидаться развязки в Маунт-Шароне.

– Друг, – отвечал Джоши, – я не могу последовать твоему совету. Я останусь здесь даже в качестве твоего пленника скорее, нежели оставлю у тебя в руках молодого человека, которым ты завладел по моей вине и по причине моих несчастий. Я буду здесь дожидаться развязки.

– Значит, вы будете в плену, – сказал Редгонтлет, – мне некогда больше рассуждать с вами. Но отчего вы так внимательно присматриваетесь к моим людям?

– Скажите правду, – молвил квакер, – меня очень удивляет, что я вижу между ними маленького негодяя по имени Бенджи, которому, я думаю, Сатана дал власть появляться всюду, где совершается зло.

Мальчик увидел, что взоры собеседников устремились на него, смутился и постарался ускользнуть; но по знаку Редгонтлета подошел, приняв ту простодушную мину, под которой так часто скрывал лукавство.

– Давно ли ты с моими людьми?

– С самого дела на солвейском заводе, – отвечал Бенджи, держа палец во рту.

– Зачем ты следовал за ними?

– Я не смел отстать, боясь констеблей.

– Что же ты делал все это время?

– Я не знаю, что вы хотите сказать! Я ничего не делал… Я был в свите мистера Кристела Никсона, – прибавил он, видя, что лэрд не намерен был шутить.

– А! В самом деле! – пробормотал Редгонтлет сквозь зубы. – Значит, мистер Кристел Никсон пускает в дело своих вассалов! Это требует расследования.

Он хотел продолжать свои расспросы, но явился сам Никсон со встревоженным видом.

– Отец приехал, – сказал он лэрду вполголоса. – Все эти господа находятся в большом зале и желают вас видеть. А племянник ваш бушует, словно в Бедламе.

– Сейчас иду, отвечал Редгонтлет. – Так ли помещен отец, как я приказывал?

Кристел утвердительно кивнул толовой.

– Вот решительная минута, – сказал Редгонтлет. Он скрестил руки, поднял глаза. Потом перекрестился, и после этого благочестивого действия, которое, кажется, видели у него в первый раз, лэрд приказал Никсону быть бдительным, держать лошадей и людей готовыми, на всякий случай присматривать за пленными, но обращаться с ними кротко и прилично. Отдав эти приказания, он поспешно вошел в дом.

Глава XVIII. Рассказ продолжается

Прежде всего Редгонтлет бросился в комнату, где сидел его племянник, и спросил о причине шума.

– Я хочу быть свободным! – воскликнул Дарси, который разгорячился до такой степени, что даже гнев дяди не внушал ему страха. – Я требую свободы и хочу быть уверен в безопасности моего друга, Аллана Файрфорда, голос которого я узнал сию минуту.

– Вы будете совершенно свободны через полчаса, – отвечал Редгонтлет. – Друг ваш тоже освободится, когда настанет время. Вам даже будет позволено пройти к нему.

– Это меня не удовлетворяет, – возразил Дарси, – я хочу видеться с другом немедленно. Он здесь, он в опасности, и это из-за меня. Я слышал сильные крики и стук сабель. Вы не получите от меня ни малейшей уступки, пока я собственными глазами не удостоверюсь в его безопасности.

– Тпру, милый мой племянник, не заставляйте меня выходить из себя! – сказал Редгонтлет. – Судьба ваша, вашего дома, многих тысяч людей, судьба самой Англии сейчас лежит на весах, а вы занимаетесь безопасностью крикуна, не имеющего никакого значения.

– Значит, вы дурно обошлись с ним? – воскликнул Дарси, возвышая голос. – Я в этом уверен. Но в таком случае даже наше родство не защитит вас.

– Тише, неблагодарный безумец! – сказал Редгонтлет. – Довольно ли будет с вас, если вы увидите этого драгоценного друга, Аллана Файрфорда, здоровым и невредимым? Если довольно с вас увидеть его, не вступая с ним в разговор, берите меня за руку, и ты, Лилия, возьмись за другую. Берегитесь, сэр Артур, и поразмыслите хорошенько о вашем положении.

Дарси поневоле должен был смириться.

Редгонтлет провел племянника и племянницу по узким коридорам, и они вошли в маленькую комнату, у двери которой стоял часовой с ружьем. Они нашли там Аллана Файрфорда и квакера, разговаривающих между собой.

Они встали и почтительно поклонились. Дамы были в масках, и потому Аллан не узнал ни друга, ни его сестры.

– Господа, я знаю, – сказал лэрд, – что вы беспокоитесь о Дарси Летимере так же, как и он о вас. Он поручил мне сказать вам, что находится в добром здравии. Надеюсь, что вы скоро увидитесь. В ожидании, пока я смогу возвратить вам свободу, с вами будут обращаться наилучшим образом в вашем временном заключении.

С этими словами лэрд, не дожидаясь ответа, поклонился и вышел в противоположную дверь, тоже оберегаемую часовым.

Редгонтлет отвел Лилию и Дарси в крошечную комнатку, отделенную перегородкой от зала, где слышался шум, издаваемый людьми в сапогах, прохаживающихся и разговаривающих вполголоса.

– Здесь, – сказал лэрд, снимая с племянника маску и амазонку, – я возвращаю вас вам самим и надеюсь, что, скинув женский костюм, вы усвоите благородные мужественные чувства. Следуйте за мной, Лилия останется здесь. Я хочу представить вас тем, с которыми вы, надеюсь, соединитесь в смелейшем деле, за какое когда-либо обнажалась шпага.

– Дядя, – сказал Дарси после минутного размышления, – тело мое в ваших руках, но помните, что воля принадлежит мне. Ничто не заставит меня принять поспешно важное решение, пока я не буду окончательно убежден.

– А как же вы можете убедиться, не услышав обсуждения дела!

И, взяв за руку Дарси, лэрд ввел его в соседнюю комнату.

Это был большой зал или, лучше сказать, магазин, в котором находилось много контрабандных товаров. Дарси увидел многочисленное общество людей, вид и манеры которых обличали принадлежность к более высокому классу, нежели тот, к какому они принадлежали, судя по костюму.

У всех на лицах отражалось беспокойство.

Редгонтлет представил племянника многим лордам, и в числе таинственных посетителей был также и мистер Максвел.

Тотчас же приступили к обсуждению дела. Оказалось, что агитация была не очень успешна и что нельзя было рассчитывать на большие силы, но все выражали готовность пожертвовать жизнью и достоянием в том только случае, если Карл Эдуард лично станет во главе инсургентов.

– Господа, – отозвался Редгонтлет. – Я не имел возможности сообщить нашим единомышленникам того, что известно моим некоторым близким соседям. Столь же решительный и отважный, как и двадцать лет назад, когда он появился в Моадорте, Карл Эдуард тотчас же согласился с желанием своих верных подданных. Карл Эдуард в Англии, более того, в этом самом доме, и ожидает только, какое вы примете решение: он готов принять знак уважения от тех, кто всегда называл себя его верными и благородными подданными. Если кто желает теперь переменить свое намерение, тот должен сказать об этом в присутствии государя.

Несколько минут царило молчание. Те из заговорщиков, кто был вовлечен по легкомыслию, с ужасом увидели, что им пресечено отступление; другие, смотревшие на это предприятие издали и рассчитывавшие на успех, дрожали, ибо боялись потерпеть неудачу в неизбежную роковую минуту.

– Господа милорды и джентльмены, неужели радость смыкает вам уста? – воскликнул Редгонтлет. – Неужели это ваш прием законному королю, который прибыл к вам, невзирая на тысячу опасностей? Надеюсь, здесь нет ни одного джентльмена, который взял бы назад свое слово.

– По крайней мере, не я буду обвинен в этой трусости, – сказал молодой лорд решительным тоном, взявшись за шпагу. – Если Карл на английской земле, я первый приветствую его и предлагаю ему и жизнь и состояние.

– Клянусь Богом! – отозвался Мередис, – я не думаю, чтобы Редгонтлет допустил нас сделать что-нибудь другое.

– Минуту! – сказал Максвел, – необходимо задать еще один вопрос. Не привез ли он с собой кого-нибудь из тех ирландских фанфаронов, которые погубили наше знаменитое дело в 1745 году?

– Ни одного, – отвечал Редгонтлет.

– Льщу себя надеждой, – заметил доктор Громбаль, – что его не сопровождают католические попы. Говорю это не потому, что хотел стеснять совесть своего государя, но в качестве недостойного сына англиканской церкви, обязанного заботиться о ее безопасности.

– При короле нет ни собаки папистской, ни кошки, чтобы лаять или мяукать около него, – отвечал Редгонтлет. – Ну, господа, нет ли еще других вопросов? Его величество ждет нашего решения, а я вижу, что ему готовите несколько холодный прием.

– Редгонтлет, – сказал спокойно сэр Ричард Глендейл, – упреки ваши не заставят меня поступить против совести. Никто не может сомневаться, что обязательства свои я готов подтвердить кровью, но правда, что король прибыл один, без всякой свиты?

– С ним нет ни одного мужчины, исключая молодого адъютанта и слуги.

– Ни одного мужчины? Но поклянетесь ли вы честью, Редгонтлет, что с ним нет ни одной женщины?

Редгонтлет опустил глаза и отвечал:

– С огорчением я обязан сказать, что есть одна.

Все заговорщики переглянулись, и на минуту воцарилось молчание. Сэр Ричард прервал его первым.

– Нет надобности повторять вам, Редгонтлет, весьма основательного мнения друзей его величества относительно этой несчастной связи. В этом случае мы единодушны, и надеюсь, что вы сообщили королю наши смиренные предостережения.

– В более сильных выражениях, чем те, которые вы употребили, господа. Преданность моя делу короля сильнее страха заслужить его неудовольствие.

– И, кажется, наши скромные заявления не возымели никакого действия, – возразил сэр Ричард. – У этой дамы, вкравшейся в его сердце, есть сестра при дворе ганноверского узурпатора, а между тем король не таится от нее, и мы уверены, что он сообщает ей самые важные обстоятельства.

– Она кладет тайны в свой рабочий мешок и выпускает их оттуда, раскрывая его, – сказал Максвел. – Если мне суждено быть повешенным, я предпочитаю, чтобы это было сделано с помощью доброй веревки, нежели посредством ленты этой…

– И ты также, Максвел, хочешь отделаться от обещания? – спросил Редгонтлет вполголоса.

– Нет, клянусь честью, – отвечал Максвел, – я готов биться, на чьей бы стороне ни была победа. Но быть открытым женщиной, как эта…

– Тише, господа, тише, – молвил Редгонтлет, – слабость, на которую вы жалуетесь, всегда была свойственна королям и героям…

Но тут поднялась целая буря.

Наконец слово взял сэр Ричард Глендейл, выставляя все опасности, какие могли произойти от вмешательства женщины в такое важное и крайне рискованное дело.

– Пусть его величество, – прибавил он в заключение, – отошлет ее на континент, и моя сабля обнажится в ту же минуту, как и сотни других.

Речь эта заглушилась всеобщим одобрением.

– Вижу, господа, ваше решение, – сказал Редгонтлет. – Но что вы сделаете, если Карл Эдуард с непреклонностью своего предка откажет в вашем требовании? Намерены ли вы оставить его на волю судьбы?

– О, Боже сохрани! – воскликнул сэр Ричард, – и да простит вам небо подобную мысль. Без сомнения, не оставим; по крайней мере со всем подобающим уважением я провожу его на корабль и буду защищать с опасностью для жизни против всякой случайности. Но когда он снимется с якоря, то первой моей заботой будет подумать о собственной безопасности и возвратиться домой, чтобы жить в мире с настоящим правительством.

После этого решено было, что Редгонтлет, в сообществе молодого лорда, сэра Ричарда Глендейла и Дарси отправится к королю, предварительно с предложением от имени всех заговорщиков.

– Хорошо, господа, – сказал Редгонтлет, – я попрошу аудиенции у его величества.

Отсутствие его продолжалось не более нескольких минут, когда он появился вновь, то молча подал знак лицам, которые должны были за ним следовать. Молодой лорд, сэр Ричард Глендейл и Дарси пошли на аудиенцию.

Пройдя небольшой коридор и поднявшись на несколько ступенек, депутация прибыла в комнату, где изгнанный король должен был дать аудиенцию. Она помещалась во втором этаже, мебель была бедная, в пыли и беспорядке, ибо, несмотря на свою смелость, заговорщики не хотели возбуждать подозрения у посторонних никакими пышными приготовлениями. Карл сидел, когда они вошли, но когда он поднялся, чтобы отвечать им на поклон, он сделал это с таким достоинством, что вопреки отсутствию внешней пышности жалкая лачуга словно превратилась в дворцовую залу.

Излишне говорить, что это было лицо, известное читателю под именем отца Бонавентуры. На нем был тот же самый костюм, да еще превосходная шпага за поясом.

Редгонтлет представил ему молодого лорда и своего племянника, сэра Артура Дарси Редгонтлета, который, поклонившись государю и поцеловав ему руку, вздрогнул при мысли, что обстоятельства вынудили его сделать то, что можно было считать государственной изменой, но от чего он не имел никаких средств избавиться, не подвергаясь крайней опасности.

Сэр Ричард Глендейл, по-видимому, был лично известен Карлу Эдуарду, который принял его с благосклонностью и достоинством и который, казалось, растрогался при виде слез, блеснувших на глазах старого кавалера. Сэр Ричард Глендейл приветствовал короля с прибытием в свое государство.

– Да, добрый мой сэр Ричард, – сказал несчастный государь задумчиво, но решительным голосом, – Карл Эдуард еще раз среди своих верных друзей, может быть, не с прежними блестящими надеждами, но с тем же презрением ко всему, что может быть препятствием при востребовании его прав и прав его отечества.

– Я в восторге, государь, а между тем, увы, осмелюсь также сказать, что скорблю, увидев вас еще раз на британской земле… – И он не мог далее продолжать.

– Призыв моего верного и страдающего народа, – сказал Карл Эдуард, – мог один заставить меня обнажить еще раз шпагу. Что касается меня, сэр Ричард, я считал, сколько верных и преданных друзей погибли на эшафоте или умерли в бедности и забвении, скитаясь на чужбине, и не раз давал клятву, что никакие личные виды не заставят меня требовать титула, который так много стоил крови моим приверженцам. Но так как много честных людей считают, что дело Англии и Шотландии связано с делом Карла Стюарта, я должен следовать их отважному примеру, и, оставив в стороне все другие обстоятельства, стать во главе их для их освобождения. Я прибыл сюда по вашей просьбе; находясь за границей, я не мог знать всех подробностей нашего дела, и потому могу быть только орудием в руках моих друзей. Я знаю, что не мог довериться сердцам, более преданным и более разумным, нежели Редгонтлет и сэр Ричард Глендейл. Итак, посоветуйте, что надо делать, и решите судьбу Карла Эдуарда.

Наступила минута молчания, которое представитель несчастной династии прервал с нетерпением:

– Поведение ваше странно, – сказал он. – Вы заставили меня покинуть семейство, чтобы стать во главе опасного предприятия, успех которого неверен, и когда я прибыл, вы, по-видимому, находитесь в нерешительности! Этого я не ожидал от таких двух людей, как вы, господа.

– Что касается меня, государь, – отвечал Редгонтлет, – решение мое неизменно.

– Я могу то же сказать за себя и за милорда, – отозвался сэр Ричард, – но вам было поручено, Редгонтлет, представить его величеству наши условия, на которых мы…

– Я исполнил мои обязанности относительно его величества и относительно вас, – сказал Редгонтлет.

– Я не знаю никаких условий, – сказал Карл Эдуард с истинно королевским достоинством, – кроме тех, которые призвали меня сюда для личного востребования моих прав. Я их исполнил, несмотря ни на какие опасности. Я прибыл сдержать свое слово и ожидаю исполнения вашего.

– Если позволите, ваше величество, – возразил сэр Ричард, – там было или долженствовало быть нечто большее. Мы присоединили одно условие…

– Я его не видел, – перебил Карл Эдуард. – Из любви к благородным сердцам, о которых я такого высокого мнения, я не хотел ни видеть, ни читать ничего, что могло бы уменьшить уважение и дружбу, питаемые мною к вам. Не может быть условий между государем и подданными.

– Ваше величество, – сказал Редгонтлет, преклонив колено, – вижу по лицу сэра Ричарда, он обвиняет меня в том, что вам неизвестно поручение, с которым ваши подданные обязали меня обратиться к вам. Из любви к Богу, из уважения к моим прежним заслугам и моим страданиям, не оставляйте этого пятна на моей чести. Бумага под буквой Д, точная копия с которой находится у меня, относится к тягостному предмету, на который сэр Ричард обращает ваше внимание.

– Господа, – сказал Карл Эдуард, покраснев, – вы напоминаете мне об обстоятельстве, которое я хотел бы забыть, потому что считал его оскорбительным для вас. Я не предполагал, что мои верноподданные столь жалкого мнения обо мне, что мое настоящее положение давало бы им право бросать любопытный взор в мою домашнюю жизнь и налагать на короля условия относительно предметов, в которых самый последний из подданных отдает отчет лишь самому себе. В делах государства и политики я всегда буду руководствоваться соображениями моих мудрых советников, но в частных и домашних делах я требую той же свободы, какую предоставляю всем своим подданным.

– Если позволите, ваше величество, – молвил сэр Ричард Глендейл, – я вижу, что приходится мне высказать истину, от чего я пламенно желал бы устранить себя, и верьте, что делаю это с глубокой скорбью и глубоким сожалением. Действительно, мы пригласили вас стать во главе великого предприятия; ваше величество, предпочитая честь безопасности, любовь к отечеству собственному спокойствию, снизошли быть нашим вождем; но мы постановили необходимым условием для окончания нашего дела, чтобы особа, которая, как полагают – не берусь утверждать, правда ли, – пользуется безграничным доверием вашего величества и подозревается нами в способности изменить этому доверию в пользу ганноверского узурпатора, была удалена из вашего дома…

– Это слишком нагло, сэр Ричард! – воскликнул Карл Эдуард, – неужели вы мне устроили ловушку, чтобы обращаться со мной подобным образом? А вы, Редгонтлет, как допустили, чтобы дело дошло до такой степени, не предуведомив меня яснее об этих оскорблениях?

– Ваше величество, – отвечал Редгонтлет, – если я и виноват в этом, так только потому, что не думал, что такое легкое препятствие, как общество женщины, могло действительно остановить ход такого великого предприятия. Я не умею говорить, государь, иначе, как откровенно. Пять минут назад я был еще твердо убежден, что они – сэр Ричард и его друзья – перестанут настаивать на этом условии, столь неприятном для вашего величества, или что вы пожертвуете этой несчастной привязанностью ради спокойствия стольких верноподданных. Во всем этом деле я не видел никакого препятствия, которого нельзя было бы разорвать, как паутину.

– И вы ошибались, – возразил государь, – и ошибались вполне, как ошибаетесь в настоящую минуту в том, что причина моего отказа уступить наглому предложению заключается в детской и романтической привязанности. Говорю вам, что я мог бы расстаться с этой женщиной завтра же, без малейшего сожаления; что я уже думал удалить ее от двора по известным мне причинам; но что я никогда не отступлюсь от моих прав как государь и как человек, делая эту уступку для приобретения чьей бы то ни было благосклонности или того, чем вы мне обязаны по праву моего рождения.

– Мне очень прискорбно, – сказал Редгонтлет. – Надеюсь, что ваше величество и сэр Ричард снова обсудите это дело и прекратите спор в такую критическую минуту. Льщу себя надеждой, государь, что вы не забудете, что находитесь на неприятельской земле, что наши приготовления не могли делаться в такой тайне, которая позволила бы нам безопасное отступление. С величайшей тревогой я предвижу опасность для вашей королевской особы, если вы не окажете великодушия и не снизойдете к просьбе ваших верноподданных.

– И ваша тревога имеет основания, – сказал Карл Эдуард. – Если бы я видел топор на эшафоте перед окнами Уайтхолла, я скорее умер бы, как мой предок, нежели сделал бы малейшую уступку в ущерб моей чести.

Он проговорил это решительно и взглянул на предстоявших, которые все были смущены, за исключением Дарси: последний видел в этом счастливое окончание опаснейшего предприятия. Заговорил сэр Ричард:

– Если бы в этом случае, – сказал он, – дело шло только о безопасности бедного Ричарда Глендейла, то я всегда готов пожертвовать жизнью для службы вашему величеству; но я только посланник, против которого поднялись бы тысячи голосов, если бы не исполнил своего поручения. Все ваши друзья, даже сам Редгонтлет, видят угрозу уничтожения всего нашего предприятия, величайшие опасности для особы вашего величества, полнейшее истребление вашей партии в сохранении дел такими, каковы они сейчас, и поэтому они будут настаивать на уступке, которой, к несчастью, вы не желаете. Говорю с глубокой скорбью, со слезами, но я должен высказать эту роковую истину: если ваше величество не удостоите нас снисхождением, которое мы считаем необходимым для нашего дела, вы одним словом обезоружите десять тысяч человек, готовых обнажить меч для вашей службы, или, говоря яснее, уничтожаете самую тень партии Стюартов в Великобритании.

– Почему же вы не прибавите, – сказал Карл Эдуард презрительно, – что люди, готовые взяться за оружие для меня, купят у узурпатора прощение за подобное преступление, предоставив меня моей судьбе. Отнесите, господа, мою голову в Сент-Джеймский дворец. Вы будете хорошо приняты и поступите честнее, нежели, заманив меня в свои руки, вы опозорите себя оскорбительными для меня предложениями.

– Боже праведный! – воскликнул сэр Ричард, сложив руки, – какое преступление могли совершить предки вашего величества, если Господь наказывает ослеплением всех их потомков! Идемте, милорд, к нашим друзьям!

– Позвольте, сэр Ричард, – сказал молодой лорд Б., – мы прежде узнаем, какие меры можно принять для личной безопасности его величества.

– Не беспокойтесь обо мне, – молвил Карл Стюарт. – Когда я находился среди горских разбойников и воров, я был в большей безопасности, чем теперь, среди представителей благороднейших семейств Англии. Прощайте, господа! Я сам о себе позабочусь.

– Этого не должно быть, ваше величество! – воскликнул Редгонтлет. – Я вовлек вас в эту опасность и должен, по крайней мере, обеспечить вам отступление.

С этими словами он вышел, сопровождаемый своим племянником.

Глава XIX. Рассказ продолжается

Покинув в волнении комнату Претендента, Редгонтлет встретил на лестнице своего клеврета, Кристела Никсона. Он находился так близко от двери, что Дарси не мог не заподозрить его в подслушивании.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил лэрд строго.

– Ожидаю ваших приказаний, – отвечал Никсон. – Извините за рвение. Надеюсь, все идет хорошо?

– Все идет дурно. Где этот капитан-контрабандист… Эворт, как вы его называете?

– Нанти Эворт. Я могу передать ваши приказания.

– Я сам прикажу. Позовите его сию минуту.

– Разве вы оставляете короля? – спросил Никсон нерешительно.

– Вы, кажется, вздумали рассуждать? – воскликнул Редгонтлет, нахмурив брови. – Я занимаюсь своими делами сам и, кстати, узнал, что вы обделываете ваши с помощью оборванца в лохмотьях.

Кристел ушел молча и, как показалось Дарси, в смущении.

– Этот негодяй довольно нахален, – сказал Редгонтлет, – но необходимо еще терпеть его некоторое время.

Через минуту Никсон пришел с Эвортом.

– Это плут-контрабандист? – спросил лэрд.

Никсон утвердительно кивнул головой.

– Что он, протрезвел? Он недавно еще буянил.

– Довольно трезв, – ответил Никсон.

– В таком случае слушайте меня, Эворт, – сказал Редгонтлет, – посадите своих лучших матросов в шлюпку, и пусть они ожидают у пристани, остальному экипажу велите отправляться на бриг. Если у вас есть груз, бросьте его в море для облегчения судна: вам заплатят впятеро, и будьте готовы отплыть в Уэльс или на Гебриды, а может быть, даже в Швецию иди Норвегию.

– Слушаю, исполню, – отвечал Эворт грубо.

– Идите за ним, Никсон, и наблюдайте, чтобы мое приказание было исполнено.

Эворт вышел из трактира не в духе. Идя к берегу, он разговаривал сам с собой, да так громко, что Никсон не пропустил ни слова.

– Плут-контрабандист!.. Да, я контрабандист… Бросьте груз в море и будьте готовы отплыть на Гебриды или в Швецию… или к черту, я предполагаю… Хорошо, а если бы я ему ответил: «Бунтовщик, якобит, изменник! Я увижу тебя и твоих сообщников болтающимися на конце веревки…» Я видел на виселице людей достойнее вас… По крайней мере, дюжину в одно утро, когда еще служил во флоте.

– Да, да, – заметил Никсон. – Редгонтлет обошелся с вами чертовски грубо!

– Что вы хотите сказать? – спросил Эворт, вздрогнув и приходя в себя. – Неужели я возобновил свою привычку думать вслух?

– Не бойтесь ничего, – отвечал Никсон, – вас подслушал только друг. Я знал, что вы не сможете забыть, как Редгонтлет обезоружил вас сегодня утром.

– Не в том дело, но он дьявольски горд и нахален.

– И притом я знаю, что вы в душе протестант.

– Бесспорно: испанцы никогда не могли вырвать у меня из души мою религию.

– И друг короля Георга, – продолжал Никсон вполголоса.

– Да, я люблю короля Георга, но не в состоянии платить ему пошлины.

– Значит, вы вне закона?

– Вы думаете? Впрочем, я сам думаю то же. Но идем скорее, надобно исполнить приказание лэрда.

– Я вас научу, как поступить гораздо лучше. Там есть стая мятежных собак…

– О, мы это знаем. Но, кажется, снежный ком начинает таять.

– Между ними есть голова, которая стоит тридцать… тысяч… фунтов стерлингов, – проговорил Никсон с расстановкой.

– И что же мне делать? – спросил с живостью Эворт.

– Безделицу. Если вместо того, чтобы ожидать у пристани со шлюпкой, вы отправите ее немедленно на бриг и не обратите никакого внимания на сигналы, какие могут подавать вам с берега, о, я вас сделаю богатым на всю жизнь.

– А, значит, все эти якобиты не в такой безопасности, как они воображают!

– Они будут безопасны через час или через два в Карлайском замке.

– И это вы на них донесли?

– Да. Мне дурно заплатили за службу Редгонтлета, я получал собачье жалованье, да и обращались со мной не лучше, чем с собакой. Но я поймал в одну западню и старую лисицу и двух молодых, и мы увидим, какую мину теперь скорчит одна молодая особа. Видите, я откровенен с вами, Нанти.

– И я, в свою очередь, буду откровенен, – отвечал контрабандист. – Ты проклятый изменник, предатель человека, у которого ел хлеб-соль. Чтоб я помогал предавать бедняков, я, кого так часто самого предавали, нет, я этого не сделаю, будь между ними хоть сто попов, сто чертей, сто претендентов! Я возвращусь уведомить их об опасности. Из них иные составляют часть моего груза. Да, я возвращусь.

– Вы совсем рехнулись, – сказал Кристел, догадавшись, что ошибся в расчете. – Вы не возвратитесь, капитан, ибо все это не более, как шутка.

– Я возвращусь: мне хочется видеть, посмеется ли Редгонтлет над этой шуткой.

– Это значит, дело идет о моей смерти, – сказал Никсон.

Они были в это время на половине дороги в кустарниках.

Нанти хотел возвратиться.

– Выслушайте же меня, – попросил Кристел, стараясь удержать его.

Капитан противился.

– Выслушайте же, по крайней мере, вот это, – сказал Никсон, выстрелив в своего спутника из пистолета.

Эворт зашатался, но не упал.

– У меня разбит спинной хребет, – сказал он, – ты оказал мне последнюю услугу, но я не умру неблагодарным.

И, собрав последние силы, он выхватил саблю и ударил по голове Никсона. Удар этот, направленный отчаянием, был ужасен.

Никсон лежал с разбитым черепом.

Один матрос, блуждавший поблизости, пришел на выстрел и увидел двух противников, которые были уже мертвы. Зрелище это встревожило его, матрос не знал Никсона и думал, что капитан дрался с таможенным чиновником. Вследствие этого он быстро побежал к шлюпке известить товарищей об опасности, поспешил с ними на бриг, и бриг удалился.

В это время Редгонтлет, который, как мы видели, распорядился насчет отъезда Претендента, возвратился к Карлу Эдуарду, сопровождаемый племянником.

– Ричард Глендейл и молодой друг его, – сказал Претендент, – пошли совещаться с товарищами. Друг мой, Редгонтлет, я не упрекаю вас за мое настоящее положение, хотя и нахожусь как в опасности, так и в презрении. Но вы должны были мне сказать прежде, что компромисс не мог иметь места.

– Бог свидетель, что я действовал так, как считал лучше… И я надеюсь, что еще не все потеряно. Пойдем, племянник, к этим господам, и я надеюсь вернуться с благоприятными вестями.

– Я постараюсь удовлетворить их, Редгонтлет, – сказал Карл Эдуард. – Ступив на британскую землю, было бы грустно оставить ее, не сделав даже попытки. Но то, чего они требуют, было бы унижением, и мне невозможно согласиться.

Редгонтлет вышел с племянником, невольным свидетелем всех этих сцен.

Им попался навстречу Крекенторн.

– А я вас искал, – сказал он, – спросить позволения посадить всех этих господ в одну комнату.

– Каких господ? – спросил Редгонтлет нетерпеливо.

– Всех арестантов, которых вы поручили Кристелю Никсону. Какой-то нищий, квакер и адвокат.

– Делай с ними, что хочешь, только бы ты не выпустил их, чтоб они не подняли тревоги.

– Квакер и адвокат! – сказал Дарси. – Вероятно, это Файрфорд и Геддс. Дядя, вы позволите мне попросить…

– Племянник! Не время теперь ничего просить у меня. Через час ты будешь сам располагать их судьбой. Никто не имеет против них дурного намерения.

И он повел племянника в комнату совещаний.

Между тем Крекенторн, пользуясь позволением, которое дал ему в рассеянии Редгонтлет, поторопился перевести всех пленников в комнату Лилии и запер их на замок, уверив, что они скоро будут свободны. Можно представить себе подобное столкновение. К счастью, Пибль не узнал Файрфорда, который стоял к нему спиной, и, кроме того, он недосказал еще квакеру историю своего процесса.

При входе группы посетителей Лилия не успела надеть маску, так что Аллан немедленно увидел знакомые черты и, подойдя к девушке, напомнил ей об их знакомстве.

Лилия покраснела.

– Вы меня видели в таком странном положении, мистер Файрфорд, – сказала она тихо, – что поступок мой мог бы показаться очень необычным, если бы он не оправдывался нежным сердечным чувством.

– Участие, принимаемое мной в моем друге Дарси, – отвечал Файрфорд, отступая на шаг назад, – дает мне двойное право предложить мои услуги…

Аллан остановился.

– Его сестре, вы хотите сказать.

– Сестре! – повторил Файрфорд с изумлением, – может быть, сестре по сердцу?

– Его родной сестре, и мне приятно сообщить эту новость его лучшему другу.

– Непостижимо! Где же Дарси?

– В этом же доме, под опекой своего дяди, которого вы, кажется, видели в Эдинбурге под именем Герриса Берренсворка.

– Мне необходимо видеть Дарси, – сказал Файрфорд, – и видеть сию минуту.

– Вы забываете, что вы арестант…

– Ах, в самом деле! Но арест мой не может долго продолжаться – предлог его слишком смешон.

– Увы, судьба наша, по крайней мере, моего брата и моя, зависит от решения, какое будет принято не более чем через час. Что касается вас, я уверена, вам нечего бояться временного ареста. Мой дядя ни жесток, ни несправедлив, хотя мало людей, которые простирали бы такое рвение к делу…

– К делу Претендента.

– Бога ради, тише! – шепнула Лилия, невольно протягивая к нему руку, словно желая зажать ему рот. – Вы не знаете, вы не можете знать, в каком мы теперь ужасном положении, и я боюсь, как бы и вы не разделили его за дружбу с братом.

– Правда, – сказал Файрфорд, – что я в точности не знаю, в каком мы находимся положении; но какие бы опасности ни встретились, я не боюсь их, чтобы защитить моего друга и, – прибавил он с некоторой робостью, – сестру моего друга.

И он отвел Лилию в амбразуру дальнего окна и шепнул ей, что их непременно потревожит старый безумец, если узнает его, сдвинул два стула и повесил на их спинки амазонку, брошенную Дарси. Таким образом, получился род ширмы, и молодые люди могли беседовать в уединении.

Общее несчастье обыкновенно сближает, и через несколько минут Аллан и Лилия разговаривали уже как старые знакомые. Они начали придумывать разные средства к побегу.

Перебрав несколько планов, один несбыточнее другого, они решили выждать возможности войти в сношения с Дарси и, воспользовавшись удобной минутой, убежать все троим вместе. Файрфорд таял от наслаждения беседовать с Зеленой Мантильей, как вдруг кто-то ударил его по плечу и у него над ухом раздался голос Пибля:

– А, молодой человек, я наконец поймал вас. Вы стали адвокатом-консультантом, и клиентами являются у вас косынки и юбки!

Аллану было чрезвычайно трудно удержаться от какой-нибудь резкой выходки, но он овладел собой.

– Ну, молодой человек, я вижу, что вы стыдитесь своего поведения, и это неудивительно. Оставьте эту собеседницу, – продолжал Пибль. – Вам нужно не такое общество. Возвращайтесь к своему бедному отцу, я буду заботиться о вас в дороге, и черт вас побери, если вы скажете хоть одно слово о чем-нибудь другом, кроме знаменитого дела Питера Пибля против Плэнстона.

С негодованием Файрфорд оттолкнул руку Пибля и хотел сделать ему резкое замечание, как отворилась дверь и послышался детский голос, возразивший часовому:

– Я вам говорю, что мне нужно войти посмотреть, нет ли здесь мистера Никсона.

В то же время в комнату просунулась голова Бенджи, но не успел он отступить назад, как Питер Пибль бросился, схватил мальчика за ворот и втащил его в комнату.

– А! – воскликнул он, – воришка, ты наконец попался мне, отродье Сатаны!

– Что ты, друг, хочешь делать? – спросил квакер, – зачем пугаешь этого мальчика?

– Я дал этому негодяю пенни на покупку табака, а он ничего мне не принес. Но я сам с ним рассчитаюсь.

И он выворотил карманы оборванной жилетки Бенджи, в которых нашел силки для птиц, кубарь, недоеденное яблоко и другие безделушки, по-видимому, украденные. Наконец у мальчика из-за жилета выпала к ногам Лилии бумажка: это была записка, адресованная К. Н.

– Это негодяю Никсону, – сказала Лилия Файрфорду, – прочтите ее не стесняясь. Мальчик – поверенный этого злодея.

Мальчик больше не сопротивлялся, он даже отступился от шиллинга, который был захвачен Пиблем, но отстаивал записку.

– Мистер Никсон убьет меня! – воскликнул он.

Аллан, не колеблясь, прочел следующее:

«Все готово. Задержите их до моего прибытия. Вы можете рассчитывать на награду. К. К.».

– Увы, мой бедный дядя! – сказала Лилия, – вот результат его доверия. Мне кажется, что теперь самое лучшее уведомить его об измене его наперсника. Если они откажутся от своего предприятия, Дарси будет свободен.

И они очутились у открытой двери: Файрфорд – требуя свидания с отцом Бонавентурой, а Лилия – с дядей. В то время как часовой колебался, что ему делать, послышался страшный шум у входа в трактир: слышались голоса о прибытии таможенных. Но эта тревога произошла вследствие того, что кто-то набрел на тела Нанти Эворта и Кристела Никсона.

Среди этого беспорядка сам часовой в испуге не заботился уже о своем посте, и Лилия, взяв за руку Файрфорда, вошла с ним в соседнюю комнату, где заседали заговорщики и куда явился сам Претендент.

– Это не более как ссора самих негодяев контрабандистов, – сказал Редгонтлет.

– Ссора, говорите вы, – повторил сэр Ричард Глендейл, – а бриг был единственным спасением для… – продолжал он, посмотрев на Карла Эдуарда, – разве вы не видите, что корабль удаляется на всех парусах от берега?

– Не тревожьтесь обо мне, – сказал злополучный Претендент, – опасность эта не самая серьезная из тех, на которые обрек меня мой жребий. Впрочем, я сумею встретить ее. Заботьтесь о себе, милорды и господа.

– Нам уже некогда – воскликнул молодой лорд Б. – Нам остается одна надежда на честную защиту.

– Это правда, – подтвердил Редгонтлет, – пусть отчаяние укрепит наш союз, который нарушен печальным обстоятельством. Я требую, чтобы немедленно развернули королевское знамя! Но что это значит! – воскликнул он, когда Лилия, пробившись к нему, потянула его за руку, отдавая записку.

Редгонтлет прочел, и у него из рук выпала роковая бумажка. Он остался неподвижен. Но сэр Ричард Глендейл поднял записку, прочел ее, в свою очередь, и воскликнул:

– Теперь все погибло!

Максвел пробежал записку глазами.

– Клянусь, это Колин Кемпбл, – сказал он. – Я слышал, что он вчера ночью приехал из Лондона.

Как бы в ответ на это послышались звуки скрипки слепого музыканта, который громко играл знаменитый марш этого клана.

– Конечно, это Кемпбл, – сказал Мак-Келлор, – он с батальоном, стоящим в Карлэйле, окружит нас.

Воцарилось молчание, и два или три индивидуума ускользнули потихоньку из комнаты.

Лорд Готбрэн заговорил первым в духе великодушия молодого английского вельможи.

– Если мы были безумцами, – сказал он, – по крайней мере, не будем трусами. Здесь есть некто, чья жизнь драгоценнее всех наших. Он прибыл под наше ручательство, постараемся же, по крайней мере, спасти его.

– Хорошо, очень хорошо сказано, – отвечал сэр Ричард Глендейл. – Прежде всего, позаботимся о короле.

– Это уж мое дело, – воскликнул Редгонтлет, – если только успеем возвратить бриг! Я сейчас пошлю приказание.

Он сказал несколько слов двум из своей свиты, которые вышли немедленно.

– Только бы король ступил на борт, – прибавил Редгонтлет, – а нас довольно, чтоб защищать его и прикрыть отступление.

– Хорошо, – молвил сэр Ричард, – я осмотрю пункты, где можно защищаться. Редгонтлет, – прибавил он, понижая голос – я вижу, что некоторые наши друзья побледнели, но мне кажется, что глаза вашего племянника сверкают в эту минуту сильнее, нежели в то время, когда мы только обсуждали возможность опасности.

– Это обычай нашего дома, – отвечал Редгонтлет, – наша храбрость достигает высшей точки лишь в то время, когда мы сражаемся за побежденную сторону. И я чувствую, что не переживу этой катастрофы. Государь, – сказал он, обращаясь к Карлу, – позвольте мне только защитить, по возможности, вашу августейшую особу от опасности, и…

– Я уже вам сказал, не заботьтесь обо мне, господа, – повторил Претендент, – прежде гора Граффель обратится в бегство, нежели я.

Многие якобиты бросились к ногам Карла и со слезами умоляли его изменить решение, а в это время еще двое из них вышли из комнаты, и вскоре послышался топот удалявшихся лошадей. В этой суматохе Дарси, Лилия и Файрфорд стояли в стороне, держась за руки, подобно пассажирам тонущего корабля, решившим ожидать вместе жизнь и смерть.

Среди этого беспорядка в комнату вошел мужчина, одетый просто, в обыкновенный костюм квакера, с черной кокардой на шляпе и с охотничьим ножом за поясом. Он был высокого роста, приятной наружности, манеры его обличали военного. Он прошел беспрепятственно сквозь стражу (если она была в этой суматохе) и очутился почти безоружный среди вооруженных людей, которые восприняли его приход как явление карающего Ангела.

– Вы очень холодно принимаете меня, господа, – сказал он. – Сэр Ричард Глендейл, лорд В., мы ведь незнакомы? А, Максвел, как поживаете? А вы, Инголдсби – я не хочу вас называть другим именем, – почему холодно встречаете старого друга? Но вы, без сомнения, угадали причину моего прибытия?

– И приготовились, генерал, – отвечал Редгонтлет. – Мы не из тех, которые позволят себя окружить, как баранов, предназначенных для бойни.

– Полноте! – возразил Кемпбл, – вы воспринимаете вещи слишком серьезно. Позвольте только мне сказать слово.

– Ничто не может поколебать нашей решимости, – отвечал Редгонтлет, – если бы даже этот дом, что очень вероятно, был окружен вашими войсками.

– Конечно, я пришел не один, – молвил генерал, – но если вы захотите меня выслушать…

– Выслушайте меня сами, сударь, – сказал Претендент, подходя к нему, – предполагаю, что я причина вашего посещения. Я сдаюсь добровольно, чтобы избавить всех этих господ от опасности. Обещайте, что это, по крайней мере, послужит им гарантией.

– Никогда! Ни за что! – воскликнула небольшая кучка сторонников, оставшихся верными несчастному Карлу.

Они бросились к Кемпблу и, может быть, схватили бы и – кто знает – убили бы его, если бы не видели, что он стоял хладнокровно, скрестив на груди руки.

– Я не знаю этого человека, – сказал он, почтительно поклонившись сыну королей шотландских, – я не ищу с ним знакомства, нежелательного ни для него, ни для меня.

– А между тем предки наши были знакомы, – сказал несчастный Претендент, который даже в эту критическую минуту не мог изгнать воспоминания об утраченном королевском величии.

– Одним словом, генерал Кемпбл, – сказал Редгонтлет, – приносите вы нам мир или войну? Вы честный человек, и мы можем на вас положиться.

– Благодарю вас и скажу, что ответ на ваш вопрос зависит от вас самих. Будемте серьезны, господа. Может быть, нет большого вреда в том, что вы собрались в этом темном, уединенном углу на охоту да медведей, на петушиный бой или для какой другой забавы, но эта выходка была немного неблагоразумна, если принять во внимание ваши отношения к правительству, и она причинила небольшое беспокойство. Власти получили преувеличенные сведения о ваших замыслах через посредство одного изменника, допущенного на ваши собрания, и я был послан принять начальство над отрядом войск, достаточным на случай, если бы оправдались эти слухи. Вследствие этого я прибыл с кавалерией и пехотой и с полномочием поступать, как потребуют обстоятельства. Инструкции мои, однако, согласуются с моим убеждением не арестовывать никого и не производить расследования случившегося, если храбрые господа, здесь присутствующие, захотят отказаться от замыслов, которые могли иметь, и мирно разойдутся по домам.

– Как! Все! – воскликнул Глендейл, – все без исключения?

– Без малейшего исключения, – отвечал генерал, – таковы мои приказания. Если вы принимаете мои условия, заявите об этом и поторопитесь, ибо могут произойти события, которые воздвигнут препятствия добрым намерениям его величества относительно всех вас.

– Добрые намерения его величества! – повторил Карл, – так ли я расслышал, генерал?

– Я вам передам собственные слова короля, – отвечал Кемпбл: – «Я заслужу доверие моих подданных, – сказал мне государь, – возложив надежду на мою безопасность. На миллионы людей, признающих законность моих прав, и на здравый смысл и благоразумие небольшого числа тех, которые вследствие заблуждения воспитания упорствуют признать их».

Его величество не хочет верить, что самые ревностнейшие из оставшихся якобитов могут питать замысел возбудить междоусобную войну, которая погубила бы их самих и их семьи и покрыла бы кровью столь спокойную страну. Король не хочет даже допустить мысли о том, что его родственник хочет втянуть честных и великодушных, но заблуждающихся людей в попытку, которая погубила бы всех тех, кто избежал последствий предшествовавшего мятежа; и он убежден, что, если любопытство или какой-либо другой повод привлекли этого родственника в Англию, то последний скоро узнает, что самое благоразумное для него будет возвратиться на континент, а благородное участие короля к его судьбе помешает всякому препятствию к его отъезду.

– Вы говорите искренне? – спросил Редгонтлет, – возможно ли, чтобы мне и всем нам было дозволено сесть на корабль?

– Да, – отвечал генерал, – вы свободны отплыть на этом корабле. Но я не советую делать этого никому без слишком важных причин, не зависящих от настоящего собрания, ибо полнейшее забвение прикроет все здесь происходившее.

– В таком случае, господа, – сказал Редгонтлет, обращаясь к друзьям, – дело погибло навсегда.

Генерал Кемпбл отошел к окну, словно избегая слушать, что говорилось. Обсуждение продолжалось недолго, потому что дверь спасения, открывшаяся захваченным сторонникам Карла, была так же неожиданна, как их положение опасно.

– Вы даете нам честное слово, генерал, – спросил сэр Ричард Глендейл, – что нас не будут преследовать за прошлое?

– Даю честное слово, – отвечал Кемпбл.

– А мне обещаете, – прибавил Редгонтлет, – что мне будет дозволено сесть на этот корабль с тем из друзей, кто захочет мне сопутствовать?

– Гораздо больше, мистер Инголдсби, или, скажу на этот раз, Редгонтлет: вы можете остаться на рейде до тех пор, пока не присоединятся к вам знакомые из Файрлэди. После этого сюда явится военный фрегат, и нет надобности говорить, что положение ваше будет опасно.

– Оно не было бы таким… – начал Редгонтлет.

– Вы забываете, друг мой, – сказал Претендент, – что прибытие генерала только наложило печать на наше решение отказаться от боя быков или как хотите назовите не удавшееся предприятие. Прощайте, мой великодушный враг, – прибавил он, кланяясь Кемпблу. – Я оставляю эти берега, как и прибыл сюда, один, и никогда не возвращусь.

– Нет, ни одни, – воскликнул Редгонтлет, – пока сохранится хоть капля крови в моих жилах.

– Нет, не одни, – повторили многие якобиты под влиянием чувства, которое не позволяло им следовать советам холодного благоразумия, – мы не откажемся от наших принципов и не оставим вашей особы в опасности.

– Если вы не имеете другого намерения, как наблюдать их отплытие, – сказал Кемпбл, указывая на Претендента, – я сам провожу вас. Присутствие мое среди вас, безоружного и в вашей власти, будет залогом моего дружественного расположения и уничтожит все препятствия к отплытию, какие могли бы возникнуть со стороны людей слишком ревностных.

– Да будет, – сказал Карл Эдуард с видом государя, оказывающего благосклонность подданному, а не как король, который вынужден уступать могущественному неприятелю.

Все потом вышли из дома. Слух, неизвестно кем принесенный, что приближается значительный отряд войска, распространил ужас в трактире; люди, сопровождавшие заговорщиков, разбежались, да и хозяева сочли за лучшее укрыться покуда.

Следуя к берегу, последний из Стюартов опирался на руку Редгонтлета, ибо не обладал уже той легкостью, с какой двадцать лет назад лазил по горам Шотландии. Сторонники его шли за ним с опущенными головами.

Кемпбл сопровождал их спокойно, но в то же время, может быть, не без некоторого внутреннего беспокойства, наблюдая черты того, кто играл главную роль в этой необыкновенной сцене.

Лилия и Дарси следовали за дядей, насилия которого больше не боялись, и характер которого внушал им уважение. Аллан Файрфорд шел тут же из участия к их судьбе, и никто не обращал на него внимания, ибо каждый был погружен в собственные мысли.

На половине дороги между трактиром и берегом они нашли трупы Нанти Эворта и Кристела Никсона, еще лежавшие на земле.

– Вот наш доносчик, – сказал Редгонтлет, поворачивая голову и указывая на труп Никсона Кемпблу.

Генерал отвечал утвердительным знаком.

– Несчастный! – воскликнул Редгонтлет. – А между тем это название более приличествует безумцу, который мог тебе довериться.

– Этот ловкий сабельный удар, – сказал Кемпбл, – избавляет нас от стыда вознаграждать изменника.

Они подошли к пристани. Претендент постоял некоторое время, скрестив на груди руки, молча и грустно осматриваясь вокруг. В этот момент ему подали записку. Он прочел и сказал Кемпблу:

– Я узнал, что друзья, которых я оставил в Файрлэди, извещены о моем отъезде и намереваются отплыть в Бовни. Надеюсь, это не будет противоречить нашим условиям?

– Конечно, нет, – отвечал генерал, – они будут иметь полную возможность присоединиться к вам.

– Итак, я желаю только одного спутника, – сказал Претендент. – Редгонтлет! Воздух этой страны вреден для вас так же, как и для меня; господа эти заключили мир или, лучше сказать, не сделали ничего, чтобы нарушить его, в то время как вы… Поезжайте разделить со мной убежище, назначенное мне моим жребием. Мы не увидим больше этой страны, но мы будем говорить о ней, так же как и о неудавшейся медвежьей охоте.

– Да конца жизни я последую за вами, государь, – отвечал Редгонтлет, – как последовал бы за вами на смерть. Позвольте лишь мне одну минуту срока.

Карл Эдуард еще раз оглянулся и, увидев печальные лица и опущенные глаза сторонников, поспешил им сказать:

– Господа, не думайте, что я был вам менее благодарен только оттого, что рвение ваше сопровождалось благоразумием. Я убежден, что эта осторожность имела причиной мои интересы и интересы отечества скорее, нежели вашу личную боязнь.

И, подойдя к каждому, он среди слез и рыданий попрощался с последними сторонниками, поддерживавшими его притязания, потом каждому отдельно сказал несколько дружеских, благосклонных слов.

Кемпбл в это время отошел немного в сторону и дал знак Редгонтлету, что хочет говорить с ним.

– Все кончено, – сказал он, когда Лэрд Озер подошел к нему, – и имя якобита не послужит теперь к составлению партии. Но если вам наскучит жить на чужбине и вы захотите примириться, дайте мне знать… Только ваш кипучий характер мешает вам получить амнистию.

– И с этих пор я не буду иметь в ней надобности; я уезжаю из Англии и никогда не увижу ее… Но я не прочь, чтобы вы услышали мое прощание с моим семейством. Племянник, подойди! Скажу тебе в присутствии генерала Кемпбла, что, хотя и всю жизнь я желал воспитать тебя в политических мнениях, подобных моим, но теперь очень рад, что не преуспел в этом. Ты поступишь на службу к царствующему государю, не имея нужды изменять присяге, что, – прибавил он, взглянув на товарищей, – не так, кажется, трудно для честных людей, как я воображал; но в этом мире одни носят знаки верноподданничества на одежде, а у других оно запечатлено в сердце. Ты вступишь во владение имением, которого не могла конфискация лишить твоего отца; ты получишь все принадлежавшее ему, кроме его благородной шпаги, – прибавил Редгонтлет, взявшись за эфес, – ибо никогда она не обнажится за Ганноверский дом, а так как я никогда не буду носить оружия, то и схороню ее в глубинах моря. Да покровительствует тебе Господь, молодой человек! Если я обращался с тобой сурово, прости меня. Все мои желания стремились к одной цели: Бог видит, что тут не было эгоизма, а видя теперь, как окончились все мои замыслы, я сознаю, что я справедливо наказан за неразборчивость в средствах, с помощью которых я надеялся достигнуть успеха. Прощай и ты, племянница, и да покровительствует тебе небесный Владыка.

– Нет, дядя, – сказала Лилия, схватив с горячностью его руку, – вы были моим покровителем, и вы теперь в горести. Позвольте мне быть вашей спутницей, вашей утешительницей в изгнании.

– Благодарю тебя, дочь моя, – отвечал Редгонтлет, – благодарю за любовь, которой почти не заслуживал. Но этого не может и не должно быть. Я поселяюсь в чужом доме. Если я оставлю его прежде, чем покину землю, то лишь для того, чтобы перейти в дом Божий. Прощай еще раз! Прощайте, дети мои! Надеюсь, роковой знак дома Редгонтлетов исчезнет, – прибавил он печально, – потому что настоящий представитель его принадлежит к стороне победителя. Если она и окажется когда-нибудь побежденной, я уверен, что Артур не изменит ей.

Несчастный Карл Эдуард последний раз попрощался со своими смущенными сторонниками. Он подал знак Редгонтлету, который помог ему сесть в шлюпку. Генерал Кемпбл также подал ему руку, ибо все остальные находились в сильном волнении, чтобы подумать об этом.

– Благодарю вас за эту последнюю вежливость, генерал, – сказал Претендент. – Вы научили меня правилу, по которому человек на эшафоте прощает своему палачу и даже чувствует к нему доброе расположение. Прощайте!

Шлюпка начала медленно удаляться от берега. Доктор Оксфордского университета громко призывал благословения на отъезжавшего, и в таких выражениях, которые Кемпбл, по своему великодушию, не хотел порицать тогда или припомнить после. Говорят даже, что он не мог не присоединить своего голоса к голосам, произнесшим: «Аминь» на пустынном берегу.

Глава XX. Заключение

(Письмо доктора Драйдаста к автору «Уэверли»)

Мне чрезвычайно прискорбно, достойный и уважаемый друг, что, несмотря на тщательные поиски, я не мог открыть в форме писем, журналов или других источников больше подробностей о Редгонтлетах, кроме тех, которые уже вам сообщил. Но я нашел в старой уайтхоллской газете, которой у меня, к счастью, есть полная коллекция, что сэр Артур Дарси Редгонтлет был представлен покойному королю генерал-лейтенантом Кемпблом.

Я убедился также из брачного контракта в семейном архиве этой фамилии, что через полтора года после описанных вами событий мисс Лилия Редгонтлет вышла замуж за адвоката Аллана Файрфорда из Клинкдаллера. Я полагаю, можно на этом основании заключить, что это тот самый индивидуум, имя которого часто встречается в вашем рассказе.

Могу вам сказать также, что во время моей последней поездки в Эдинбург мне случилось встретить старого клерка, от которого я добыл очень интересные сведения с помощью бутылки виски и полфунта табака. Он отлично знал Питера Пибля и осушил с ним не одну кружку. Он мне рассказывал, что Пибль жил еще десять лет после восшествия на престол короля Георга III, каждый день надеялся выиграть свой процесс и наконец скоропостижно умер в то самое время, когда ему предложили соглашение. Этот клерк знал также слепца Вилли Стинсона, известного более под именем Вилли Бродяги, который мирно окончил дни в доме сэра Артура Дарси Редгонтлета.

Относительно сэра Гуго Редгонтлета, о котором вы просите более подробных сведений, я узнал от почтенного человека, бывшего настоятелем шотландского монастыря в Ратисбонне, что он прожил два или три года в доме Претендента и оставил его вследствие каких-то возникших между ними разногласий. Он вступил в монастырь, и последние свои годы посвятил религии, о которой прежде не заботился, занимаясь политическими интригами. Он дошел до приорского сана в каком-то чрезвычайно строгом ордене. Его посещали иногда соотечественники, заезжавшие в Ратисбонну. Замечали, однако, что, когда речь заходила об Англии или Шотландии, то, хотя он и слушал внимательно, однако не поддерживал разговора, никогда не говорил по-английски, не расспрашивал о делах Великобритании, и тем более о своем семействе.

Он до самой смерти постоянно носил под платьем на шее серебряный медальон с локоном волос, вероятно, с головы брата, казненного как сторонника дома Стюартов в 1746 году, и девиз «Haud obliviscendum[13]», который доказывал, что отец Гуго даже в тишине монашеской кельи не забывал того, что претерпел дом Редгонтлета.

Серия исторических романов

В. Скотт Опасный замок. Редгонтлет

В. Соловьев Волхвы. Великий розенкрейцер

Э. Орци Лига Красного Цветка

М. Волконский Кольцо императрицы

Д. Мережковский Петр и Алексей

М. Линдау Яд Борджиа

Т. Мильке Гильгамеш

Ю. Тынянов Смерть Вазир-Мухтара

В. Гюго Человек, который смеется

Д. Мордовцев Двенадцатый год

Примечания

1

Старинная монета.

2

Один из королей Шотландии династии Макальпина.

3

Nisi Dominus custodierit civitatem, frustra vigilat, qui custodit eam. – «Если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж». (Псалтырь, Псалом 126.1.)

4

Убийство одного из королей этого рода, Дункана I, Макбетом в 1040 году послужило сюжетом для Шекспира.

5

Яков VI Шотландский, он же Яков I – король Англии и Ирландии.

6

Зачем оглушаешь ты меня своими криками? (лат.)

7

Мятеж в пользу принца Карла Эдуарда в 1745 году.

8

Против намеревающихся покинуть королевство (лат.)

9

В предположении убежать (лат.)

10

По своему званию (лат.)

11

Красная Перчатка (англ.)

12

«Позаботьтесь о том, чтобы вам не пришлось доставлять письмо Беллерофонта» (лат.) Письмо Беллерофонта, то есть письмо, написанное с коварной целью причинить вред его подателю.

13

«Ничего не следует забывать» (лат.)

Content

Вальтер Скотт
Опасный замок

Об авторе

Опасный замок

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Редгонтлет

Часть первая

Письмо I. Дарси Летимер к Аллану Файрфорду

Письмо II. Аллан Файрфорд к Дарси Летимеру

Письмо III. Дарси Летимер к Аллану Файрфорду

Письмо IV. Аллан Файрфорд к Дарси Летимеру

Письмо V. Дарси Летимер – Аллану Файрфорду

Письмо VI. От того же к тому же

Письмо VII. Аллан Файрфорд – Дарси Летимеру

Письмо VIII. Александр Файрфорд к Дарси Летимеру

Письмо IX. Дарси Летимер – Аллану Файрфорду

Письмо X. От того же к тому же

Письмо XI. Продолжение предыдущего

Письмо XII. Аллан Файрфорд к Дарси Летимеру

Часть вторая

Глава I. Рассказ

Глава II. Продолжение рассказа

Глава III. Журнал Дарси Летимера

Глава IV. Продолжение журнала Дарси Летимера

Глава V. Продолжение журнала Дарси Летимера

Глава VI. Продолжение журнала Дарси Летимера

Глава VII. Продолжение журнала Дарси Летимера

Глава VIII. Продолжение журнала Дарси Летимера

Глава IX. Продолжение журнала Дарси Летимера

Глава X. Рассказ об Аллане Файрфорде

Глава XI. Продолжение рассказа об Аллане

Глава XII. Продолжение рассказа

Глава XIII. Продолжение рассказа

Глава XIV. Продолжение рассказа

Глава XV. Рассказ о Дарси ЛЕтимере

Глава XVI. Продолжение рассказа о дарси Летимере

Глава XVII. Рассказ об Аллане Файрфорде

Глава XVIII. Рассказ продолжается

Глава XIX. Рассказ продолжается

Глава XX. Заключение (Письмо доктора Драйдаста к автору «Уэверли»)

Серия исторических романов

Примечания