Николай Дмитриев

Карта царя Алексея

© Дмитриев Н. Н., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Посвящается моему сыну Алексею

Ближе к вечеру в зимний январский день 1667 года перед закрытой по позднему времени рогаткой Москворецкой заставы, зло всхрапнув, остановился резко осаженный коренник первой тройки. На крыльцо караульной избы вышел стрелецкий десятник, окинул взглядом припозднившийся обоз и, неспешно подойдя к облучку головных розвальней, сипловато спросил:

– Кто такие?.. Откуда?

Медвежья полость тут же откинулась, седок какое-то время рассматривал десятника, а потом, явно радуясь окончанию пути, блеснул из-под густо заиндевевшей бороды белозубой улыбкой и весело отозвался:

– Сын боярский Давыдка Бурцев от воеводы Годунова из Тобольска.

Поняв, что на этот раз поживиться не придётся, десятник мотнул головой и наказал караульному:

– Открывай!

Рогатку поспешно убрали, и шедшие цугом тройки одна за другой выехали на засыпанную снегом бревенчатую мостовую. На посаде бурцевские сани сразу оторвались от обоза и, попетляв московскими закоулками, остановилась у Разрядного приказа. Сын боярский поспешно выбрался из розвальней, самолично вытащил большой короб и, держа его обеими руками, прошёл за ворота.

В приказе царила непонятная суета, но доставленный из Сибири короб был принят незамедлительно и приказной дьяк со всем тщанием записал:

«Сего года генваря в 3-й день тобольским сыном боярским Давыдкой Бурцевым доставлен Большой Чертёж[1] с “Росписью”», – и засвидетельствовал своей подписью прибытие столь важных бумаг.

Большой Чертёж и пояснительную Роспись[2] к нему, сделанные по царскому указу стольником Годуновым и представлявшие собой не что иное, как самую полную на то время карту Сибири, «взнёс» к великому государю окольничий Родион Матвеевич Стрешнёв.

Царь Алексей Михайлович имел обыкновение вставать рано утром, молился и обязательно поклонялся иконе того святого, чья память отмечалась в этот день. Потом государь шёл в Думу и до обедни заседал с боярами. После обедни царь выслушивал доклады бояр и приказных людей. Конечно, Стрешнёв хорошо знал этот распорядок, но, сознавая всю важность полученных из Сибири сведений, испросил разрешения прибыть особо. Он даже несколько припозднился, и потому, когда возок окольничего остановился на царском подворье, слюдяные окна хоромин уже желтовато светились.

Входя во дворец, окольничий, доставивший столь важные бумаги, волновался. Он знал про особый интерес царя к этому делу и очень боялся попасть впросак, ежели любознательный Алексей Михайлович начнёт выпытывать подробности. Стрешнёв хорошо помнил, как долго и подробно царь расспрашивал вернувшегося из Сибири Дежнёва и теперь ждал чего-то похожего.

Но всё сложилось на удивление удачно. Едва завидев входящего в палату окольничего, царь, сидевший у стола в кресле польской работы, поднялся, сделал пару шагов навстречу и нетерпеливо спросил:

– Ну, говори, с чем пришёл?

– Воевода Тобольский стольник Годунов исполнил наказ, государь, – с низким поклоном доложил окольничий.

Какое-то время царь рассматривал бумаги, которые Стрешнёв держал в руках, а потом сделал нетерпеливый жест.

– Показывай!

Окольничий прошёл вперёд, развернул на столе принесённый свиток, а рядом выложил толстую книгу «Росписи».

– Вот, государь, изволь сам посмотреть…

Царь подошёл к столу, и тогда Стрешнёв торжественно произнёс:

– Сие, государь, есть Большой Чертёж с клеймами[3] и приложенной к нему Росписью, сиречь первое изображение истинных пределов российских.

Кинув взгляд на развёрнутый свиток. Алексей Михайлович взял в руки Роспись и, листая страницы, отдельные места начал читать вслух:

– …«От Якуцкого острогу по Лене вниз до моря ходу три недели… От Тобольска вниз по реке Иртыше до Самаровского яму дощаником ходу две недели… Где меж слобод Тобольского и Верхоткоского уезда построить какие крепости…»

Алексей Михайлович, явно заинтересовавшись упомянутыми крепостями, перестал читать, заглянул в карту и, увидев там разные значки, вопросительно посмотрел на окольничего. Сразу сообразивший, в чём дело, Стрешнёв, пояснил:

– Там, государь, особые позначки сделаны. Здесь всё записано… – И, сам открыв первую страницу Росписи, прочитал: – «Азбука по чему знать городы и остроги и волости и зимовья и кочевья…»

– А, вон оно что… – Царь бросил на окольничего многозначительный взгляд и углубился в изучение карты.

В палате воцарилась тишина, и Стрешнёв облегчённо вздохнул. Окольничий уловил в глазах царя неприкрытый радостный блеск, вспомнил, что на все возможные вопросы есть ответы в Росписи, и, только сейчас заметив, как тепло в царских покоях, явственно ощутил жар, идущий от муравленой печи…

* * *

По льду широкой заснеженной Двины, от замерзшей пристани до устья Лаи, тянулся хорошо накатанный зимник. Речку Лаю, приток Двины, с давних пор облюбовали корабелы, и чем ближе подъезжали одноконные санки-бегунки, где, закутавшись в шубу, сидел архангелогородский купчина Фрол Михайлов, тем чётче на речном берегу вырисовывались полусобранные корпуса строившихся здесь кочей, ялов и шняв.

Коч[4], заказанный Фролом, стоял в этом ряду третьим. Купец придержал лошадь рядом с уже почти готовым корабликом, вылез из саней и огляделся. Чуть в стороне работные жгли деревянный мусор и грелись возле костра. Завидев купчину, они издали поклонились, а старшина артели, тоже бывший с ними, подскочил к санкам и почтительно заломал шапку:

– По здорову ли, Фрол Матвеич?

– Благодарствую, – ответил купчина и кивнул на высившийся рядом дощаной борт. – Как дело?

– Хорошо, – заверил купца артельщик и показал на приткнутую к борту лесенку. – Не угодно ли посмотреть?

Фрол мельком глянул на креньки коча – небольшие выступы по сторонам невысокого киля, улучшавшие остойчивость на воде и державшие равновесие при одолении волока. Похоже, они прочно упирались в стапель, и купец, неопределённо хмыкнув, стал подниматься на палубу.

Наверху купец обратил внимание на уже тщательно проконопаченные пазы и спрятал довольную улыбку в бороду. Признаться, он не ожидал, что нанятая им по случаю артель корабелов так споро управится с корпусом коча. Фрол хотел было сказать об этом вслух, но, заметив выжидательную позу поднявшегося следом артельщика, сказал:

– Ну, давай показывай, что где…

На свежевыскобленной палубе чётко выделялись три люка, и артельщик уверенно показал на кормовой:

– Тогда прошу сюда…

По почти вертикальному трапу они оба спустились в крошечную каюту, где артельщик, показывая устроенные у обоих бортов спальные места, счёл нужным заметить:

– Рундуки кормщика и подкормщика мы малость пошире сделали, так что, ежели сами пойдёте, то…

– Да нет, – отмахнулся Фрол, – в этот раз не пойду, – и, убедившись, что в кормовой каюте всё сделано как надо, полез наверх.

Осмотром грузового трюма, расположенного по центру судёнышка, Фрол тоже остался доволен и напоследок спустился в носовой люк, который вёл в поварню, одновременно служившую кубриком для команды. Здесь, как и в кормовой каюте, вдоль борта вытянулись объёмистые рундуки, посередине уже был стол и даже печь, предназначенная для тепла и готовки, стояла на месте.

Внутри работы были закончены, и Фрол, похвалив артельщика, вылез наружу. Там он ещё раз осмотрел палубу, отметил про себя, что времени для установки рангоута хватит и пора подумать о снаряжении коча, отправлявшегося в первое плавание.

На обратном пути Фрол прикидывал, как ему лучше распорядиться новым кочем. Два его корабля зимовали на Груманте[5], и по всему выходило, что новый коч вполне можно снарядить «встречь солнца»[6]. Под такие размышления Фрол возвратился в город и, вспомнив, что воевода настоятельно приглашал зайти, решительно повернул в сторону воеводского двора.

Придя на съезжую, чтобы узнать, где хозяин, Фрол неожиданно увидал там воеводу. Он был один, и купчина, сразу же сдёрнув шапку, поклонился.

– Почто кликал?

Стоявший у окна воевода обернулся и, хотя никого из приказных рядом не было, зачем-то снизив голос, сказал:

– Дело неотложное есть, Фрол Матвеич.

Услыхав такое, купчина вздрогнул. Его, нечиновного и худородного, царский воевода назвал по отчеству, а это многого стоило. От неожиданности Фрол даже вспотел и расстегнул шубу. Заметив его растерянность и особо отметив купеческие пальцы, нервно теребившие застёжки, воевода усмехнулся:

– Да ты садись, Фрол Матвеич, в ногах правды нет, – и воевода широким жестом показал купцу на обитую аксамитом[7] лавку.

Зардевшись от оказанной чести, совсем ошалевший Фрол послушно сел, а воевода, явно давая ему успокоиться, выждал какое-то время и заговорил по сути:

– Я тут поспрошал кой-кого, говорят, ты купчина справный и дела твои идут хорошо что с нашими купчишками, что с иноземными. Оттого полагаю, знаешь ты много. И, само собой, людишки нужные у тебя где надо есть, или не так?

Взгляд воеводы упёрся в купца, в глазах у него заиграли весёлые бесики, и Фрол, поняв, куда тот клонит, заёрзал на месте.

– Да как сказать… Оно, конечно…

Выждав, пока купец малость оклемается, воевода продолжил:

– Ты не думай, я в твои дела встревать не буду. Опять же, ежели что, то и помочь могу, но и ты мне, Фрол Матвеич, помоги.

Догадавшись наконец, куда клонит воевода, купец хитровато прищурился:

– Это чем же я помочь-то могу?

– Чем? – Воевода многозначительно помолчал. – А вот чем. Как я понимаю, в Иноземном дворе кой-кто у тебя имеется. Или не так?

Начиная помалу соображать, что к чему, купец прямо спросил:

– Аль узнать чего надо?

– Ой, как надо… – И в первый раз за время разговора воевода улыбнулся.

– Так скажи, сделаем, – теперь купец успокоился и говорил уверенно.

– Да нет, малость не так. – Воевода покачал головой. – Ты, Фрол Матвеич, меня со своим человечком, какой потолковее, сведи, а там далее я уж сам…

Отказываться от такого предложения было просто глупо, и уже всё прикинувший Фрол только молча кивнул…

* * *

Ясачный тунгус Савоська, до этого резво бежавший рядом, вскочил на нарты и взмахнул хореем. Взмах этот не имел цели, потому что на лесной тропе веерная упряжка не годилась, и сейчас все собаки охотника бежали цугом, дружно налегая в алыки длинного потяга.

Вообще-то, тунгуса звали не Савоська, но когда он две зимы тому, первый раз заехав в большое становище лочей[8], остановился у съезжей избы, какой-то здоровенный рыжебородый мужик, показывая на подъехавшего охотника, громко крикнул:

– Робя! Гляди, какой ладный Савоська!

С того дня все лоча стали звать тунгуса Савоськой, да он и сам вскоре привык к этому имени, втайне гордясь, что его сразу выделили из толпы соплеменников. К тому же прямо тогда рыжебородый здоровяк, подойдя к охотнику, по-приятельски похлопал его по плечу и, называя другом, пригласил к себе…

Впереди за кромкой леса показался крутой речной берег, вдоль которого высились массивные стены с башнями, и вожак упряжки без команды прибавил ходу. Собаки, почуявшие жильё, в ожидании кормёжки побежали шибче, и Савоська на всякий случай взялся за остол[9].

Впрочем, тормозить не пришлось. Упряжка с ходу одолела скованную льдом реку, поднялась на косогор и остановилась только возле высокой стрельчатой башни. Въездные ворота были открыты настежь, и хотя возле них днём торчали караульные, останавливать Савоську они не стали, а беспрепятственно пропустили заезжего таёжника в город.

Охотник, уже не раз бывавший тут, хорошо знал, куда ехать, и потому прямиком отправился к детинцу, где были воеводский двор, съезжая изба, церковь, а также хозяйственные постройки, среди которых стоял и амбар из кондовых брёвен, где принимали и хранили собранный ясак.

Савоська заехал в детинец, остановил упряжку, вбил на всякий случай остол покрепче в снег, какое-то время восхищённо смотрел на окружавшие его строения и, только всласть налюбовавшись, не спеша пошёл к широкой, обитой железными пластинами двери.

Замерев у порога, он подождал, а потом заглянул внутрь и негромко позвал:

– Эй…

– Ктой-то там?.. – донеслось из дальнего конца амбара, и навстречу Савоське вышел мужик-приказной, ведавший сбором ясака.

Этот лоча, распоряжавшийся в пушном амбаре, узнал охотника и встретил Савоську как старого знакомого:

– А-а-а, это ты, – и, приветственно помахав рукой, спросил: – Ну, сколько хвостов[10] привёз?

– Многа, многа… – заулыбался Савоська и похлопал рукой тугой кожаный мешок, привязанный к нартам.

– Тогда доставай. Считать будем, и с каждого десятка, значится, лучший соболь.

– Не надо доставать, – заулыбался охотник. – Оно не так делать…

Савоська вытащил мешочек, высыпал перед лочей кучку гладеньких камешков и, хитро сощурившись, пояснил:

– Савоська соболя в мешок класть, один камешек сюда, – он показал на кучку.

Лоча оценивающе посмотрел на охотника, а потом неожиданно рассмеялся:

– Ну, хитрован какой… – и зная, что тунгус не обманывает, кивнул: – Ладно, давай так считать.

Он разровнял кучку выложенных Савоськой камешков, пересчитал и, отложив ровно девять, сказал охотнику:

– Столько хвостов давай…

– Так, так, давать… – Савоська согласно закивал головой и достал из висевшей на боку сумки ровно девять шкурок. – Это ясак…

– Ты смотри, выходит, считать научился, – удивлённо покачал головой лоча и многозначительно поднял вверх палец. – Однако ещё один хвост надо…

– Так, так, надо, – согласился усвоивший порядок Савоська, вытянул из-за пазухи припрятанную там шкурку и показал лоче. – Такой соболь хорош?

Лоча взял шкурку, встряхнул, полюбовался на серебристый мех, глянул, какая мездра, и удовлетворённо кивнул.

– Вот теперь всё правильно…

Сдав ясак, Савоська выдернул остол, присел на нарты и потихоньку поехал из детинца на посад. Здесь, среди пары сотен домов охотник ориентировался плоховато и сначала плутал возле гостиного двора, таможни и промеж добротных купеческих домов, прежде чем выбрался в ремесленную часть, где были кузни, мастерские и жил всякий городской люд.

Возле ладной избы, из волоковых оконцев которой шёл дым, Савоська, узнав место, остановился. Здесь жил его друг, тот самый рыжебородый мужик, который ещё по первому приезду в город наградил охотника новым именем, и с того времени Савоська непременно заезжал к нему.

Они как-то сразу поладили меж собой, и лоча по-дружески помогал Савоське сбывать пушнину и даже покупал для него всё, что нужно в немудрящем охотничьем хозяйстве. К тому же в этом доме Савоську всегда ждали угощение и тёплый приём.

Вот и сейчас, вероятно, заметив остановившиеся у крыльца нарты, хозяин вышел на крыльцо и прямо со ступенек приветствовал охотника:

– О-о-о, друг Савоська приехал! Заходи, у нас как раз шаньги поспели, – и отступил в сторону, подчёркнуто давая желанному гостю дорогу.

Уже через какой-то час охотник, управившись с необычайно вкусными шаньгами, грыз ядрёными зубами желтоватый кусок сладкого камня-сахара, запивая его дивной коричневой водой-чаем, и наслаждался. Конечно, он понимал, что все добытые им шкурки останутся тут, в городе, но соболей и в тайге полным-полно, а здесь у лочей было столько всего, что каждый раз по приезде у Савоськи просто глаза разбегались, наполняя его неискушённую душу радостью…

* * *

Несмотря на мороз, московский люд с самого утра высыпал на улицы и собирался возле Кремля. В этой толпе, стараясь держаться понезаметнее, были и двое иностранцев – уже давненько проживавший здесь Гуго Мансфельд и с ним его новый напарник, всего месяц назад приехавший в Московию Петер Вальд.

Не понимая толком, что происходит, Вальд спросил зачем-то притащившего его сюда Мансфельда:

– Скажи, почему такая толкучка?

– Сейчас сам увидишь, – коротко отозвался спутник, так ничего и не пояснив.

И точно, почти сразу у Спасской башни послышался нарастающий шум, потом на площадь выехали два всадника, и гром литавр возвестил о начале действа. Бесцеремонно толкаясь локтями, оба иноземца протиснулись в первые ряды и увидели, что из ворот выходят стремянные стрельцы[11].

Они шли строем, длинной колонной, по пять человек в ряд. Каждый на правом плече нёс пищаль, держа в левой руке бердыш. Все как один одетые в красные кафтаны с белыми петлицами. В шапках, украшенных оторочкой из лисьего меха, с пулечной сумкой на поясе и белыми берендейками через плечо для «зарядцев с кровельцами»[12].

– Куда это они идут?.. Их же не одна сотня… – обеспокоенно спросил у напарника Петер Вальд.

– Смотр у них, ежегодный… – неотрывно следя за стрельцами, быстро пояснил Мансфельд.

– Какой ещё смотр? – не понял Вальд.

– Из пищалей и пушек стрелять будут, – начал было растолковывать Мансфельд, но, увидев, что стрельцы прошли, отмахнулся: – Смотри давай…

Вслед за стрелецким строем по три человека в ряд ехали разодетые в парчовые одежды бояре, а прямо за ними на белом жеребце и сам царь в красной шапке, унизанной жемчугом и дорогими самоцветами. Народ радостно зашумел, в передних рядах стали валиться на колени, и оба иноземца на всякий случай тут же отступили в глубь толпы.

За государем проехала свита, и уже после из ворот одну за другой пушкари стали вывозить пушки. Сначала провезли мелкие, потом побольше, и стало ясно, что смотр будет не только стрельцам, но и наряду[13]. Самыми последними вывезли два огромных орудия, каждое из которых тянул добрый десяток лошадей, запряжённых цугом. Увидев их, Вальд от удивления закрутил головой.

– Ты посмотри, Гуго, какие монстры!

– Ага, – согласился Мансфельд и охотно пояснил: – Это Лев и Медведь. Самые большие пушки Московии. Ещё в Кремле есть Царь-пушка, преогромная, но только её из Кремля никогда не вывозят. Говорят, она там ворота охраняет…

Вальд проводил внимательным взглядом проехавшее мимо орудие и посмотрел на Мансфельда.

– Я слышал, будто у московитов и многоствольные пушки есть…

– Конечно, только их московиты «сороками» называют. Одна даже стоствольная. В воротах Китай-города стоит, – подтвердил Гуго и добавил: – Это ещё что, у них нарезные да казнозарядные пищали имеются. Одну такую пищаль со стволом длиной больше сажени московиты «три аспида» называют.

– Ты смотри, умельцы какие… – изумился Вальд и быстро спросил: – А на этом смотру их тоже покажут?

– Вряд ли, – покачал головой Мансфельд. – Видишь, это полевые и осадные пушки везут, а «сороки» – те все крепостные. Они да пищали затынные почитай в каждом гарнизоне есть…

Петер Вальд хотел было что-то сказать, но, увидев, как Мансфельд закрутил головой, быстро спросил:

– Ты чего?

– Пушкари… – Мансфельд показал на обслугу, шагавшую за нарядом.

– Что, пушкари? – не понял Вальд.

– Видишь, одеты все теперь одинаково. Раньше такого не было, – ответил Мансфельд.

Петер Вальд присмотрелся. Пушкари тоже, как стрельцы, были одеты в высокие красные шапки и красные же кафтаны, но уже не с белыми, а с синими петлицами.

– Значит, и это тоже… – негромко, вроде как для себя, произнёс Мансфельд, и Вальд тут же поинтересовался:

– О чём это ты?

– А о том, – Мансфельд повернулся к Петеру. – Я прознал, что для пушкарей ввели ежегодное жалованье в два рубля с гривною, одарили каждого штукой сукна и дают ежемесячный паёк в осьмину[14] муки. А теперь ещё и одели…

– Не иначе как наряд больше будет, – заключил Вальд.

– И я так думаю, – согласился Мансфельд и, увидев, что московиты куда-то идут, подтолкнул напарника. – Пошли, дальше смотреть будем…

Толпа народу, в которой как-то затерялись оба иностранца, повалила вслед за царём, и вскоре они все вышли на открытое поле. Здесь загодя были выстроены деревянные срубы, набитые землёй, а чуть в стороне рядком тянулись огромные, то ли привезённые сюда, то ли намороженные прямо здесь, ледяные глыбы.

Шагах в восьмидесяти от мишеней были устроены невысокие подмостки, на которые уже поднялись пищальники. По команде они открыли частый огонь, и облако порохового дыма начало низко стлаться, как туман на болоте. Однако это не помешало стрельбе, и от удара пуль лёд быстро крошился.

Когда глыбы были разбиты, наступил черёд пушкарей. Сначала огонь открыли самые маленькие пушки. Постепенно в дело вступали орудия всё больших и больших калибров, пока наконец не проревели Лев и Медведь. Трижды перезаряжались пушки, и трижды гремели выстрелы по всей линии.

В конце стрельбы прочные срубы сравнялись с землёй, народ радостно загудел, а неотступно следившие за всем этим иностранцы переглянулись.

– Да, – сокрушённо вздохнул Мансфельд, – надо признать, наряд московитов силён.

– Признаться, эти пушки закрывают нам дорогу в Персию, Китай, Индию… – негромко, но со значением сказал Вальд.

– У них есть не только пушки, – заметил Мансфельд.

– Как раз это мне очень хотелось бы выяснить, – Петер Вальд выразительно посмотрел на напарника.

– Я помогу, – обнадёжил его Мансфельд, и оба иноземца начали выбираться из расходящейся толпы.

* * *

Воевода сидел на придвинутой к самому окну лавке и сквозь подслеповатое слюдяное оконце смотрел на реку. Там, где-то примерно на середине, чалая лощадёнка тащила по наезженной колее дровни, и воевода подумал, что ещё немного времени – и речной лёд вздуется, начнёт с гулом трескаться, и за пару дней течение вынесет его остатки далеко в море.

Какое-то время воевода следил за лошадёнкой. Но потом ему это надоело, и он поглядел в другую сторону. Впрочем, и этот вид, открывавшийся из окна, особо не радовал. Конечно, снежный покров скрывал грязь немощёной улицы, а там где обычно было грязнее всего, «на мхах», сейчас всё выглядело белым и чистым.

Вообще-то, сегодня воеводу малость нудило. Раскинувшаяся за окном снежная пустошь, странным образом давила, но воевода только вздохнул. Конечно, и здесь весна на подходе, но он знал, того буйства зелени, какое ему хотелось бы увидеть, тут, на суровом Севере, просто не бывает.

Он вдруг вспомнил Берестечко и как он уходил от преследования казачьей гатью, когда по всему болоту гремели выстрелы, раздавались крики преследователей, а там, где полякам удавалось настичь хотя бы группу повстанцев, немедленно вспыхивала жестокая сеча.

Задумавшись, воевода повернул голову, и ему на глаза опять попалась чалая лошадёнка, словно напоминая, что те славные времена прошли, а сам он, стольник Фёдор Епанчин, бывший десятник казачьего войска Богдана Хмельницкого, теперь по царскому указу всем заправляет здесь.

Громкий шум в сенях заставил воеводу оторваться от созерцания речного льда и посмотреть на входную дверь. За ней кто-то возился. Потом её резко толкнули, и на пороге возникла весьма внушительная фигура.

– Отчего с таким грохотом… – раздражённо начал было воевода, но тут же оборвал себя на полуслове.

Вместо ожидаемого конфидиента в палату ввалился монастырский келарь отец Паисий и, не обратив внимания на то, что хозяин хмурится, сразу заявил:

– К тебе я, воевода, к тебе, дело неотложное…

– Какое такое дело? – воевода сердито воззрился на келаря.

– Знаю я, на Немецком дворе непотребство и бесовщина всякая… – Не ожидая приглашения, келарь уселся на лавку и расправил пятернёй бороду.

– Тебе-то откуда известно стало? – вздохнул воевода.

– Все знают, монахи – и те в трапезной болтать начали…

– Да ты что это? Хочешь, чтоб я на Немецкий двор пошёл порядки устанавливать? – Воевода грозно возвысил голос. – Да они по царскому указу…

– Упаси бог, упаси бог, – замахал руками келарь. – Ведомо нам стало, что купец архангельский Ивашко Евдокимов дом свой на иноземный лад наладил, а теперь ещё капитаны аглицкие да голанские ходить к нему начали, и он, купчишка этот, их бесовскими утехами радует. Опять же, вроде как девок непотребных у себя держит, и они ему по вечерам на цимбалах всяких играют и поют нецерковное.

– Ну так бы и говорил сразу, а с купцом этим я разберусь, – сердито выговорил келарю воевода и махнул рукой. – Ступай, у меня тут и без тебя дел хватает!

Когда отец Паисий ушёл, воевода снова повернулся к окну, но теперь его мысли неотступно вертелись вокруг того, что сказал келарь. Признаться, воевода уже слышал о новых порядках, какие, насмотревшись на иноземцев, начали помалу заводить кое-кто из купцов, но он сам, побывав на Украине, видел многое и зазорным такое не считал.

Решая как поступить, воевода не сразу обратил внимание, на то, что в дверь кто-то осторожно скребётся.

– Эй, кто там, входи! – крикнул Епанчин, и в дверь боком-боком пролез низко кланяющийся невзрачный человечек.

Уже догадавшись, что это и есть ожидаемый конфидент, воевода усмехнулся:

– Ну, а ты кто таков будешь?

– Никишка Яковлев буду, ваша милость. На Иноземном дворе служитель, – негромко ответил человечек и снова низко поклонился.

– Так это ты Фрола Михайлова человек? – приглядываясь к будущему конфиденту, уточнил воевода.

– Я, ваша милость, – человечек кивнул.

– Тогда садись. – воевода милостиво показал на лавку, где только что сидел отец Паисий.

– Благодарствую, – не ожидавший такой ласки человечек ещё раз поклонился уже чуть ли не в пояс и как-то боком присел на самый краешек.

Довольно долго воевода изучающе смотрел на новоявленного конфидента и только потом спросил:

– Так, значит, ты на Немецком дворе служишь?

– Так, ваша милость, – подтвердил тот.

– Тогда скажи мне, а ты всех иноземцев, кто туда прибывает или, скажем, живёт постоянно, знаешь?

– Ясное дело, ваша милость, – деловито доложил Яковлев. – Кто чем торгует, кто с кем знается, кто над всеми купцами старший и всё такое.

– И мне рассказать сможешь? – Воевода сощурился.

– Знамо могу, – заметно другим тоном, гораздо увереннее, ответил Никишка.

Это не укрылось от воеводы, и он, доверительно снизив голос, сказал:

– Ты вот что. Разузнай-ка, что какому купцу надобно.

– В точности вряд ли выйдет, они ж со мной про свои дела речей не ведут, – покачал головой конфидент. – Но ежели что краем уха услышу, передам.

Ответ конфидента понравился воеводе. Было ясно: этот доверенный человек Фрола слов на ветер не бросает, а его внешняя услужливость – не иначе как ловкое притворство. И тогда, почувствовав к нему внезапное доверие, воевода попросил:

– Для начала попытайся узнать, что там в доме купца Евдокимова, у кого иноземцы бывают, делается.

– Узнаю, – твёрдо пообещал Яковлев, и довольный воевода отпустил своего тайного гостя…

* * *

Ясачный приказный Евсей Носков запер пушной амбар на висячий замок, наказал караульному стрельцу беречь собранную мягкую рухлядь пуще глаза и вышел за ворота. Он уже было собрался отправиться восвояси, но, вспомнив, что с утра на воеводском дворе был лай, заглянул в съезжую.

Там, не в пример насквозь промёрзшему амбару, было тепло, и Евсей, решив погреться, сел на лавку. Отчего-то никого из приказных на месте не было, только старший учётчик, разложив поближе к окну свои записи, что-то там вычитывал, беззвучно шевеля губами.

Малость угревшись, Евсей выждал момент, когда учётчик перестанет шептать про себя, и спросил:

– Чего там с утра сегодня было?

– С утра?.. – Учётчик оторвался от дела, глянул на Евсея и, сообразив, о чём речь, пояснил: – Так это ты и сам должон был знать.

– Чего это вдруг? – Евсей завозился на своей лавке.

– Так к тебе же ясак везут, мог бы и заметить.

Евсей сразу же припомнил шкурку, вручённую ему Савоськой вкупе с другими хвостами, которые он неизменно требовал с ясачных, и, пряча беспокойство, поинтересовался:

– Чего это такое я должон был заметить?

– А то, что соболей поменьшало. – Учётчик кинул быстрый взгляд на Евсея и снова уткнулся в свои записи.

– Рази поменьшало? Амбар вон завсегда полный… – Евсей изобразил удивление. – Ясак как везли, так и везут.

– Ясное дело, везут, – согласился учётчик. – Только в прошлый год, по сравнению с нонешним, больше было, а про позапрошлый и говорить нечего…

– Вон оно что… – Евсей облегчённо вздохнул и вроде как посочувствовал: – Оно конечно…

Теперь, уяснив, что утренний лай его вроде особо не касался, Евсей, малость успокоившись, подождал немного и осторожно спросил:

– Лаялись, лаялись, а чем закончили?

– Если б то закончили. – Учётчик оторвался от своих записей и вздохнул. – Воевода наш слезницу государю послать собрался, мол, соболь в тайге кончается, так нельзя ли смилостивиться ясак понизить.

– А ну как к весне у нас недобор выйдет? – испугался Евсей. – Тогда что?

– Всяко может быть… – уклончиво сказал учётчик, после чего снова уткнулся в свои бумаги, и Евсею не осталось ничего другого, как выйти вон.

Торопливо убравшись с воеводского двора, Евсей пошёл было вкруговую, но потом ноги сами понесли его в конец улицы, где жил его давний приятель по городовой росписи затынщик[15] Томило Пушник. Евсей так спешил, что даже запыхался и рядом с избой Пушника остановился для малой передышки.

Собираясь с мыслями, Евсей как-то по-новому глянул на жильё Томилы. Большая изба в два окна на улицу отличалась от других строений тем, что под высокой шатровой крышей была устроена светёлка со своим, уже третьим, окошком. Да и ворота, что вели за бревенчатый заплот во внутренний двор, украшали два резных столба с опять же резной перекладиной сверху.

Отдышавшись, Евсей повернул железное кольцо, открывавшее щеколду, зашёл во двор и увидел на крыльце вышедшего ему навстречу Томилу. Рыжебородый Томило, друг тунгуса Савоськи, сразу обратил внимание на встрёпанный вид Евсея и в миг озаботился:

– Ты чего прибёг?

– Надо, значит… – сердито обрезал Евсей и, поднявшись на пару ступенек, в упор посмотрел на Томилу. – Скажи, тунгус Савоська у тебя был?

– Знамо дело, был, – пожал плечами Томило.

Надо сказать, что приятели совместно прокручивали то одно, то другое дельце с мягкой рухлядью, и сейчас Томило никак не мог взять в толк, отчего так всполошился Евсей. А тот, ничего не объясняя, продолжал выспрашивать:

– Сколько хвостов оставил?

– Девяносто, как всегда, всё, что у его было. – Наконец-то сообразив, что что-то не так, Томило забеспокоился: – Аль случилось чего?

– Пока ничего, но может… – вздохнул Евсей.

– Так ты, того, давай заходи, – засуетился Томило, настежь открывая дверь.

– Погодь… – остановил его Евсей. – Здесь скажу, с глазу на глаз. Понимаешь, с ясаком вроде как недобор выйдет.

– Ну и что? – усмехулся Томило. – Пускай воевода из своих доходов добавит, наворовал, чай, изрядно.

– Не, не то, – покачал головой Евсей. – Тут такое дело, государю он отписал про это, а раз так, значит, недобор на всех разложить могут с кого сколько, а у тебя изба вон справная, уразумел?

– Уразумел… – Томило только теперь сообразил что к чему…

– Вот и ломай голову, как быть, – вздохнул Евсей.

– Да оно верно, обмозговать надо… – растерянно протянул Томило и рукой показал приятелю, чтоб заходил…

* * *

Рабочий кабинет царя Алексея Михайловича был невелик. Парные окна, возле которых стоял фигурный стол с загодя разложенным там Большим Чертежом, давали достаточно света, и нужды зажигать свечи не было. Вдобавок стены не покрывала роспись, и лишь вокруг оконных полукружий шёл яркий орнамент, в то время как сводчатый потолок был просто чисто выбелен.

Напротив окон, у стены, высилась зеленоватая трёхступенчатая изразцовая печь, а чуть в стороне от неё, прямо на полу стоял большой медный глобус английской работы, искусно вделанный в деревянную круговую подставку, позволявшую по мере надобности свободно вращать его.

Царь неслышно прохаживался по полу, сплошь затянутому толстым красным сукном, время от времени задерживаясь возле печи, чтобы получше рассмотреть изразцы с грозными львами на каждом, и ждал. Должны были быть особо доверенные из верхних. Они, как и полагалось, пришли все разом.

Теперь в кабинете кроме царя были его верный постельничий Фёдор Ртищев[16], новый глава Посольского приказа Ордын-Нащокин[17], только что заключивший Андрусовское перемирие[18] с Польшей и пожалованный за это боярством, а также Родион Стрешнёв, внесший недавно во дворец Большой Чертёж.

Когда после чинных поклонов и приветствий вошедшие, выжидательно глядя на царя, умолкли, Алексей Михайлович прошёлся из угла в угол, потом остановился у стола, где лежала развёрнутая карта, и, подозвав всех, сказал:

– Вот смотрите, это старанием Годунова со товарищи исполнен и доставлен нам Большой Чертёж государства нашего, дабы все пределы его, пути и города можно было зримо представить.

Стрешнёв, неоднократно видевший карту, остался на месте, а Ртищев и Ордын-Нащокин подошли ближе. Какое-то время они молча рассматривали испещрённый пометками лист, а потом Ртищев (хотя и он видел карту раньше) восхитился:

– Вот оно какое, государство Российское!

Ордын-Нащокин, вглядевшись, в тон ему добавил:

– Да, это уже не прежняя Московия…

Все уже как-то по-новому взглянули на хитросплетение речных линий, россыпь значков, обозначавших города, на пояснительные клейма по сторонам, и после паузы опять-таки Ртищев заметил:

– Пути торговые теперь все уяснить можно…

– И каким же, по-твоему, главным быть? – поинтересовался царь.

– Прежде всего, разумеется, Персия, – подумав, ответил Ртищев. – Вон богатые купцы армянские, поскольку владетель ихний, шах Аббас, им не препятствует, просят дозволения государя возить шёлк не через магометанскую Турцию, а через единоверную Москву.

– Опять же тракт Сибирский посчитать бы не мешало, – глядя на карту, раздумчиво сказал Ордын-Нащокин. – Поскольку оттуда, чтоб казну пополнить, сюда мягкая рухлядь идёт, за которой иноземцы к нам ездят…

Выслушав их, царь на время отвлёкся от карты, подошёл к стоявшему в стороне глобусу, покрутил его так, чтоб стала видна помеченная на нём Сибирь, и явно со значением произнёс:

– Ежели на сие изделие поглядеть да вдобавок умом раскинуть, то нет нигде иных держав, равных нашему царству…

Все помолчали, обдумывая сказанное государем. А потом молчавший до сих пор Стрешнёв удивлённо охнул:

– Выходит, теперь мы первые, государь?

– Это ещё утвердить надо. – Царь снова покрутил глобус.

– Сие через торговлю успешную подтвердить можно… – начал было Ордын-Нащокин, но царь перебил его:

– Для торговли морской выход иметь надо. В Архангельске вон одни иноземцы имеют выгоду, да опять же и далековато это…

– Так вроде же с герцогством Курляндским договориться хотели давеча. Чтоб, значит, наши корабли торговые в Риге или ещё где держать свободно, – негромко напомнил Стрешнёв.

– Не то это, не то! – с жаром возразил Ртищев. – Вон после Андрусова часть Украины наша, значит, через Дикое поле к тёплым морям идти надо. Опять же турок с татарами крымскими всенепременно теснить надобно.

– Так, – царь очень уж внимательно и даже вроде ласково посмотрел на Ордын-Нащокина. – Ну а ты что скажешь?

– Оно всё так, – согласился с царём боярин, но сразу осторожно добавил: – Я вот прожект один имею.

– Это какой же? – заинтересовался царь.

– Иноземцы, вон, раз за разом просят дозволить товар ихний через Московию везти, только нам от того выгода малая, а вот ежели разрешить им только у границ торговать, чтоб дальше товар уже наши купцы везли, думаю, немалая выгода-то и им, и державе прибыток будет…

– Да о богатстве государства нашего печься надобно, – согласился царь и задумчиво покрутил глобус…

* * *

Воеводу простудно трясло. Где его угораздило подхватить такую сильную горячку, Епанчин не знал. Разве что, когда намедни, он, разгорячённый квасным паром, выскочил из жарко натопленной баньки и плюхнулся прямо в ближайший сугроб. Однако Епанчин проделывал такое не единожды, и от этих выходок прежде только сильнее играла кровь.

Правда, сейчас воеводе было уже за тридцать, начали побаливать старые раны, и, вероятно, пришло время сиганье из парной в сугроб прекратить. Впрочем, такие мысли выздоровлению не способствовали, и воевода всё сильнее кутался в медвежью шубу и жался поближе к полыхавшему в камине огню.

В какой-то момент он придвинулся слишком близко, и внезапно вырвавшийся из устья язык пламени заставил воеводу дёрнуться. Епанчин поёжился и сердито поглядел на дверь, совсем недавно закрывшуюся за аглицким лекарем, нежданно-негаданно заявившимся к нему с Немецкого подворья.

Как иноземцы прознали про его болезнь, воевода не мог взять в толк, но гнать лекаря не стал. Он даже покорно выпил предложенное тем на удивление духовитое снадобье, а вот его совет лечь в постель и приложить к ногам горячие кирпичи Епанчин пропустил мимо ушей.

Высказав на прощание, что у досточтимого пациента скорее всего горячечная лихоманка, лекарь откланялся, а воевода, едва доброхот ушёл, кликнул служку и приказал немедля приготовить ему горячий малиновый отвар погуще, а как будет готов, тотчас нести.

Сейчас же, кутаясь в шубу и поглядывая на огонь, воевода ждал, когда же наконец нерадивый служка принесёт целебный напиток, от которого обязательно должно полегчать. Заморский бальзам, каким пользовал его лекарь, не вызвал у воеводы доверия, и, как оказалось, зря.

Епанчин и сам не заметил, как изматывавшая его дрожь мало-помалу утихла, воевода угрелся и даже стал малость клевать носом. В один из таких моментов внезапной сонливости ему вдруг привиделся палац в окружении цветников и что он сам подъезжает к нему верхом.

Цокот копыт был настолько явственным, что воевода вскинул голову и вдруг осознал, что это всего лишь осторожный, но настойчивый стук в дверь. Видимо, малину наконец-то приготовили, и воевода, уже заждавшийся целебного питья, сердито рявкнул, подгоняя нерадивого служку:

– Какого лешего колотишь? Тащи живей!

– Тащу, ваша милость, тащу… – тут же послышалось от двери, и на пороге, к вящему удивлению Епанчина, неслышно возник не ожидаемый служка, а нивесть откуда взявшийся конфидент.

От неожиданности воевода помотал головой и, только уяснив, что это ему не привиделось, вызверился:

– Никишка, я ж тебе строго наказывал, чтоб ты сюда ни ногой, а ты, вражий сын, как посмел?

Епанчин прямо кипел от злости, но конфидент, дождавшись, пока воевода выдохнется, уверенно возразил:

– Напрасно гневаетесь, ваша милость. Я наказ ваш сюда не являться завсегда помню и сполняю в точности.

– Так что же ты… – начал было воевода и закашлялся.

Выждав, пока кашель отпустит болящего, Никишка объяснил:

– Мне наказано в подарок вашей милости от Немецкого двора мальвазию принесть, чтоб, значит, ваша милость скорей одужала.

– Мальвазию?.. Какую ещё мальвазию? – Епанчин не сразу сообразил, о чём речь, но потом недоверчиво сощурился: – А где же она?

Руки у Никишки и впрямь были пустыми, но он проворно отступил за порог и сразу вернулся, держа перед собой весьма вместительную, оплетённую для большей сохранности лыком, бутыль. Увидев её, воевода довольно улыбнулся, взял с каминной полки обливную кружку, выплеснул прямо на пол бывшие в ней остатки воды и, благожелательно усмехнувшись, приказал:

– Ну, наливай…

Никишка проворно подскочил и ловко наполнил подставленную кружку. Епанчин с наслаждением хлебнул вина и, прикрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Добрый глоток мальвазии подействовал умиротворяющее, и после продолжительной паузы воевода спросил:

– Ты мне, Никиша, скажи, с какого-такого дива купцы иноземные о моём здоровье печься начали?

– Ключики к вашей милости подобрать пробуют, – быстро, будто он заранее ждал такого вопроса, ответил Никишка и обстоятельно пояснил: – Тот, что допреж вас тут был, лихоимничал зело, утеснял иноземцев по-разному, а ежели что не так, государевым именем грозил совсем им сюда ход закрыть. Ну и само собой, брал опосля такой острастки по-крупному.

– Ну да, за что и выгнали, – плотней запахивая шубу, хмыкнул Епанчин.

– Истинно так, – с готовностью подтвердил Никишка и сообщил главное: – А ещё я, ваша милость, слыхал, что купцы промеж себя про вас говорили.

– И что? – насторожился Епанчин.

– Ваша милость про купца здешнего Ивана Евдокимова спрашивали? – вопросом на вопрос ответил Никишка.

Епанчин не забыл, что именно этого купчишку, заявившись на воеводский двор, поминал зловредный келарь, почём зря костеривший иноземные нравы, и сердито поторопил конфидента:

– Ты не меня спрашивай, дело говори…

– Так я и говорю, – поспешно заверил Епанчина Никишка. – У Евдокимова, значит, иноземцы в гостях бывают и задумка у них есть, чтоб и ваша милость туда заглянули, вроде по какой надобности, а уж они ублажить постараются…

– Ублажить, значит, хотят… – с усмешкой повторил воевода и милостиво кивнул конфиденту. – Ну, молодец, ступай…

Никишка благодарно поклонился, поставил бутыль с вином возле воеводского кресла и попятился к двери…

* * *

Сруб литейной мастерской, сложенный из кондовых брёвен в опасении возможного пожара, наполовину был вкопан в землю. Дым от плавильной печи серой пеленой висел под потолком, медленно уходя через волоковые оконца, а над широкой лавкой, на которой стояли приготовленные к заливке формы, был растянут дерюжный полог, защищавший от сыпавшейся сверху мелкой золы.

В стене, рядом с лавкой, чтоб дать побольше света, имелось широкое, вчетверо больше обычного окно, и переплёт у него был не мелкий, как везде, а наоборот, насколько возможно, крупный, позволявший вставить туда нарочно подобранные широкие слюдяные пластины.

В большой плавильной печи, занимавшей почти треть клети, весело гудело пламя, и хозяин мастерской, литейщик Якимко Городчиков, то и дело подбрасывал в топку древесный уголь. От того пламя поначалу чуть утихало, потом снова разгоралось, и тогда Якимко озабоченно приглядывался к тиглю, на глаз определяя, не пора ли начать очередную разливку.

Наконец, уловив едва заметное изменение цвета расплава, мастер решил, что греть довольно, и, ловко выхватив железными щипцами тигель из печи, начал сноровисто заливать формы. Едва сверху в литнике показывался раскалённый докрасна металл, Яким сноровисто переносил тигель к следующей форме и довольно быстро заполнил все.

Теперь следовало подождать, пока металл в формах застынет, и мастер, вернув пустой тигель на место, пока особой работы не было, решил сделать передышку. Он тщательно вытер руки и, особо не одеваясь, поскольку и так был в поддёвке, по забранным деревом земляным ступенькам вышел наружу.

От литейки Городчикова, стоявшей несколько обособленно на краю посада, чуть ли не весь город был хорошо виден. Четырёхстенный, пятибашенный, занявший наволок[19] у слияния двух рек, он высился над кручей, подмываемой Тазом, в то время как на низком берегу Мангазейки была устроена пристань.

Стояла тут Мангазея[20] седьмой десяток лет, и срубили её в береженье от частых набегов торговых, лихих и прочих охочих людей, которые «воровством на себя взимали дань с местной самояди, а сказывали, что на государя». И теперь городовые стрельцы во главе с воеводой следили, дабы северянам обид и тесноты не было, а весь ясак чтоб везли в казну.

Поначалу купцы добирались сюда морем и по рекам через Ямальский волок. Осенью у пристани собирались десятки кочей, и там шёл торг мягкой рухлядью. Однако иноземцы тоже прознали дорогу, и тогда царским указом морской ход в Мангазею закрыли, оставив только путь посуху, где таможня строго следила за провозом мягкой рухляди.

Якимко посмотрел на пустующую пристань, вздохнул и, обернувшись, чтоб идти назад в свою мастерскую, заметил, что, похоже, к нему кто-то спешит. Человек был одет не по-зимнему в опашень, и потому Якимко не сразу признал в нём обычно сидевшего на воеводском дворе хорошо известного ему сборщика ясака Евсея Носкова, который отчего-то заметно торопился.

– И куда так борзо? – усмешкой встретил своего старого знакомца мастер.

– К тебе, куда же ещё, – перевёл дух Евсей и пояснил: – Узнал, что ты сам тут, вот и поспешал, пока лишних ушей нет.

– Оно конечно, лишние уши ни к чему, – согласился с Евсеем Городчиков и, указывая на ступеньки, позвал: – Идём-ка в тепло.

Уже в литейке, стоя возле пышущей жаром печи и глядя на явно обеспокоенного приказного, мастер спросил:

– Ты чего всполошился?

– Есть отчего. – Евсей зло выругался и пояснил: – Воевода в Москву слезницу отправил. Отписал государю, что самоядь-де мало соболя возит, и не будет ли ему, воеводе, какого-никакого послабления.

– Вон оно как… – Яким догадался, в чём дело, и, не удержавшись, поддел Евсея: – Боишься, чтоб воевода твой собственный амбар не объясачил?

– Опасаюсь, – согласно кивнул Евсей и сокрушённо покачал голой. – Но всё равно, пускай хоть всю мягкую рухлядь из города выберет, толку не будет, соболя от прежних времён и впрямь поменьшало.

– Да-да, – посочувствовал Евсею Яким. – Ежели так будет, тебе с дружком твоим, Томилой Пушником, туго придётся.

Евсей не обратил никакого внимания на то, что Яким осведомлен об его делах, и, продолжая гнуть своё, сердито заявил:

– Тебя оно тоже касаемо. – Евсей кивнул на лавку, где рядком стояли остывающие формы. – Кому поделки свои продавать будешь?

До Якима только теперь дошло, что оно вправду так может статься, и он растерянно посмотрел на Евсея:

– Так что же делать?

– Поначалу обсудить всё надобно, – уверенно заявил Евсей и уточнил: – Ты, как мне ведомо, с золотых дел мастерами знаешься. Скажи, старшой ихний, Третяк Желвунцев, тебе хорошо знаком?

– Знамо дело, – заверил Евсея Яким. – Так что с того?

– А то, – принялся вразумлять тугодума Евсей. – Переговори с ним, а опосля соберёмся все разом и обмозгуем, как быть.

– Чего не переговорить? Это можно, – ответил Яким и, вспомнив про дело, начал подсыпать в печь уголь…

* * *

Вечер на Кокуе, отдельной Немецкой слободе Москвы, выдался тихим, и прогуливавшийся тут Петер Вальд с удовольствием посматривал по сторонам. Дома здесь никак не походили на почерневшие от времени бревенчатые избы московитов, и светлая штукатурка их стен, прорезанная наискось оставленными снаружи балками, даже создавала особое настроение.

Во всяком случае, любой иноземец, живший в слободе, возвращаясь домой, мог представить себе, что сейчас он не здесь, в дикой Тартарии, а в милой сердцу Вестфалии или Тюрингии, где даже зимой заснеженные дорожки посыпаны жёлтым песочком, чтоб ноги пешеходов не скользили по наледи.

Недавно приехавший в Московию Петер Вальд чувствовал это особенно остро. Сейчас, ёжась от непривычного морозца, он шёл вдоль цепочки таких приятных домиков, глядел по сторонам и думал, как всё будет дальше. Ведь, как говорили жившие здесь подолгу иноземцы, в Сиберии морозы ещё круче, а поскольку он был присланный сюда соглядатай, ему позарез требовалось разузнать, можно ли воспользоваться торговыми путями, проходящими через эти дикие земли.

Впрочем, размышляя о морозе, Вальд уходил от сути и намеренно обманывал сам себя. Конечно же, он знал, что вопрос о проходе через Московию в тот или иной край надо решать с боярами или даже с самим царём, но пока, пытаясь подступиться к делу, Петер напрасно ломал голову.

До дома, где обосновался Вальд, оставалось всего ничего, когда он услышал, что сзади его кто-то догоняет. Петер обернулся и с удивлением узнал идущего за ним следом своего знакомца Мансфельда. Вальд подождал, пока Гуго поравняется с ним, и, заметив, что тот спешит, спросил:

– Куда так торопимся?

– Домой, конечно, – Гуго приостановился и пояснил: – Ты вроде не знаешь, что московиты нас сторонятся, а вечером, того и гляди, какой-никакой простолюдин и крикнуть может: «Кыш на Кокуй!»

– Они что, все так? – Вальд тоже остановился. – Или и другие есть?

– Это какие, чтоб нас не сторонились? – уточнил Гуго и сразу ответил: – Да сколько угодно. Только одни больше, другие меньше с нами знаются, а есть и такие, что вообще б отсюда уехали.

– Неплохо, неплохо… – пробормотал Петер и принялся энергично тереть изрядно замерзшую щёку.

– Сам-то чего домой не идёшь, холодно же? – посочувствовал ему Мансфельд.

– К русским морозам загодя хочу привыкнуть, – отшутился Вальд.

– Что, никак в вояж какой собрался по Московии? – тоже, вроде как в шутку, предположил Мансфельд.

– С вояжем никак не выйдет, – сокрушённо вздохнул Вальд. – Царь московитов по этому делу строг.

– Жаль, – тоже вздохнул Мансфельд. – Вояжи могли быть знатные…

– Да, – неожиданно вспомнил Вальд. – Прошлый раз, когда мы на смотру были, ты мне помочь обещал.

– Что, разве с вояжем? – удивился Гуго.

– Нет, конечно, – успокоил его Вальд. – Тогда мы говорили, что московиты торговые пути перекрыли, но я для начала хотел бы выяснить точно, куда эти пути есть, что мешать может, ну и вообще…

– Тогда пошли, – подтолкнул Гуго приятеля. – А то стоя замёрзнем.

Какое-то время иноземцы шли молча, но потом Вальд не выдержал и снова напомнил Гуго его обещание:

– Так ты узнал что-нибудь?

– А что тут узнавать… – Гуго прикрыл обеими ладонями торчавшие из-под шляпы уши и, только подождав, пока они малость согреются, продолжил: – Основных путей, что нам интересны, всего три. В Персию, Индию и Китай. В Персию через Хвалынское море переправляться надо, и ещё, как я узнал, московиты там вроде с армянами договариваются, в Индию можно посуху и, само собой, в Китай до Кяхты, откуда московиты китайский чай сюда возят.

– Ясно… – Вальд немного подумал и потом уточнил: – Ну, как мне ведомо, в Индию проторенных дорог нет, с Персией тоже, видно, не выйдет, остаётся Китай или, если получится, про Сибирь разузнать побольше.

– Ну отчего только так? – неожиданно возразил ему Гуго. – У меня вон один ушлый подьячий в знакомцах ходит. Весьма осведомлённый. Уверяет, что бывали московиты в Индии, причём шли посуху. Говорил, даже письменное описание дорог, сделанное каким-то купцом, у них в приказе имеется.

– Приказной московит? – оживился Вальд и немедленно предложил: – А может, сведёшь меня с ним? Я русский язык понять могу, да и сам по-ихнему мало-мало шпрехать тоже…

– Этого не понадобится, мой подьячий три языка знает, – Гуго задумался. – Познакомить, конечно, можно, вот только как вам встречу устроить…

Сразу уловив, отчего Мансфельд вроде бы колеблется, Вальд с неким намёком предложил:

– Пошли ко мне, там за столом всё обсудим…

– Ладно, – понимающе усмехнулся Гуго, и они оба, свернув на боковую дорожку, пошли к дому Вальда…

* * *

Старшина артели, обойдя вокруг, старательно осмотрел стоявший носом к воде готовый коч, глянул на густо смазанные ворванью салазки, снял шапку и, перекрестившись, махнул своим.

– Начинай, ребята!

Стоявший чуть в стороне Фрол отступил подальше и окинул взглядом приготовленный к спуску кораблик. Судёнышко вышло ладным. Это был большой коч не с двумя, а с тремя мачтами и длинным бугшпритом, позволявшим в случае надобности нести дополнительный кливер.

Сдвинутый несколько назад трюмный люк дал возможность разместить на палубе малую лодку. Идущая же вдоль верхнего края борта общепринятая яркая цветная полоса была не сплошной, а представляла собой непрерывную цепочку из синих, белых и красных треугольников.

По команде артельщика корабелы дружно выбили упоры, державшие корпус на стапелях, коч слегка просел, вздрогнул, сдвинулся с места, а потом всё быстрее и быстрее начал сползать в реку. Затем, раскидывая две крутые волны, нос судёнышка глубоко нырнул, бугшприт почти коснулся поверхности, но всё обошлось. Коч легко сошёл со стапелей и закачался на свободной воде.

Убедившись, что всё прошло гладко, артельщик обратился к купцу:

– Ну, Фрол Матвеич, принимай работу.

– Рано ещё. – Фрол спрятал в бороде довольную улыбку. – Вот закончите оснастку, вот тогда – да…

– Это мы скоренько, – весело заверил купца артельщик и побежал к урезу, где его люди уже принялись швартовать только что спущенный на воду коч.

Какое-то время Фрол следил за их работой, а потом глянул на реку и заметил быстро приближающийся косой парус. Сначала Фролу показалось, будто это чья-то рыбачья лодка, но присмотревшись, он, понаторевший в морском деле, чётко определил, что на подходе голландский бот.

Пока Фрол недоумённо прикидывал, кто это, парус опал, подошедший через какое-то время бот ткнулся носом в берег, и оказалось, что там, сидя на корме, управляется со шкотами всего один человек, хорошо известный всему Архангельску опытный мореход, кормчий Епифан Стоумов.

Пока Фрол недоумённо прикидывал, что привело кормчего в Лаю, тот вылез на берег и, подойдя к купцу, заломил шапку.

– По здорову ли, Фрол Матвеич?

– И ты здрав буди… – ответил Фрол и, не зная, отчего тот здесь, выжидательно посмотрел на кормчего.

Однако Епифан сначала придирчивым взглядом окинул спущенный на воду коч и только после этого пояснил:

– Слыхал я про твой кораблик, вот и не утерпел, решил сам глянуть…

– Ну и как он тебе? – усмехнулся Фрол.

– Хорош, – заключил кормщик. – Вот только не великоват ли? На волоке с ним не иначе маета будет.

– Такой коч совсем не для волока, – возразил Фрол. – То не дело – судно по суху руками таскать.

– Это верно, – немного подумав, ответил кормчий и вдруг предложил: – Ты, Фрол Матвеич, видать, сюда на веслах пришёл, но, может, со мной обратно?

Предложение было сделано точно неспроста, и Фрол, явно колеблясь, заметил:

– Так вроде ветер неподходящий…

– Ничего страшного, – заверил купца кормчий. – Мой «голландец» и при противном ветре хорошо ходит.

– Ну ежели так… – соглашаясь, протянул Фрол и, последний раз окинув взглядом опустевший стапель, пошёл к боту.

Подождав, пока Фрол усядется, Епифан, ни к кому за помощью не обращаясь, сам оттолкнул бот от берега, прыгнул на корму и взялся за румпель. Лавируя против ветра, он вывел бот из Лаи в Двину и круто положил руль на борт. От резкой смены курса потерявший ветер парус заполоскал, но почти сразу опять наполнился, позволив взять курс в сторону Архангельска.

На реке боковой ветер заметно усилился, однако Епифан умело повернул парус круче, после чего уже бывшее тугим полотнище натянулось ещё сильнее, и бот, кренясь, стал так набирать ход, что Фрол даже услышал, как за пером руля начала журчать вода.

– А неплохо идём, – усмехнувшись, заметил Фрол и выжидательно посмотрел на кормщика, ловко управлявшегося со снастью.

Купец хорошо понимал, что Епифан, конечно же, заявился на плотбище[21] совсем не попусту, и теперь ждал, что тот ему скажет. И точно, кормщик, вроде как между прочим, поинтересовался:

– Скажи, Фрол Матвеич, новый коч к норвегам отправишь или как?

Фрол тоже имел на кормщика свои виды и потому ответил правду:

– Поначалу к норвегам, а уж потом…

– Ну потом, ясное дело, на Грумант, – предположил Епифан и добавил: – Ведь твои кочи только туда и ходят.

– Оно так, – согласился Фрол и, вроде как раздумывая, сказал: – Только я думаю, и в океане дорога есть…

Купец не договорил, но Епифан сразу понял, что именно имелось в виду, и, не скрывая своего интереса, спросил:

– Фрол Матвеич, неужто новый коч встречь солнца решил отправить?

– Само так, – не колеблясь подтвердил Фрол. – Уверен, не иначе по открытой воде путь должен иметься.

– Конечно, должен, – с жаром поддержал его Епифан.

– Значит, пойдёшь кормщиком на новом коче? – оборачиваясь, спросил Фрол и, увидев, как Епифан согласно кивнул головой, улыбнулся…

За столом в светёлке у Томилы Пушника сидели четверо. Сам хозяин был здесь не как простой затынщик, а как известный в городе торговец мягкой рухлядью. Тут же был и его напарник по пушному делу, приёмщик ясака с воеводского двора Евсей Носков. Двое других мехом не занимались, но выделялись по иной части. Это были хозяин литейной мастерской Якимка Городчиков и пришедший вместе с ним ювелирных дел мастер Третяк Желвунцев.

Собравшиеся напряжённо молчали и, хотя перед ними красовался штоф оковытой, украшенный обливным орнаментом, в окружении тарелей с рыбными пирогами, морошкой да строганиной, никто пока не притрагивался к угощению. Здоровенный чернобородый литейщик смотрел на сидевшего напротив такого же крепкого затынщика, отличавшегося от мастера разве что только своей ярко-рыжей бородой, а воеводский сборщик ясака исподтишка приглядывался к самому старшему из собравшихся, совсем уж седому ювелиру.

Признаться, он-то и интересовал Евсея больше всего. Что касалось двух других, то он знал их достаточно хорошо, а вот с Желвунцевым ему так близко встречаться не приходилось, и сейчас приказной на всякий случай ещё раз вспоминал, что ему приходилось слышать о мастере.

Сам же старый Третяк Желвунцев, зябко кутаясь в богатую меховую накидку, покрутив головой из стороны в сторону, не спеша осмотрел уютную светёлку и с явным одобрением сказал хозяину:

– А ничего хороминка…

– Что, понравилась? – поддерживая разговор, с готовностью отозвался затынщик.

– А почему ж не понравиться? – Ювелир ещё раз, словно проверяя самого себя, глянул вокруг. – Опять же, воздух чистый, дыма не слыхать вовсе.

– А ему откуда тут взяться? – охотно пояснил затынщик. – Ход отдельный, дым сюда не попадает. Правда, малость прохладней, чем в поварне.

– Так нам и не привыкать к морозам-то, – вмешался в разговор Евсей и первым потянулся за штофом.

Сноровисто налив всем оковытой, он хитро поглядел на собравшихся и, вроде как со скрытым намёком, сказал:

– Ну что, можно и принять, во здравие…

Евсей лихо опрокинул чарку, а Томило, спохватившись и вспомнив про свои обязанности хозяина, засуетился:

– Вы ешьте, ешьте…

Гости не заставили себя особо упрашивать, и какое-то время в светёлке молчали, но потом мастер-ювелир ёще раз глянул кругом и похвалил хозяина:

– Хитро придумано, хитро… – а потом не без умысла добавил: – Ну раз ты такой таровитый, то не мешало б и хоромину побольше завести…

– Оно бы, конечно, так, можно и больше, можно даже с подклетью, – согласился Пушник и вздохнул: – Знать бы только, как оно дальше будет…

– А что оно дальше. Как-то оно будет…

Говоря так, осторожный ювелир сделал вид, будто не знает, зачем они собрались, но хмель уже мало-помалу начал развязывать языки, и Евсей, сразу переходя к сути, сказал напрямую:

– Соболя в тайге поменьшало, сбор не тот, что прежде, ну и вообще…

Он не договорил, но все и так поняли, про что речь, и Третяк, перестав скрытничать, поддержал:

– Оно верно, в прежние времена у нас и народу тут тысячи были, а сейчас город – и тот хиреть начал…

Теперь, когда за столом наконец-то заговорили по делу, вмешался и помалкивавший до поры Яким.

– Я помню, сколько тогда на реке кочей было, и оборот знатный… – Он сокрушённо помотал головой. – Вот бы вернуть…

– Так на Ямальский волок запрет, – напомнил Евсей.

– Ну и что? – посмотрел на него Якимко. – Рекой от моря тоже путь есть…

Что он имел в виду, всем было ясно, но только Томило высказался вслух:

– Вот ежели б иноземцев сюда пустили, торговля б другая пошла…

– Воевода воспрепятствует, – напомнил Евсей.

– Что воевода, – разгорячился Пушник, – государю отписать надобно!

– Пустое, – остановил его старый Третяк. – Но можно и иначе повернуть…

– Это как же? – Все посмотрели на старика.

Видно было, что старый ювелир отчего-то колеблется, но в конце концов решившись, он пожевал губами седую бороду, вздохнул и начал:

– Я вам вот что скажу… Лет тридцать назад двое здешних воевод враждовали. Город ходуном ходил от их распри. Дошло до того, что дрались меж собой оружно. А когда посадским стало невмоготу, собрались лутчие люди и составили Одиначную Запись, чтоб стоят друг за друга до конца, но воеводскую распрю укоротить. Чтобы, значит, воеводы впредь со всяким оружием ходить не велели и над городом никакой порухи не делали. Вот так-то и стишили буйных…

Старик умолк, снова задумчиво пожевал бороду, и тогда, не удержавшись, Томило воскликнул:

– Это что ж, мир выступил против безлада, в городе учинённого от воеводского несогласия?

– Само так, само так… – согласно покивал головой ювелир. – Мир-то он завсегда главнее…

– Так это как же, – Томило по очереди посмотрел на каждого, – выходит, ежели что, то и мы так можем?

– А что?.. Ежели с посадскими переговорить… – поддержал Томилу Яким.

– Экий ты торопыга, обсудим-ка поначалу, – остановил его Евсей, и тогда все дружно придвинулись к нему…

* * *

Кулачный бой, на который сбежалась тьма мизинного люда[22], был учинён в Земляном городе. Правда, из опаски (власть на такое дело смотрела косо) обычного боя «стенку на стенку» не устраивали, и встреча была «сам на сам». Бились два самых известных бойца-кулачника: молотобоец с Пушечного двора Федька Алтын и мастер-обойщик из Каретного ряда Иван Подкова.

Дрались бойцы отчаянно. Падкий на такое побоище народ орал, улюлюкал и волновался. Задние, из-за того, что им было плохо видно, давили на передних, а те, в свою очередь, стараясь остаться на месте, упирались, и оттого площадка, на которой всё время шёл яростный бой, становилась то больше, то меньше, порой даже несколько смещаясь в тот или другой бок.

Подзадоренные криками, летевшими со всех сторон, бойцы то лихо наскакивали друг на друга, то угрожающе помахивая здоровенными кулаками, пытались обойти соперника вкруговую, явно высматривая, с какой стороны сподручней ударить.

Внезапно Алтын, улучив момент, треснул Подкову в ухо с такой силой, что тот зашатался и чуть было не упал.

Толпа восторженно заревела, но сторонники Федьки радовались рано. Иван отступил на шаг, вроде как покачнулся, и, когда Алтын снова кинулся на него, нанёс встречный удар, угодив супротивнику прямо в челюсть. Теперь уже Федька закачался на месте, ошалело крутя головой, и многим показалось, что Алтын, не удержавшись на ногах, вот-вот рухнет. Кто-то в толпе не выдержал и дико заорал:

– У Подковы свинчатка!!!

Сторонники Алтына угрожающе загудели, и быть бы всеобщей драке, если б Иван не отступил на шаг, подняв правую руку высоко вверх и сдёрнув с неё бойцовскую рукавицу. Потом медленно, так чтоб все видели, потряс ею в воздухе, а когда собравшиеся убедились, что никакой свинчатки там нет, показал вдобавок ещё и, растопыривши пальцы, ладонь.

Страсти малость поутихли. Подкова снова надел рукавицу и начал угрожающе приближаться к оклемавшемуся Алтыну. Затяжной бой длился уже порядочно, и теперь подуставшие бойцы выжидательно принялись топтаться один возле другого, явно собираясь с силами для новой, уже решающей стычки. Толпившиеся вокруг людишки, каждый стараясь подбодрить своего бойца, загалдели с новой силой, страсти закипели, и всё кругом вроде как забурлило.

В эту возбуждённую, жаждущую зрелищ толпу случайно затесались двое подьячих – Матвей Реутов и Первой Михайлов. Какое-то время они так-сяк следили за боем, но потом, когда толпа особенно сильно зашумела, оба, опасаясь, как бы сейчас не учинилась драка, начали пятиться.

Однако общий азарт в какой-то мере охватил и их, они было затоптались на месте, но тут Матвей, увидев, что по мосту через Яузу, размахивая бердышами, с явным намерением разогнать толпу бегут стрельцы, пробормотал:

– Да пошли отсюда, пошли… – и потянул товарища в сторону.

– А что такое? – заартачился Первой.

– Смотри! Эти сейчас покажут, как царский указ нарушать[23]… – Матвей показал Первою на стрельцов, уже успевших перебежать мост и начавших обходить толпу.

Оба подьячих, смекнув, что пора уносить ноги, бочком-бочком подались в сторону и, отойдя подальше, спрятались за бревенчатой оградой. Из своего укрытия они какое-то время наблюдали, как стрельцы гонят прочь любителей кулачного боя, и, когда Матвею показалось, что можно уйти незаметно, он толкнул локтем жавшегося у него за спиной Первоя.

– Прендзе![24] – А затем осторожно, так чтоб не попасться стрельцам на глаза, начал пробираться вдоль ограды.

Испуганно пыхтящий Первой не отставал от Матвея ни на шаг, но когда они, обогнув ограду, оказались в безопасности, он удивлённо спросил:

– Ты это давеча по-каковски сказал?

– По-польски, – буркнул Матвей и уверенно завернул в грязноватый проезд между посадских дворов.

Первой знал, что Матвей был на Украинской войне, и когда стрельцы остались где-то там сзади, полюбопытствовал:

– А что, в Польше тоже кулачные бои есть?

– Пхе! – презрительно фыркнул Матвей. – Сказал тоже. Кулачной бой, оно что? Глядеть противно на такое непотребство. Лупят друг друга по мордам, аж юшка в стороны, да ещё норовят и нос расквасить…

Выслушав Матвея, Первой шагов двадцать шёл молча, а потом, решив что-то про себя, заключил:

– Значит, в Польше и там дальше в немецких землях такого непотребства нет…

– Знамо, нет, – вспомнив про Польшу, Матвей оживился.

– Там, гадаю и жизнь спокойнее? – предположил Первой.

– Ну, в Польше оно не особо, – Матвей немного подумал и убеждённо сказал: – А вот в немецких землях, там да, чинный порядок…

– Вот бы пожить там! – вслух помечтал Первой.

– Хе, – усмехнулся Матвей, – чтоб там жить, деньги надо.

– И всё равно, если случаем деньжат раздобыть, можно б, – не отступался Первой.

– Их и тут добыть можно… – Решив что-то про себя, Матвей приостановился и со значением глянул на товарища.

Сразу поняв, куда тот клонит, Первой оживился:

– Подскажи как?

– Да есть у меня иноземец знакомый, зело любопытный. Ежели ты ему что расскажешь, он отблагодарит. – Матвей запнулся, словно решая, сказать или нет, но потом закончил: – Ежели охота есть, могу свести…

– Так сведи, – не раздумывая согласился Первой и прямо на ходу принялся расспрашивать про иноземца…

* * *

Приспущенные паруса потеряли ветер, и, сбавляя ход, купеческий галеон начал медленно входить в широко раскинувшееся речное гирло. Убедившись, что маневр прошёл удачно, капитан, стоявший возле нактоуза, пригнул поля шляпы так, чтоб холодная морось не попадала в лицо, и махнул рукой.

Бортовой фальконет[25], послушно выпыхнув язык пламени, окутался дымом, и над водяной гладью, вызывая лоцмана, прокатился, замерев в отдалении, гром пушечного выстрела. С недальнего берега, видимо, уже давно следили за приближающимся кораблём, и от уреза почти сразу, подняв косой парус, отвалил мореходный ял.

Довольно скоро лоцманское судёнышко приткнулось к борту почти остановившегося галеона, и на палубу по спущенному для него трапу поднялся рослый бородатый мужик в подпоясанном кушаком кафтане. Оглядевшись, он безошибочно определил капитана и, обращаясь к нему, громко сказал:

– С благополучным прибытием!

Потом по узкой лестнице поднялся на мостик, по хозяйски встал сбоку большого штурвального колеса, уверенно взялся за его отполированные ладонями рукоятки и, показав на приспущенные паруса, распорядился:

– Поднимай помалу!

Ведомый лоцманом галеон неспешно набрал ход и медленно поплыл по реке между берегов, густо поросших лесом. Там, где деревья местами отступали, виднелись одинокие строения, потом они пошли гуще, и вот впереди замаячил город. На фоне серого северного неба отчётливо прорезался и остроконечный шпиль кирхи, высившийся над оградой Иноземного двора, и купола церквей, а по мере приближения стали хорошо видны и жавшиеся к воде бревенчатые дома да отстоявшие чуть в стороне от них каменные монастырские стены.

Когда же купеческий корабль подошёл к самому городу, лоцман приказал снова приспустить паруса и круто повернул руль. Речное течение мягко прижало судно бортом прямо к пристани, и крашенная охрой грубовато вырезанная из дерева в полтора человеческих роста фигура морской девы почти что повисла над пирсом.

Пока боцман хлопотал со швартовкой, капитан спустился в жилую палубу и прямо у дверей каюты столкнулся с пассажиром, наконец-то решившим встать на ноги. Весь путь, мучимый морской болезнью, он не отрывался от койки, но сейчас, после того как галеон довольно долго шёл по тихой воде, вроде как оклемался.

Увидев капитана, он обтёр бледное лицо ладонью и с надеждой спросил:

– Что, прибыли?..

– Так, гере, мы у Архангельской пристани.

Надо сказать, что такое обращение капитана к человеку, не привычному к путешествию на корабле, было далеко не случайным. Пассажир, всю дорогу страдавший морской болезнью, гере Ван-Лейден был важной персоной и сейчас, представляя интересы голландской торговой компании, имевшей дело с Московией, явно неспроста прибыл в Архангельск.

Хотя касательно цели его прибытия капитан догадывался, но расспрашивать о чём-либо гере Ван-Лейдена у него и мысли не было. Дела торговые полагалось держать за семью печатями, и капитан, лично помогая достопочтенному пассажиру сойти на пристань, считал свою миссию выполненной.

Он, правда, не учёл одного момента. Его галеон, открывая навигацию, первым прибыл в Архангельск, и потому здешний люд, соскучившись за долгую зиму по всяким зрелищам, сбежался на пристань. Судя по всему, гере Ван-Лейден, не ожидавший ничего подобного, слегка растерялся, и капитан поспешил его заверить:

– У московитов так принято…

А народу и впрямь собралось много. Больше того, через малое время от города подкатил возок, и из него выбрался сам воевода, облачившийся по такому случаю в парчовый кафтан. Вообще-то, приезжать на пристань воеводе было вроде бы «невместно», но архангелогородцы уже давно притерпелись к иноземцам, и этот его поступок был принят как должное.

Пройдя сквозь почтительно расступившуюся толпу, воевода подошёл к иноземцам, какое-то время в упор рассматривал новоприбывших и, безошибочно определив кто есть кто, благожелательно спросил:

– По здорову ли добрались, капитан?

Толмач, неслышно выступив из-за спины воеводы, перевёл, и капитан ответил:

– Благодарствую. Морские боги были к нам милостивы.

– Хорошо, – воевода улыбнулся и заметил: – Вижу, отважно шли, поморы сказывают, в гирле ещё стамух[26] изрядно.

– Ваша честь, наше дело купецкое, без риску никак нельзя, – без улыбки, с достоинством, но достаточно почтительно ответствовал капитан.

– Ну а ты, мил человек, кто таков будешь? – воевода строго посмотрел на топтавшегося рядом Ван-Лейдена.

Капитан, не первый раз бывавший здесь, наклонился к уху Ван-Лейдена и вполголоса пояснил:

– Это воевода Архангелогородский. Главный тут от царя Московского.

Услыхав такое, Ван-Лейден поспешно сдёрнул шляпу и, согласно принятому политесу, отвесил церемонный поклон.

– Я послан от кумпанства голландского, дабы во всём содействовать торговым делам с государем Московским.

Воевода выслушал перевод и, вроде как в поклоне, наклонил голову.

– Рад приветствовать столь дорогого гости. Милости прошу, – и он сделал широкий приглашающий жест…

* * *

Кормщик Епифан после утомительной вахты сторожко отсыпался на своём рундуке в кормовой каюте, а сменивший его подкормщик Иван Вага, стоя возле крышки трюмного люка, слушал байки собравшихся на носу поморов. Коч шёл в виду берегов, и над ним низко неслись рваные клочья серых облаков. Дул резкий северный ветер, волны били в борт, и от их ударов из-за ставшегося здесь мелководья не качало, а трясло, как на ухабах.

Кто-то из поморов заметил:

– Видать, банка[27] тут, ишь как колотит.

– Да, трясёт изрядно, – согласились с ним, а кто-то даже заметил: – То ж таки море, это на земле так не бывает.

– А вот и бывает, – неожиданно возразил ему старшой. – Ещё как бывает!

– Так ты расскажи, раз знаешь, – начали подзадоривать его поморы.

– Ну раз охота, слушайте, – согласился старшой и начал: – Индрик-зверь всем зверям отец и всем зверям зверь. Он копает рогом по подземелью и идёт по тому подземелью куда хочет, аки солнышко по поднебесью. Когда ж этот зверь взыграется, вся мать-земля над ним всколыхается.

– Это кто ж так говорит? – послышался недоверчивый, со смешком, голос.

– А самоядь сибирская, – ответствовал старшой, и было неясно: всерьёз он так считает или травит обычную байку.

– Этого Индрика-зверя клыки загнутые в тундре находят часто, – подтвердил слова старшого кто-то из бывалых, но тут же скептически заключил: – Но чтоб от него земля трусилась, то враки.

Ещё кто-то, тоже немало повидавший, добавил:

– Точно, находят. Самоядь потом из той кости всякую нужную вещь вырезает. Что ж до того, что земля трястись может, то слухи есть…

Собравшиеся на носу примолкли, и тогда старшой уже без всяких баек обстоятельно пояснил:

– Казаки-землепроходцы сказывают, ежели встречь солнца идти долго, то к морю-окияну выйти можно, и там на берегу горы огнедышащие есть, и ещё местами возле них горячая вода с паром прямо из земли бьёт. Говорят, вроде у тех гор земля и впрямь трястись может…

– Правда?.. Вот бы поглядеть… – не выдержал мальчишка-зуёк, делавший свой первый в жизни рейс к норвегам.

– Поглядишь ещё, – обнадёжил его старшой.

– А что, дальше-то куда пойдём? – заинтересовавшись, обратился к старшому кто-то из поморов.

– А куда хозяин скажет, – недовольно ответил старшой. – Сам небось знаешь, может, на Грумант, а может, и ещё куда. Вот зайдём к норвегам, китовый жир и солёную рыбу у них купим, а потом уж куда дальше, на промысел…

Тем временем не раз уже слыхавший такие россказни Иван Вага пригляделся к берегу, узнал знакомые очертания и сердито крикнул:

– Эй, вы там, кончай байки травить! Подходим!

Болтовня на носу враз смолкла, поморы привычно разошлись по местам, и все стали напряжённо всматриваться в чётко вырисовавшуюся впереди по курсу оконечность далеко выдавшегося в море мыса, который сейчас, взяв покруче к ветру, должен был обойти коч.

Неширокий вход в фьёрд открылся сразу за мысом. Предстояло войти в гавань, и Вага, отойдя на корму, где двое рулевых, удерживая коч на курсе, по мере надобности ворочали румпель, постучал кулаком в крышку каютного люка. Слышно было, как чертыхнулся спросонья Епифан, и, почти сразу выбравшись на палубу кормщик, протирая заспанные глаза, спросил у Ивана:

– Что такое?

– Да вон. – Вага показал на каменные откосы, между которых чётко обозначился весьма широкий проход.

– Ага, пришли… – обрадованно заключил Епифан и, встав рядом с помощником, принялся всматриваться в медленно расступавшиеся впереди берега фьёрда.

Под одним передним парусом коч миновал опасные узости и медленно вошёл в защищённую скалами гавань. Открывшийся вид завораживал. Вокруг было множество рыболовецких судов, среди них особо выделялись норвежские йолы, сильно похожие на старинные ладьи.

По берегу вытянулись причальные стенки, склады, а сразу за ними теснились аккуратные, ярко окрашенные домики, подковой охватывавшие подножье горы, на которой высилась крепость. Её мощные стены были сложены из дикого камня, и из амбразур грозно выглядывали защищавшие город пушки.

Приход поморского коча не остался незамеченным. На пристани поднялась суета, и когда Епифан ощутил под ногами не всё время колеблющуюся палубу, а твёрдый настил причала, к кочу уже спешил портовый чиновник в шляпе с пером и при шпаге.

Остановившись перед кормщиком, норвег приподнял край шляпы и осведомился:

– Откуда будете?

– Из Архангельска идём, с товаром, – степенно ответствовал Епифан.

При разговоре им толмач не потребовался. Кормщик почти свободно говорил по-норвежски, а норвег, видать, поднаторевший на встречах с поморами, достаточно хорошо понимал русскую речь.

– Что доставили? – поинтересовался чиновник.

– Полотно парусное, канаты, поделки железные, – начал перечислять Епифан и, углядев, как приветливо заулыбался таможенник, понял, что со стороны властей препятствий торговле не будет…

* * *

Сидя у стола, Петер Вальд с интересом осматривался. Он в первый раз был в гостях у Мансфельда и теперь внимательно изучал обстановку. В комнате кроме стола со стульями был резной поставец, и в нём за чечевицеобразными стёклами, вставленными в дверцы, виднелась дорогая посуда.

За спиной у Вальда горел приятно дышавший теплом камин, а через большое, с мелким свинцовым переплётом окно проникали солнечные лучики, заставляя блестеть вощёный пол и ярко освещая висевшие на выбеленных стенах салфетки с вышитыми на них доброжелательными сентенциями.

Сам Петер Вальд жил постояльцем у пастора и был там на полном пансионе, но глядя на уютную комнату, всерьёз подумал о том, что ежели придётся обосноваться в Москве надолго, то он тоже построит для себя точно такой же дом, где будет поддерживаться немецкий порядок.

Увидев появившегося в дверях хозяина дома, ненадолго выходившего, чтобы дать какое-то распоряжение прислуге, Вальд одобрительно покачал головой и принялся заново осматривать комнату. Садясь напротив, Гуго перехватил восхищённый взгляд Петера и поинтересовался:

– Что, нравится?

– Ещё бы, – с готовностью подтвердил Вальд и с чувством неприкрытого превосходства добавил: – Да, это не здешняя дикая Московия. Мне говорили, татары – и те тут со своими обрядами свободно богослужение отправляют…

– Татары татарами, а вот сама Московия не такая уж дикая, – резонно возразил Мансфельд.

– Не скажи! – запротестовал Вальд. – Достаточно пройти по ихним улицам. Азия, да и только, а про подлый люд я даже говорить не хочу.

– А о простолюдинах речи нет, – согласился Гуго и напомнил: – Наша задача – общаться с верхними и выяснить, на что сейчас способна Москва.

– Думаю, за время Украинской войны Московия заметно выдохлась, – предположил Вальд.

– Согласен, чувствительные поражения были, – кивнул Гуго. – Опять же, дворяне да даточные люди[28] там воевали. Однако с Польшей Московия сумела заключить мир на равных, да и сейчас…

– Что «сейчас»? – не понял Петер. – Их артиллерию и стрельцов на давешнем смотру мы видели.

– Видели, – со странным выражением подтвердил Гуго и усмехнулся. – Только скажу тебе: это далеко не вся их артиллерия, а что до стрельцов, то в новонабранных полках солдатского строя, включая рейтар и драгун, не меньше как тысяч двадцать, да и вообще уже, считай, добрая половина московского войска с помощью нанятых иноземных офицеров устроена по европейскому образцу…

Разговор прервался, так как в комнату, держа в руках поднос, вошла служанка и выставила на стол две пивные кружки с крышечками. Добавив к ним целую тарелку солёных сухариков, девушка вышла. Проводив её взглядом, Вальд взял свою кружку и нажал большим пальцем торчавший над ручкой рычажок. Крышка откинулась, и Петер отведал янтарный напиток.

Какое-то время оба немца с наслаждением пили пиво, но потом Гуго отставил кружку и сокрушённо вздохнул:

– Жаль, что московиты решили торговать сами и царь не дозволил нашим купцам ходить в Персию…

– Да… – Петер отпустил рычажок, и крышечка со щелчком закрылась. – А как решено поступить с казаками, что разбойничают на Волге?

– Просто, – Гуго снова взял кружку. – Уже известно, что всего за сто вёрст от Москвы, в царской вотчине Дединово, строится первый военный корабль из тех, что должны охранять путь в Персию.

– А насчёт других путей, в иные земли, – Вальд потянулся за солёным сухариком, – удалось что-то вызнать?

– Удалось. – Мансфельд оживился. – Как мне сказали, у царя имеется генеральная карта Московии.

– И что, к ней есть доступ? – Услыхав такое, Петер Вальд враз забыл и про пиво, и про сухарики.

– Есть. Нашёлся один подьячий мздоимливый… – Гуго помолчал и закончил: – Думаю, нам стоит им заняться всерьёз.

– Обязательно займёмся, – Петер кивнул и принялся сосредоточенно грызть твёрдый сухарик.

– Да, – неожиданно вспомнил Мансфельд. – Хочу показать кое-что…

Он поднялся, достал из поставца небольшой ларец и, ставя его перед Вальдом, хитровато спросил:

– Ну как?..

Вещица и впрямь была знатная. Сработанная из красного дерева, она весело отражала от своих полированных боков искристые солнечные лучики. Однако ничего особого в ней Вальд не заметил, но из вежливости похвалил:

– Да, хорошо смотрится.

– Это ещё что… – весело рассмеялся Гуго и, повернув торчавший наружу ключик, открыл крышку.

Вальд заглянул в середину и, ничего там не увидев, вопросительно посмотрел на Гуго, но именно в этот момент в середине ларца что-то щёлкнуло, и спрятанные где-то там внутри колокольчики звонко и мелодично заиграли гавот.

– Да… занятная штука… – прислушиваясь к звону колокольчиков, теперь уже искренне похвалил музыкальный ящичек Вальд и, догадавшись, что Гуго не просто так показывает его, глянул на Мансфельда. – И для чего он?

– Пригодится ещё, – заговорщически подмигнул Манфреду Гуго и захлопнул крышку пока ещё пустого ларца…

* * *

Воевода Архангелогородский, стольник Фёдор Епанчин, не находил себе места. Он то подходил к секретеру, то вышагивал от печки к столу, то останавливался на полдороге и молча думал. Непонятно почему, но его мысли отчего-то закрутились вокруг давнего Никишкиного сообщения про интерес иноземцев к его персоне.

Сейчас, прикидывая в очередной раз, что да как, воевода отвлёкся, перестал расхаживать из угла в угол и, подойдя к окошку, глянул на реку. Погода выдалась солнечная, ветреная и множество надутых парусов белели на синей воде. Это окрестный люд на карбасах[29] торопился к Соборному ковшу, чтобы поспеть в храм.

Ближе к пристани теснились купеческие суда, и лес их мачт заставил воеводу припомнить, сколько всякого товара доставлено иноземцами в Архангельск, сколько всего уже сложено в трюмы и отправится в немецкие земли, вот только доход от этой торговли всё больше доставался заморским купцам.

Воевода сердито крякнул, помотал головой, перестал бесцельно созерцать вид на реку и, вернувшись к секретеру, достал из потайного ящичка свиток с царской печатью. Это был строгий наказ воеводе, и Епанчин, отыскав нужное место, в который раз внимательно прочитал: «…Немцам в Мангазею торговать ездить позволить неможно. Да не токмо им, а и русским людям в Мангазею от Архангельска города ездить не велеть, чтобы смотря на них, немец дороги не узнал и, приехав бы, военные люди Сибирским многим городам какие порухи не учинили».

Воевода собрался было ещё размышлять, но его внимание отвлёк служка, заявившийся с докладом:

– Там к вашей милости купчина Фрол Михайлов… – Немного выждав, служка спросил: – Пускать?

Воевода самую малость подумал и кивнул:

– Зови.

Фрол не заставил себя ждать. Переступив порог, он степенно поклонился:

– Буди здрав, воевода.

– И тебе по здорову, – ответствовал Епанчин и строго посмотрел на купца: – Ну, чего пришёл?

Фрол почему-то медлил с ответом, и тогда воевода, возвращаясь к собственным мыслям, поинтересовался:

– Допреж скажи-ка ты мне, бывает, чтоб иноземцы, те, что товар к нам возят, в наше Студёное море далеко ходить пробовали, аль пока не решаются?

– Всяко бывает, – степенно ответствовал Фрол. – Однако им на ихних кораблях у нас ходить неспособно. Оно конечно, на глубинах, да по чистой воде они ходоки знатные, но вот при береге может и затереть невзначай, тогда дело плохо, лёд он-то ведь и раздавить может.

– А твои кораблики, значит, ходят? – усмехнулся Епанчин.

– Само собой. Я вот шесть своих раньшин[30] на промысел отправил, жду, пока жир тюлений доставят.

Воевода насторожился. Он уже знал, что поморы используют жир, когда при случае надо утишить волны, и потому спросил напрямую:

– Далеко ли собрался, купец?

– Я не собираюсь, – покачал головой Фрол. – А вот свой новый коч, что к норвегам для проверки ходил, встречь солнца послать хочу, точно. Потому и пришёл.

– Встречь солнца? Неужто так, наобум? – догадываясь, что купец что-то задумал, Епанчин переспросил: – То куда ж оно получается?

– Промеж поморов разговор идёт, что вдоль нашего берега до самого Китая дойти можно, а то и дальше.

– Вона как замахнулся! – удивился Епанчин. – Силён…

– Это уж какой есть, – Фрол спрятал довольную улыбку в бороду.

Удивлённый тем, что они с купцом думают почти об одном и том же, воевода молча походил из угла в угол и поинтересовался:

– А чего ж только один коч посылаешь? Два аль три было бы, чай, способнее.

– Это как посмотреть. – Явно думая, как лучше объяснить, Фрол помолчал и только потом продолжил: – Оно верно, двумя или больше вроде как надёжнее. Ну а ежели шторм? Раскидает всех кого куда, и что делать? Искать друг друга начнут, время терять. А оно ж плыть надо.

– Почто же это время терять? – не понял Епанчин. – Опять собрались вместе и плыви себе дальше.

– Так-то оно так… – Фрол хитро сощурился. – Только я со своим кормщиком это дело обговорил. Ежели без задержек идти, можно вроде бы не зимовавши льды миновать.

– Ну а как случится что, тогда как? – продолжал гнуть своё Епанчин.

– А в море оно завсегда что хошь случиться может. Тут уж кому какая планида выпадет, – развёл руками Фрол.

Епанчин промолчал и снова начал расхаживать по палате. Потом приостановился и, говоря как уже о деле решённом, спросил:

– А кормщиком-то на твоём коче кто будет?

– Стоумов Епифан, мореход знатный, согласие дал, – заверил воеводу Фрол.

– Слышал… – Епанчин удовлетворённо кивнул, однако не преминул высказать и своё опасение: – Боюсь только, не раззвонили ли вы со своим кормщиком по всему городу, куда собрались.

– Такого и быть не может! – с жаром возразил Фрол. – У нас с ним уговор: про это дело ни с кем. Что задумали, только мы с ним и знаем. А сюда я и пришёл, чтоб сказать.

– Значит, про это дело пока только мы трое знать будем? – уточнил воевода.

– Так, только мы трое, – подтвердил Фрол.

– Разумно… В таком деле лишний розголос ни к чему… – И воевода неожиданно заговорщически подмигнул Фролу…

* * *

В погожий солнечный день, держась широкого плёса, по Волге неспешно шли сразу пять тяжелогруженых стругов. На мачте переднего, в надежде поймать хоть какой-то ветерок, лениво полоскался бессильно обвисший парус, однако полсотни тяжёлых вёсел слаженно шлёпали по воде, и караван медленно плыл вдоль открытого, лишь местами поросшего кустарником берега.

Время от времени на стругах, взбадривая притомившихся гребцов, покрикивали старшины, и их громкие голоса, разносясь вокруг, постепенно терялись в летнем мареве. Ещё от берега доносилось птичье разноголосье, изредка плескалась рыба, а в остальном ничто не нарушало царившего кругом покоя.

На корме третьего струга под туго натянутым для создания тени полотном сидел бывший в караване старшим доверенный приказчик хозяина. Перед ним стоял кувшин с брагой, и он, спасаясь от несусветного зноя, то и дело наполнял белёсым напитком объёмистую глиняную кружку и жадно пил.

Надо сказать, что если б не эта полуденная жара, заставлявшая приказчика как манны небесной ждать вечерней прохлады, настроение у него было бы замечательным. Торги в Астрахани прошли успешно, прибыль обещала быть изрядной, и приказчик предполагал, что он внакладе не останется.

Конечно, кое-какие ухищрения имелись: торговля есть торговля и при желании доверенного приказчика было в чём упрекнуть, но у его ног лежал удачно купленный и зашитый в дерюгу персидский ковёр, который наверняка должен будет умилостивить хозяина.

Изрядное количество потреблённой браги оказало действие, настроение, бывшее и до того неплохим, ещё улучшилось так, что даже зной вроде как перестал допекать. Приказчик помалу стал клевать носом, а потом вовсе задремал. Но не успел он погрузиться в сладостную нирвану, как всё время бывший у него за спиной рулевой истошно завопил:

– Разбойники!..

Приказчик дёрнулся, продирая глаза, повернулся к рулевому и увидел, как тот, испуганно вцепившись одной рукой в правило, другой показывает куда-то вперёд по ходу. Приказчик посмотрел туда и вздрогнул. Из скрытого кустарником ерика один за другим появлялись большие челны, битком набитые вооружённым людом, и устремлялись к переднему стругу.

Приказчик поначалу облегчённо вздохнул, вся охрана была предусмотрительно собрана именно там, но нападавших было столько, что отдельные выстрелы из самопалов потонули в воплях, лязге сабель и в общем победном рёве, донёсшемся от головы каравана.

Гребцы без команды прервали работу и, опустив вёсла, обречённо ждали, что будет дальше. Потерявшие ход струги сбились в кучу, и речное течение понесло их к недальнему берегу. Тем временем крики и шум впереди вроде как стихли, и нападавшие, убедившись, что взяли верх, полезли на другие струги.

Приказчик, и так дрожавший, как осенний лист, увидев у борта разбойничьи рожи, обмер от страха. Теперь было понятно, что это не просто сбродная шайка, а по меньшей мере сотни три казаков, вышедших, как у них принято было говорить, в поход «за зипунами». И точно подтверждая эту догадку приказчика, с подошедших челнов послышались выкрики:

– Сарынь на кичку! – и на борт, угрожающе размахивая саблями, сразу полезло десятка два казаков.

Один из них, судя по всему главный, в сбитой набекрень шапке и не в кольчуге, а просто в красной домотканой рубахе, но с саблей в руке, подошёл к приказчику и, хищно улыбаясь, рявкнул:

– Ты чей?

Услыхав вопрос, приказчик внезапно понял, что у него есть хоть малая, но возможность обуздать казаков, и он, взяв себя в руки, твёрдо сказал:

– Изыди, нечестивец! Груз патриарший…

В ответ один из стоявших рядом казаков выкрикнул:

– Ах ты ж шпынь ненадобный! – и подскочив ближе, замахнулся на приказчика шестопёром.

– Погодь!.. – остановил его одетый в красную рубаху казак и вдруг рассмеялся: – Патриарший, говоришь?.. Да у патриарха и так добра, чай, немерено…

Казак с шестопёром послушно отступил и, споткнувшись о зашитый в дерюгу ковёр, удивился:

– Это чегой-то?

– То для самого патриарха, персидский ковёр… – начал пояснять приказчик, но казак в красной рубахе перебил его:

– А ну развернить!.. Глянем, что оно такое…

Пока казаки споро обдирали дерюгу, тот, что в красной рубахе, отошёл к самому краю кормового помоста и, глядя на испуганных гребцов, зычно выкрикнул:

– Не боись! Я, атаман Стенька Разин, ярыжных людей[31] не трогаю!

Он обернулся, увидел, что уже развёрнутый красочный ковёр занял почти весь кормовой помост, прошёлся по нему и, остановившись посередине, стал смотреть на прибитые течением к берегу струги…

* * *

У Мясницких ворот Белого города было людно. По выложенной толстыми деревянными плахами мостовой, что серединой улицы тянулась до самой въездной башни, шли пешком и ехали на телегах посадские. Меж ними, покрикивая, чтоб сторонились, проскакивали верховые, и время от времени, грохоча ошинованными железом колёсами, катился крытый боярский возок.

По обе стороны мостовой земля была плотно утоптана проходившим стороной пешим народом и только под заборами, огораживавшими владельческие дворы, да вдоль стен, построенных плотным рядом богатых с каменными подклетями домов, узкими полосками зеленела трава.

Договорившиеся на всякий случай прийти сюда порознь подьячие Матвей Реутов и Первой Михайлов встретились у боярского двора и, стоя под бревенчатым заплотом в сторонке от общей толчеи, сторожко приглядывались, нет ли где рядом какого-никакого соглядатая.

Опасались они не зря. Задуманное ими дело было чревато, но уж больно силён оказался соблазн, заставивший готовившего побег Первоя и уже давно связанного с иноземцами Матвея, встретиться здесь. Так что сейчас, убедившись, что всё вроде тихо, они принялись обсуждать как быть дальше.

Оглядевшись ещё разок, Матвей Реутов показал Первою на противоположную сторону улицы, где над воротами кабацкого двора был прибит выбеленный солнцем бараний череп.

– Вот, в этом кабаке должен сидеть иноземец.

– А ежели он там не один, то как я его узнаю? – замялся отчего-то заробевший Первой.

– Так я же тебе сколько раз уже толковал! – рассердился Реутов, но всё-таки напомнил подельнику: – Он тебя спросит, ты ли подьячий, а потом скажет, чтоб ты взял имбирного пива. Уразумел?

– Да понял, я понял, – кивнул Первой и снова засомневался: – А про что мне с ним говорить-то?

– Да не надо тебе говорить, – сердито махнул рукой Матвей. – Это он тебя спрашивать будет, а ты ответствуй. Ежели он свой интерес к Большому Чертежу проявит, у нас с тобой не абы какая деньга будет.

– Может, ты таки сам? – протянул Первой.

– Да сколько тебе толковать? – окончательно рассердился Матвей. – Этот иноземец главней моего. А ты вроде как главней меня. Значит, и цена того, что ты скажешь, другая, уразумел?

– Уразумел… – Первой кивнул и с оглядкой пошёл через улицу к кабаку.

В кружале народу было битком, но самолично орудовавший за прилавком целовальник, сразу сообразив, что остановившийся у двери Первой не из простых, кивнул служке, и тот живо провёл посетителя на другую, чистую, половину, где двое посадских как-то без особого азарта играли в зернь, а чуть в стороне от них, уже пьяно привалившись боком к столу, сидел ещё кто-то вроде бы служивый из новоприбранного полка.

На всякий случай Первой присел подальше от пьяного и стал осматриваться. Как оказалось, в дальнем темноватом углу сидели и о чём-то шептались ещё двое, похоже, купцы, но никакого такого иноземца вроде бы не было. Вздохнув, Первой собрался ждать, но вдруг получил весьма ощутимый толчок в бок.

Он повернулся, зло посмотрел на вдруг оказавшегося рядом пьянчужку, а тот, зачем-то прикрывая глаза ладонью, неожиданно спросил вполголоса:

– Подьячий?

– Так… – растерянно отозвался Первой, и тогда пьяный совсем трезво сказал:

– Вели имбирного…

Слегка ошарашенный, Первой кликнул служителя и только после того, как тот поставил перед ним оловянную кружку с пивом, решился глянуть на необычного пьяницу. На первый взгляд, он был вроде как все, но когда Первою удалось перехватить холодный взгляд незнакомца, он понял, что это тот самый иноземец, к которому его послал Матвей.

Теперь, когда всё стало ясно, Первой, ожидая начала разговора, отхлебнул пива и тут же услыхал вопрос:

– Что ты иметь сказать мне?

– А что надо? – вопросом на вопрос ответил Первой и отставил кружку.

– Меня интересовать, есть ли какой короткий дорога Персия, Китай. Индия…

Хотя иноземец говорил ломано, было понятно, так он пытается узнать, что на самом деле известно подьячему. Уяснив это, Первой странным образом успокоился и сразу заговорил так, как его учил Реутов:

– В Персию ходят по реке и морю, но там сейчас казаки разбойничают, до Кяхты чуть ли не год пути, а вот в Китай можно попасть через Студёное море.

Иноземец слишком уж внимательно посмотрел на подьячего и возразил:

– Говорят, через льды нет дороги…

– Есть, – заверил его Первой. – Надо только берег всё время праворуч держать.

– Так берег там неизвестный… – начал иноземец, но Первой, которому хотелось скорее поговорить о деньгах, перебил его:

– Уже известный. Имеется Большой Чертёж.

– Что есть Большой Чертёж? – не понял иноземец.

– Ну карта всех земель российских, вот такая, – и Первой широко раскинул по кабацкому столу обе руки.

– Ты есть её видеть? – изумился иноземец.

– Так, – коротко кивнул Первой.

И хотя это не он сам, а подьячий Реутов и впрямь видел в приказе, как карту складывали, чтобы везти во дворец, Первой, поняв, что теперь можно начать главный торг, с усмешкой посмотрел на иноземца…

* * *

Прийти в гости к купцу Евдокимову воевода согласился с трудом. Если честно, просьба почтить присутствием оказалась для Епанчина неожиданной. Конечно, верный Никишка предупреждал заранее о таком желании иноземных гостей, но воеводе казалось, что всё будет несколько иначе.

Началось с того, что купец Евдокимов самолично прибыл к воеводе с просьбой побывать на званом обеде и просил его не отказать в такой безделице. Однако Епанчин это безделицей вовсе не считал и первым делом выяснил, кто ещё зван и не будет ли ему, воеводе, какого бесчестия.

В ответ Евдокимов честно признался, что гостями будут купцы голландские, и они очень желают поговорить с достославным воеводой о своих делах и, само собой, о возможной пользе государевой, которая обязательно будет от ещё большего расширения их торговли.

И вот теперь купец для начала показывал воеводе свой поставленный на иноземный лад дом. Епанчин держался строго, но на убранство смотрел с удовольствием. Особенно понравилась воеводе гостевая палата: большая, в три окна и в виду холодов сразу с двумя муравлеными печами.

В каждом простенке был голландский поставец с застеклёнными дверцами, чтоб сидеть, имелись не обитые сукном лавки с засунутыми под них сундуками, а наверняка фряжские, парчовые кресла. Бревенчатые стены были обтянуты узорной тканью, но главное, на одной из них противу окон висела картина.

Воевода не смог скрыть своего интереса и даже подошёл поближе, чтоб всё рассмотреть. Там был искусно нарисован стол, сплошь заваленный битой птицей, овощами и ещё какими-то диковинными, не иначе как заморскими фруктами, видеть каких Епанчину раньше не приходилось.

Хозяин тут же пояснил воеводе, что картину-де ему подарили, и осторожно намекнул, что пора садиться за стол, поскольку все уже собрались и ждут. Воевода кивнул и вслед за купцом прошёл в трапезную, где и впрямь уже были гости. Правда, их было всего человек шесть, уже знакомых Епанчину.

Воеводу с честью усадили во главе стола, по правую руку сел хозяин, а по левую – гере Ван-Лейден, тот самый, что прибыл в Архангельск с первым кораблём. Кто он, Епанчин знал от Никишки, и то, что иноземца посадили рядом, только подтверждало: сейчас этот Ван-Лейден на Иноземном дворе – главный.

Поначалу за столом всё было чинно, но по мере того, как два расторопных холопа, метавшихся от стола к поварне, всё подливали и подливали в кубки ренского, гости стали чувствовать себя гораздо свободнее, языки развязались, и в трапезной началось обычное шумство.

Ван-Лейден на правах старшего говорил только с воеводой, толмачил их беседу про Украинскую войну, на каковой Епанчину довелось побывать, сам хозяин, но только когда уже было изрядно выпито, иноземец, как бы между прочим, поинтересовался:

– Скажите, ваша честь, а дальше к западу удобные гавани найти можно?

Епанчин ждал, что его будут спрашивать о торговле или о пошлинах, и вопрос Ван-Лейдена оказался для него неожиданным. Потому воевода сделал вид, что уже перебрал ренского, и вроде как отмахнулся:

– Да кто ж его знает? Известное дело, поморы на своих кочах к любому берегу пристать могут.

Поняв, что пока нужный разговор не выходит, хозяин встал и громко, перекрывая шум, сказал:

– Прошу всех перемены ради туда, – и он показал на дверь, что вела в гостевую.

Никто не заставил себя упрашивать. Все поднялись из-за стола, к которому тотчас устремились оба холопа и начали споро менять посуду. Епанчин тоже встал вместе со всеми и, сопровождаемый Ван-Лейденом, прошёл в соседнюю палату, где иноземец, сделав галантный жест, обратился к воеводе на ломаном русском:

– Имею предложить, как воевода есть дорогой гость, маленький презент. Прошу смотреть…

Епанчин глянул, куда указал Ван-Лейден, и неожиданно увидел девушку. Она сидела на стульчике, стоявшем посередине гостевой палаты, её золотистые волосы были распущены по плечам, а в руках она держала лютню. Ощутив в груди странный холодок, Епанчин замер на месте и сделал следующий шаг, только когда хозяин торопливо придвинул ему кресло.

Подождав, пока все расселись, девушка тронула струны лютни и, глядя прямо на воеводу, запела. Слов её песни Епанчин толком не разобрал. Похоже, выпитое ренское ударило ему в голову, и сейчас воевода ощущал некое умиротворение, вызванное сладкоголосым пением.

Девушка спела ещё несколько песен, собравшиеся начали бурно выражать восторг, а Епанчин, стремясь стряхнуть внезапное наваждение, незаметно от хозяина вышел во двор. Вино таки взяло своё, в голове шумело, и воевода, не понимая толком, что происходит, бездумно смотрел перед собой.

Сколько времени он так простоял, Епанчин не понял. Он обернулся только тогда, когда кто-то мягко тронул его за локоть и негромко спросил:

– Пан воевода отдыхает?

Увидев рядом с собой неизвестно откуда взявшуюся ту самую девушку, Епанчин, стряхивая обволакивающий хмель, мотнул головой.

– Ты чего хочешь?

– Поцеловать тебя, – улыбнулась девушка и неожиданно в самом деле чмокнула воеводу в щеку.

– С чего это ты? – малость опешил Епанчин.

– А понравился, – задорно ответила девушка, и воевода вдруг ощутил, как кровь ударила ему в голову.

Но тут ему сразу же вспомнились слова келаря и, решив, что это всё по наущению Ван-Лейдена, воевода пьяно качнулся:

– Что, может, и в баню со мной пойдёшь?

– А это ежели позовёшь… – с некой заминкой ответила девушка и, резко отшатнувшись, поспешила в дом…

* * *

Старший корабел Дединовской верфи Ламберт-Гельд, стоя у самого уреза, неотрывно смотрел на выстроенную им здесь голландскую пинассу, парусное вооружение которой было завершено всего какую-то неделю назад. Речное дно в этом месте круто уходило на глубину, и оттого не обычный плоскодонный дощаник, а настоящий мореходный корабль мог стоять совсем близко от берега.

Работы шли больше года, зато теперь кроме первого военного корабля Московии, получившего гордое имя «Орёл», были спущены на воду и выстроились в кильватер за пинассой яхта, две шнеки и бот. Ламберт-Гельд посмотрел на них, убедился, что якоря держат хорошо, и снова залюбовался «Орлом».

Да и было на что посмотреть. Три высокие корабельные мачты несли пять прямых парусов. Кроме них, сзади, на бизань-мачте, имелся нужный для лавировки косой парус. Вдобавок спереди был ещё и блинд[32], а с кормы, над двумя ходовыми фонарями, свешивался, слегка колыхаясь на ветру, утверждённый государем трёхцветный штандарт.

Жерла двадцати пушек, по десять с каждого борта, грозно выглядывали через открытые порты, в полной готовности палить по неприятелю, и, как убеждён был Ламберт-Гельд, на Хвалынском море, где для охраны идущих из Персии купеческих караванов в самое ближайшее время предстояло плавать «Орлу», сильнее корабля даже не могло быть.

Созерцание маленькой флотилии прервал старший над трудившимися на верфи русскими работными людьми дворянин Яков Полуектов. Подойдя к голландцу, он дружески взял его за локоть.

– Пошли, полковник Корнелиус приказал начинать…

По случаю завершения работ предстояла гульба. Тут же на берегу, там, где повыше, был установлен яркий навес и под ним стол для верхних. Для прочих строителей рядом поставили два длинных стола с лавками, на которых уже расселись плотники, конопатчики, бичевники и мастера парусных дел.

Когда Полуектов и Ламберт-Гельд подошли к навесу, там уже распоряжались полковник Корнелиус и служилый иноземец Ван-Сведен, а во главе стола восседал явившийся из Москвы боярин, по одну руку которого сидел дьяк Разбойного приказа, а по другую – подьячий мытной избы Иван Петров.

На столе густо стояли штофы с оковытой, ренским, жбаны пива, медовухи, сбитня, а вперемежку с ними – жареное мясо, дичь, горячие пироги, зелень и всё, что душе угодно. Глядя на это изобилие, только что усевшийся за стол новоназначенный командир «Орла» Давид Бутлер весело заметил:

– Неплохо начинаем…

Московский боярин косо глянул на капитана, а потом, выждав какое-то время, громогласно объявил:

– Волею государя нашего Алексея Михайловича, свершилось сие! – и первым поднял заздравную чашу.

Все дружно выпили, и затем, выждав малое время, вторым по чину поднял кубок полковник Корнелиус:

– Первому кораблю российскому виват!

Едва услыхав это, капитан Бутлер, успевший опорожнить уже не один бокал ренского, вскочил, выбежал из-за стола и взмахнул сорванным с шеи цветастым платком. Московский боярин недовольно поднял бровь, но не успел он раскрыть рта, как стоявший на якоре «Орёл» дал залп всем бортом.

Грохот пушечных выстрелов покрыл шум застолья, корабль окутался плотными клубами порохового дыма, и все сидевшие за столами, поняв, что капитан приказал дать праздничный салют, радостно зашумели, а Полуектов, не пожелавший отстать от полковника, перекрывая общий гомон, провозгласил:

– Флагу росссийскому виват!

Капитан Бутлер снова взмахнул платком, и корабельные канониры дали второй залп. Над водой опять поплыли клубы дыма, и когда за столом у верхних стало немного тише, молчавший до сих пор мытник Петров, не особо громко, но так, чтобы все расслышали, сказал:

– Началу флота российского виват!

И в третий раз салютовали корабельные пушки, а когда началось всеобщее шумство, поднялся служилый иноземец Ван-Сведен и, сильно путаясь в словах, проникновенно обратился к сидевшим рядом с ним московитам:

– Камрады! Мы с вами цузамен[33] строить этот самый лютчий корабль, и все видеть, что он есть совсем готовый! Отсюда он пойдёт в море, и никто не посмеет ему мешать плавать!

Ван-Сведен, залпом осушив свой немалый кубок, сел, и его тут же поддержал дьяк из Разбойного приказа:

– Верно! А то шалят казачки, какой-то там Стенька Разин разбил караван самого патриарха и дальше буйствует у берегов персидских!

– Не дадим! – выкрикнул капитан Бутлер и громогласно заявил: – И если надо, на пушечный выстрел никого не подпустим!..

А застолье шло своим чередом. Одна за другой поднимались чаши, каждый старался сказать своё, и только Бутлер больше не махал платком – по его мнению, троекратного залпа было достаточно. Мысли капитана сами собой повернулись к предстоящей морской службе, и он, встав из-за стола, неуверенной походкой пошёл к берегу. Вызвав шлюпку, он поднялся на борт «Орла», зашёл в капитанскую каюту и, обмакнув перо в чернильницу, не колеблясь, вывел на чистом листе: «Как между корабельных людей службу править», – заложив тем самым основу Морского устава России…

* * *

В Грановитой палате было жарко. Вдоль расписных стен, сидя на обитых бархатом лавках, прели в своих шубах бояре, дружно повернув сплошь бородатые лица к трону, на котором, до мелочей соблюдавший придворный чин, восседал царь Алексей Михайлович.

Бояре спесиво молчали. Однако они были осведомлены, что Тишайший бывал крутоват и однажды надрал бороду, а потом пинками вышиб из палаты несведущего в ратном деле своего тестя Милославского, когда тот вознамерился стать походным воеводой да ещё смел обещать непременную победу.

Сделал так государь по той простой причине, что слишком хорошо знал, кто сидел перед ним в Грановитой палате. Тут каждое место, занятое тем или иным боярином, точно определялось не заслугами, а древностью рода и подтверждалось записью в Разрядной книге.

Сами бояре, члены шестнадцати знатнейших фамилий, тоже отлично это знали, твёрдо держась обычаев, заведённых с деда-прадеда, и государь тому не препятствовал, хотя после Конотопа[34] начал помалу теснить старый порядок, объявив: «В походе военном без места быть».

Вот и сегодня, выждав сколько положено, государь окинул строгим взглядом молча ждавших его слов членов Боярской думы и заговорил:

– Мы, царь Алексей, Великая и Малая Россия самодержец, желаем с вами совет держать относительно нужд государственных.

Бояре, вполне разумея важность сих слов, в знак понимания дружно закивали бородами, а царь, малую толику помолчав, продолжил:

– После Андрусова, где мы замирились с поляками, со всех четырёх украин державы нашей пока никаких военных дел нет, но нам решить следует, как долго такое продолжится и откуда какой опасности ждать.

Приличия ради бояре раздумчиво помолчали, а потом князь Трубецкой, подняв голову, заговорил первым:

– Государь, со свеями мы ещё раньше замирились, войну с поляками кончили, хан Крымский за своим Перекопом притих. А что до Сибири, так оттуда мягкую рухлядь везет и везут, так что казне прибыток немалый. Самое время нам в тишине о благочестии подумать…

– Правильно! – перебил его князь Черкасский. – Русь верою сильна, а тут от иноземцев продыху нет, везде они. Кое-кто и обычаи их перенимать начал, а то и вообще к латинянам в их пределы норовит податься…

Намёк на сына Ордын-Нащокина[35], сбежавшего было на запад и недавно возвернушегося оттуда ни с чем, был всем ясен. Царь, резко повернув голову, гневно посмотрел на князя, отчего тот враз осёкся, и тогда, уже после него, весьма расудительно сказал Шереметев:

– Не об иноземцах речь. Они, ясное дело, люди нужные. Опять же, через них армия у нас после конотопской конфузии другая стала. Вот только война – дело затратное. Повременить надо, а то ведь Медный бунт[36] едва утишили…

Напоминание про Медный бунт вызвало волнение в палате, и поскольку желательность мира была высказана достаточно ясно, бояре заговорили о другом. Начал князь Голицын и, перекрывая шум, заявил:

– По первости казачков след укоротить. Какой-то там их атаман Стенька Разин[37] открыто разбойничать начал…

– На казачков нынче укорот найден, – заверил Голицына сам государь. – В Дединове корабль военный спустили, он уже поплыл в Астрахань, да и воевода тамошний уведомил, что воровской казак Стенька Разин со своей ватагой на двадцати стругах в Хвалынское море подался.

Бояре дружно закивали головами, соглашаясь с царём, и только боярин Салтыков сокрушённо вздохнул:

– Сей вор Стенька на патриарший караван напасть осмелился, а это…

Боярин не договорил, но все уяснили, что он напомнил об опальном патриархе Никоне[38], который затеял на Московском соборе[39] исправление церковных книг, а потом через непомерную гордыню был лишён патриаршества.

К чему привели деяния Никона, было известно, однако боярин Пронский не удержался и, важно задрав бороду, изрёк:

– Негоже нам в патриаршее дело встревать. Опять же, Никон больше не патриарх, а монах, просто монах… – словно убеждая себя самого, дважды повторил боярин, но ему, вскочив со своего места, с жаром возразил Салтыков:

– Не в Никоне дело! Пускай бы там на соборе разбирались, два или три перста ко лбу подносить, не в том главное…

– А в чём? – остановил разгорячившегося боярина царь.

– А в том, государь, – стишил голос боярин, – что тех, кто за старый обряд, много. Раскол[40] этот – суть неповиновение. Почитай бунтуют и на Выг-озере, и на Соловках, а на той же Волге ещё и казаки разбойные с инородцами стакнуться могут, чтоб, того и гдяди, разом в смуту удариться.

– Верно, верно! – враз загудели бояре, и, перекрыв возникший гам, князь Голицын выкрикнул: – Казаки шумят, попов им-де вовсе не надобно!

Какое-то время в палате был общий галдёж, и только когда он малость поутих, Шереметев, обратившись прямо к царю, сказал:

– Опасно, государь, когда такое по украинам царства творится. Не дай бог какой супостат объявится. Стрельцов посылать надобно, гасить бунт…

Услыхав такое, бояре смолкли и напряжённо ждали, что скажет царь. Тишайший долго думал и наконец твёрдо заявил:

– На том и порешим, бояре, – степенно встал с трона…

* * *

Воеводе Епанчину не спалось. Хотя час был ранний и вполне ещё не мешало бы подремать, сон куда-то ушел, и воевода, заложив руки за голову, уставился в потолок, отчего-то про себя улыбаясь. Последнее время ему казалось, будто что-то меняется. Может, от того, что долгая зима кончилась, отшумел весенний ледоход и солнце стало светить по-летнему.

Даже сейчас, хотя для большего покоя окошко было плотно завешено, чувствовалось, что там снаружи царит яркий и радостный день. Отчего-то и мысли у воеводы с утра были под стать настроению. Не хотелось думать ни о том, что его, как какого-то опального боярина, загнали в холодный край, где нравы у народа совсем иные, чем на той же благодатной Украине, ни о здешних делах, связанных с голландскими и английскими купцами.

Вспомнив про иноземцев, Епанчин нахмурился. С ними всегда приходилось держать ухо востро, как того повелевал строгий царский наказ. Да, он, воевода, приставлен сюда блюсти государев интерес, вот только решать, как себя вести, встречаясь с заморскими гостями, было трудновато.

Тут надо признаться, прошлое застолье в купеческом доме выпадало из общего ряда. Раньше Епанчин себе такого не позволял, но поразмыслив, согласился, ожидая, что будет какая-никакая польза. Однако ничего особого не случилось, если не считать появления девушки с лютней. Нет, кое-что подобное Епанчин уже видел в той же Польше, но здесь…

Звук пушечного выстрела, донесшийся от реки, заставил Епанчина бросить пустые размышления и встать. Не иначе как прибывает очередной иноземный корабль, и ему, воеводе, всенепременно надо знать, с какой именно целью приплыл сюда новый заморский гость.

На пристани, куда в скором времени приехал в своём возке Епанчин, уже было полно народа. Водная гладь реки под солнечными лучами весело серебрилась, на другом берегу густо зеленел лес, а со стороны недальнего моря ощутимо тянул весьма прохладный ветерок.

Все собравшиеся с интересом смотрели, как от гирла к пристани под зарифлеными парусами медленно движется трёхмачтовик. Корабль подошёл уже достаточно близко, и Епанчин хорошо видел и венчавшую форштевень резную фигуру, и носовую надстройку с балюстрадой, расположенную сразу за бугшпритом, и идущий за ней крутой изгиб фальшборта, а ещё дальше высоко поднятую над водой корму.

Чтоб показать мирные намерения, пушки были убраны, а орудийные порты плотно задраены. Однако легко сосчитав их, Епанчин определил, что тяжёлых пушек на корабле не меньше шестнадцати, да и открыто стоявшие на фальшборте фальконеты тоже чего-то стоили.

Тем временем прибывший трёхмачтовик дошёл до места, загрохотала якорная цепь, и неожиданно знакомый голос за спиной Епанчина произнёс:

– Хорош флейт[41], ах хорош…

Воевода обернулся и увидел, что сзади стоит незаметно подошедший Фрол. Купец во все глаза рассматривал голландца, и воевода усмехнулся:

– Что, видать, получше твоего коча будет?

– Это как посмотреть, – пожал плечами Фрол.

– А что не так? – удивился Епанчин.

– На открытой воде, слов нет, хорош, – спокойно пояснил Фрол. – А вот ежели во льды попадёт, то конец, раздавит…

– Ну а ты, когда свой большой коч в эти самые льды отправишь? – проверяя, не передумал ли купец, воевода напомнил Фролу их разговор.

– Да вот, раньшины с промысла возвернулись, коч от норвегов тоже, думаю, дён через двадцать пойдут, – начал было пояснять Фрол и вдруг показал на реку. – Ты погляди, сам Ван-Лейден на флейт отправился…

Епанчин увидел, как от пристани отвалила шлюпка и, дождавшись, пока она подошла к сброшенному с флейта трапу, хмыкнул:

– Пойду я, пожалуй, а то много чести какого-то купчишку встречать…

Воевода не спеша отправился к своему, стоявшему в сторонке, за причалом, возку, но тут, к его удивлению, следом за ним увязался Фрол. Какое-то время они шли рядом, а потом Епанчин спросил:

– Никак сказать чего хочешь?

– Никишка приходил… – Фрол озирнулся и, стишив голос, выложил: – Как велено было, всё вызнал, прохиндей.

– Так чего молчал, говори, – поторопил Фрола Епанчин.

– Дело, значит, такое… – Купец вздохнул. – Голландцы тебя вроде как к своим порядкам приобычить собрались, тогда, мол, и разговор легче будет…

– Значит, потому и девку подсунули? – уточнил воевода.

– Не, Никишка говорит, девка не из тех, – отрицательно покачал головой Фрол. – Её Злата зовут, и она вроде как при лютне. У иноземцев на ихнем дворе что-то вроде своего кабака есть. Собираются там раз от раза. Винишком, само собой, балуются и, конечно, про торги да товары свои толкуют. Вот она там им в усладу и играет…

– Ясно, – воевода остановился. – Ежели у тебя всё, ступай. Мне ещё свои дела порешать надобно…

Глядя в спину уходившему Фролу, Епанчин улыбался. Говоря о делах, воевода лукавил. Он и самому себе не желал признаваться, что больше всего хотел узнать, кто такая та девушка. Ему вдруг непонятно почему вспомнилась Украина, и у воеводы отчего-то сладко засосало под ложечкой…

* * *

Мангазейский воевода Иван Беклемишев не находил себе места. Ответа на его слезницу по поводу оскудения пушного промысла всё не было, и воевода пока пребывал в неведении. Но он отлично знал, что спрос за недостачу будет с него, и пока суть да дело, старался что-нибудь придумать.

Как на грех, на ум ничего не приходило, и Беклемишев, решив по первости снова проверить ясачные поступления, отправил служку за старшим учётчиком. Отчего-то его никак не могли найти, и, взъярившись от долгого ожидания, воевода встретил наконец-то явившегося учётчика злым воплем:

– Тебя, сучий сын, где носит?!

– Нигде не носит. Над учётной книгой корпел. Вот и сюда принёс, – и учётчик выложил на стол принесённые с собой какие-то записи.

– Чего там ещё зря корпеть, считать-то нечего! – отмахнулся воевода и, всё ещё продолжая кипятиться, сердито фыркнул: – Соболя этот год, почитай, нету.

Учётчик на удивление спокойно переждал воеводский гнев и только потом сказал:

– Ясак по годам пересчитать решил…

Собравшийся было ругаться дальше воевода замолк и удивлённо посмотрел на учётчика. Выходило, то, что он собирался ему поручить, уже сделано, и Беклемишев сменил гнев на милость.

– Что получилось?

– Прошлые годы так и так больше… – Учётчик вздохнул.

Вообще-то, поступление мягкой рухляди пересчитывали не раз, и, заставляя всё проверить, воевода втайне надеялся всё-таки отыскать какие-никакие ошибки. Оставалось предположить одно, и Беклемишев грозно нахмурился:

– Утайки никакой нет?..

Учётчик потупился. И он, и воевода отлично знали, что все приставленные к пушному делу не без греха, и оставалось только решать, с кого спрос. Беклемишев немного подумал и, будто не знал этого раньше, уточнил:

– Амбарный сиделец у нас кто, Евсей?

– Он, – подтвердил учётчик.

– Зови, – приказал воевода.

Пока служка, отправленный за амбарным сидельцем, бегал до съезжей, всё время топтавшийся возле стола Беклемишев вдруг хитро прижмурился:

– А что, ежели ясак больший брать?..

– Никак не можно, то ж государево дело! – Учётчик испуганно округлил глаза и добавил: – Опять же, и купцы здешние недовольны будут…

– Купцы?.. – не понял воевода. – А они-то с чего?

– Так оборота не будет, – пояснил учётчик. – Они ж и так ропщут…

Учётчик замялся, явно собираясь продолжить, но тут в дверях появился запыхавшийся от бега Евсей.

– Звали?

– Звал, звал…

Воевода размашисто шагнул вперёд и внезапно схватил Евсея за бороду.

– Говори, ясачных соболей крал?

– Да ни в жисть! – истово забожился амбарный сиделец, честно тараща глаза на Беклемишева.

– А как амбарные книги пересмотреть?.. – Воевода отпустил бороду Евсея и впился в него взглядом.

– Ей-богу, всё-всё до последнего хвоста туда вписано, – на голубом глазу заверил амбарный сиделец.

– Ну, ежели записано, то скажи мне… – Воевода не спеша вернулся опять к столу. – Из каких мест соболей больше?

– Да откуда ж мне знать, где эти самоеды по тайге шастают…

Испугавшийся было Евсей догадался, что у воеводы на него ничего нет, и сделал обиженный вид. Но, похоже, у Беклемишева ещё были какие-то сомнения, и он строго глянул на амбарного сидельца:

– А с купцами, что по пушному делу, знаешься?

– Да знаю кой кого, – пожал плечами амбарный. – Только они ведь все по торговой части, а я при службе…

– Знаю я твою службу… – сердито пробормотал воевода и повернулся к учётчику. – Ты сказал давеча, купцы вроде как ропщут. Отчего это?

– Да кто от чего… – попробовал увильнуть от ответа учётчик, но воевода, сообразив, что тот чего-то не договаривает, треснул кулаком по столу.

– Начистоту выкладывай!

– Так-то слухи ходят… – учётчик было замолк, но воевода цыкнул на него, и тот закончил: – Среди посадских поголос идёт, не мешало бы дорогу по Тазу открыть, а то товар и долго, и только сухопутьем идёт…

Услыхав такое, воевода задумался. Признаться, он не мог взять в толк, какой товар может прийти по Тазу и чем это может помочь ему, Беклемишеву. Однако был он достаточно опытен и понимал: раз купцы начали толковать об этом, значит, для них там пахнет выгодой, и кто его знает, может, дело окажется стоящим. Но как это повлияет на количество ясака, воевода не мог взять в толк и спросил:

– У купцов кто заводила?

И тут амбарный сиделец вздрогнул. Ему вдруг подумалось, что хитрый воевода прознал об их сговоре и сейчас снова ухватит его за бороду, но, к удивлению Евсея, этот вопрос был не к нему, а всё к тому же учётчику. А тот, будто уже зная что-то, раздумчиво сказал:

– Осведомиться можно…

– Ну так сделай, – как-то буднично приказал воевода и, сев к столу, притянул ближе к себе записку учётчика…

* * *

Князь Григорий Григорьевич Ромодановский[42] торопился на военный совет и оттого всё время нетерпеливо шпынял кучера. Тот в свою очередь зычно орал на шарахавшихся в стороны посадских:

– Пади!.. – и остервенело крутя кнутом в воздухе, заставлял четверик, впряжённый в лёгкую, немецкой работы, карету, идти слаженной рысью.

Военный совет решено было провести после заседания Боярской думы, приговорившей, елико возможно, быть со всеми ближними соседями в замирении, и потому царь распорядился обсудить это с генералами. Сам государь быть на совете не пожелал, ибо самого удачливого своего генерала Ромодановского он недолюбливал, говоря, что тот: «Друг диаволов в своей невиданной спеси и строптивости».

Старшим на совете государь назначил Ордын-Нащокина, что, в общем-то, было понятно, поскольку боярин был не только главой Посольского приказа, заключившим Валиессарский договор[43] со Швецией и Андрусовское перемирие с Польшей, но ещё он заимел немалый военный опыт, побывав в походе на Динабург и лично руководя удачным штурмом Дриссы.

Карета князя, доставшаяся ему в самом конце Польской войны, пронеслась мимо Спасского моста с теснившимися на нём книжными лавками, какое-то время катила вдоль белокаменной зубчатой стены, ограничивавшей крепостной ров, и наконец, круто свернув вправо, остановилась перед закрытыми воротами боярской усадьбы.

Холопы немедля открыли запоры, кучер гикнул и, лихо влетев во двор, осадил четверик прямо возле резного крыльца богатого терема. Князь не спеша вылез из кареты и приостановился, следя, так ли, как надо, холопы обиходят упряжку. Надо сказать, своими каретными лошадьми генерал дорожил. Таких в Московии не было, их ему доставили через Гамбург и Ревель прямо из Германии. Убедившись, что слуги стараются, князь не спеша стал подниматься по ступеням.

В доме, обставленном на чисто европейский лад, князя Ромодановского ждал сам хозяин – боярин Афанасий Лавреньтевич Ордын-Нащокин, и с ним ещё два приехавших раньше генерала: Григорий Иванович Касогов[44], сжегший в прошедшую войну крепость Перекоп, и Матвей Осипович Кравков[45], занятый сейчас формированием московского гвардейского полка.

Поприветствовав всех, князь усмехнулся:

– Я вроде как припозднился. Вы, чай, и без меня всё порешали.

– Не особо. Вон генерал походный ордер предлагает, – и, кивнув на Касогова, Кравков показал расчерченный лист.

– Ну-ка… – Ромодановский посмотрел чертёжик и похвалил: – Значит, сначала ертаул[46] и передовой полк, за ним большой полк с полками правой и левой руки. Дальше государев полк, наряд и сторожевой полк. Зело разумно.

Ромодановский отдал Касогову схемку и спросил Камкова:

– Ты, я слышал, своих гвардейцев мушкетами вооружил?

– Само собой, – ответил Камков и вздохнул: – Стрельцы, правда, сетуют, говорят, «жагра»[47] надёжнее.

– Оно так, – согласился Ромодановский. – «Курокрад»[48], он и осечку дать может.

– Осечку, ясное дело, дать может, – возразил Касогов. – А ну как морось какая, что сушить фитиль до костра бегать?

Разговор явно сбился на мелочи, и Ромодановский сказал:

– Про то опосля, – и, повернувшись к молчавшему до сих пор Ордын-Нащокину, спросил: – С чего это наша Боярская дума так ладно приговорила?

На что хозяин, не упускавший случая уязвить бояр, ответствовал:

– Ежели жареный петух в плешь клюнет, враз поумнеешь… – и тут же, переходя к главному делу, пригласил всех к столу, на котором лежал загодя разложенный лист.

Это была, собственно, несколько расширенная карта Украины, где вдобавок изобразили Север с Архангельском и Юг с Астраханью. Ордын-Нащокин выждал, пока генералы изучат карту, и только потом, водя для наглядности рукой над той или иной её частью, заговорил:

– По Балтийскому морю у нас торгового пути нет. Но воевать со шведами мы пока не можем, да и они, полагаю, сейчас на нас не нападут…

– Истинно так, – согласились с ним генералы, и боярин продолжил:

– А вот по южным да северным пределам дела у нас плохи. Через известные деяния Никона раскол вышел, монахи Соловецкого монастыря[49] взбунтовались, у Выг-озера подлый народ весь за старую веру встал, а про разбойника Стеньку, что на Волге объявился, я и поминать не хочу.

– Соловецкий монастырь, то ж крепость первейшая! – обеспокоился Кравков.

– Так, – кивнул Ордын-Нащокин и продолжил: – Однако стрельцы туда уже посланы, и я про другое. А ну как все эти бунтовщики нас от Сибири с её мягкой рухлядью отрежут? Правда, соболиные угодья скудеют. Вон Мангазейский воевода и слезницу прислал – ясак, мол, собрать не может. Значит, и так казне убыток…

– Да, война – она дело дорогое, – вздохнул Ромодановский.

– Именно. Однако есть вот у меня задумка, – неожиданно разгорячившись, боярин хлопнул по карте ладонью. – Дикое поле! Земля там родюча, и ежели её от басурман обезопасить, то урожай можно брать вдесятеро больше нашего!

– Выходит, нам против турков воевать надобно? – с сомнением покачал головой Кравков и добавил: – Опять же, и хан Крымский…

– А что нам хан? – оживившись, перебил его Ромодановский. – Казаки – и те Азов брали, а мы что? Дединовскую верфь в Воронеж перенести, корабли и галеры построить и по Дону на турков диверсию учинить!

– А Донское гирло как миновать? – негромко напомнил Кравков.

– Так это турки считают, что оно непроходимое, – усмехнулся Ромодановский. – А мне казаки доложили, ежели ветер с моря, пройдут корабли…

– Дело говоришь, генерал, дело, – поддержал Ромодановского отмалчивавшийся до сих пор Касогов. – А касательно хана Крымского, то тот же Перекоп взять можно, вот только воды и припасов в самом Крыму нет.

– Это ж в случае чего какие обозы везти с собой надобно! – усомнился Кравков.

– Верно мыслишь. – Касогов хитро сощурился. – Только тут по-другому надобно…

– Это как же? – заинтересовался Ордын-Нащокин.

– Ежели флот из галер да скампавей сделать, нам что по реке, что по морю способно ходить будет, и, ясное дело, мы в любом месте десант высадить сможем, а в разе потребы и кусок побережья взять.

– Правильно, генерал. Так, что турков, что крымцев тревожить можно, – согласился с Касоговым Ромодановский и в свою очередь предложил:

– Что ж до южных пределов, то мыслю: надобно вдоль польского пограничья цепочку крепостец учинить, а в них магазины, чтоб нужные припасы свезти загодя.

– Так Андрусовское ж перемирие, – напомнил боярин. – Как бы чего…

– А ничего, просто укрепляем границу, – успокоил его Касогов и, поняв, что военный совет пришёл к согласию, улыбнулся…

Перед изразцовым камином на гнутых полукреслах сидели двое и молча следили за набиравшим силу пламенем. В доме было тепло, и огонь по вечернему времени разожгли только для настроения. Эти двое были хозяин дома старшина Архангельского Иностранного подворья гере Ван-Лейден и его гость, капитан недавно прибывшего флейта Олаф Нильсен.

Гере Ван-Лейден не случайно пригласил к себе Олафа Нильсена и сейчас выжидал момента, чтобы начать содержательную беседу. Однако разговор всё не завязывался. На удивление молчаливый капитан лишь время от времени прикладывался к кубку мальвазии, который он держал в руке, и вроде как не обращал внимания на попытки хозяина заговорить по сути.

Наконец гере не выдержал:

– Когда отплываете домой, капитан?

– Нескоро, – лаконично ответил Нильсен, отставил опорожнённый кубок и протянул к огню руки.

– Замёрзли? – посочувствовал ему Ван-Лейден.

– Нет, – капитан резко мотнул головой. – Просто мне не скоро ещё придётся снова посидеть у камина.

– Что так? – За показным безразличием Ван-Лейден попытался спрятать свой неподдельный интерес.

– А вы разве не догадываетесь? – Капитан повернулся и в упор посмотрел на поёжившегося под его взглядом Ван-Лейдена.

– Нет, я, знаете ли, не привык строить догадки. – И чтобы скрыть прорвавшуюся досаду, гере улыбнулся.

Однако, говоря так, Ван-Лейден лукавил. Он сразу обратил внимание, что флейт так и не стал под разгрузку, зато чуть ли не ежедневно принимал на борт не товар, а разные припасы. Именно поэтому, надеясь разузнать всё толком, гере и пригласил капитана Нильсена в гости.

Впрочем, Нильсен правильно понял интерес Ван-Лейдена и коротко бросил:

– Мы пойдём дальше.

– Но там же льды, – изумился гере, однако тут же добавил: – Да, местные поморы ходят там на своих кочах, но всё дело в том, что они, если надо, тянут свои судёнышки волоком, а у вас же настоящий корабль…

– Мне ясны ваши опасения, – капитан Нильсен покачал головой и неожиданно заявил: – Всё дело в свойствах льда и воды.

– Как это? – не понял Ван-Лейден.

– Дело в том, – твёрдо, с неким внутренним убеждением сказал Нильсен, – что учёные мужи считают: раз у берега лёд пресный, а в море вода солёная, то должна быть широкая полоса чистой воды. По ней я и поведу свой флейт.

– Вон оно что… – с сомнением протянул Ван-Лейден. – Учёные мужи, это, конечно… Вот только от поморов я ничего такого не слышал…

– Они держатся берега, где занимаются промыслом, и вряд ли ведут какие-то исследования, – возразил Нильсен.

– А вот это как сказать, – засомневался Ван-Лейден. – Мне точно известно, что почти у каждого здешнего капитана есть своя лоция, которая писалась чуть ли не сотню лет, вот только держат они их, как здесь говорят, за семью печатями.

– Не думаю, что в этих писаных промысловиками лоциях для меня найдётся что-либо интересное. – Нильсен строго поджал губы и замолчал.

Почувствовав, что капитан больше не хочет говорить на эту тему, Ван-Лейден засуетился и вышел из комнаты. Вернулся он скоро, но уже не один. Вместе с ним вошла золотоволосая девушка, державшая в руках лютню. Улыбнувшись Нильсену, она села на стульчик и, ловко перебрав струны, запела.

Похоже, Нильсен не обратил на девушку никакого внимания, и было заметно, что его уже здорово развезло. Капитан явно хватил лишку и повёл себя, как не подобает гостю. Он взялся рукой за край стола, повернулся всем корпусом к девушке, какое-то время кривясь, слушал её пение, а потом, громче, чем надо, грубовато заявил:

– Хватит!.. Не желаю слушать всякую чушь про презрение к мирской суете…

Девушка, исполнявшая песню немецкого минизингера, сразу умолкла и прижала струны лютни ладонью. Нильсен же громогласно продолжил:

– И про аскетический образ жизни тоже!.. Он меня так и так ждёт… – Нильсен пошарил ладонью по столу, где стояла только бутылка с мальвазией, и тупо глянул на хозяина. – А марципаны… есть?

– Сейчас, сейчас… – Ван-Лейден с готовностью сорвался с места и, даже не пытаясь вызвать служку, поспешил за сладостями сам.

Проводив хозяина взглядом, Нильсен посмотрел на девушку и совершенно трезвым голосом спросил:

– Ты сюда сушей или водой?

– Морем, – спокойно, как будто она ожидала именно такого вопроса, ответила девушка и уточнила: – На судне «Лэди Грей».

– Знакомый корабль, – кивнул Нильсен. – Я на нём плавал в Ливерпуль.

– Зачем? – отчего-то поинтересовалась девушка.

– Чтобы самому повидать лорда Грея, – неожиданно усмехнулся Нильсен.

– Хорошая встреча, – негромко сказала девушка и назвалась: – Я Злата.

– А я Смит, – в свою очередь представился Нильсен.

Какое-то время они молчали, выжидательно глядя друг на друга, потом Нильсен-Смит было начал:

– О деле поговорим позже… – но, услыхав за дверью шаги возвращающегося Ван-Лейдена, сразу замолк и принялся бормотать что-то нечленораздельное, ловко изобразив вдрызг пьяного моряка…

* * *

Три вместительных мореходных струга медленно подходили к Большому Соловецкому острову. Попутный ветер благоприятствовал, но был не особо силён, и башни Соловецкого монастыря неспешно как бы выплывали из Студёного моря, постепенно всё чётче вырисовываясь на фоне серого северного неба.

На носу первого струга стояли трое: стряпчий Игнатий Волохов и с ним два стрелецких командира, сотник и пятидесятник, под началом у которых был воинский отряд, направленный для усмирения монахов. Те не признали реформ патриарха Никона и даже выгнали присланного к ним настоятеля Иосифа, выбрав вместо него архимандрита Никанора. Чтобы наказать бунтовщиков, царь отобрал у монастыря имущество и вотчины, но монахи упорствовали, и дабы вразумить упрямцев, в Соловецкий монастырь были посланы стрельцы.

Стряпчий Волохов, глядя в подзорную трубу, зачем-то вслух пересчитал все восемь оборонительных башен, чьи островерхие шатровые крыши были хорошо видны, а когда он закончил, бывавший здесь ранее пятидесятник, указывая на выглядывавшие из-за массивных стен купола, пояснил:

– Те три, что слева, Успенского собора, правее – пятиглавый Преображенский, а над Святыми воротами церковь Благовещения…

Пока стряпчий внимательно смотрел, куда показывал пятидесятник, стрелецкий сотник со вздохом заметил:

– Знатная крепость. Шведы в Смутное время – и те взять не смогли…

Понимая, что сотник намекает на слабость ихнего отряда, стряпчий преувеличенно бодро ответил:

– Ничего, полагаю, здешние монахи царского гнева убоятся, – и, приказав спустить паруса, сложил ставшую ненужной подзорную трубу.

В бухту Благополучия для большего бережения струги, направляясь к пристани вошли на вёслах. Теперь уже можно было хорошо рассмотреть и мощные, начинавшиеся от самой воды стены из дикого камня, и деревянный причал, возле которого тёрлись бортами с десяток карбасов, и то, что нигде на берегу не видно ни единого человека.

Ожидая столь желанной высадки, стрельцы, держа наготове бердыши и заряженные пищали, с надеждой поглядывали на становившийся всё ближе берег, где эта не прекращавшаяся все три дня пути, выматывающая непривычных к морю людей болтанка наконец-то закончится.

Два первых струга ткнулись носами в берег, а третий, самый большой, неспешно привалился бортом к свободному участку пирса, и пушкари с гиканьем и руганью принялись стаскивать с судна на деревянный настил доставленный к почти что самому монастырю наряд[50].

Остальные стрельцы, спеша ступить на твёрдую землю, гурьбой повалили по спущенным сходням, но сердитый окрик пятидесятника живо навёл порядок, и спустя малое время воинская колонна по вымощенной камнем дороге, начинавшейся от самой пристани, двинулась к въездной башне.

С начальниками во главе правильным строем стрельцы подошли к наглухо запертым воротам монастыря и тут остановились. Помедлив самую малость, сотник, взяв у бывшего рядом стрельца бердыш, застучал его древком по густо окованной железными полосами створке.

– Отворяй!..

На стук долго никто не отзывался. Казалось, там, в башне, нет ни души. Однако сотник упрямо колотил бердышом, и в конце концов из средней бойницы, что была прямо над воротами, высунулся монах в скуфейке.

– Ну, чего грюкаете?..

– Отворяй немедля! Мы с царским указом! – заорал на него сотник.

– Мирским отворять не велено, – громко, с издёвкой ответил чернец и скрылся.

Теперь уже не один сотник, а и другие стрельцы принялись колотить по воротам, в добрый десяток глоток требуя:

– Настоятеля!.. Настоятеля!!!

Наконец тот же монах снова выглянул:

– Ну, чего надо?..

– Настоятеля давай! – зло приказал сотник.

– Здесь настоятель, – отозвался чернец, и почти сразу из соседней бойницы выглянул седобородый старик, который старческим, дрожащим от ярости голосом, указывая перстом на сотника, прокричал:

– Изыди, нечестивец!..

– Это кто нечестивец? – взъярился стряпчий и, выступив вперёд, грозно объявил: – Я царский посланец Игнатий Волохов! Со мной воинская команда. Приказываю открыть ворота!

Но старец, видать, пропустив его слова мимо ушей, принялся всё так же сердито выкрикивать своё:

– Нам Лигарид[51] со товарищи не указ! Мы все за истинную веру стоим и по старым книгам молимся! А вам ворота не откроем и, ежели что, биться будем!

Старик вместе с монахом опять скрались, и тогда сотник, прекратив бесполезный стук, сокрушённо вздохнул:

– Неужто штурмовать придётся? В монастыре же человек семьсот…

– Оружных? – быстро спросил стряпчий.

– Знамо дело, – кивнул сотник. – У них тут свой оружейный железоделательный завод есть и припасов навезено…

– А нам тогда как быть? – растерялся стряпчий.

– Шанцы противу всех ворот сделаем, крепкий караул поставим, осаду начнём, – деловито перечислил сотник и принялся отдавать распоряжения…

* * *

Последнее время Первою Михайлову было как-то не по себе. Казалось, всё идёт хорошо. Поначалу ему даже думалось, что вот-вот – и он уедет из Московии, чтобы стать там, в другой земле, важной персоной. Но засевший внутри червячок заставлял сомневаться в удаче. А она вроде как сама шла в руки подьячего.

Уже на встрече в кружале ждавший его там иноземец чётко заявил, что его интересуют не общие россказни, а некая карта и он не скупясь отсыплет за неё Первою звонкой монеты. Когда же Первой при встрече с Матвеем сообщил, что нужна всего-навсего хорошая копия, его напарник задумался.

Как понял Первой, дело далеко не так просто, но потом у него закралось сомнение, что всё дело в деньгах, и он решил определить свою долю. Для этого он подстерёг на улице того самого хорошо запомнившегося ему иноземца и без обиняков заявил тому, что рассчитывает на помощь.

Иноземец твёрдо пообещал таковую и даже согласился впоследствии дать Первою протекцию, но опять же только при условии, что заполучит в свои руки ту самую карту. И после таких слов иноземца Первой уяснил для себя главное: надо во что бы то ни стало раздобыть копию…

Эта мысль колом засела в голове подьячего, и ни о чём другом он не мог даже думать. Вроде бы чего проще: улучить момент, повторить рисунок – и дело сделано. Одно время Первой даже подумывал, а не сделать ли всё самому. Но по зрелом размышлении понял: в Разрядный приказ ему ходу нет…

Прикидывая всё так и эдак, подьячий топтался на своём подворье и вдруг услыхал у себя за спиной шаги. Он испуганно обернулся и с удивлением воззрился на невесть откуда взявшегося Матвея Реутова.

– Ты как сюда попал? – недоумённо спросил Первой.

– Дак открыто было, – Матвей кивнул на распахнутую калитку.

– Вот чёрт, – хлопнул себя по лбу Первой, – запамятовал…

Он действительно, вернувшись домой, почему-то оставил калитку открытой и сейчас поспешил как следует её запереть. Наблюдая за товарищем, Матвей, знавший, с каким береженьем относится ко всему Первой, усмехнулся:

– С чего это ты вдруг забыл?

– Забудешь тут… – Первой ещё раз проверил засов и вернулся.

– Зови в дом, – напомнил ему Матвей.

– Не, здесь поговорим, – возразил Первой. – На четыре глаза.

– Небось про карту опять пытать будешь? – нахмурился Реутов.

– Ясно, про неё, – рассердился Первой. – Сколько ещё ждать можно?

– Доступа к Большому Чертежу пока никакого нет, – вздохнул Матвей. – Ждать надобно, пока с ним работать учнут…

– А как же немец? – напомнил Первой.

– А что «немец»? Подождёт, – пожал плечами Реутов, – невелика птица.

– Как так невелика? – Уверовавший в помощь иноземца Первой растерялся. – А мы-то с тобой как?..

– Так ведь и повыше его есть, – отмахнулся Матвей и подозрительно глянул на Первоя. – Да ты никак уже за рубеж наладился?

Первой замялся, но ответить так и не успел. От ворот долетел громкий требовательный стук. Оба подьячих враз испуганно обернулись, и Первой, малость помедлив, дрогнувшим голосом крикнул:

– Кто там ещё?..

– Отворяй!.. Живо! – бешено заорали снаружи, и над заплотом мелькнуло выгнутое лезвие бердыша.

– Не открывай… – схватил Первоя за руку Матвей, но тот, на гнущихся ногах подойдя к калитке, ещё раз спросил:

– Чего надо?..

– Государево дело! – грозно донеслось снаружи.

Первой растерянно обернулся, не увидел куда-то подевавшегося Матвея и дрожащими от страха руками открыл засов. На подворье тут же ворвались стрельцы, и их десятник первым делом грозно спросил Первоя:

– Кто таков будешь?..

– Михайлов… Подьячий… – промямлил Первой, а десятник снова рявкнул:

– Кто ещё есть? Говори!

– Так это…

Первой начал оглядываться, ища взглядом только что бывшего здесь Матвея, но отвечать так и не пришлось. Один из стрельцов тронул десятника за плечо и, указывая в дальний угол подворья, негромко сказал:

– Вон гляди… Там, за поленницей…

– Взять! – приказал десятник.

Стрельцы гурьбой кинулись исполнять и почти сразу приволокли спрятавшегося было за дровами Реутова. Они поставили его перед десятником и загалдели:

– Вот!.. Схорониться хотел…

– Цыть! – прикрикнул на них десятник и в упор посмотрел на Матвея. – Так… Ну, а ты кто таков будешь?

– Подьячий… – затравленно озираясь и низко опустив голову, глухо отозвался Реутов.

– Ещё один, значит… – вроде как удивился десятник.

И тут произошло неожиданное. Безвольно стоявший на месте Матвей внезапно рванулся, сшиб с ног державших его стрельцов и опрометью выскочил за так и оставшуюся открытой калитку. Опешившие от такой дерзости стрельцы замешкались, и когда они, грозно размахивая бердышами, погнались за Реутовым, беглец был уже далеко…

* * *

Карбасы у пристани, доставившие сюда с раннего утра самый разный товар, стояли плотно в два, а местами и в три ряда. Здесь же рядом, на берегу реки, раскинулось обширное торжище, где толпились продавцы и покупатели, а меж вразнобой стоявших купеческих лавок сновал всяческий пришлый люд.

Особенностью торжища было обилие здесь поморских «жёнок», которые привозили сюда свой товар в больших круглых корзинах. «Жёнки» одевались ярко. Домотканые платья их были синего, красного и коричневого цветов. Кацавейки[52] под цвет платьям, украшались узором, а кокошник[53] у каждой был вышит серебряными нитками.

Такое красочное многоцветье, общий гомон да летевшие со всех сторон шутки создавали особое настроение, и пришедший сюда тайком воевода тоже поддался ему. Чтобы не быть узнанным, он старательно прятал лицо и кутался в плащ. Так, не привлекая внимания, Епанчин миновал мясной, потом рыбный ряд и вошёл в скобяную лавку, принадлежавшую Фролу.

Приказчик, зная, что у хозяина с властью свои дела, ничего не спрашивая, провёл воеводу в заднюю комнату, а дальше Епанчин уже сам зашёл в маленький темноватый чулан, где его тайно дожидался явившийся заранее Никишка. Усаживаясь на приткнутую к стене чулана лавку, воевода благодушно махнул рукой поспешно вставшему при его появлении конфиденту.

– Чего вскочил?.. Здесь можно и без чинов…

Говоря так, воевода хитрил. Он понимал: этакая доверительность настраивала на особый лад и зачастую позволяла узнавать такое, что при других, строгих, отношениях оставалось невысказанным. Вот и сейчас, явно обрадованный словами воеводы, Никишка, осторожно присев, сразу заговорил о деле:

– Чегой-то этот старшина купецкий Ван-Лейден крутит…

– В чём? – попросил уточнить воевода.

– Да вот… – Никишка немного подумал. – Вроде как других купцов уговаривает, чтоб одну цену держали, мол, московитам всё равно свой товар продать некому…

– Это что, на соболя да пеньку? – зло фыркнул воевода. – Да ежели что, я им и вовсе торговать не дам, пустыми уйдут…

Сейчас воевода успокаивал сам себя. На самом деле затея Ван-Лейдена грозила обернуться для казны малой прибылью. Соболь ещё туда-сюда, а вот другой товар отдавать придётся, значит, своих купчишек предупредить надобно, чтоб не продешевили… Решив так, Епанчин спросил:

– Ещё чего прознал интересного?

– Да так, я вот думаю… – Никишка малость замялся. – Флейт недавно один ушёл, вроде как подозрительный…

– Чем? – коротко бросил воевода.

– Так не привёз, похоже, ничего. Ни вина, ни сахару, ни оружия какого. А так, постоял, постоял, провиантом загрузился по-тихому и ушёл…

– Ишь ты… – Воевода подумал. – Сам-то как прознал?

– Дак купцы промеж себя говорили, а я услыхал…

– Ладно, молодец, слушай дальше… – похвалил Никишку Енанчин и, уже думая о своём, вышел из чулана.

Пока Епанчин говорил с Никишкой, Фрол заглянул в лавку и, узнав, что воевода здесь, ожидал его в задней комнате. Увидев вышедшего из чулана Епанчина, сидевший на лавке купец поднялся.

– По здорову ли, воевода?

– А-а-а, Фрол… Ловко подгадал, – кивнул ему Епанчин. – Я вот тебе сказать хочу…

– Слушаю. – Увидев, что воевода не садится, Фрол тоже остался стоять.

– Никишка донёс, что Ван-Лейден своих подговаривает цену снизить…

Воевода хотел было объяснить подробнее, чего там задумали иноземцы, но Фрол, уже и так всё поняв, твёрдо заявил:

– Мы уже знаем и промеж себя это обговорили. Не дадимся, чтоб нас объегорили…

– Вот и ладно… – облегчённо вздохнул Епанчин, всё одной заботой меньше, но тут же вспомнив про флейт, нахмурился. – Ещё Никишка сказал, будто один негоциант ихний заместо торговли без товара ушел. Не слыхал ничего?

– А чего тут слушать? – пожал плечами Фрол. – Не он первый. Только зря они во льды лезут, парусник по полыньям да разводьям не ходок…

– Ну а ежели полез? – забеспокоился воевода. – Как считаешь, зачем?

– На мой розум, не иначе новые земли открывать ладят, – усмехнулся Фрол. – Будто эти новые земли в лоции у моего кормщика давным-давно не расписаны…

– Может, оно и так… – Воевода задумался, а потом улыбнулся. – А твой-то коч «встречь солнца» уже пошёл али нет?

– Отправил по-тихому. Чтоб без лишнего шуму, – ответил Фрол.

– Оно и верно, – согласился Епанчин и, уже шагнув к двери, задержался. – Ты про Никишку-то не забудь, старается…

– Не забуду, – заверил Фрол и пошёл проводить воеводу к выходу.

Снова оказавшись на людном торжище, Епанчин приостановился, решая куда пойти, и вдруг совсем рядом услыхал насмешливое:

– Аль не признал, воевода?

Вздрогнув от неожиданности, Епанчин обернулся и обмер. Перед ним стояла Злата. На этот раз одета она была, как и другие «жёнки», вот только на голове у неё был не кокошник, а яркий платок. Заметив его растерянность, девушка усмехнулась:

– Неужто и поговорить зазорно?.. А то ж вроде как в баньку приглашал…

– Шутить изволишь?.. – через силу, с запинкой ответил Епанчин.

– А я не шучу. – Злата дерзко посмотрела воеводе в глаза. – Так прийти?

– Приходи… – сдавленно отозвался Епанчин и ощутил, как жаркая волна сразу ударила ему в голову…

* * *

Внимательно осматривая верхний боевой ярус, Беклемишев время от времени выглядывал наружу и думал. Сегодня с утра воевода делал обход крепости. Он уже побывал в Давыдовской, Ратиловской, Успенской и Зубовской башнях, прошёлся вкруговую по стенам и теперь, заглядывая то в одну, то в другую бойницу проездной Спасской башни, прикидывал, как ему поступить.

Конечно, главной причиной беспокойства оставался всё тот же ясак, но и давний разговор в съезжей засел в голове. Тут беспокойство купцов, о котором прознал воевода, было ему на руку. Глядишь, через недостаток мягкой рухляди купчишки чего и придумают. Правда, кое-что настораживало Беклемишева. Как ему намекнули, всё те же купцы поговаривают о временах, когда путь через Ямальский волок был открыт и в Мангазею один за другим прибывали кочи. А значит, и возможности торга, да и сами купеческие связи были гораздо шире.

Всё это воевода хорошо понимал, но ему также было ясно: связи связями, а товар товаром, и Беклемишев не мог взять в толк, что кроме скудеющих запасов соболя могла предложить Мангазея. Само собой, торговля помимо казны кое-кому весьма выгодна, но как на это глянет Москва, и чем это грозит ему самому, особо если сюда получат доступ иноземцы, воевода знал прекрасно.

Раздумывая так, Беклемишев дошёл до крайней бойницы и тут остановился. Как и полагалось при обходе, здесь его дожидался старший затынщик, чтобы выслушать от воеводы или очередной разнос, грозивший, в случае чего, нешуточной расправой или же, как бывало достаточно редко, удостоиться скупой похвалы.

– Ну?.. – Воевода строго глянул на рыжего мужика, легко державшего на весу тяжеленную затынную пищаль.

– Старший затынщик Томило Пушник, – преданно глядя на Беклемишева, доложил тот и, опустив пищаль, грюкнул прикладом о настил.

Воевода заглянул в бойницу, увидел вкрученную в опорный брус железную вилку и покосился на затынщика.

– Вертлюг-то тебе на кой ляд?.. И так косая сажень в плечах…

– Целиться сподручнее, – пояснил Пушник и, сноровисто уперев ложе пищали в вилку, показал, как легко ствол ходит во все стороны.

– Молодец, – похвалил сметливого затынщика воевода и вдруг вспомнил, что его имя ему знакомо.

Поговаривали, будто самоеды, сдав ясак, ездят прямо к нему на подворье, и воевода спросил без обиняков:

– Ты вроде как хвостами промышляешь?

– Есть маленько, – не стал отпираться Пушник, смело глядя на воеводу.

– А как считаешь, из каких мест больше идёт соболя?

– Так разве самоядь скажет. – Пушник пожал плечами. – Везут, и ладно.

– А скажи… – Воевода хитро сощурился. – Чего другого не привозят?

– Эт золота, что ли? – догадался затынщик и отрицательно мотнул головой. – Не, мне не привозили, может, разве кому из мастеров…

– Оно так, – согласился воевода и, поощрительно хлопнув бравого затынщика по плечу, неторопливо пошёл к ведущей вниз лестнице…

Намёк Пушника поговорить с кем-то из золотых дел мастеров Беклемишев принял к сведению, и потому, едва закончив обход крепости, он отпустил сопровождавших и первым делом отправился на посад. Кто лучший ювелир в городе, воевода знал хорошо и, никого не спрашивая, сразу заявился к Третяку Желвунцеву.

Появление столь важного гостя вызвало в доме золотых дел мастера переполох, и встречать воеводу, конечно же, выбежал сам хозяин. По его виду Беклемишев понял, что Желвунцев не столько взволнован, сколько напуган, и, приняв это на свой счёт, довольно усмехнулся.

– Ну, хозяин, веди в покои, переговорить надо…

Ничего не спрашивая, Третяк с поклонами проводил воеводу в чистую горницу, подождал, пока тот усядется на обтянутую медвежьей шкурой лавку, и стоя ждал, что скажет столь неожиданный гость. А Беклемишев, по достоинству оценив богатое убранство, заметил:

– Вижу, дела твои идут неплохо…

– Не жалуюсь… – Третяк ещё раз поклонился.

– А мои вот не очень, – вздохнул воевода и, увидев, как бровь Третяка удивлённо полезла вверх, пояснил: – Мягкой рухляди недобор…

– Так я это… – не зная, что и сказать, замялся Желвунцев.

Заметив, как напряжённо держится хозяин, воевода подбодрил его:

– Ты это, не того… Я ведь посоветоваться зашёл…

– Посоветоваться?.. – Теперь Третяк даже не пытался скрыть удивление.

– Да вот представь, – воевода в упор глянул на хозяина и пояснил: – Слух до меня дошёл, что купцы промеж себя решают, как дела поправить. Доходы-то ведь и у них падают… Так я вот спросить у тебя хочу, нет ли в нашей округе таких мест, чтоб там золото аль каменья сыскать можно было?

Услыхав, с чем именно пришёл воевода, Третяк заметно перестал волноваться и, немного подумав, обстоятельно пояснил:

– Чтоб крупная где залежь была, того не слыхал, но, поскольку рассыпное золото имеется, есть смысл самоядь толком порасспрашивать. Они тут все места обшарили, могли что и приглядеть.

– Значит, по-твоему, смысл есть? – уточнил воевода.

– Есть, конечно, подтвердил Желвунцев и добавил: – Я сам-то для такого дела староват, но людишек справных отрядить можно, пущай поищут.

Это было именно то, что Беклемишев хотел услышать, и он благосклонно кивнул выжидательно смотревшему на него хозяину.

– Может, угостишь чем, как-никак я твой гость…

Воевода увидел, как ювелир сорвался с места, и, оценив его прыть, усмехнулся…

* * *

В подвале Тайницкой башни было сыро. По четырём стенам, освещая чёрный от копоти сводчатый потолок, горели факелы, а против входа в очаге пылал огонь. У правой стены жался стол, за которым, зябко кутаясь в роскошную шубу, сидел дьяк, а рядом с ним теснился писец, деловито затачивавший гусиные перья впрок.

На левой стене был густо развешан всякий пыточный инструмент, возле которого хлопотал кат. Вот он взял длинные железные щипцы, зачем-то осмотрел их и сунул одним концом в огонь, одновременно подложив в очаг сухих дров. После чего отошёл в тёмный угол и встал там, сложив на груди руки.

Всё это мутными от страха глазами видел уже висевший на дыбе подьячий Первой Михайлов. Бедолага толком не знал, ни за что его приволокли в этот страшный подвал, ни про что учнут допытываться, и от этого ему становилось ещё страшнее, но одно он уже понял: спрос будет крепкий.

Зловещее молчание кончилось, когда дьяк завозился на своём месте, строго посмотрел на писца и спросил:

– Ну, кто там у нас сегодня?

– Первой Михайлов, – глянув в бумажку, немедленно ответил писец и добавил: – Подьячий Сибирского приказа.

– Добро, – кивнул дьяк и цепким взглядом окинул не сводившего с него глаз Первоя. – А скажи, мил человек, за что ты здесь?

– Не знаю, ей-богу, не знаю, – задёргался на дыбе Первой и жалобно протянул: – И вины за мной никакой нет…

– Не виноват, говоришь, ну-ну… – дьяк почесал себе пальцем за ухом и вроде как лениво спросил: – А скажи нам, мил человек, за какой такой надобностью ты с иноземным негоциантом Петером Вальдом встречаться изволил?

– Не ведом мне такой негоциант, ей-ей не ведом, – испуганно глядя на дьяка, замотал головой Первой.

Подьячий Михайлов действительно не знал, кем был иноземец, вдобавок имени своего тот ни разу не называл, и потому его ответ звучал вполне искренне. По тону дьяк наверняка понял, что, похоже, Первой говорит правду, и потому задал второй, уже наводящий вопрос:

– Получается, ты не знаешь, с кем в кабаке у Мясницких ворот пиво пил?

– В каком кабаке?.. – еле слышно пролепетал подьячий.

– Ты что, мил человек, никак запамятовал? – усмехнулся дьяк. – А у нас, промежду прочим, и видок[54] есть.

Первой, отчего-то вспомнив сидевших тогда поодаль не совсем обычных игроков в зернь, обмер от страха. По всему выходило, вальяжно сидевший перед ним дьяк, не иначе как через своих соглядатаев сумел прознать то, что он, Первой Михайлов, хотел за всякую цену утаить, и теперь, уяснив это, подьячий с перепугу потерял дар речи.

– Молчишь?.. Ну, молчи, молчи… – покачал головой дьяк и вдруг оживился: – А может, скажешь, что у тебя за дела с неким подьячим Разрядного приказу Матвейкой Реутовым, что у тебя на подворье был?.

– Да нет никаких дел, нет, – залопотал Первой. – Он просто так заходил…

– А с какого-такого дива твой приятель от стрельцов чкурнул так? – даже как-то ласково спросил дьяк, но ответить арестант не успел.

Неожиданно входная дверь со скрипом открылась, и в подвал вошёл стрелецкий пятидесятник. Он задержался было, приноравливаясь к неровному свету факелов, а потом шагнул к столу и выложил перед дьяком небольшой свиток.

– Вот, как приказано стрельцов опросил, а по розыску беглец тот, судя по всему, не иначе как в литовское порубежье уйти ладит.

– Добро, – дьяк развернул свиток и принялся негромко читать вслух: – «А тот подьячий Матвейка Реутов сам ростом невелик, коренаст, глаза карие, волосы-голова русы, борода светло-руса, круглая, невелика; платья на нём: кафтан со шнурами, штаны суконные, красные…»

Дьяк прервал чтение и обратился к Первою:

– А ты аль добавить чего хочешь?.. Потому как быстрей беглеца словим, то и с тобой ясно будет.

– Так не помню я, он же только пришёл, а зачем – мне неведомо… – принялся повторять Первой, но тут дьяк резко махнул рукой.

По этому знаку кат нажал ногой на привязанное к ступням бревно. Руки с хрустом вывернулись из суставов. Первой закричал от резкой боли и обвис на дыбе.

– Вот теперь и поговорим… – как-то буднично сказал дьяк, вылез из-за стола, сделал пару шагов и остановился рядом с висевшим на дыбе подьячим. – Ну?..

– Вспомнил! Ей-богу, вспомнил, – зашёлся от страха Первой и пробормотал: – Сапоги на нём были телятенные, литовские, прямые, ещё и скобы серебряны…

Кивнув писцу, чтоб записал, дьяк вернулся на своё место и вздохнул:

– А теперь, Первой Михайлов, говори толком, что за дела у тебя с Матвейкой, о чём в кабаке с иноземцем толковал и что вы с ним такое удумали?

Стоявший сзади кат тут же опять нажал ногой бревно. Первой заорал от боли, а когда вдруг ощутил жар поднесённых к спине раскалённых щипцов, то, чтоб хоть как-то отдалить неизбежное, заговорил торопливо и сбивчиво:

– Немец, что в кабаке, хотел Большой Чертёж увидеть, а Матвей сказал, достать может, только чтоб денег больше…

– А потом что, в Литву дёру дать собирались? – угрожающе спросил дьяк.

– Да… – еле слышно подтвердил Первой.

Теперь кат уже сам поднёс пышущие жаром щипцы прямо к лицу Первоя, и бедолага только жалобно взвизгнул:

– Не надо!..

Кат поглядел на дьяка, но тот отрицательно покачал головой.

– Погодим малость, чего зазря калечить… Ещё окочурится ненароком. Но ежели он нам чего соврал, то тогда щипцов отведает.

Кат с ухмылкой помахал сыпавшими горячие искры кончиками щипцов перед носом Первоя, и изломанный дыбой подьячий истошно завопил:

– Всё сказал!.. Всю правду сказал!!

– Ну ежели так, то ладненько… – И дьяк стал не спеша скручивать лежавший перед ним свиток…

* * *

Воеводе Епанчину было на удивление хорошо, потому что снился ему необычный, красочно-радостный сон. Будто он сам, молодой и полный сил воин, лежит на цветистом ковре луговых трав, а перед ним почему-то расстилается синяя-синяя водная гладь, за которой отчётливо виден поросший зелёными деревьями берег. Там как-то вразброс стоят хаты под жёлтыми соломенными крышами, а за ними на холме высится дом с белыми колоннами у входа.

Епанчин отчего-то был убеждён, что это панский дом, где его ждут. Надо только как-то одолеть широко раскинувшуюся перед ним ярко-синюю водную гладь, чтобы попасть к этому дому. Он даже вроде бы принялся искать у заросшего травой берега лодку, но заманчивое видение вдруг исчезло. Теперь воевода ощутил под щекой пахнущий тёплой сыростью деревянный полок и, поняв наконец, что всё это ему просто снилось, поднял голову.

Из отступающей сонной мути проступили мокрые брёвна стены, под которой стояла бочка, полная холодной воды. То, что там вода холодная, воевода знал и сейчас, глядя на пляшущие вокруг отсветы пламени, окончательно понял, что он, голый и умиротворённый, лежит у себя в бане.

Всё было, как всегда. Только сегодня на банной лавке, стоявшей против полка, сидела нагая Злата и, подняв руки, закручивала в тугой жгут длинные золотистые волосы. Заметив, что воевода проснулся, она медленно встала, томно потянулась и, зачерпнув полный ковш из стоявшего на лавке рядом с ней жбана, плеснула квасом на разогретую донельзя каменку.

Плотно-тугие клубы квасного пара окутали всё, и Епанчин, ощутив, как горячая волна охватывает тело, стряхивая с волос и бороды водяные капли, замотал головой от удовольствия. Тем временем Злата взяла берёзовый веник и принялась умело парить разомлевшего воеводу.

Сонливость, сморившая Епанчина, прошла, и он начал вспоминать, как всё было. Тогда, после разговора у скобяной лавки Фрола воевода не особо поверил Злате. Мало ли что она может говорить. И потому, увидав девушку, ждущую его возле бани, он поначалу опешил.

Не зная, как поступить, воевода вошёл в баню и, только услыхав за спиной звук резко повёрнутой щеколды, обернулся. Злата стояла возле порога и выжидательно смотрела на него. Епанчин перехватил всё объясняющий взгляд Златы, шагнул к девушке и, уже забыв обо всём, обнял её за плечи…

Зато сейчас, нежась под хлёсткими ударами веника, Епанчин спросил:

– Ты где это так научилась?

– Было где… – загадочно улыбнулась Злата и, отложив веник в сторону, порывисто прижалась всем телом к Епанчину…

Много позже, уже лёжа на овчинном тулупе в предбаннике, воевода бездумно смотрел в потолок, где тускло поблёскивали отражавшие свет пламени каменки водяные капли, и слушал лёгкое дыхание Златы. Голова девушки лежала у него на плече, её распущенные волосы золотистой волной накрыли ему грудь, и от этого Епанчин чувствовал, как по всему телу, охватывая целиком, разливается давно забытое чувство благоденствия и покоя.

Неожиданно казавшаяся спящей Злата приподнялась, отбросила копну волос себе за спину и, осторожно проведя пальцем по шраму, наискось пересекавшему грудь воеводы, тихо спросила:

– Я смотрю, ты такой укатистый[55], а тут… Откуда это?

– Так я же на Украинской войне был, – вздохнул воевода и пояснил: – Поляк в схватке саблей достал, да так, что потом еле выцарапался…

– Ах, ты ж мой бедненький… – нежно прошептала Злата, крутнув головой, сбросила с плеч свои роскошные волосы и, низко склонившись, спрятала в них голову Епанчина.

Теперь воевода видел всё вроде как через золотистую сетку и, почему-то забеспокоившись, отстранился.

– Скажи, а ты сама из каких мест будешь?

– А из тех, что ты сейчас вспоминал, – улыбнулась Злата.

– Но сюда-то как попала?.. – Воеводе вдруг показалось, что девушку ему просто зачем-то подсунули иноземцы.

Внезапное беспокойство усилилось, и Епанчин, словно стараясь угадать, так ли это, подозрительно посмотрел на неё, однако Злата, женским чутьём уловив, что именно сейчас тревожит воеводу, негромко сказала:

– Успокойся, никто мне, кроме тебя самого, не нужен.

– А купчишки твои, коим ты песенки спеваешь, они-то как? – Епанчин и сам не заметил, как у него вдруг выскочило украинское словечко.

– Это с Немецкого подворья, что ли?.. – В уголках рта у Златы неожиданно сами собой возникли горькие складки. – Так они, как ты сказал, купчишки и есть, да ещё капитаны их неотёсанные…

Воеводе хотел узнать больше, но сейчас он спросил самое для него главное:

– Скажи, а если бы мы с тобой там встретились?.. – Епанчин, вроде как указывая куда-то далеко, сделал плавный жест. – Тогда как бы было?

Поняв, что он имеет в виду Украину, Злата ласково улыбнулась.

– А так же точно и было б. Я же как тебя там во дворе у того купца увидела, так сразу себе всё и уяснила.

– Отчего так? – не понял Епанчин.

– Так ты же другой совсем, не такой, как те…

Горькая складка на лице Златы исчезла, наклонившись ещё ниже, она сама поцеловала Епанчина, и тогда воевода, почувствовав новый прилив мужской силы, властно притянул девушку к себе…

* * *

– Год дэм![56] – по-английски выругался капитан Олаф Нильсен и опустил подзорную трубу.

Какое-то время он тупо смотрел на сузившееся разводье, через которое уже не мог проплыть флейт, а потом, задрав голову, зычно крикнул матросу, сидевшему в «вороньем гнезде»[57].

– Э-э-эй!.. Ну что там?

– Лёд, гере капитан, сплошной лёд, – донеслось сверху, и Олаф Нильсен ещё раз шёпотом выругался.

Теперь стало совершенно ясно, что дальше пройти нельзя, и, решая, как поступить, Нильсен опять начал было пристально вглядываться в простёршийся до самого горизонта лёд, но тут его внимание отвлёк стоявший рядом с ним помощник:

– Гере капитан, сейчас штиль, но если подует ветер, то нас наверняка зажмёт между льдинами…

– Это верно, – поддержал его бывший тут же кормчий.

– Пожалуй, так… – согласился с ними капитан и, перегнувшись через резную балюстраду, ограждавшую высокую кормовую надстройку, крикнул вниз, на палубу: – Боцмана сюда!

Ждать долго не пришлось, и почти сразу, бегом поднявшийся по лестнице на корму боцман встал перед капитаном:

– Я здесь…

– Паруса убрать, все шлюпки спустить, корабль зачалить с кормы и буксировать на открытую воду, – жёстко приказал боцману Нильсен.

– Так далеко же… – возразил помощник.

– А как иначе? Под парусами мы из этой щели не выберемся, – сердито фыркнул Нильсен.

– А ведь поначалу казалось, легко пройдём, – вздохнул кормчий. – А оно вон как оборачивается…

Кормчий говорил это явно в укор Нильсену, который приказал вести флейт через разводье, и капитан недовольно сморщившись, кинул чего-то ещё ждавшему боцману.

– Выполнять!

Боцман рьяно метнулся к лестнице, и на палубе началась беготня. Дружно потянув за тали, матросы, подбадривая себя слаженным криком, одну за другой спустили на воду все шесть шлюпок. Потом по штормтрапам спустились сами и, разобрав вёсла, одну за другой вывели шлюпки к корме. Там, расположив их почти что веером, от каждой протянули к корме флейта пеньковый буксир и по команде боцмана все враз налегли на вёсла.

Какое-то время корабль вроде бы оставался на месте, а потом медленно начал выходить из опасной узости. Убедившись, что боцман отлично справляется, капитан, всё это время следивший за подготовкой к буксировке, отошёл от затейливо украшенного кормового фонаря и, распорядившись: «Прошу ко мне в каюту…», – начал спускаться по лестнице.

Никак не ожидавшие такого приказа кормчий с помощником переглянулись, но, так ничего и не сказав, последовали за капитаном. Когда все трое вошли в его каюту, Нильсен, глянув в наклонное окно, первым делом убедился, движется ли корабль, а потом, достав из ларца какую-то бумагу, сказал:

– Здесь у меня домыслы неких учёных мужей… Вот послушайте, – и, развернув бумагу, начал читать: – «Поскольку соляной раствор не замерзает, льдообразование в море невозможно, и следственно, если плыть не вдоль берега, а уйти дальше в океан, то вполне возможно по чистой воде землю Сибирскую обойти.

– Похоже, это далеко не так, – вздохнул кормчий.

– Совсем не так, – кивнул ему Нильсен и продолжил: – Я принял решение составить рапорт, что сие положение есть ложно. Надеюсь, вы согласны со мной и тоже поставите свои подписи.

Помощник и кормчий согласно кивнули, и тогда капитан, сложив в ларец учёную бумагу, вместо неё достал спрятанный там же свиток и, развернув его на столе, сделал приглашающий жест:

– Вот, прошу ознакомиться…

Все подошли к столу, и кормчий, увидев, что это карта, вгляделся, узнал уже частично знакомые ему очертания, внимательно прочитал все имевшиеся там надписи и поднял глаза на капитана:

– Так это же дорога на Мангазею.

– Вы не ошиблись, – усмехнулся Нильсен и твёрдо заявил: – Я имею приказ, в случае невозможности идти на восток, воспользоваться этой картой и проверить путь на московитскую Мангазею.

Все трое понимающе переглянулись. Им стало предельно ясно, что их рискованный вояж имеет не столько географическое, сколько коммерческое значение, и только кормчий деловито уточнил:

– Получится, если лёд не задержит…

– Тогда поспешим, – заключил Нильсен, потом деловито убрал карту, заглянул в окно, увидел, что кромка льда отступила уже достаточно далеко от бортов, и распорядился: – Прошу наверх…

Капитан и сопровождавшие его помощник с кормчим снова поднялись на корму и с удовольствием огляделись. Затея Нильсена с буксировкой оказалась на удивление удачной. Флейт всё-таки выбрался из ледяной западни и сейчас, даже несколько набрав ход уже, пусть пока только кормой вперёд, двигался по чистой воде.

Простецки послюнив палец, кормчий поднял его вверх и, ощутив им заметный холодок, радостно сообщил:

– Гере капитан, ветерок есть, можно поднимать паруса.

– Добро, – обрадовался Нильсен и, подойдя к судовому колоколу, сам дал сигнал шлюпкам возвращаться…

* * *

Находясь в Малом царском кабинете, начальник приказа Тайных дел[58] дьяк «в государеве имени» стоял перед сидевшим у рабочего стола Алексеем Михайловичем и обстоятельно докладывал:

– По тщательному розыску бывший подьячий Щекочихин[59] Мишка, сбежавший по своему недомыслию в Польшу, нами отыскан.

– И где он? – озабоченно спросил царь.

– Ныне, государь, оный подьячий укрылся в шведских пределах.

– Далеко ж он забрался… – удивился Алексей Михайлович и покачал головой. – Как только удалось…

Дьяк было забеспокоился, опасаясь, как бы Мишкин побег не поставили ему в вину, но, увидев, что вроде бы нет, и, зная про немалый царский интерес к этому делу, он всё изложил толково:

– Было замечено, что оный подьячий сносится с шведским резидентом в Москве Адольфом Эберсом, за коим велась слежка. Однако Щекочихин прознал об этом и сбежал. Поначалу обретался при дворе польского короля Яна-Казимира, причём говорил всяческие поносные речи.

– Это какие же? – насторожился царь.

Дьяк сокрушённо вздохнул и ответил:

– Будто бы, государь, когда ты у своих бояр совета спрашиваешь, они только, уставя бороды, глаза таращат, а ничего толком сказать не могут.

Царь насупился, долго смотрел в окно и только потом спросил:

– А иноземцы, там, в Варшаве, что?

– Те, кто к нам собираются, прямо наших людей спрашивали, правда ли, что на Москве всё так худо, и стоит ли ехать. На что наши люди твёрдо ответствовали, что то всё наветы и на самом деле которые подданные римской, лютеранской, кальвинской и других вер служат честно, тем тесноты никакой в вере не делается, а за верную службу их великий государь жалует.

Какое-то время царь обдумывал сказанное и, явно оставшись довольным, немного помолчав, напомнил:

– Дальше-то с тем подьячим что?

Дьяк, напряжённо ждавший, что скажет государь и не будет ли какого приказа, облегчённо продолжил:

– Король Ян-Казимир ко двору беглого подьячего Щекочихина не допустил, и тогда он подался в Любек, где его заприметил наш тайный посредник Иоганн фон Горн и о том донёс.

– Погоди, – остановил дьяка царь. – Ты ж говорил, он сейчас в Швеции, а Любек же в Пруссии.

– Кружил он, государь, – пояснил дьяк и уточнил: – Из Любека перебрался в Нарву. О том нам тоже стало известно, и новгородский воевода потребовал от нарвского генерал-губернатора выдать учинившего измену подданного его царского величества Михайлу Щекочихина.

– И он что, не выдал?

Чувствовалось, что государь от такого оборота дела начинает гневаться, и дьяк спешно пояснил:

– Отписался, что всенепременно выдаст, однако будто пока найти не может, а сам подьячего в Швецию услал.

– Вон оно как… – Царь снова задумался, а потом с какой-то грустью в голосе произнёс: – Вот и сын Ордын-Нащокина было за рубеж уехал. Правда, там поносных речей не говорил и сам возвернулся. Теперь вот этот, Михайло Щекочихин, тоже туда же… Отчего так?

– Так, государь, сын боярина из интереса ездил, а эти, кто корысти ради, за золотыми червонцами бегут…

– Эти? – не дал ему договорить царь. – Что, и ещё есть?

– Есть, – вздохнул дьяк. – Недавно взят был по розыску подьячий Сибирского приказа Первой Михайлов. Встречался он с шишом[60] свейским Петером Вальдом. Позже выяснилось, что в товарищах с ним ещё один подьячий, уже Разрядного приказу, Реутов Матвейка. Только когда Первоя брали, он у него тоже был и, едва стрельцов увидел, сразу сбежал. Не иначе как в Литву. Послан за тем Матвейкой вдогон стрелецкий десятник, но пока что там и как – неведомо.

– Так… – Теперь в голосе царя прозвучала угроза. – А что этому Петеру Вальду было надобно, выяснил?

– Выяснил, государь, – кивнул дьяк. – Очень ему желательно увидеть Большой Чертёж. Опять же, как тот Чертёж наверх вносили, видел Матвейка Реутов, вот ему-то за копию Петер Вальд большие деньги сулил[61].

– А что, подьячий Матвейка и впрямь Большой Чертёж где-то мог видеть? – забеспокоился царь.

– Нет, государь, – покачал головой дьяк. – Оттого, что у них никакого доступа к Чертежу нет, задержка и вышла…

Царь успокоенно кивнул, а потом строго спросил:

– Петера Вальда взял?

– Зачем же спешить? – осторожно возразил дьяк. – Поглядим, кто он да что он, а главное, с кем он, и уж тогда…

– Правильно мыслишь, – похвалил дьяка царь и, поднявшись, начал неспешно расхаживать по кабинету…

* * *

Распустив все паруса и взяв круто к ветру, коч ходко шёл «встречь солнцу». Прямо по курсу вырисовывался контур серого, негостеприимного острова, где по всему каменистому берегу густо белели языки так и не растаявшего снега. По левому борту, совсем близко тянулось бесконечное ледяное поле с нагромождением торосов, отсвечивающих на изломах яркой голубизной. Справа же, за островом, виднелась чистая вода, но шквалистый ветер, как нарочно, дул с этого румба, словно норовя прижать коч к ледяной кромке.

Стоя на носу коча, кормчий Епифан Стоумов и его помощник, подкормчий Иван Вага, с опаской смотрели на постепенно приближающийся берег. Наконец Вага показал на северную оконечность острова, где лёд, похоже, плотно сидел на прибрежной отмели, и невесело заключил:

– Там нам проходу нет…

– Вижу, – отозвался кормчий и кивнул на другую сторону. – Туда тоже не сунуться, хоть льда нету, ветер всё едино не пустит…

– На вёслах тоже не выдюжим, – заметил Вага.

– Верно говоришь, – согласился с ним кормщик и добавил: – Того и гляди прямо на камни выкинет.

Тем временем ветер заметно крепчал. Судя по всему, запохаживал настоящий шторм, и кормщик, раздвинув подзорную трубу, стал обеспокоенно всматриваться в линию уреза, где уже не на шутку бушевал прибой.

Епифан смотрел долго, но потом повеселевшим голосом спросил Вагу:

– Вон тот серый камень видишь?

Камень и впрямь был весьма приметный, и подкормщик кивнул:

– Ну, вижу. А что?

– Бухточка там небольшая. Вроде как укрыться можно. – И Епифан сложил ставшую уже ненужной трубу.

Убавив, насколько возможно, парусность, коч всё ближе подходил к уже чётко прорисовавшемуся входу в укромную бухточку. Правда, под серым камнем и с другой такой же каменистой стороны была белопенная круговерть, но если держаться посередине, открывшийся проход вполне обнадёживал.

Кормщик Епифан неотрывно смотрел вперёд и, чтобы верней держаться выбранного курса, время от времени молча подавал рукой знак помору, стоявшему на правиле. Все были напряжены, вглядываясь в открывшуюся узость, и всё-таки, отвлекая внимание Епифана, Вага тронул его за рукав:

– Смотри…

Епифан глянул в указанном направлении и увидел на низкой стороне входа в бухту чётко прорисовавшийся поморский крест[62]. Это означало, что здесь уже кто-то бывал. Кормщик увереннее ввёл своё судёнышко в узость между камнями, и тут зуёк, из любопытства тёршийся возле борта, истошно завопил:

– Потайник!..[63]

Мгновенно осознав опасность, Епифан крикнул:

– Ворвань!

Все бывшие рядом поморы кинулись к сложенным на палубе бочонкам и, вышибив у пары из них дно, враз выплеснули жир за борт. Казалось, очередная волна вот-вот швырнёт коч на коварный камень, но разлившаяся ворвань на короткое время утишила волнение, и судёнышко миновало опасное место.

В открывшейся небольшой бухточке, защищённой скалистым наволоком[64], было относительно тихо, и волны, уже не трепавшие коч, позволили отвести судно на спокойное место под защиту берега, где кормщик, решив здесь переждать непогоду, приказал бросить якорь.

Затем Епифан, спустившись ненадолго в каюту, поднялся назад, уже держа в руках градшток[65]. Уперев жезл в щеку чуть ниже глаза, кормщик прицелился в горизонт, а потом, перемещая ригель[66], сориентировал его верхний конец на солнце. Закончив измерение, Епифан опустил градшток, посмотрел на деления жезла и, обращаясь к только что подошедшему Ваге, сказал:

– Далековато забрались…

– Пожалуй, – согласился с Епифаном подкормщик. – Думаю, лучше южней идти, а то льды уж больно близко.

– Так и сделаем, вот только переждём непогоду здесь, – принял решение кормщик и понёс градшток назад в каюту.

Вернувшись, Епифан увидел, что Вага, вооружившийся подзорной трубой, что-то пристально высматривает на берегу. Кормщик посмотрел, ладно ли скатаны паруса, всё ли стоит там, где надо, и только потом спросил:

– Ну что, углядел чего?

– Пока нет… – Вага ещё довольно долго продолжал смотреть в трубу, изучая берег, и наконец поделился соображением: – По виду для моржового лежбища место тут уж больно подходящее…

Епифан тоже присмотрелся и подумал, что, пожалуй, помощник прав. Берег с другой стороны бухты был гораздо ниже. Там, чуть выше уреза тянулась пологая каменистая полоса, на которую сейчас накатывали волны, а дальше был защищавший возможное лежбище от ветра прислон[67].

Правда, никаких моржей там не было, и Епифан хотел было сказать об этом, но тут Вага радостно воскликнул:

– Есть!..

– Что «есть»? – удивился кормщик.

– Заморных бивней[68] там полно! В трубу видно!

– Вот как, – обрадовался Епифан и удовлетворённо потёр руки.

Это случайно найденное старое лежбище было удачей. Ежели собрать имевшуюся там моржовую кость, можно получить немалый доход…

* * *

За каждым поворотом реки открывался всё новый и новый краевид. То вдоль уреза тянулись густые заросли верболоза, то, опустив ветви до самой воды, группками стояли ивы, то к реке близко подходил лес или, наоборот, открывалась широкая, поросшая ковылём степь.

Возле уреза время от времени появлялись то жёлто-песчаные полоски, то испещрённый цветами тёмно-зелёный ковёр водорослей. В реке часто била рыба, а на берегу то и дело или вдруг вспархивали птичьи стаи, или, ломая кусты, удирал вспугнутый с водопоя зверь.

По этой реке неспешно плыл с десяток стругов, а за ними тянулась длинная вереница плотов, сбитых из уже обработанных и ошкуренных брёвен. Караван шёл по течению, и гребцы лишь слегка шлёпали вёслами, подправляя ход державшихся стрежня тяжелогружёных дощаников.

Струги заполняли одетые в носильное платье[69] стрельцы, и было ясно, что это не купеческий караван, а воинская команда, спускающаяся в низовья. Правда, пока никаких врагов не предвиделось, и стрельцы, отложив в сторону пищали, толковали между собой, обсуждая открывшийся им тут благодатный край.

На корме шедшего третьим струга, где собрались стрелецкие командиры, настроение было другим. Здесь на всякий случай прикидывали, кто может им помешать и помешает ли? А помешать могли или внезапно налетевшие из степи татары, или казаки с украинской стороны.

В конце концов, сердито прервав, казалось бы, бесконечные споры, многоопытный сотник сказал:

– Мы для того и идём, чтоб клятую татарскую сакму[70] перерезать напрочь. Что ж касаемо казаков, то у них сейчас на Украине, как они сами говорят, руина. Гетманы промеж себя власть делят. А простой люд от того украинского безладу на Слобожанщину в царские пределы уходит.

– Оно заметно, что тут татаровья шастают, – вздохнул один из пятидесятников. – Который день сплавом идём, земля богатейшая, а по берегу ни души….

– Верно, верно… – дружно поддержали его товарищи. – Ежели тут, скажем, хотя бы хутор поставить, то урожай снимать можно ого-го какой!..

– Поставь, – снова вздохнул пятидесятник. – Татары враз налетят, аркан на шею и в Кафу, на невольничий рынок…

– А мы на что?.. – и тут все разом принялись возражать ему: – Вон за нами плоты идут, брёвна только сложить, крепость будет… Пусть тогда татарва сунется, так наподдадим, мало не будет… Ой, братцы, ежели мы ту сакму закроем, это сколько ж народу тут прокормиться сможет…

На переднем струге неожиданно бахнула сигнальная пушка, и сотник, обрывая поднявшийся было галдёж, заключил:

– Ну вот, куда надо и приплыли, а то вы меня всё спрашивали: где да где…

В караване услыхали выстрел. Струги враз повернули к берегу, а бывшие на плотах работные люди принялись загребать своими длинными вёслами. Так они уводили тяжёлые плоты со стрежня, норовя приткнутся ближе к стругам, причаливающим у подножья начинавшегося от самого уреза холма.

Едва сойдя на берег, стрелецкие командиры побежали распоряжаться выгрузкой, а к оставшемуся стоять в одиночестве стрелецкому голове подошёл прятавшийся до этого от жары в каюте розмысл[71]. В руке он держал свёрнутый в трубку план будущей крепости и уже придирчиво осматривал местность.

Голова собрался было что-то спросить у розмысла, но тут вдруг увидел, что к ним торопится незнакомый стрелецкий десятник, одетый в изрядно выгоревший на солнце серый кафтан. Удивлённый его появлением, голова окликнул:

– Кто таков?

Десятник, подбежав ближе, остановился и ответил:

– Старший дозорной заставы…

– Заставы?.. Где? – Голова недоверчиво принялся смотреть в разные стороны.

– Да вон же… – Десятник показал на берег ниже по течению.

Разглядев в зарослях частокол ограды, стрелецкий голова усмехнулся:

– Народу-то у тебя сколько, дозорец?

– Здесь со мной двадцать, – вздохнул десятник и, махнув рукой в сторону степи, добавил: – Да ещё там казаки на вежах[72] сидят…

– И ты что, с ними одними в случае чего здесь татарву удержать должен? – изумился голова.

– Да нет же, – отмахнулся десятник. – Наше дело, ежели татары пойдут, упредить…

Собираясь ещё что-то узнать, стрелецкий голова открыл было рот, но тут к десятнику обратился молчавший до сих пор розмысл:

– Ты лучше, дозорец, покажи-ка мне, где тут Главный брод проходит?

– Да вон же. – Десятник показал на речной плёс почти напротив частокола. – Тут степная Сакма прямо на него выходит…

– Так… – розмысл присмотрелся к плёсу и опять глянул на десятника. – И ещё скажи мне, в половодье вода докуда доходит?

– А я знаю?.. – пожал плечами десятник. – Но здесь, где стоим, заливает точно…

– Ясно… – розмысл присмотрелся к холму. – Значит, будем ставить крепость[73] повыше…

– Ну да, оно конечно… – Десятник будто только сейчас обратил внимание на множество плотов, которые с шумом и криками работные люди вытаскивали на берег, и усомнился: – Вижу, леса у вас много, вот только успеете ли?..

Десятник не договорил, но было ясно, что он опасается очередного татарского набега, и розмысл, перестав рассматривать холм, заверил:

– Успеем. Вся крепость, почитай, готова. Соберём башни, засыплем землёй срубы, поставим пушки – и всё, татарве ходу через Главный брод нет… Вон, сам смотри. – И розмысл показал, как за приткнувшимися к берегу стругами сноровистые мужики, расшив очередной плот, уже вытаскивали из воды особо меченые брёвна, рядком укладывая их на солнцепёке…

* * *

Царь Алексей Михайлович отдыхал в своём любимом Измайлово. Здесь в прудах плескалась стерляди, щуки, каковым вешали золотые серёжки и кликали серебряным колокольчиком, в заповедной роще обитали цапли, на Волчьем дворе натаскивали собачьи своры, а поскольку государь обожал соколиную охоту, тут же жили сокольники.

Главным строением, конечно, был Государев двор с царскими палатами и всякими службами. Ещё там имелся зверинец, птичий двор с павлинами, были регулярный да виноградный сады, где росли яблони, груши, вишни и даже вызревал виноград, а в особой оранжерее цвели тюльпаны.

Окружал же всё это великолепие большой Серебряный пруд, превращая удивительную измайловскую усадьбу в остров, на который вела единственная дорога, что шла по добротно выстроенному из дубовых брусьев мосту длиной чуть ли не в семьдесят сажен.

Иноземцы, порой бывавшие здесь, называли Измайлово увеселительной резиденцией, но это было вовсе не так, поскольку кроме уже названного там имелись Житный двор, Льняной двор, скотный двор, конный и вдобавок выстроили пивоварню, медоварню, маслобойню, мукомольню да ещё Стекольный завод, что делал на цареву потребу посуду.

Ко всему прочему царь Алексей Михайлович любил говаривать: «Делу время, потехе час», и потому в Измайлово при нём постоянно были те или иные приказные дьяки, а сегодня, время от времени поглядывая сквозь слюдяное окошко на свесившиеся через заплот ветви густо разросшихся деревьев, государь внимательно слушал начальника приказа Тайных дел.

Дьяк, стоя за спиной царя, неспешно излагал:

– Как было задумано, присмотрели мы за тем иноземцем Петером Вальдом, и стало нам ведомо, что оный подьячий Первой, взятый до розыска, сказал правду. Первым делом того Петера торговые пути интересуют, и поскольку дорога по сухопутью иноземцам ведома и без царского позволения по ней пройти не можно, то сильно желают они проведать морской путь и кое-кто из них заверяет будто Студёным морем можно того Китая достичь свободно.

– А оно истинно так? – царь отошёл от окна и повернулся лицом к дьяку.

– Землепроходцы наши, – степенно ответствовал дьяк, – путь тот преодолели, но только он зело долгий, и идти морем несподручно, и оттого во многих местах приходилось идти берегом.

– Значит, получается, пройти-таки можно, – заключил царь и предложил: – Давай-ка сами глянем.

Он подошёл к столу, где был разложен Большой Чертёж, и начал внимательно рассматривать довольно подробно нанесённый на карту северный берег. Дьяк неслышными шагами тоже приблизился к столу, какое-то время вглядывался в Чертёж, словно видел его впервые, и только потом сказал:

– Вдоль берега, где наши люди ходят, иноземцам с их кораблями идти никак неспособно, вот оттого они и ладят отыскать в окияне чистую воду, чтоб того Китая достигать без помех и, главное, без твоего, государь, дозвола.

Царь долго смотрел на Большой Чертёж, о чём-то думал и наконец решил:

– Отправь-ка наказ воеводе Архангелогородскому. Пусть он, что да как на Иноземном дворе, прознает, с кем надо потолкует и у наших землепроходцев точно выведает, возможен ли такой путь в Китай или нет…

– Будет сделано, государь, – заверил царя дьяк.

Разговор прервался. Алексей Михайлович, вглядываясь в тщательно нанесённые на карту очертания державы, размышлял, а дьяк, ожидая новых распоряжений, молча стоял рядом. Но распоряжений не последовало. Снаружи долетел шум, и царь, желая узнать, что там произошло, вернулся к окну.

Дьяк тоже позволил себе полюбопытствовать и увидел, что перед царскими палатами стоит запряжённая четвериком карета, возле которой уже суетятся конюшенные. Кто приехал в Измайлово, было неясно, но почти сразу появившийся в дверях стольник доложил:

– Боярин Ордын-Нащокин к государю.

– Зови, – коротко приказал царь и, улыбаясь, отметил вслух: – Вот молодец, как раз ко времени…

Боярин не заставил себя ждать. Войдя в палату, Ордын-Нащокин первым делом чинно поприветствовал государя, милостиво встретившего гостя, и восхитился:

– Истинный Парадиз здесь, государь, истинный…

Было заметно, что высказанная похвала царю зело приятна, однако ответил он с весьма нарочитой скромностью:

– Стараюсь пример показывать, дабы и у других так же было…

Боярин явно хотел хвалить всё и дальше, но царь с улыбкой остановил его:

– Ты вот что, поначалу сюда глянь-ка. – И Тишайший жестом показал на стол, где лежал Большой Чертёж.

Карту эту Ордын-Нащокин видел уже неоднократно, но он живо подошёл к столу и сразу спросил по сути:

– О чём речь, государь?

– Да вот решаем, как поступить, – царь кивнул на молча стоявшего рядом дьяка. – Очень уж иноземцы Большой Чертёж добыть стараются. Зело он им интересен, но думаю, укрыть его от чужих глаз следует…

– Укрыть, конечно, надо, – согласился боярин и по некоторому раздумью добавил: – Вот только одно соображение есть…

– Какое? – заинтересовался царь.

– Да вот, прикинул, ежели иноземцы сию карту, пусть невзначай, увидят. – Боярин малость заколебался, но всё же высказал мысль: – То ясно им будет, сколь велика и могуча державная Русь…

– Может, и твоя правда, боярин… – Царь задумался и лишь после некоторого молчания договорил: – Всё едино, то, что есть, показать нельзя…

– Так для такого дела оный Чертёж и малость иным сделать можно… – неожиданно сказал дьяк и преданно посмотрел на государя…

* * *

Пользуясь голландской картой, кормчий уверенно вёл флейт к югу. По левому борту виднелся большой безымянный остров и на карте его обозначение имелось. Правда, видимые очертания не особо совпадали с рисунком его береговой линии, но это кормчего не слишком беспокоило, он знал: ошибки такого рода – частое дело, и потому был убеждён, что ведёт флейт верным курсом.

Но именно на этом курсе капитана Олафа Нильсена ждала первая неприятность. Сначала небо было безоблачным, вот только к вершине горы, что была в самом центре острова, словно прилипло белое облачко. Потом море начало угрожающе закипать, поднялись вихри водяной пыли, а над самой поверхностью вдруг заскользили неизвестно откуда взявшиеся буревестники.

Ветер всё больше свирепел, частые волны принялись трепать судно, а через некоторое время шквальным порывом был сорван передний парус. Правда, ветер был попутным, и, хотя он уже начал рвать фалы, капитан Нильсен, стремясь поскорей обойти опасный остров, поначалу не сбавлял хода.

А потом началась настоящая буря. Она унесла флейт далеко от острова, где в пустынном море бушевали огромные волны, грозившие разбить корабль вдребезги. Теперь о правильном курсе речи не шло, и Нильсен, чтобы иметь ход, держал всего один парус, наполненный ветром так, что казалось, он вот-вот будет сорван.

Лишь только флейт удалился от острова, небо затянулось, и казалось, прямо над кончиками мачт понеслись студёные облака. Море вспенилось зелёной мутью. Ветер рвал белую пену и нёс брызги, которые, словно дождём, затуманили горизонт. А когда начался визг в вантах, сопровождавшийся угрожающим треском корабельного корпуса, Нильсен приказал лечь в дрейф.

В конце концов шторм прекратился. С запада покатилась спокойная зыбь. Ветер почти стих, и над морем повис туман, сокративший видимость до предела. Когда же он неожиданно приподнялся, измученные моряки увидели незнакомый берег, окаймлённый белой полосой прибоя.

Судя по всему, флейт занесло неизвестно куда. Кормчий вглядывался в ставшую бесполезной карту, но что это за остров перед ними, определить было невозможно, к тому же туманная пелена скрыла горизонт, и тогда капитан, приказав поднять уцелевшие паруса, повёл флейт на запад.

Позже, стоя на корме у штурвала, Нильсен поочерёдно осматривал мачты судна. Состояние оснастки было аховым: куда ни глянь, везде во множестве свисали оборванные концы, а впереди, на перекошенной рее, болтались клочья изорванного ветром паруса. Впрочем, команда флейта не сидела сложа руки, а забираясь чуть ли не под самый клотик, меняла фалы.

По лестнице, ведущей на корму, прогрохотали тяжёлые башмаки, и перед капитаном встал явившийся с докладом о состоянии судна боцман. Однако едва он открыл рот, Нильсен остановил его:

– Сам всё вижу… Как исправлять думаешь?

– Что можно на ходу, конечно. – Боцман подумал и высказался: – Но, полагаю, было бы лучше подыскать какую-никакую бухту…

– А где ж её тут искать?..

Нильсен ругнулся про себя и, словно это могло помочь, впился взглядом в почти полностью закрывавшую горизонт туманную дымку. Однако кругом ничего, кроме пологих волн, мягко раскачивавших корабль, не было, и капитан безнадёжно махнул рукой:

– Делай, что сможешь…

Спускаясь, боцман снова бодро прогрохотал по ступенькам своими башмаками, а на корму поднялся до этого бывший где-то внизу кормчий. Он подошёл к Нильсену и негромко попросил:

– Гере капитан, на два слова…

– Говори… – Нильсен отошёл от штурвала к борту.

– Лучше не здесь, – замялся кормчий, и Нильсен, кивнув, пошёл с ним.

Кормчий привёл капитана в свою каюту, и здесь Нильсен, увидев на столе расстеленную карту, обрадовался:

– Что, определился, где мы?

– Пока это невозможно, нет видимости, – покачал головой кормчий.

– Тогда что? – насторожился Нильсен.

– Видите ли, гере капитан… – с некоторым сомнением начал кормчий. – Я сделал некоторые прикидки. По всему выходит, нас унесло далеко на восток.

– Это ясно, – кивнул Нильсен и показал на карту. – Значит, она бесполезна?

– К сожалению, так, – заключил кормчий и вдруг возбуждённо заговорил: – Гере капитан, вы заметили, буря всё время несла нас по чистой воде, и сейчас тоже кругом нет ни одной льдинки?

– Погоди-ка, – начал догадываться Нильсен. – выходит, по-твоему, учёные мужи ошиблись, и проход, который нам нужен, не там, где мы упёрлись в непроходимый лёд, а здесь, в более низких широтах?

– Да, гере капитан, да! – с жаром подтвердил кормчий. – Я убеждён, нам надо идти дальше, и там нас ждут новые открытия! К тому же я слышал: от столицы Поднебесной, Пекина, Большая река течёт до самого Северного моря. Может случиться, что эта чистая вода приведёт нас и к её устью. Как только я смогу воспользоваться астролябией, мы будем знать наше точное место, и, возможно, мне удастся сделать привязку к нашей карте…

– Так, так, так… – Нильсен задумался, но было видно, что мысль, высказанная кормчим, захватила его, и он принял решение: – Пошли наверх!

Едва они оба спешно поднялись на корму, как бывший там неотступно помощник доложил Нильсену:

– Гере капитан, ветер меняется на противоположный. Прикажете лечь в дрейф?

Кормчий с капитаном переглянулись, и Нильсен, приняв это сообщение за добрый знак, распорядился:

– Сменить курс! Идём на восток!

Услыхав команду, рулевые с усилием повернули штурвал, и, скрипя рангоутом, потрёпанный бурей флейт медленно завалился под ветер…

* * *

Бывший проныра-подьячий Разрядного приказа Матвей Реутов брёл обочиной Смоленского шляха, сторожко глядя по сторонам. Дорога беглеца, на которой он так внезапно очутился, вымотала его вконец. Идти пришлось пешком, опасаясь любого встречного-поперечного, и путь у него был всего один, чтобы каким-то образом пробраться в Литву, а уж там… Что будет там, Матвей представлял себе плохо, но он знал совершенно точно: здесь, в Московии, ему оставаться нельзя, потому как схваченный стрельцами Первой молчать не будет и скажет всё…

За то время, пока беглый подьячий глухими тропами выбирался к литовскому рубежу, он много раз прикидывал, отчего так получилось. Однако ничего путного на ум не шло, но вот то, что ему надо как-то выкручиваться, Матвей понимал прекрасно. Ему ещё здорово повезло.

Тогда, на подворье у Первоя, едва сообразив, кто ломится в ворота, Реутов было решил, что это за ним. Потом, когда он, сидя за поленницей, увидел, как стрельцы схватили хозяина, подьячий окончательно уразумел, что дела совсем плохи. Когда же его самого стрельцы силком выволокли из-за дров, Матвей представил, что будет дальше и, потеряв голову от страха, ударился в бега.

Правда, позже, когда ему чудом удалось уйти от погони, способность соображать вернулась, и он сломя голову бросился домой. Там, едва кое-как отдышавшись, вконец перепуганный подьячий, наспех прихватив другую одежонку и все, какие у него были, деньги, немедля кинулся к ближайшей городской заставе.

В общем-то, Матвею здорово повезло. Стрельцы его не прихватили, в переулках, какими он выбирался из города, никто не обратил внимания на куда-то спешившего подьячего, а дальше, уже за заставой, Матвей переоделся в придорожных кустах и кружным путём вышел к Смоленскому шляху.

Но вот потом у беглого подьячего начались сплошные мытарства. Попытка нанять мужика с телегой не удалась, оттого, что едва они отъехали пару вёрст от деревни, как впереди замаячил конный дозор, и Матвейка, от греха подальше, дёрнул в лес, а позже, издали заметив, что всадники останавливают едущие по шляху возы, больше на торную дорогу не выходил.

Однако до литовского кордона Матвей сумел-таки добраться и сейчас, сидя в придорожных кустах, следил, как возле съезжей избы и кордегарии скапливаются телеги, а когда сторожевая рогатка временами отодвигается, мужики-возчики, нахлёстывая лошадей, стремятся поскорей проехать.

Искать обходную тропу подьячий боялся. Если таковая и есть, за ней наверняка смотрят, чтоб никто не прошёл. Значит, оставалось одно: попытаться примазаться к мужикам и попробовать незамеченным выйти за рогатку. Пораскинув мозгами, Матвей решил рискнуть и выбрался из кустов на торный шлях.

Поначалу Реутову казалось, что всё складывается удачно, но он ошибся. Едва переодетый мужиком подьячий миновал третью подводу, как стоявший чуть в стороне прикордонный стражник остановил его и кликнул десятника. А тот, едва подойдя ближе, подозрительно воззрился на Матвея.

– Кто таков будешь?

– С обозом я… Отстал по дороге… – испуганно заныл Матвей, но, похоже, десятник и не собирался его слушать, а обращаясь к стражнику, спросил:

– Как думаешь, он?..

– Да вроде не особо похож, – засомневался было стражник и вдруг показал на ноги Матвея. – Ты смотри, сапоги-то на нём литовские!

– Точно! – обрадовался десятник и, прихватив Реутова за шиворот, наподдал ему сзади: – А ну, топай на съезжую!

Сердце у Матвея так и ухнуло. Тогда, переодеваясь за московской заставой, он и не подумал сменить сапоги на лапти. А теперь было ясно, что он в розыске. Матвей ещё пытался, что-то бормоча, упираться, но десятник треснул его по затылку и сердито рявкнул:

– Топай, сказано!

На съезжей десятник подтащил Матвея к заляпанному чернильными пятнами столу и сказал сидевшему за ним писарю:

– Глянь-ко в бумагу, этот, нет?..

Писарь сунул бывшее у него в руке перо за ухо, полез в стоявший возле лавки ларец, вынул оттуда небольшой свиток, развернул, потом, беззвучно шевеля губами, прочёл, время от времени кидая строгий взгляд на сжавшегося от страха Матвея, и наконец как-то буднично произнёс:

– Этот… Тащи в холодную…

– Во, от нас не уйдёшь!.. – зло ухмыльнулся десятник и в сердцах пнул Матвея ногой. – Иди, беглый!

Однако едва десятник вывел Матвея из съезжей, в подьячего словно вселился бес. Он внезапно отшвырнул десятника так, что тот грохнулся навзничь, и бросился к кордону. На его счастье, рогатка была как раз убрана, и Реутов, проскочив между телег шедшего в Литву обоза, рванул по шляху.

Дальше подьячий дал такого дёру, что и конём не догнать, но сил хватило всего лишь до ближайшего поворота. Как только мужики с телегами, сгрудившиеся возле сьезжей, исчезли из виду, Матвей остановился, чтоб перевести дух, и тут его осенило. Вместо того чтобы бежать дальше, он, прячась за деревьями опушки, вернулся назад почти к самому кордону и уже тут, лёжа в кустах, увидел, как из-за рогатки на рысях вырвалась посланная за ним погоня…

Торопливо перейдя мост через Неглинную, Гуго Мансфельд и Петер Вальд остановились возле плавильной башни на углу Пушечного двора. Низ круглой массивной плавильни прятался за одноэтажными службами, выходившими своими малыми окнами-продухами на реку, зато верх её с конусной крышей, увенчанной круглым дымарем, был виден отлично. Судя по серым клубам, так и валившим из дымаря, работа в плавильне кипела с самого утра, и Петер, оценив величину дворовых строений, вздохнул:

– Знать бы, сколько они пушек вылили за сегодня…

– Надо полагать, много, – отозвался неотрывно смотревший в сторону Неглинной Гуго.

Мансфельд не спускал глаз с прикрытой голубцом иконы, установленной прямо на мосту, возле которой то и дело задерживались переходившие реку московиты. Петер же, перестав созерцать дым, валивший из плавильни, явно стараясь скоротать время ожидания, поинтересовался:

– И давно ты своего подьячего видел?

– Давно, – всё так же глядя на мост, отозвался Гуго и в свою очередь спросил: – А твой что, тоже не появлялся?

– Нет, то всё сам подходил, выпытывал, сколько я ему гульденов дам, а сейчас как сквозь землю провалился. – Петер вздохнул и неожиданно сказал: – Слушай, а зачем нам сразу два подьячих?.. Надавили б толком на какого-то одного, глядишь, что б и вышло…

– Не, – отрицательно покачал головой Гуго. – Мой из Разрядного приказа, твой – из Сибирского. Сам понимаешь, возможностей больше…

– Это-то я понимаю, только мне кажется, что все наши приказные уже по местам сидят. Зря ждём, – раздражённо заметил Петер.

– Да, видать, мой и сегодня не придёт, – огорчённо согласился с ним Гуго и, поправив бывший у него под мышкой свёрток, зашагал вдоль стены Пушкарского двора, поднимаясь на холм.

От Неглинной оба иноземца отправились в Белый город, где ждал вызвавший их к себе свейский посол. По дороге, подумывая в очередной раз, что сказать столь важной персоне, Петер забеспокоился:

– Слушай, а мы вроде как с пустыми руками идём…

– Я нет, – спокойно ответил Гуго и показал на бывший у него под рукой свёрток.

Петер хотел было спросить, что там, но воздержался, он полагал, что лишних вопросов задавать не стоит. Дальше они шагали молча и, пройдя через Мясницкие ворота в Белый город, вскорости остановились перед боярским двором, на котором разместилось посольство.

К вящему удивлению Гуго, их принял не сам посол Кронеман, а секретарь посольства Прютц. Заметив явное разочарование обоих гостей, секретарь пояснил:

– Господин посол пока занят, а мне поручил кое-что выяснить предварительно.

Мансфельду и Вальду оставалось только согласно кивнуть, и Прютц начал:

– Наше посольство интересует, каково в связи с религиозной распрей внутреннее состояние Московии. Также каковы после Украинской войны её вооружённые силы и возможно ли проникновение наших негоциантов на караванные пути, ведущие в Персию и Китай.

Мансфельд и Вальд молча переглянулись, и секретарь, поняв, что хватил лишку, несколько смягчая тон, улыбнулся:

– Само собой, по возможности…

– Ну, если по возможности… – Петер сделал шаг вперёд и доложил: – Раскол от действий патриарха Никона вызвал волнения на севере и юге. Вплоть до неподчинения Соловецкого монастыря новому патриарху. Сейчас стрельцы осадили монастырь, но царь будто бы запретил им стрелять из пушек, видимо, монахов собираются брать измором. Армия переходит на иноземный строй, и ядра для пушек, да и сами пушки московиты теперь льют на новых железоделательных заводах под Тулой.

– А как с караванными путями? – нетерпеливо перебил Вальда секретарь.

– Они закрыты, – уверенно ответил Вальд. – По царскому указу ни в Персию, ни в Китай иноземным купцам хода нет.

– Да… – Прютц многозначительно помолчал и вдруг встрепенулся: – Пойду узнаю, как там посол…

Секретарь вышел, но вскоре вернулся и сокрушённо покачал головой. Было ясно, что посол пока занят и надо ждать. Однако Мансфельд, хорошо зная Прютца, вздохнул и положил на стол принесённый с собой свёрток.

– Что там? – заинтересовался секретарь.

– О, мне кажется, в посольстве надобно знать, что здешние московиты из верхних любят такие кунштюки. Думаю, вам пригодится. – И, развернув холстину, Мансфельд достал музыкальную шкатулку, исполняющую гавот.

– И в чём же тут секрет? – Прютц заинтересованно покрутил шкатулку в руках.

– Ежели открыть крышку, то можно услышать чудную мелодию, – пояснил Гуго.

– Вот даже как… – Прютц поставил шкатулку назад на стол, снова заглянул к послу и широко распахнул перед Вальдом и Мансфельдом дверь: – Прошу…

Посол встретил гостей на удивление приветливо. В отличие от секретаря он был обходителен и после обмена любезностями сказал:

– Обстановка на севере Московии в общем нам известна, но вот хотелось бы знать, что происходит на юге…

– Московиты построили на пути татар новую крепость, – сообщил Мансфельд, – и, судя по всему, свои главные усилия они сосредотачивают там.

– Прекрасно, – улыбнулся посол и тут же посерьёзнел: – А как с Персией?

– Там у московитов трудности, – оживился Гуго. – Шайка Разина бесчинствует в Хвалынском море, но назад ей пути нет. На Волге появилась военная флотилия.

– Это всё, что вы знаете? – озабоченно спросил посол.

– Нет, не всё, – снова заговорил Вальд. – Ходят упорные слухи, что у царя есть совершенно новая подробная карта Московии. И возможно даже, мы её получим.

– Прекрасно, прекрасно… Карта – это главное! Именно она может дать нам ответ на все наши вопросы, – обрадовался посол и, явно желая узнать о ней поподробнее, предложил гостям сесть…

* * *

Епанчин ехал рысью, но ещё охотнее он погнал бы коня галопом, однако узкие улицы и сан не дозволяли этого воеводе. А всё дело было в том, что вчера в Архангельск из Москвы прибыли градостроители: посланец царя Пётр Марселис, мастер Вилим Шарф и с ним умельцы-каменщики. Всех их воевода разместил в доме купца Евдокимова и теперь сам торопился туда.

Хозяин встретил воеводу низким поклоном и без промедления провёл в парадную залу, где за столом сидел Марселис, держа в далеко отставленной руке фарфоровую чашку. В воздухе слышался знакомый аромат, и воевода безошибочно понял, что царский посланец балуется кофе.

Едва Епанчин вошёл, Марселис с готовностью вылез из-за стола и приветствовал воеводу на иноземный манер, а когда тот ответил, почтительно державшийся рядом хозяин негромко спросил:

– Кофию не изволите?..

– Подай, – кивнул воевода и, тоже понизив голос, наказал: – Ещё за Златой пошли. Пусть споёт, чтоб московский гость не думал, будто мы совсем дикие…

– Уже послано, – заверил воеводу хозяин и неслышно исчез за дверью.

После чего Епанчин уже без всяких церемоний присел к столу и строго глянул на служилого иноземца:

– Ну, с чем пожаловали, гере Питер?

– Государем велено здесь делать каменные строения, а особо Немецкий и Гостиный дворы, – со значением ответил Марселис и, немного помедлив, сразу перешёл к делу: – Как полагаете, где лучше ставить?

– Да чего тут гадать особо? На мысе Пур-Наволок, заместо деревянных, – уверенно сказал воевода.

– Гут, – Марселис с достоинством наклонил голову и хотел ещё что-то добавить, но тут вошёл служка и поставил перед Епанчиным чашку свежесваренного кофе.

Марселис же, дождавшись пока служка выйдет, неожиданно посерьёзнел:

– Дело есть, воевода…

Царский посланец несколько суетливо вылез из-за стола. Торопливо, видимо опасаясь, что кто-то может войти, подошёл к стоявшему у стены объёмистому ларцу, вынул из него свиток и, вернувшись обратно, развернул перед Епанчиным не особо большой, но весьма подробный план.

– Что это? – не понял Епанчин и, глянув на изображение крепостных башен, удивлённо посмотрел на Марселиса.

– Наш государь Алексей Михайлович повелел, – негромко, так чтоб не было слышно за дверью, объявил Марселис, – выстроить Архангелогородскую крепость из камня, дабы город стал недоступен.

– Вон оно как… – Епанчин вгляделся в план и вдруг совершенно чётко представил себе, как четырёхбашенная крепость с воротами посередине длинной стены встанет, вытянувшись, вдоль реки.

– Однако до поры сие есть безусловная тайна, – важно подняв палец вверх, заявил Марселис и, аккуратно свернув план, снова спрятал его в ларец.

– Кто строить будет, твой Вилим Шарф или ещё кто? – деловито уточнил Епанчин и сразу озаботился: – Опять же, людишек-то подсобрать надобно…

– Этим мы позже займёмся. Когда сюда ещё розмысл Матис Анцин приедет, – успокоил Епанчина Марселис и наконец-то снова взялся за отставленную было в сторону фарфоровую чашку.

Епанчин тоже выпил свой кофе и, ощутив, как в него вливается некая бодрость, вспомнил про Злату. Словно подчинившись его мыслям, возникший в дверях служка громко доложил:

– Там пришли… – и сразу осёкся, не зная, как объявить пришедшего.

Однако воевода сразу догадался, о ком речь, и, напустив на себя нарочито строгий вид, вылез из-за стола. Следом за служкой Епанчин прошёл в ту самую палату, где в первый раз услыхал пение девушки, и увидел её почти на том же месте – посередине палаты, только теперь рядом не было золочёного стульчика.

Злата стояла молча, бессильно опустив руки, и не спускала выжидательного взгляда с Епанчина. Воевода косо глянул на ждавшего приказаний служку, а когда тот исчез, Епанчин подошёл к Злате вплотную и, заглядывая ей прямо в глаза, тихонько спросил:

– Ну?..

Вместо ответа девушка порывисто рванулась, прижалась всем телом к Епанчину и жарким, еле слышным шёпотом произнесла:

– Пришёл-таки…

Епанчин крепко обнял девушку и, наклонившись к самому уху так, что его губы касались золотистых волос, тоже прошептал:

– Пришёл и жду, когда ты придёшь…

Злата внезапно отстранилась, в её глазах промелькнули весёлые бесики, и, задорно вскинув голову, негромко, но уже не шёпотом, она сказала:

– Только теперь уже не в баню…

Епанчин всё понял. Прежняя, такая желанная волна ударила в голову, воевода сжал Злату в объятьях и, едва сдерживая себя, пообещал:

– Будет так, как ты хочешь…

Дверь за спиной Епанчина скрипнула, и воевода, мгновенно отшатнувшись, оглянулся. На пороге с лютней в руках стоял хозяин и, не зная что сказать, молчал. Наконец купец справился с замешательством и, пытаясь сделать вид, будто ничего не видел, сдавленным голосом спросил:

– Где слушать изволите?

– Там… В гостевой… – и воевода, напустив на себя строгость, первым вышел за дверь…

* * *

Хлебный обоз для Пруссии, тяжело гружённый мешками с зерном, медленно тащился по Беловежью. Колёса то и дело подскакивали на корневищах, пересекавших накатанную колею торгового шляха, телеги, кренясь, скрипели, фыркали лошади и ровно позванивала сбруя.

Угнездившись на переднем возу, рядом со старшим приказчиком сидел бывший подьячий Матвей Реутов. Правда, для этого ему пришлось малость раскошелиться, но ушлый беглец, встретив у придорожной корчмы хлебный обоз, вдобавок наплёл с три короба про свою персону, и теперь старший приказчик с уважением и даже некоторой опаской поглядывал на московита.

Тем временем обоз неспешно миновал лесную чащобу и выбрался к ещё одному торному шляху. Здесь у перекрёстка стоял голубец с белёной, вырезанной из дерева фигуркой святого, и приказчик, придержав коней, набожно перекрестился. Внезапно сидевший рядом Матвей заметил поднимающийся чуть в стороне тёмный столб дыма и испуганно схватил приказчика за руку.

– Чего это там?..

Приказчик перестал креститься и прислушался. Издалека едва слышно доносился какой-то непонятный шум. Ездоки ещё б, наверно, долго гадали, что там такое, если бы, явно углядев тянущийся по шляху обоз, к ним навстречу с опушки не выскочили прятавшиеся там напуганные селяне.

Они ещё не успели подбежать ближе, как приказчик обеспокоенно крикнул:

– Что тут у вас?..

Мужики, перебивая друг друга, враз загалдели, и из их общего крика Матвей уловил только одно часто повторяемое слово: заязд[74]. Приказчик же, довольно спокойно выслушав маловразумительные объяснения, конечно, разобрал гораздо больше и облегчённо вздохнул:

– Ага… Это значит, пан Древницкий судится с паном Яшунським… Пожалуй, стоит тут подождать…

– Отчего ждать?.. И как это, судится?.. Где? – не понял Матвей.

– Ну, так это у нас в заводе, – без тени волнения пояснил приказчик. – Хлопы толкуют, что пану Древницкому присудили майно[75] пана Яшунського. Вот он собрал родичей и напал на маеток[76], чтоб, значит, своё, ну то, что ему присудили, забрать…

– Вот так дела… – удивился Матвей. – У вас тут что, приказных нет, чтоб без такого гармидера разобраться?

– Откуда? – приказчик махнул рукой. – Паны у нас просто загоновую шляхту сзывают и по своей воле меж собой разбираются…

Разговор сам собой прервался, и ещё неизвестно, сколько бы пришлось здесь торчать, если б на шляху не появилась идущая вскачь упряжка.

– Не иначе как бежит кто-то. Вишь, как шибко катят, – глядя в ту сторону, равнодушно заметил приказчик.

Матвей, наоборот, напрягся, и, едва несущийся мимо экипаж поравнялся с передним возом, подьячий сорвался с места, одним прыжком выскочил на дорогу, рванул вслед за каретой и, догнав, вскочил на запятки, где почему-то не было ни одного форейтора.

Цепко ухватившись за ремни, чтоб не свалиться на дорогу, Матвей спружинил ногами и сразу заметил, что подвеска кареты перестала дико раскачиваться. Так, работая за, похоже, сбежавших форейторов, Матвей проехал ещё вёрст десять, прежде чем загнанная вконец упряжка не влетела во двор чьей-то усадьбы и не остановилась у подъезда дома с колоннами.

Из кареты выскочила дама в сбившемся набок бурнусе и, ни на кого не глядя, опрометью бросилась в парадное. Больше в карете никого не было, а правивший лошадьми кучер напротив, не спеша слез с облучка и, увидев всё ещё торчавшего на запятках Матвея, хмыкнул:

– Так это ты по дороге заскочил, – и, присмотревшись к самозваному форейтору, разочарованно протянул: – Э-э-э, да ты, видать, не из наших…

Потом кучер что-то сказал вполголоса топтавшемуся рядом служке, и вскорости Матвея завели в богато обставленные покои, где пан, хозяин маетка, окинув взглядом топтавшегося у двери беглого подьячего, спросил:

– Кто таков?

– Московский подьячий Реутов, – слегка помедлив, ответил Матвей.

Видимо, посчитав пришлого за важного посланца, хозяин переспросил:

– Московский, говоришь? – А потом с сомнением посмотрел на Реутова. – Только тогда какого лешего ты ни с того ни с сего на запятки вскакивал?

– От наезда спасался, мне в ваши дела встревать невместно, – поспешил заверить хозяина Матвей.

– А Царская грамота, что при тебе быть должна, целая, или оставил где? – продолжал допытываться пан.

– У меня нет грамоты, – вздохнул Матвей и уточнил: – Я своей волей перешёл литовский рубеж.

Пан немного выждал, а затем, подозрительно глядя на московита, как-то неопределённо сказал:

– Нех пан поседи тутай, а позней пана проводят[77]. – И вышел через другую дверь.

Ждать пришлось недолго, почти сразу появился служка и позвал:

– Нех пан идзе за мною[78].

Матвей надеялся, что его сейчас познакомят с остальными обитателями усадьбы и, возможно, пригласят к трапезе, но вместо этого его завели на поварню, а там, усадив в дальний угол, поставили перед ним миску бигоса. Матвей пытался было показать гонор, но его никто не стал слушать. Есть, однако, очень хотелось, и тогда он, проглотив обиду, принялся уписывать за обе щеки…

* * *

Начальник приказа Тайных дел был у себя, на втором этаже Тайницкой башни. Через открытые окна в палату вливался из сада чистый воздух, и сидевший за столом начальник благодушествовал. Перед ним стоял его особо доверенный подьячий, и хотя он, уже малость утомившись, незаметно переминался с ноги на ногу, однако слушал дьяка внимательно. А тем временем, в который раз вразумляя помощника, начальник внушительно говорил:

– Государь нам великое дело доверил. Хотя в землях сибирских ещё неспокойно, славный воевода Годунов сделал Большой Чертёж, сиречь полную карту земель российских, а к нему Роспись, где указано, какие города, остроги и слободы и где меж тех слобод строить какие крепости и сколько у тех крепостей посадить драгун. Нам ведомо, что иные монархи не прочь заиметь земли в Сибири и ищут туда иных путей, а посланные ими торговые гости просят пропустить их через Сибирь. Зная про то, государь повелел никоим образом никого из иноземцев в Сибирь не допускать, а тот Большой Чертёж беречь пуще глазу.

Дьяк на какое-то время замолчал и посмотрел на стоявшего перед ним подьячего, словно удостоверяясь, проникся ли тот всей важностью предстоящего дела. Убедившись, что его внимательно слушают, дьяк продолжил:

– Также нам стало ведомо, что иные из гостей торговых, прознавши про Большой Чертёж, вельми стараются добыть оный. И вот чтоб тем воровским делам воспрепятствовать, государь повелел сделать с Чертежа копии и чтоб мы изыскали пути вручить те копии иноземцам.

Едва особо доверенный подьячий услыхал такое, он, сразу перестав переминаться с ноги на ногу, недоумённо воззрился на дьяка:

– Да как же оно выходит?..

– А вот так и выходит… – Дьяк неспешно развернул на столе свиток и кивнул подьячему. – Вот иди-ка глянь…

Подьячий послушно приблизился, увидел, что перед ним та самая карта Московии, и принялся старательно вглядываться в редкие обозначения. На его лице ясно отразилось непонимание, и, заметив это, дьяк спросил:

– Ну что, уразумел?

– Да как уразуметь? – Подьячий растерянно посмотрел на начальника. – Почто показывать, ведь государь накрепко беречь велит…

Поняв, что вопрос по сути, дьяк пояснил:

– С этой копии всё, что есть тайное, убрано. А показать её иноземцам надобно, дабы басурмане и латиняне прониклись и уразумели, сколь велика земля Российская.

– Ну, тогда, значит, и отдать её надобно хитрым способом, – догадался подьячий.

– Именно, – кивнул дьяк и добавил: – Ты и передавать будешь.

– Как? – деловито спросил подьячий.

– А вот это мы сейчас с тобой обсудим. Идём-ка вниз… – И дьяк, неспешно вылезши из-за стола, пошёл к двери.

По винтовой лестнице дьяк и подьячий спустились в пыточный подвал, где палач уже возился возле разгорающегося огня, а примостившийся в уголке писец держал наготове гусиное перо и бумагу.

Входя, дьяк кинул через плечо:

– Пусть приведут… – и вальяжно опустился на крытую сукном лавку.

Немного помедлив, рядом уселся подьячий, в то время как писец, готовясь записывать пыточные речи, подвинул ближе к себе бронзовую чернильницу. Почти сразу за дверью послышались тяжёлые шаги, и стражник втолкнул в подвал едва стоявшего на ногах Михайлова.

Углядев за столом самого дьяка, Первой сообразил, что разговор будет важным, и дрожащим от страха голосом залопотал:

– Я всё сказал… Как есть всё…

– Знаю, – оборвал его дьяк и перешёл к делу: – Ты с оным иноземцем Петером Вальдом как встречался?

– Так я ж говорил, в кружале… – сбивчиво, не спуская глаз с дьяка, ответил Первой.

– Я не про то толкую… – недовольно сморщился дьяк. – Как узнавал, что в кабак идти надобно? Матвейка-подьячий говорил или ты сам?

– Всяко бывало… – Первой опасливо покосился на палача, но заговорил малость спокойнее: – И Матвей говорил, и я сам иноземца перестревал…

– Добро, – дьяк как-то сразу поменял тон и спросил: – Ты ему точно обещал копию с Большого Чертежа предоставить или так, здесь бахвалишься?

– Да-да. В самом деле обещал… – поспешно закивал головой Первой.

– Ладненько… – Дьяк пристально посмотрел на Первоя и прищурился. – Ну а ежели мы тебя отсюда выпустим?

– Как это?.. – опешил Первой.

Видимо, у него в голове не укладывалось, что из такого грозного застенка можно вообще выйти, и он недоверчиво уставился на дьяка. А тот совершенно буднично продолжил:

– Ты, я вижу, запираться не стал…

– Да, да, всё, как на духу, выложил… – ещё до конца не веря словам дьяка, торопливо принялся убеждать начальника приказа Первой.

Дьяк помолчал, будто что-то обдумывая, а потом негромко, но со значением произнёс:

– Значит, так… Ты говоришь, что сам перестревал того Петера Вальда?..

– Да, да, так и было… Так… – с надеждой глядя на дьяка, немедленно подтвердил Первой.

– Ну, вот и ещё раз встретишь, чтоб сказать: с Большого Чертежа есть копия…

Впившись глазами в Первоя, дьяк не договорил, а тот, ещё не веря, что так станется, то ли усомнившись, то ли пытаясь хоть что-то выведать, пробормотал:

– Так с Матвеем же надо идти…

– Не надо, ты теперь вот с ним пойдёшь… – и дьяк показал на своего, молча сидевшего рядом, особо доверенного подьячего…

* * *

Корабль окружали льды, а воздух заполняло беспросветное месиво из тумана и снежных хлопьев. Видимости никакой не было, отчего казалось, что нет ни островов, ни спасительного берега, а есть только затерявшийся в море флейт да плотно окружившие его лёд, туман и снег.

Стоя на корме, Олаф Нильсен до рези в глазах вглядывался в белёсую муть. Но ничего обнадёживающего не видел. Правда, порой, когда снежный заряд немного слабел, во льдах вроде как начинали проглядывать разводья, но капитан и мысли не держал соваться туда.

Уже наученный горьким опытом, он знал: льды в любой момент могут снова сойтись, и неизвестно, удастся ли тогда вырваться из коварной западни. От таких невесёлых мыслей и так до костей продрогшему Нильсену стало ещё холоднее, и он, приказав вахтенному позвать кормчего, спустился в свою каюту.

Конечно же, здесь было не так холодно, как на палубе, и вдобавок сюда принесли жаровню, полную раскалённых углей, от которых пусть и тянуло угарным дымком, но зато шло живительное тепло. Нильсен расстегнул кафтан, протянул руки к жаровне и стал с наслаждением греться.

Однако довольно скоро от этого занятия его отвлекли стук в дверь и голос:

– Звали, гере капитан?..

Нильсен обернулся, увидел замершего на пороге в выжидательной позе кормчего и кивнув, чтобы тот входил, сразу задал вопрос:

– Ну, что скажешь?

– Что тут сказать… – кормчий вздохнул.

Он понимал, что в сложившейся ситуации есть и его доля вины, и потому даже не пытался оправдываться. Но и Нильсен, зная, что приказы отдавал именно он, сейчас не собирался в чём-либо укорять кормчего, а наоборот, обратился к нему вроде как за советом, сказав:

– Да, зря мы сюда полезли…

– Почему же «зря»? – неожиданно возразил кормчий. – Теперь мы точно знаем, что льды везде и свободного пути нигде нет.

– Это-то так, – согласился Нильсен. – Только если теперь опять идти на Мангазею, то каким курсом?

По убитому виду кормчего Нильсен понял, что тому сказать нечего, и уже было собрался привычно помянуть чёрта, но в каюту влетел запыхавшийся матрос.

– Гере капитан, приказано передать: поморский коч на подходе!

Нильсен молча переглянулся с кормчим, и они оба заторопились на палубу.

К их вящему удивлению, туман слегка отступил, и теперь в пределах видимости действительно был приличных размеров коч с заметной цветной полосой по борту, на вёслах преодолевавший разводье. Все на палубе флейта напряжённо следили за судёнышком, и когда коч каким-то дивом всё-таки вышел на чистую воду, капитан Нильсен, накоротке посовещавшись с бывшими здесь же помощником и кормчим, приказал сгрудившимся на палубе матросам:

– Орудие к борту! Стрелять поперёк курса!

Канониры споро накатили пушку, грохнул выстрел, и ядро с перелётом ударило в край ледяного поля, подняв столб крошева пополам с водой. На коче сразу престали грести, и спустя малое время оттуда кто-то зычно выкрикнул:

– Чего надо?..

Капитан Нильсен сам взял рупор и громко потребовал:

– Кэптен э борд![79]

Видимо, поморы команду поняли. Они быстро спустили ялик, и вскоре сидевший на вёслах зуёк подвёл лодчонку к спущенному с борта трапу. Здоровенный помор, сидевший на корме ялика, малость помедлил, а потом не спеша, с достоинством поднялся на палубу флейта. Оглядев таращившихся на него матросов, он безошибочно определил капитана и представился:

– Кормщик Епифан Стоумов. Какая нужда?

Олаф Нильсен со всем уважением поклонился и сказал по-норвежски:

– Прошу ко мне…

Вдвоём они спустились в капитанскую каюту, и тут Нильсен, не тратя время на пустую болтовню, спросил напрямик:

– Скажите, кормщик, моим кораблём дальше на восток пройти можно?

– Нет, – Епифан покачал головой. – У меня вон коч, а всё равно возвращаюсь.

– Так, так, так… – Нильсен немного помедлил. – А скажите, вы нас отсюда вывести сможете? Не беспокойтесь, я хорошо заплачу.

– А куда выводить-то? – спросил Епифан.

– На Мангазею, помор, – со значением сказал Нильсен и выжидательно посмотрел на кормщика.

– На Мангазею, капитан, пути нет, – немного помедлив, твёрдо ответствовал Епифан.

– Как же это нет, – как-то криво усмехнулся Нильсен. – Очень даже есть. Вот, ты сюда сам посмотри…

Он развернул перед кормщиком голландскую карту, где был точно обозначен проход в Тазовую губу, речной ход и даже изображёна сама Мангазея. Епифан присмотрелся к плану города. Поняв, что там есть и церкви, и воеводский двор, и хозяйственные постройки, кормщик упёрся.

– Нельзя на Мангазею ходить, царь запретил.

– А ты и не ходи, – в голосе Нильсена явственно прозвучала угроза. – Ты мой корабль отсюда выведи, а дальше мы уж сами пойдём.

– Да как же оно так?.. – растерялся кормщик.

– А вот увидишь как! – зло ответил Нильсен и, вызывая караул, стукнул кулаком по деревянной переборке…

* * *

Десятка четыре татар, держась плотной кучкой, шли о двуконь по наезженной сакме. Кругом до самого горизонта расстилалась бескрайняя степь, сплошь покрытая уже пошедшим в рост разнотравьем. Впереди всех скакал поджарый, но уже в летах всадник, чей вид заметно отличался от облика остальных татар. Одет он был в парчовый халат с шитыми золотом отворотами, и на голове у него красовался не обычный татарский малахай, а турецкий тюрбан, со свешивающейся сзади шёлковой пелериной, до плеч закрывавшей шею.

Это была татарская разведка, высланная осмотреть подходы к Главному броду. Султан турецкий, обеспокоенный усилением Московии, требовал от крымского хана сведений, да и сам хан, соскучившись по ясырю, был не прочь, как в прежние времена, пойти набегом.

Татары уже давненько покинули своё становище, однако степь кругом всё время оставалась безлюдной, и только стайки птиц, спугнутые конским топотом, то и дело вспархивали из травы. Вдобавок солнце по летнему времени стояло в зените, и начиналась жара.

Царивший кругом покой действовал успокаивающе, а потому уже начавшие прямо в седле мало-мало клевать носом всадники не сразу приметили над замаячившим впереди курганом струйку дыма, и лишь когда там поднялся тёмный, хорошо видимый столб, один из татар выкрикнул:

– Сигнал!..

Ехавший первым старший тут же встрепенулся, гикнул, и охваченные азартом конники сразу понеслись вскачь, но когда татары одолели подъём, они увидели, как на верхней площадке поставленной здесь сторожевой вежи полыхает дымный костёр, но кругом нет ни души, и только свежевзрытая конскими копытами земля говорила, что казачий дозор успел скрыться.

– Клятые гяуры… – пробормотал себе под нос старший. – Год назад до их казачьих постов был ещё целый день пути.

Потом, малое время покрутившись возле вежи, он вгляделся и, вроде бы заметив вдалеке убегавших казаков, крикнул:

– Догнать!..

Длившаяся довольно долго погоня оказалась напрасной, но только когда взмыленные кони начали заметно сдавать, старший наказал прекратить скачку. Давая лошадям отдых, татары поехали шагом, но теперь, осознав, что казаки где-то рядом, все напряжённо озирались по сторонам.

Впрочем, врага нигде не было видно, но зато в знойном мареве нарисовалась цепочка холмов – верный признак того, что разведка приближается к цели. Где-то здесь сакма должна была свернуть прямо к Главному броду, и оставалось проехать совсем немного, чтобы оказаться возле реки.

Старший знал, что где-то там, впереди, должен быть сторожевой пост московитов, и поначалу рассчитывал напасть врасплох, чтобы, захватив пленных, раздобыть нужные сведения. Правда, теперь, после сигнала с казачьей вежи, московиты, конечно же, настороже, но рискнуть стоило. Дело в том, что на самом деле старший был не татарином, а агой[80], доверенным лицом султана, и, решив выяснить всё до конца, он приказал ехать дальше.

Когда до череды холмов осталось всего несколько вёрст, старший, остановив всех, выслал трёх человек осмотреть брод. Сам же, отъехав от остальных шагов на тридцать, придержал коня и задумался. Правда, надумать что-либо турок не успел. Посланные к реке татары вернулись неожиданно быстро и, перебивая друг друга, доложили, что сторожевого поста у брода нет, а есть крепость.

В то, что такое может быть, ага не поверил. Скорее всего, московиты просто укрепили пост… Молча выслушав посланцев, ага тронул коня и вскоре всё увидал сам. Да, на той стороне реки, действительно, уже стояли стена и две башни, но кругом не было ни души, и, посчитав укрепление пустым, ага приказал перейти брод. Но едва первые всадники добрались всего лишь до середины реки, как из казавшейся ещё неготовой крепости загремели выстрелы.

Ага с неподдельным ужасом смотрел на окутавшуюся дымом стену. Уже установленные на ней пушки всё грохотали, и ядра били по воде, поднимая белопенные фонтаны среди метнувшихся назад всадников. И уже кое-кто из них, вздув пузырём бешмет, безжизненно сплывал по течению.

Внезапно из скрытой от глаз молодой порослью левады вырвалось до полусотни казаков, и они, уставя пики, с гиканьем устремились на татар. Те же только-только выбравшиеся из реки и ошалевшие от обстрела, не слушая, что-то им кричавшего турка, нахлёстывая лошадей, понеслись прочь.

Сколько времени длилась дикая скачка, ага, мчавшийся первым, вспомнить не мог. Да и оглянулся он лишь тогда, когда его взмыленный конь сбился с шага. Увидев следовавших за ним татар, ага понял, что в результате этой внезапной стычки от Главного брода ушла едва половина. Кого побило при попытке одолеть брод, кого догнали и зарубили казаки, а кого и, повязав своим же волосяным арканом, они же наверняка увели в плен.

Казачьи лошади были не такие выносливые и догнать татар они не могли. И вокруг всадников была уже больше не грозившая опасностью степь. Однако турецкий ага был хмур. Пускай ему удалось уйти от казачьей погони. Пусть большая часть татар осталась там возле брода, это забота калги[81]. Главное было в другом. Теперь ему придётся уведомить султана, что неизвестно откуда взявшаяся московитская крепость перекрыла сакму…

* * *

Негоциант Петер Вальд торопливо шёл по осклизлым после дождя плахам деревянной мостовой. Сходить на обочину он опасался – там местами была непролазная грязь. Другие пешеходы, а равно и всадники тоже старались держаться настила, и оттого на середине улицы было людно.

Увидев над литейкой Пушечного двора дым, Вальд облегчённо вздохнул и сбавил шаг. Несмотря на задержку, вызванную дождём, он успевал на намеченную встречу, вот только опасения, что и на этот раз никто не придёт, у него были. Сегодняшний его выход к Пушечному двору был далеко не первым, но Петер всё время уверял сам себя, что подьячий всё-таки явится.

Под эти невесёлые размышления Вальд прошёл мимо дворовых подсобок, глухие стены которых образовывали ограду. Дальше за воротами он услыхал громкую перебранку и, отметив, что работа на Пушечном дворе кипит, остановился возле угла, откуда хорошо просматривался мост через Неглинную.

Всякого народа по мосту шло много, и Вальд не сразу заметил фигуру подьячего, приткнувшегося к перилам сбоку от столба с голубцом. Убедившись, что это именно он, Вальд обрадовался и, прячась за пешеходами, постарался по возможности незаметно подойти ближе.

Остановившись напротив голубца с иконой, Вальд какое-то время наблюдал за подьячим. То, что на встречу пришёл не Матвей Реутов, которого, собственно, и ждал Вальд, а Первой, не особо удивило иноземца. До этого ему так и так приходилось встречаться с обоими.

Понаблюдав за подьячим, Петер Вальд приметил, что тот нервничает. Опасаясь, как бы встреча не сорвалась, он, подойдя к Первою сзади, негромко спросил:

– Давно ждёшь?

Первой испуганно дёрнулся, но, обернувшись, увидел Вальда и выругался:

– Какого лешего так…

– Ну-ну, нитшего, – ободряюще похлопал подьячего по плечу Вальд и первым делом озабочено спросил: – А где Матвей?

Первой вроде как стушевался, но потом весьма уверенно ответил:

– В Польше он. По делу отъехал.

– По какому-такому делу? – насторожился Вальд. – Зачем в Польшу?

– Так его опять же толмачом взяли, – спокойно пояснил Первой.

– А-а-а, толмачом… – протянул Вальд и, вспомнив, что подьячий Матвей знает три языка, успокоился.

Какое-то время они молча стояли рядом. А потом Вальд, заметив, что в руках у Первоя ничего нет, озабоченно спросил:

– Што, опьять пусто?

– Почему это «пусто»?.. И вовсе нет. Пошли, в кружале у Мясницких ворот нас человек дожидается. У него всё… – Первой как-то странно посмотрел на Вальда и, не ожидая ответа, пошёл вперёд.

Услыхав про ещё одного человека, Вальд удивился, но потом, решив, что оно, может, и лучше, зашагал следом. Так, держась в стороне друг от друга, они и дошли до Белого города, где почти у самых ворот Первой, воровато оглянувшись, нырнул под перекладину входа в придорожный кабак.

Войдя следом за ним, Петер Вальд настороженно огляделся. Судя по всему, со времени прошлого посещения здесь ничего не изменилось. Как и тогда, в кружале было полным-полно галдящего народа. В воздухе висел густой перегар сивухи, и всё тот же целовальник, равнодушно смотревший из-за прилавка на пьяный люд, вроде как оставался спокойным.

Впрочем, казалось бы, дремавший за стойкой целовальник, похоже, всё видел. Во всяком случае, не успели Вальд и Первой осмотреться, как к ним подскочил служка и почтительно пригласил:

– Прошу сюда, любезнейшие, здесь лучше… – С низким поклоном проводил по виду приличных гостей на чистую половину.

В комнатке за узорной занавесью, куда их провёл служка, было сравнительно тихо. В углу, за дальним столом, устроившаяся там компания играла в зернь. Ещё несколько посетителей сидели каждый сам по себе, и, не заметив ничего подозрительного, Вальд успокоился.

Света, попадавшего сюда через пару слюдяных окон, было маловато, и оттого на некоторых столах в подсвечниках были зажжены свечи. Пока Вальд приглядывался, Первой увидал кого надо и показал на сидевшего в одиночестве мужичка, по виду вроде как купца средней руки.

– Нам к нему…

Этого человека Вальд видел впервые и, присаживаясь к столу, не без опаски косился на него, а тот изучающе окинул иноземца взглядом и кивнул Первою:

– Закажи имбирного…

Та самая фраза, по которой в первую встречу Первой и Вальд опознали друг друга, странным образом подействовала на Петера, и он без обиняков спросил:

– Карту принесли?..

– Само собой…

Купец достал откуда-то объёмистый свиток, отогнул край в сторону и, подвинув ближе свечу, негромко сказал:

– Гляди сам, вот она…

Вальд всмотрелся в отогнутый край свитка, увидел красиво выписанные буквы, какие-то непонятные значки возле чётко прорисованных картографических линий и нетерпеливо протянул руку.

– Беру…

– А деньги, деньги, милок, где?.. – Человек купеческого вида придержал свиток.

– Вот…

Вальд без возражений выложил на стол кошель с гульденами и потянул вожделенную карту к себе…

* * *

Воеводе Епанчину снился всё тот же сон. Снова, в который раз, почти как наяву, он видел белый палац[82] с колоннами, зелёные деревья кругом и синий-синий то ли пруд, то ли озеро, в котором так и тянуло искупаться. При этом воевода чувствовал, что белый палац имеет к нему какое-то непонятное отношение…

Однако этот необъяснимый, но чрезвычайно приятный сон сопровождался таким радостным ощущением, что, когда воевода почувствовал, как чья-то рука мягко прикоснулась к его лицу и вдобавок вполне явственно расслышал:

– Коханый[83]… Просыпайся… – ему показалось, будто он сейчас узнает, чей этот белый палац…

Воевода открыл глаза, через отступающую мягкую муть разглядел знакомую обстановку, увидел огонёк лампады перед висевшей в углу иконой и внезапно понял, что рука, касающаяся его лица, существует наяву, и всё тот же до удивления знакомый голос произнёс:

– Коханый… Не туда смотришь…

Епанчин повернул голову, увидел склонившуюся над ним Злату и, вспомнив всё, что было ночью, с хрустом потянулся. Сейчас уже давно проснувшаяся девушка, опершись на локоть, лежала рядом, и, глядя на её спрятанную в глазах улыбку, он попытался притянуть Злату к себе, но она неожиданно запротестовала:

– Хватит… Вымотал же за ночь, ненасытный… – и, уже открыто улыбнувшись Епанчину, добавила: – Дай хоть отдохнуть немного…

Откинув золотистые, рассыпавшиеся по плечам волосы, девушка положила голову на плечо Епанчину, потом, вроде как укусив, поймала губами его ухо и, ласково потрепав, через какое-то время, будто самой себе, сказала:

– И откуда у тебя битого-раненого столько силы?..

– Не знаю… – Епанчин улыбнулся и попытался объяснить: – Понимаешь, порой туга[84] находит, и раны ноют, и поясница болит, и вообще… А увижу тебя – и все мои хвори как рукой снимает… Не знаешь, отчего?

– Да потому, что сугревный[85] ты мой… – И Злата чмокнула Епанчина в щёку.

Довольно долго они лежали молча, но потом Епанчин вздохнул:

– А я думал, ты здесь с капитаном каким…

– Что?.. Правду знать хочешь? – И Злата неожиданно резко приподнялась.

Епанчин заметил внезапно промелькнувший в её глазах злой огонёк и погладил девушку по плечу.

– Ну что ты, я так…

– Да нет, послушай! – Злата дёрнула плечом и отстранилась. – Небось думаешь, подсунули меня тебе иноземцы ради своей выгоды…

Такая мысль у Епанчина вправду мелькала, и он враз посерьёзнел:

– Давай не будем об этом.

– Нет, будем, – запротестовала Злата. – Думаешь, я по своей воле здесь? Нет, это война нас по белу свету раскидала. Та самая, где ты шрамы свои заполучил…

– Начистоту говорить хочешь? – Епанчин приподнялся и в упор посмотрел на Злату. – Тогда скажи, зачем ты здесь? Песенки петь?

– Какие там песенки… – махнула рукой Злата. – Слушать, что капитаны промеж себя говорят, да так и выведывать, что они знают или что делать собираются.

– А что им знать-то? – удивился Епанчин. – Опять же, и дорога их известная…

– Если бы… – Злата горько вздохнула. – Думаешь, Олаф Нильсен просто так сюда припёрся? Нет…

Услыхав про Нильсена, Епанчин подобрался и, почуяв, что наконец-то сможет узнать загадку неторгового флейта, спросил:

– А ты разве знаешь?

– Знаю, – кивнула Злата. – Вокруг Сибири он путь ищет…

– Вот оно, значит, куда наладился… – протянул Епанчин и, заложив руки за голову, откинулся на подушку.

Воевода долго лежал молча, не зная, как поступить. То, что ему сказала Злата, подтверждало его опасения, но в то же время он чувствовал: такой взгляд женщины врать не может, а значит, ему её опасаться нечего. И тут девушка, наверняка догадавшись, о чём задумался воевода, легко разрешила все его сомнения, сказав:

– Не бойся, мне от тебя ничего не нужно, только ты сам…

У Епанчина как-то сразу отлегло от сердца, но он не знал, что сказать, однако Злата и не ждала ответа. Наоборот, низко склонившись, она заглянула в глаза Епанчину и тихонько спросила:

– Скажи, что тебе снилось? У тебя было такое лицо…

– Снилось? – Епанчин улыбнулся и начал перечислять. – Деревья снились… Вода… Палац на берегу. Белый такой с колоннами…

– С колоннами… – мечтательно повторила за ним Злата и вздохнула. – Я всегда хотела в таком жить…

– А вы в каком жили?.. – спросив это, Епанчин приподнялся так, чтобы лучше видеть лицо девушки.

– Я в деревянном выросла, под гонтом[86]… и крыльцо такое, с балясинами, как на корме у купеческого корабля…

Она не договорила, но Епанчин, вспомнив такие же виденные им на Украине шляхетские дома, тихо сказал:

– Я б тоже пожил в нём… – И неожиданно для самого себя добавил: – Только чтоб и ты со мной была.

– А я согласна, – негромко ответила Злата и, словно дело уже решённое, мягко прикоснулась к его пересекавшему грудь шраму: – В Литве у нас намного теплее, там и твои раны ныть не будут…

– Может, и не будут… – раздумчиво отозвался Епанчин, и тогда Злата порывисто вскинулась, а потом, как в ту первую их встречу, нежно окутала ему голову гривой своих золотистых волос…

* * *

Кормщик Епифан Стоумов сидел взаперти. Неизвестно для чего служил этот чулан раньше, но сейчас под самым бортом стоял дубовый рундук, покрытый тощим матрасиком, а рядом на стенке висел морской фонарь, где за медной сеткой горела толстая корабельная свеча.

Ни окон, ни продухов в чулане не было, и, если Епифана долго не выводили наружу, воздух становился спёртым, и тогда кормщик, которого порой начинало мутить, ложился на рундук и слушал, как совсем рядом, заваливая флейт то на одну, то на другую сторону, в борт бьют волны.

Поначалу, когда у Епифана в первый раз случился вроде как приступ морской болезни, кормщик удивился. Но потом понял: всё дело в том, что на своём коче он никогда не испытывал такой задухи, да вдобавок, видать, и угнетённое настроение тоже давало о себе знать.

По первости, когда вероломные иноземцы обманом захватили Епифана в полон, кормщик бушевал, отказывался показывать капитану Нильсену путь к Мангазее, но позже, видя каждый раз, как следом за затерявшимся во льдах флейтом неотступно следует его собственный коч, смирился, так что порой, в особых случаях, конечно, под строгим наглядом, и сам вставал к штурвалу.

Вот и сейчас, чувствуя, что его в который раз начинает мутить, Епифан прилёг на рундук, но почти сразу услыхав, как у дверей послышалась возня и лязгнул засов, обрадовался. Не иначе как капитану Нильсену требуется совет, а значит, будет возможность побыть на свежем воздухе.

Однако на этот раз Епифан ошибся. Его провели не на корму, где он обычно следил за курсом, изучая ледовую обстановку или разглядывая появлявшиеся время от времени берега островов, а прямо в капитанскую каюту, где Олаф Нильсен без долгих слов ткнул пальцем в лежавшую перед ним голландскую карту и спросил:

– Где мы?

Епифан вгляделся в изученные за это время до мелочей очертания берегов, затем глянул на проложенный там же путь к Мангазее и пожал плечами.

– Надо смотреть…

– Тогда пошли отсюда наверх, – рассерженно сказал Нильсен и, насупившись, первым шагнул к двери.

Выйдя следом за капитаном на палубу, Епифан поднялся по боковой лестнице к штурвалу, глянул на открывшийся по курсу скалистый берег и тихо присвистнул. Да, похоже, несмотря ни на что, он таки помог Нильсену вывести флейт из дальних мест сюда, где уже было можно пользоваться голландской картой.

Уже примерно догадываясь, где они, Епифан повернулся к Нильсену.

– Надо подойти ближе, определиться…

– Так ветер противный и опять же льды, – сердито напомнил кормщику бывший здесь же помощник.

– Ничего, помалу пройдём, – обрадовался Нильсен и приказал убавить парусность.

Глядя, как флейт всё ближе подходит к острову, Епифан убеждался, что не ошибся, и значит, капитан Нильсен в его услугах больше не нуждается. Осознав это, кормщик ощутил некую тревогу. Если бы его не взяли силой и не держали в тёмном чулане, возможно, всё было бы иначе, а так…

Отойдя к самому борту, Епифан вдруг заметил, что до коча, который так и шёл за флейтом, всего каких-то саженей тридцать. Больше того, на носу коча стоял подкормщик Иван Вага и смотрел в подзорную трубу на флейт. Значит, если коч подойдёт ещё ближе, то до него можно доплыть…

Понимая, что Вага его отлично видит, Епифан сложил руки на груди так, чтоб никто из бывших на флейте ничего не заметил, и сделал приглашающий жест. Почти сразу Иван опустил трубу и, давая знать, что всё видел, помахал Епифану, а затем коч сразу стал набирать ход.

Епифан напряжённо ждал момента, когда можно будет прыгнуть за борт, но тут произошло непредвиденное. Порывом ветра маленький коч почти бросило на флейт, и, стараясь избежать столкновения, судёнышко пошло совсем рядом, чуть ли не цепляясь рангоутом за оснастку флейта.

Заметив опасность, на обоих судах всполошились, поднялся крик, и тут Епифан решился. Очертя голову он вскочил на фальшборт и прыгнул на оказавшийся совсем рядом коч. Туго натянутые вантины чуть было не отбросили Епифана обратно, но он мёртвой хваткой вцепился в них и чудом не сорвался в воду. А потом, всё ещё раскачиваясь из стороны в сторону, заорал опешившему Ваге:

– Уводи!..

Иван, видимо не сразу сообразив что к чему, замешкался. Но тут же спохватился и, метнувшись по палубе, отпустил нужный шкот. Кливер, ещё раньше поднятый на бугшприте для лучшей лавировки, тут же наполнился, и коч всё быстрее и быстрее стал уваливаться под ветер.

Как только едва не столкнувшиеся суда немного разошлись, Вага, не спуская глаз с медленно слезавшего на палубу кормщика, крикнул, чтобы переложили руль. Дувший до этого встречный ветер враз сделался попутным, и коч, набирая ход, стал быстро уходить всё дальше от флейта.

На флейте же, поняв, что коч удирает, сменили курс, явно намереваясь идти в погоню. Больше того, ещё не закончив поворот, как только флейт стал к кочу бортом, там одна за другой громыхнули две пушки, и ядра, ушедшие из-за неверного прицела с перелётом, подняв фонтаны брызг, заскакали по воде.

Тогда, уже пришедший в себя после отчаянного прыжка Епифан показал Ваге на узкое разводье в недальнем ледяном поле:

– Давай туда, там им не пройти!

Ивану Ваге дважды повторять не пришлось, и через малое время, оставив так и не сумевший толком сманеврировать флейт у края ледяного поля, коч, уходя всё дальше, скрылся за торосами…

* * *

Петер Вальд миновал Мясницкие ворота Белого города и в который раз опасливо глянул по сторонам. Всю дорогу ему казалось, что за ним кто-то следит и вот-вот бдительные царские слуги бросятся на него, чтобы первым делом отобрать завёрнутый в голландское полотно свиток.

Что будет потом, если его схватят, Петер боялся даже подумать и оттого, чем ближе подходил к дому посланника, тем всё чаще начинал озираться. Однако, несмотря на неотступно преследующий Вальда страх, он, осознав всю значимость недавней встречи в кабаке, испытывал некую гордость.

Тогда, заполучив наконец свиток, он, от радости не чуя под собой ног, помчался к Мансфельду, и там они, разложивши на столе добытую столь опасными путями карту, вдвоём принялись её рассматривать. Вне сомнения, она была подлинная. Об этом говорили и витиеватая вязь сверху чертежа, и два расположенных рядом с ней клейма, украшенные гербами Московии.

Убедившись в подлинности-таки раздобытого ими Большого Чертежа, иноземцы стали тщательно сопоставлять всё, что им было известно о Московии, с пометками на карте. Конечно, сразу за Каменным поясом городов и селений имелось гораздо меньше, но о них негоцианты, по крайней мере, слышали, а сейчас Мансфельда и Вальда поразило другое.

Глядя на развёрнутый свиток, они впервые могли зримо представить себе, насколько велика Московия. В том, что это так, особых сомнений не было. Интересуясь торговыми путями, они знали, сколько времени надо, чтобы попасть хотя бы в ту же Кяхту, откуда везли чай, и если раньше долгий срок доставки объясняли трудностями пути, то теперь было ясно: расстояния в Московии несоизмеримы с европейскими.

Правда, Мансфельд обратил внимание на то, что самых главных торговых путей на карте нет вовсе, но зато желанный путь в Китай обозначился точно. К тому же, судя по карте, он всё время шёл морем, и, значит, корабли из Европы могли пройти свободно. Надо только выяснить, все ли острова Студёного моря есть на карте и как далеко от берега летом уходят льды…

Сейчас Мансфельд ждал Вальда у ворот шведского посольства, и едва Петер приблизился, как Гуго в сердцах стал выговаривать ему:

– Почему шёл так долго?.. Я тут жду, жду…

– Понимаешь, – начал оправдываться Петер. – Чего-то тревожно мне, будто кто-то всё время следит…

– Тревожно ему… – рассердился Гуго. – Это у меня тревожно…

– А что такое? – забеспокоился Петер.

– А то… – зачем-то глянув по сторонам, пояснил Мансфельд. – Я думал, тот второй, что с тобой в кабаке был, мой подьячий, а его, как оказалось, в приказе нет.

– Ну, правильно. – Петер пожал плечами. – Я спрашивал, мне сказали, что его в Польшу толмачом отправили…

– В Польшу?.. – переспросил Гуго. – Странно, он же из Разрядного приказа…

– А подьячий-то тебе зачем понадобился? – насторожился Петер.

– Да ты понимаешь, – пояснил Гуго, – он же был, когда карту привезли, и сказал, будто к ней ещё некая Роспись есть. Я и подумал, раз копию карты сделали, может, и копию Росписи достать удастся…

– Ну, захотел… Пока хватит того, что эта карта у нас есть. Пошли уже, знаешь, как посол обрадуется? – заверил Мансфельда Петер и требовательно звякнул кольцом бокового входа.

Однако, против ожидания, посол гере Кронеман встретил их холодно. Раньше он неоднократно напоминал Гуго и Петеру, что, по его мнению, дело с Большим Чертежом слишком затягивается и может оказаться безрезультатным. Теперь посол, похоже, решил, что его конфиденты опять пришли сообщить о новой задержке, и явно собрался учинить им добрую выволочку.

Однако, когда Петер Вальд без лишних слов развернул полотно и выложил перед послом карту, гере Кронеман буквально растаял. Какое-то время он восхищённо рассматривал красочные клейма, потом отыскивал на карте знакомые названия, затем поводил пальцем по возможным караванным путям и наконец удостоил своих конфидентов заслуженной похвалы:

– Молодцы… – И тут же, согнав улыбку с лица, деловито уточнил: – А сколько вы заплатили этим подьячим?

Петер Вальд открыл было рот, чтобы назвать точную цифру в сорок гульденов, но Мансфельд неожиданно опередил его, уверенно заявив:

– Восемьдесят гульденов, гере посол.

Петер бросил недоумённый взгляд на Мансфельда, но тот сделал страшные глаза, и Вальд промолчал. В конечном счёте, восемьдесят гульденов лучше, чем сорок. Судя по всему, сумма показалась гере послу явно чрезмерной, он подозрительно глянул на оказавшуюся столь дорогой карту, а потом, низко склонившись, начал зачем-то пристально изучать очертания берегов Студёного моря.

Наконец он оторвался от карты и поочерёдно с неким сомнением посмотрел на Вальда и Мансфельда:

– А вы уверены, что эта карта верна?.. Как-то не верится, чтобы Московия могла занять столько земли…

Конфиденты переглянулись, и Гуго, сделав шаг вперёд, сказал:

– По тому, что мы знаем, можно считать, что так. Конечно, как нам удалось выяснить, там, в Сибири, очень неспокойно. Местные племена делают набеги на новые остроги московитов, но таких крепостей становится всё больше, и раз они сделали свой Большой Чертёж, то…

Мансфельд не договорил, но гере Кронеман, поняв, что имел в виду Гуго, снова всмотрелся в карту и довольно потёр руки.

– Да, теперь наши корабли смогут идти Студёным морем свободно…

Оба конфидента дружно кивнули, причём они даже не удивились, что их мысли так точно совпали с выводом гере посла…

* * *

Матвей Реутов, съёжившись, сидел на облучке и тоскливо поглядывал на ярко освещённые окна. Сюда, в гости к ясновельможному пану Чарнецкому, пан Яшунський, к которому после наезда попал Матвей, как и другие приглашённые, подъехал ещё засветло, но идти на поварню вместе с кучерами и форейторами бывший подьячий посчитал для себя зазорным.

Он понимал, что его вовсе не случайно привезли сюда, и питал надежду, что ожидаемая встреча принесёт удачу. Однако чем дольше он одиноко сидел на облучке, тем настроение у Матвея становилось хуже, и он уже начал побаиваться, что его вовсе не позовут к ясновельможному пану.

А тем временем в палаце, на окна которого выжидательно смотрел Матвей, громыхал бал. Там беспрерывно звучала музыка, и на открытую веранду, чтобы подышать свежим воздухом, а может, просто отдохнуть или полюбезничать с заезжей панной, то и дело выходил кто-нибудь из гостей.

Глядя на эту веранду, Матвей зримо представлял себе, как те паны с веранды, вернувшись в зал, будут под бравурную музыку чинно выступать в «польском» или, звеня шпорами и придерживая рукой ещё дедовские сабли, начнут отплясывать знаменитую мазурку.

Надо сказать, Матвей отлично понимал, что пока в такой притягательной танцевальной зале ему делать нечего, потому что его, московитского приблуду, да ещё вдобавок и без гроша в кармане, туда просто не пустят. Однако беглый подьячий надеялся, что вельможные паны заинтересуются им, и уж тогда…

В который раз подумав об этом, Матвей сокрушённо вздохнул. Ах, если бы у него были деньги… Те, что он успел прихватить впопыхах, заскочив домой, давно кончились, да и для жизни в здешних местах их было мало, а вот если бы удалось достать карту-то… Но об этом теперь не стоило даже вспоминать.

Устраиваясь поудобнее, Матвей завозился на облучке и вдруг совсем рядом услышал, как кто-то заплетающимся языком пробубнил:

– Цо, все чекаешь?.. Ну чекай, чекай…[87]

Матвей обернулся и увидел панского кучера. Судя по всему, тот был вдрызг пьян и теперь жаждал общения. Скорее всего, это так и было, потому что, не ожидая ответа, кучер качнулся и, чтобы не упасть, ухватился обеими руками за поручень и сбивчиво заговорил:

– Ну скажи, чего ты не пошёл с нами в поварню?.. Там угощение знатное нам вынесли… Опять же, чего тебе на облучке сидеть, пошёл бы в форейторы…

– В форейторы?.. – удивился Матвей. – Почему?

– Я чув[88]. – Кучер ухватил Матвея за рукав. – Пани дивувалась, что ты, как от наезда тикали, один карету держать мог.

– Я не карету держал, – сердито буркнул Матвей. – Я сам там держался…

– Ну да, мы там так гнали, что и колёса поотлетать могли… – согласился кучер и дёрнул Матвея. – Чего тут торчать, пошли к нам на поварню…

– Не, я тут посижу, – отказался Матвей.

– Ну тогда сиди… – Кучер отшатнулся и, сделав пару неверных шагов, кинул через плечо: – Зря сидишь, паны наши уже давно заздравные чаши пьют…

Проводив взглядом уходившего назад на поварню кучера и отогнав желание уйти вместе с ним, Матвей получше опёрся на спинку сиденья и, коротая время, прикрыл глаза. Он уже было начал клевать носом, когда его тряханули за плечо.

– То ты есть подьячий из Московии?

– Я… – сквозь полудрёму отозвался Матвей и, разглядев рядом пахолка[89], встрепенулся: – Я из Московии.

– Ну то ходзь[90]. Панство тебя видеть желает. – И, не дожидаясь, пока Матвей слезет с облучка, пахолок зашагал к палацу.

Пахолок привёл Матвея в богато обставленную комнату, где сидели четверо, судя по виду, весьма важных панов. Одного из них Матвей знал. Это был пан Яшунський, тот, что зачем-то привёз его сюда и в усадьбу которого подьячий не так давно прикатил, стоя на запятках кареты.

Кто были трое других, Матвей не знал и мог различить их лишь по облику. Один – тучный багроволицый здоровяк, второй подстать ему – дебелый и пышноусый, одетые, как и пан Яшунський, в польские кунтуши, вальяжно развалились в креслах. Зато третий, самый пожилой, имел этакую дуэлянтскую бородку и был не в кунтуше, а во французском кафтане с позументами. И ещё перед ним на столике стояла чашечка с каким-то напитком, дивный аромат которого был так силён, что его уловил даже так и оставшийся стоять у двери Матвей.

Какое-то время все они изучающе смотрели на Реутова, прежде чем пожилой, явно смакуя, отпил что-то из своей чашечки и спросил:

– Так это ты подьячий из Московии?

– Я, – поспешно кивнул Матвей и уточнил: – Подьячий Разрядного приказа.

– И зачем сюда подался? – пожилой изящным жестом отставил свою чашечку.

– Не хочу в дикой Московии жить, – честно вытаращил глаза Матвей.

– Тут, значит, жить хочешь… – Пожилой усмехнулся. – Ну а деньги у тебя есть?

– Нет, я не успел… – начал было объяснять Матвей и, поняв, что проговорился, сразу прикусил язык.

– Да цо тут мувить[91], – сердито проворчал багроволицый. – По всему видно, лазутчик от московитов.

– Да нет, у лазутчика деньги были бы, – не согласился с ним пожилой и в упор посмотрел на Матвея. – Говори, почему в бега подался?

– Так это… – от волнения Матвей начал сбиваться. – К нам в приказ из Сибири Большой Чертёж привезли. Ну, я его одному иноземцу, того, продать хотел…

Паны многозначительно переглянулись, и теперь уже пышноусый спросил:

– Большой Чертёж – это что, карта Сибири?

– Да, карта, – Матвей судорожно сглотнул.

– Ну, нам такая карта ни к чему, – насмешливо протянул пожилой. – Мы вашу Московию и без карты хорошо знаем. А ты скажи лучше, готовится ли московское войско опять с кем-нибудь воевать?

– Воевать?.. – недоумённо переспросил Матвей и протянул: – Да не слыхал. От татар крепости вроде ставят, а чтоб воевать, так нет…

– Ну ладно. Ступай тогда… – и пожилой, видимо главный из всех, равнодушно отвернувшись от Матвея, снова взял со стола свою чашечку…

* * *

Сбившись в круг, казачья ватага беспокойно шумела. Слышался общий галдёж, отдельные выкрики, и уже было ясно, что голытьба стоит на своём, а значит, старшине, собравшейся вокруг атамана, волей-неволей придётся считаться с мнением простых казаков.

Стоявший в кругу своих есаулов Стенька Разин смотрел на разбушевавшуюся вольницу и думал. До этого «воровские» казаки буйствовали на Хвалынском море, сначала нападая на приморские владения Персии, потом ушли к туркменскому побережью и в конце концов обосновались здесь, на Свином острове.

Однако отсидеться не получилось. Через пару месяцев к острову одновременно подошло персидское войско и флот. Казаки-лазутчики донесли атаману, что войско перешло на остров вброд мелководным проливом, а корабли персов, которыми командовал славный Мамед-хан, отрезали разинским стругам выход в море.

И потому сейчас на круге решался вопрос: принять бой или отступать. Старшина изо всех сил дружно увещевала казаков, что у них мало «морских» стругов и всего двадцать пушек, в то время как у персов полсотни «сандалов» и пушек много, что ж до количества пешего войска, то тут и говорить нечего, но решительно настроенная голытьба стояла на своём.

Ещё какое-то время Стенька Разин слушал, как не стеснявшиеся в выражениях казаки стыдят старшину за трусость, а потом поднял руку и выкрикнул:

– Други!.. Да, у персюков, что уже вышли на остров, войско раза в четыре больше нашего, но мы будем драться, только не на земле, а в море! Пускай у них тяжёлые бусы, а у нас лёгкие струги, но я верю, мы победим!

Один из старшин наклонился к Разину и так, чтоб казаки не слышали, сказал:

– Неверно, атаман… Отступать надо.

– Знаю, – оборвал советчика Разин и, хотя другие старшины тоже пробовали уговорить его, молча пошёл к временной пристани, где стояли струги.

Довольная его решением голытьба дружно последовала за атаманом, и в скором времени казачья флотилия отвалила от берега. Стоя на носу идущего головным струга, Стенька Разин напряжённо всматривался во всё более чётко вырисовывающуюся впереди линию персидских бусов.

Эти мореходные корабли были разных размеров, называясь «целыми» или «половинными», но каждый из высокобортных судов был намного больше любого струга, и, судя по всему, там хватало и пушек, и лучников, и простых воинов…

Казачьи старшины, бывшие рядом с атаманом, переговаривались между собой, и, по мере сближения флотилий, обеспокоенность разинского окружения нарастала. Наконец, не выдержав, они вперебой начали показывать Стеньке:

– Смотри, атаман, персы свои сандалы цепями сцепили. Не пройти нам…

– Вижу… Не иначе как в сети нас поймать собрались, – зло отозвался Разин и ещё пристальнее стал всматриваться во всё лучше видимые суда персов.

Все стоявшие вокруг ждали, и атаман принял решение:

– Прорываться в открытое море будем.

– Что, атаман, уходим? – недовольно загудели уже настроившиеся на бой казаки.

– Нет, – атаман хитро усмехнулся. – Крикните на струги: пускай толпой идут, вроде как спасаемся, а мы сначала от острова отойдём подальше, чтоб поспособней бить было, и там все разом ударим.

Персы, увидав идущие вразнобой казачьи струги, решили, что те в страхе бегут, и немедленно под громкие звуки труб и барабанов устремились в погоню. Но так продолжалось недолго. Едва казачья флотилия порядком отошла от берега, по команде атамана все струги враз повернули назад и, сблизившись, открыли огонь по персам из всех своих пушек.

Противник тоже начал стрелять, а когда расстояние стало совсем небольшим, на струги с высокобортных бусов посыпался град стрел. Поняв, что наступил решающий момент, Разин, следивший за ходом боя, закричал пушкарям:

– Бей зажигательными!

Такие снаряды у казаков были. Плотный хлопковый ком, пропитанный нефтью, закладывался в ствол, и на врага после выстрела летел целый клуб пламени. Пушки загрохотали с новой силой, и в воздухе повисли дымные следы огненных снарядов. Летели они не так далеко, как ядра, но из-за близости персидских бусов редкий из них не достигал цели.

Разинский струг ближе всех подошёл к бусу, украшенному большим флагом Мамед-хана, и удвоил огонь, добавив к нему частую стрельбу из самопалов. Казаки приготовились лезть на абордаж, но огненная пальба сделала своё дело, и на бусе Мамед-хана начался пожар.

Тонущее судно потянуло цепью соседнее, увлекая его за собой, и на персидских судах учинилась паника. Пользуясь возникшей у противника неразберихой, казаки стали поочерёдно обходить бусы, и хотя персы беспорядочно отстреливались из ружей и луков, это им помогло мало.

Головной струг подошёл вплотную к высокобортному бусу, и казаки, прежде чем лезть на палубу, начали бить персов заранее приготовленными длинными жердями с привязанными к их концам ядрами. Эти своеобразные кистени насмерть поражали оказавшихся у борта персов, и кое-кто из них, спасаясь от казаков, уже сам прыгал в воду, пытаясь доплыть до соседних бусов, которые, расклепав связывавшие их цепи, вразнобой покидали боевую линию.

После жаркой схватки на палубе бус был полностью захвачен, и казаки приволокли к Разину попавшего к ним в руки толмача[92]. Атаман, неотступно следивший за ходом боя, уже убедился, что победа казаков полная, и потому, немного отвлёкшись, мельком глянул на перепуганного пленника:

– Мамед-хан где?

– Он там, эффенди, там… – и толмач дрожащей рукой указал куда-то в море.

Разин посмотрел туда и увидел уже на приличном расстоянии паруса нескольких удиравших бусов. Это убегал бросивший свои суда Мамед-хан…

* * *

Боярин Василий поднимался по крутым ступеням винтовой лестницы Тайницкой башни с некоторой опаской. Приглашение зайти сюда могло обернуться по-всякому. Мало ли каким может оказаться «Государево дело»? Впрочем, до сих пор боярину как особо доверенному лицу приходилось лишь устно выслушивать переданный ему царский наказ, и если дело шло об отъезде из Москвы, то доклад о выполнении порой приходилось посылать и так: «Что, по твоему, великого государя, указу задано мне учинить, то учинено ж».

Как и следовало ожидать, начальник приказа Тайных дел был у себя наверху. Увидев боярина, он со всем почтением приветствовал гостя и только после того, как усадил боярина, сел сам. Какое-то время боярин Василий приглядывался к дьяку, прикидывая, зачем его сюда позвали, и лишь потом спросил напрямую:

– Почто звал?

– Дело есть важное, боярин, – дьяк малость помедлил и весьма многозначительно закончил: – Государь повелел наказ исполнить…

Услыхав такое, боярин напрягся. Он не ошибся. Ещё поднимаясь сюда, Василий предполагал, что такое могло быть. Зато теперь, когда стало ясно, зачем его звали, боярин перестал опасаться и со значением произнёс:

– Все мы должны исполнять наказы государя нашего со всем тщанием.

Дьяк согласно кивнул и перешёл к делу:

– Про Большой Чертёж ведомо?

– Ведомо, – уже догадываясь, о чём пойдет речь, подтвердил боярин.

Он знал, что присланная Годуновым карта «взнесена наверх» и сейчас под большим бережением находится в царском дворце. И тут дьяк несказанно удивил его. Он подозвал боярина к себе и развернул перед ним довольно большой свиток. Боярин увидел искусно исполненную карту Московии и, уже догадываясь, что это такое, вопросительно посмотрел на дьяка.

– Неужто Большой Чертёж?

– Он самый, – подтвердил дьяк и взялся за пояснения: – Сей чертёж точно показывает, что вдоль берегов Студёного моря можно достичь Китая. Больше того, казаки наши в многотрудных походах сделали это. Отчего и возникла сия карта. Государь наш сам расспрашивал казака Дежнёва, коий сумел найти проход меж нашей землёй и американской.

– Погоди, – перебил дьяка боярин. – Значит, морской ход есть не токмо в Мангазею, куда государь запретил плавать, дабы не показывать пути иноземцам, а и дальше?

– О том и речь, – дьяк строго посмотрел на боярина. – Скажу больше, иноземцы про этот ход давно прознали. Токмо из-за льдов ихним кораблям хода нет, да и наши поморы идут через льды на вёслах, а то и волоком. Оттого государь наказал выведать: точно есть ли свободный ход по Студёному морю. А касательно сией карты, боярин, надлежит тебе исхитриться и дать её срисовать твоему доброму знакомцу, Прютцу, который есть секретарь посольства свейского.

Не поняв что к чему, боярин ошарашенно смотрел на дьяка. Что до упомянутого дьяком Прютца – всё было ясно, знакомство то было заведено специально из дальних видов, но зачем показывать иноземцам карту, боярин уяснить не мог. Так и не удержавшись, он растерянно пробормотал:

– Отдавать-то зачем?..

– Э-э-э… – в первый раз за время их разговора дьяк хитро усмехнулся и ткнул пальцем в карту. – Тут не сам Большой Чертёж. Это нужная копия, где есть то, что показать следует, и нет того, что следует приберечь. Уразумел?

– Теперь уразумел… – понимающе протянул боярин и стал внимательно следить, как дьяк не спеша сворачивает обманную карту в тугой свиток…

Пока крытый возок катил по Белому городу, сидевший в нём боярин Василий прикидывал, как ловчее переговорить с Прютцем, и тут весьма кстати вспомнил, что секретарь хвастался, обещая даже показать некую вещицу, коя, по его словам, могла заинтересовать любого из московитов. Что это такое, и впрямь знать хотелось, и боярин без колебаний приказал остановиться у ворот свейского посольства.

Боярину Василию повезло. Посол гере Кронеман куда-то отлучился, но секретарь был на месте, и боярин, прихватив с собой свиток, незамедлительно отправился к нему. Прютц встретил гостя весьма радостно и, усадив в гнутое фряжское кресло, первым делом поинтересовался:

– Чем могу?..

– Да вот, ехал мимо и вспомнил про вещицу, о коей намедни речь шла. Решил зайти посмотреть, – с самым честным видом сообщил цель прихода боярин.

– Ах, это… – секретарь мило улыбнулся. – Сей момент…

Прютц вскочил с места, достал из поставца полированную шкатулку и, поставив её перед боярином, открыл крышку. В середине шкатулки что-то щёлкнуло, и почти сразу оттуда раздалась музыка. Боярин Василий восхищённо помотал головой и, отложив бывший у него свиток в сторону, взял в руки удивительную вещицу.

Секретарь, неотрывно следивший за боярином, прищурился и, показав на свиток, с деланным безразличием спросил:

– Позвольте полюбопытствовать, что там?..

– Да так, безделица. В приказе держать велено, на случай надобности… – вроде как отмахнулся продолжавший любоваться шкатулкой боярин.

– Ну а всё-таки?.. – продолжал настаивать Прютц.

Боярин Василий посерьёзнел, отложил шкатулку и, зачем-то стишивши голос, доверительно сообщил:

– Поскольку мы в замирении, скажу. Только чтоб больше никому… – Боярин сделал страшные глаза и закончил: – Там новая карта Московии, Большой Чертёж.

– Что, это ландкарта?.. – не смог сдержать удивления Прютц и, не дожидаясь боярского дозволения, поспешно развернул свиток.

Какое-то время Прютц внимательно рассматривал всё, что там было изображено, а потом многозначительно посмотрел на боярина:

– Оно, конечно, интересно, но я очень хотел бы сравнить эту ландкарту с нашей посольской. Времени на это не много надо, так час-два…

– Нам не велено… – как-то без особого рвения принялся было возражать боярин Василий, но секретарь Прютц мягко остановил его:

– А за это время наш уважаемый гость отвезёт к себе мой презент, – и Прютц с самым благостным видом вручил боярину заморскую шкатулку…

* * *

«…Надлежит вызнать, кто из арахангелогородских или иных мореходов ходил в Студёное море и как далеко и свободно ли можно пройти, особо судам голландским или других негоциантов, и ежели таковые отыщутся, отписать немедля, какие пути через оные льды имеются…»

Воевода Епанчин в который раз прочитал эту часть присланного из Москвы наказа и, спрятав бумагу в ларец, принялся расхаживать по палате. Какое-то время он так ходил, прикидывая что к чему, а потом остановился возле окна и по привычке, образовавшейся за время здешнего пребывания, стал смотреть на реку.

Водная синева была густо испятнана парусами карбасов. Это всегда занятые делом поморские «жёнки» или везли что-то в город, или же направлялись в свои прибрежные угодья. Их мужья-поморы сейчас далёко отсюда били зверя у кромки льда или уходили на Грумант, а порой и плыли тем самым путём, вызнать который предписывал царский указ.

Воевода хорошо знал, что почти каждый из этих кормчих, уводивших свои кочи в Студёное море, имел рукописную книгу, куда аккуратно заносил и найденные по пути земли, и морские проходы у островов, но вот только доступа к этим записям даже у него, воеводы, не было.

Впрочем, Епанчин кое-что надумал и сейчас ждал Фрола. За ним было послано ещё с утра, и, как надеялся Епанчин, купец, хорошо знавших всех кормчих, подскажет, с кем и как можно будет поговорить. Конечно, кормчие будут беречь свои секреты, но у воеводы на руках царский наказ, и вряд ли кто из своенравных поморов посмеет открыто ослушаться государя.

Однако, несмотря на предстоящую встречу с Фролом, мысли Епанчина всё время уходили в сторону и возвращались к разговору с ночевавшей у него Златой. Тогда, где-то под утро, Епанчин неожиданно для себя проснулся с ясным ощущением того, что что-то происходит не так…

В опочивальне царил полумрак, горевшая в углу лампадка освещала только часть стены, и на её фоне Епанчин ясно разглядел не лежавшую, как обычно рядом, а сидевшую на постели Злату, причём воеводу странным образом поразила её поза. Девушка, высоко подтянув колени, сидела, бессильно уронив на них голову, и похоже, к ней отчего-то не шёл обычно крепкий утренний сон.

– Ты что, кохана, никак прихворнула? – воевода обеспокоенно тронул Злату за оголившееся плечо.

– Нет… – глухо, не подняв головы, отозвалась Злата.

– Так скажи, в чём дело? – воевода приподнялся и сел рядом.

Злата неожиданно резко повернулась и в упор посмотрела на Епанчина.

– Ты этого хочешь, да?

– Ну да… – Епанчин никак не мог взять в толк, что происходит с обычно такой весёлой Златой, и недоумённо пожал плечами.

– Так слушай, – на удивление зло сказала Злата. – Наши откуда-то прознали, что я по ночам частенько к тебе захаживаю.

К тому, что такое может случиться, воевода был готов, а потому воспринял новость довольно спокойно и даже усмехнулся:

– А что, они меня бить собираются?..

– Если бы… – Злата горько вздохнула. – Теперь мне проходу нет, каждый купчишка со своим лезет. Чтоб я ему через тебя подсобила…

– А раньше, значит, не лезли? – Епанчин перестал усмехаться и посерьёзнел.

– Раньше? – вскинулась Злата. – А ты разве знаешь, что было раньше?

– Да откуда же? – мотнул головой Епанчин и добавил: – Но если ты мне об этом скажешь, узнаю…

– Ну, так знай, тот капитан вроде бы голландского флейта Олаф Нильсен, что без товара сюда пришёл, вовсе не голландец и даже не свей, а англичанин. И пришёл он сюда, чтоб всё про здешнее побережье вызнать.

– Вызнать? – сразу насторожился Епанчин. – Побережье-то ему зачем?

– А затем, – странно изменившимся голосом пояснила Злата. – Фактории свои они метят создать тут, а уж потом купцы, солдаты и всё остальное. Это чтоб, как в других местах, колония у них в Сибири образовалась.

Услыхав такое, Епанчин опешил. Выходит, иноземцам одной торговой выгоды мало. Теперь они, прохиндеи, вон куда замахиваются, и уж если этот клятый Нильсен что-либо высмотрит, то ещё неизвестно, как обернётся его хитрый вояж. Сейчас воевода совсем другими глазами посмотрел на сидевшую рядом Злату и вдруг понял, что через девушку он сможет узнать многое…

Именно этот неожиданный ночной разговор с самого утра не давал Епанчину покоя, заставляя так и этак прикидывать, к чему привело нежданное знакомство. Конечно, после такого признания воевода не мог особо доверять Злате, но и мысль о возможном расставании Епанчин гнал прочь…

Нахлынувшие сомнения так и толклись в голове у Епанчина, однако когда служка доложил о приходе Фрола, воевода волей-неволей стал думать о другом. Наказ государя следовало исполнить немедля, и потому Епанчин вместо приветствия ошарашил появившегося на пороге Фрола вопросом:

– Скажи, как на духу, ты зачем свой новый коч встречь солнца отправил?

– Так я ж вроде говорил раньше, – начал было Фрол, но сразу сообразив, что вопрос ему задан неспроста, ответил честно: – Хочу прознать, далеко ли морем и до какой земли свободно идти можно.

– Вот и мне это знать надобно, – жёстко сказал Епанчин и уже не просил, а потребовал: – И ещё прознай осторожно, кто из твоих знакомцев-кормчих ходил в ту сторону и далеко ли добрался. Уразумел?

– Так я ж только тем и занят, – развёл руками Фрол и хитро сощурился. – А токмо твой, воевода, какой здесь интерес?

– Не мой, а самого государя, болван. – И Епанчин так глянул на купца, что у того враз пропал дар речи…

* * *

Коч шёл вверх по реке на вёслах, и только время от времени кормчий приказывал поднять парус, чтобы словчиться поймать такой неверный среди густо заросших лесом крутых берегов ветер. Если это удавалось, коч шёл плёсом, а когда ветер в очередной раз стихал, поморы снова брались за вёсла и плыли почти под самым берегом, чтобы держаться дальше от стрежня.

Епифан Стоумов и Иван Вага стояли на носу коча и пристально смотрели вперёд. По их расчётам, до «златокипящей» Мангазеи оставалось совсем немного, и они напряжённо вглядывались в каждый мыс, ожидая, что за очередным поворотом увидят на речном берегу город.

Правда, когда сейчас на судне все радовались концу пути, Стоумов, зная, что за приход в Мангазею с него будет особый спрос, ещё раз прикидывал, как всё вышло. Тогда, уходя от преследовавшего их флейта, кормчий повёл коч таким узким разводьем, что голландец в него и войти бы не смог.

В бессильной ярости одураченный капитан Нильсен стрелял из пушек до тех пор, пока было хоть как-то видно мачты уходящего во льды коча. От этой пальбы вокруг судёнышка разлетелось вдребезги с десяток торосов, но ни одно из пущенных вдогон ядер так и не попало в коч.

А дальше, уже другими разводьями, кормчий удачно провёл коч вокруг острова, и после совещания с Вагой Епифан твёрдо решил идти в Мангазею, чтобы, добравшись к устью Таза раньше, чем флейт, подняться вверх по реке с целью предупредить об опасности жителей города.

Мангазея открылась как-то сразу. На высоком берегу чётко обрисовались крепостные стены, и чем ближе подходил коч, тем лучше просматривались и потемневшие от времени брёвна башен, и ворота города, и жмущиеся к острогу дома посада, как бы спускавшиеся к другой речке, сливавшейся здесь с Тазом.

Молча стоявший рядом с кормчим Иван Вага неожиданно толкнул Епифана и показал чуть левее мыса, на котором построили город.

– Нам туда, в Мангазейку…

– Какая ещё Мангазейка? – не понял кормчий.

– Да это вон та речка, вторая, – спокойно пояснил Вага, уже точнее показав устье. – Я знаю, там пристань должна быть.

– Ну, ежели так, идём туда… – согласился Епифан и махнул рулевому, чтоб сворачивал впересечь стрежня.

Подкормчий не ошибся. Пристань действительно оказалась на Мангазейке чуть выше речного слияния. На толстых, ободранных ледоходом сваях был устроен помост, от которого проложенная меж посадскими дворами дорога шла прямо к воротам в главной проездной башне.

Приход коча не остался незамеченным. Поначалу из ближайших дворов стали выглядывать люди, чуть позже особо любопытные начали скапливаться на пристани. Не вступая с ними в разговор и даже не отвечая на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, Епифан закончил швартовку, а когда уже собрался идти на воеводский двор, увидел, как от проездной башни скачет богато одетый всадник, за которым вслед бегут два десятка вооружённых стрельцов.

Едва не сбив кормчего с ног, верховой осадил коня и грозно выкрикнул:

– Ты кто таков?!

Поняв, что перед ним сам Мангазейский воевода, Стоумов ответил:

– Я кормчий архангелогородский…

Епифан собрался было всё объяснить, но воевода разъярённо оборвал его:

– Ты что, царского указа не знаешь?.. Морского хода в Мангазею нет!

– Знаю, но мы пришли… – попытался объяснить Епифан, но, похоже, зря.

– Ах, знаешь?.. Знаешь! – вызверился на кормщика не желавший ничего слушать воевода и крикнул прибежавшим вместе с ним стрельцам: – Вяжи ослушников! Тащи всех в съезжую!..

Стражи тут же схватили Епифана, и тогда кормчий, вырвавшись, громко, чтоб было слышно всем столпившимся вокруг, выкрикнул:

– Государево дело!

На пристани сразу стало совершенно тихо, и только воевода, зачем-то оглянувшись, враз севшим голосом произнёс:

– Иди за мной…

Епифан молча шёл рядом с идущей шагом лошадью воеводы, за ним следовала примолкшая стража, и только было слышно, как оставшаяся на пристани толпа, ошарашенная необычной новостью, глухо шумела. Так они миновали посад, прошли через въездную башню в крепость, и лишь когда кормщика завели в съезжую, почему-то оставшийся стоять воевода в упор посмотрел на Епифана.

– Ну, говори…

Епифан как-то замялся, покосился на бывшего рядом стрелецкого десятника и наконец, собравшись с духом, выложил главное:

– Голландский флейт идёт в Мангазею.

– Что?.. – опешил воевода. – Да как он сюда доберётся?

– У него карта есть, сам видел, – пояснил Епифан.

– Как это «видел»?.. Чего врать-то… – не поверил кормчему воевода.

И тогда Епифан выложил всё то, что хотел сказать ещё там, на пристани:

– Мы этого голландца во льдах встретили. Их капитан заблукал в разводьях, не знал, куда плыть лучше.

– А с чего ты взял, что они в Мангазею идут? – перебил Епифана воевода.

– Так они ж меня обманом в полон захватили, – с жаром принялся втолковывать Епифан. – Карту показывали. Велели флейт на Мангазею вести. Только мы на своём коче от них сбежали и первым делом сюда, предупредить…

– Вон оно как… – в полной растерянности протянул воевода и, как-то сразу сникнув, с опущенной головой сел на стоявшую у стола лавку…

* * *

Секретарь свейского посольства Прютц в который раз придирчиво рассматривал своё творение. Это была собственноручно выполненная им копия Большого Чертежа Московии, который, как считал Прютц, благодаря счастливой случайности и мздоимливости боярина на какое-то время попал к нему в руки.

Прютц хорошо помнил, что сначала у него ничего не выходило, и он никак не мог правильно перерисовать изображение островов и проливов Студёного моря. Однако потом секретарь наловчился. Он взял одинаковый по размеру лист и поначалу измерил расстояние от краёв ряда точек контура, а затем полученную цепочку соединил, довольно точно передав все изгибы береговой линии.

Явно удовлетворённый своей работой, Прютц свернул лист и заторопился к бывшему у себя Кронеману. Посол встретил секретаря вопросом:

– Что там?.. – и кивком головы показал на свёрнутый лист, который Прютц специально держал на виду.

– Вот, смотрите, это тот самый Большой Чертёж! – и, не скрывая охватившей его радости, Прютц, в ожидании вполне заслуженной похвалы, развернул перед Кронеманом принесённую копию.

– Так, так, так… – Кронеман довольно поцокал языком и как-то хитровато глянул на Прютца. – Откуда?

– Боярин Василий заходил по дороге. Шкатулку заморскую, музыкальную, желал посмотреть. А у него как раз с собой Большой Чертёж и оказался. Их несколько копий по приказам разослали. Вот я и уговорил…

Кронеман и Прютц понимающе переглянулись, а затем посол отошёл к столу и вынул из поставца ещё одну копию, ту самую, которую ему принёс Вальд.

– Такая же? – посол с усмешкой развернул перед Прютцем свою карту.

– Да… такая… – не сумев скрыть изумления, подтвердил секретарь.

Конечно, Прютцу очень хотелось узнать, где Кронеман раздобыл оригинал, но секретарь, преданно глядя на посла, сдерживался. Тем временем Кронеман поначалу сам на глаз сравнил лежавшие перед ним обе карты, а потом отчего-то засомневался и, глянув на Прютца, попросил:

– Ну-ка, сличи-ка их толком…

Прютц, низко наклонившись и водя пальцем то по одной, то по другой карте, взялся за дело, но тут с посольского подворья донёсся какой-то непонятный шум. Кронеман выглянул в окно и хмыкнул:

– Ага, пришли-таки…

– Кто? – оторвался от сличения карт Прютц.

– Да конфиденты наши, что-то у них не так… – посол отошёл от окна.

Прютц молча показал на карту, посол согласно кивнул, и секретарь, забрав с собой оба листа, вышел. Сам же Кронеман так и остался стоять в выжидательной позе, нетерпеливо поглядывая на дверь. Гуго Мансфельд и Петер Вальд, а это именно их Кронеман назвал конфидентами, появились вскорости.

По виду вошедших было сразу заметно, что они оба чем-то сильно встревожены, и Кронеман, уже почти догадавшись, в чём дело, сразу после короткого обмена приветствиями спросил:

– Что, Роспись к Большому Чертежу достать не удалось?

– Нет… – оба конфидента враз отрицательно качнули головами.

Прошлый раз, когда обрадованные успехом Мансфельд и Вальд вручили Кронеману копию Большого Чертежа, посол первым делом досконально выспросил у них, как была получена карта, и тогда же, узнав, что к ней прилагается ещё и некая Роспись, настоятельно просил добыть её, обещая заплатить втрое.

– И что мешает? – вроде бы участливо поинтересовался Кронеман.

Конфиденты переглянулись, и Гуго Мансфельд сокрушённо сказал:

– Мой подьячий, что из Разрядного приказа, исчез…

– И мой, что карту передал, тоже, – с убитым видом добавил Вальд.

– Так… – Кронеман задумался, а потом повернулся к Вальду: – Но, как я помню, при передаче карты их было двое?

– Да, да, – поспешно подтвердил Вальд. – Но тот, что принёс карту, со мной раньше не встречался и с ним был только один подьячий, и я ещё спрашивал, где второй, а мне сказали, что он отправлен толмачом в Польшу.

– А что же удалось выяснить? – теперь Кронеман посмотрел на Гуго.

– В Разрядном приказе никто про Польшу не знает, а наш второй подьячий, что из Сибирского приказа, вообще как в воду канул. – И Гуго так посмотрел на Кронемана, будто гере посол мог сказать, кто куда делся.

– Ну и чего ж вы так всполошились? – Кронеман усмехнулся. – Можно подумать, стрельцы за вами по всей Москве с бердышами гоняются.

– Так это как же… – растерялся Мансфельд. – Без моего подьячего выхода на Роспись никакого нет…

– Ну а тот третий, подьячий или кто он там, что вам карту принёс, есть? – теперь уже не скрывая раздражения, спросил Кронеман.

Потупившись, оба конфидента стояли молча, и получалось, что мысль отыскать того, третьего, им просто не приходила в голову. С другой стороны, Кронеман отлично понимал: очень может быть, что внезапная пропажа обоих подьячих для Вальда и Мансфельда чревата неприятностями, и тогда он, спрятав поглубже прорвавшееся было раздражение, сказал:

– Конечно, ваших подьячих могли услать куда угодно. Но я почему-то думаю, что, получив такие немалые деньги, они просто удрали.

– А нам тогда что делать? – несколько подрастерялись конфиденты.

– Искать третьего, – приказал Кронеман, а про себя подумал, что добытую карту надо как можно быстрее отослать с дипломатической почтой…

* * *

Рассвет брал своё. Утренняя дымка отступала, и всё яснее просматривались окрестности, а на фоне посветлевшего неба чётко прорисовывались стены и шатровые кровли башен Яицкого городка. Потянул ветерок и шорохом прошёлся по густым зарослям камыша, где укрылась разинская ватага.

Ещё с ночи пришедшие сюда по Яику от Хвалынского моря казаки тайком причалили к берегу и, тщательно укрыв на берегу свои лодки, осторожно, всё время прячась в камышах, всей ватагой пробрались к крепости, чтобы, затаившись в зарослях, дождаться рассвета.

Сам Степан Разин в сопровождении верного товарища Семёна Уса, оставив ватагу в зарослях, подобрался к самому краю камышей и, стараясь, чтоб их не приметила наверняка бывшая у ворот стража, внимательно рассматривали не ахти какие укрепления городка.

– Да, это тебе, конечно, не Мальборк[93]. – Степан Разин вздохнул. – Однако брать его…

– Помозговать придётся, – согласился Ус и неожиданно заговорил о рыбалке: – Полагаю, ежели здесь сеть поставить, то остаётся только рукой наслушивать, как севрюга носом толчётся. Опять же, ятовья[94] тут знатные. Белорыбицу так багрить можно, что зимой осетрины на всех хватит…

Разин понял, куда клонит Ус, и фыркнул:

– Не напоминай, сам знаю, зимовать нам тут надобно…

– Ну да, – отозвался Ус. – Вот только городок взять бы, а то у нас для приступу, по всем прикидкам, народу мало. Правда, ежели ворота открыть удастся…

– А вот и откроем. – Разин дружески подтолкнул Уса. – Не силой, хитростью.

– Это как же? – не понял Ус.

– А вот так. – Разин приподнялся, выглянул из камышей и, ещё раз присмотревшись к воротной башне, распорядился: – Ты сейчас дуй к ватаге, подбери казаков человек двадцать. Только без оружия и чтоб вид был пожалостливее.

– Да как же это «безоружно»… – засомневался Ус.

– А вот так! – оборвал его Разин. – Подойдём и вроде как с миром просить будем, чтоб нам ворота открыли…

– Понял, – кивнул Ус и полез в глубь зарослей.

Через какое-то время, оставив как можно ближе подобравшуюся ватагу в камышах, Разин в сопровождении выбранных Усом людей зашагал к въездной башне. На удивление казаков, их никто не окликнул, и, только когда они принялись стучаться, из верхнего окошечка башни выглянул заспанный воротник[95]:

– Кто такие?

Ответы посыпались вразнобой:

– Казаки мы… С Дону… Отдохнуть бы…

Оглядев безоружных странников, страж смилостивился:

– Ладно, пойду спрошу… – И скрылся в своём окошке.

Разинцам довольно долго пришлось топтаться перед воротами, прежде чем другой, но тоже заспанный стражник не высунулся в окно.

– Говори, чего надо?..

– Нам бы помолиться. – Разин выступил вперёд. – Всю дорогу в церкви не были…

Стражник недовольно сморщился, но потом кивнул.

– Ладно, сейчас пропустим…

За воротами послышалась возня, и одна створка медленно приоткрылась.

Оттеснив стражу, казаки, толкаясь, начали заходить и, будто невзначай, распахнули ворота. В тот же момент Разин заметил, как у смотревшего ему за спину стражника глаза от страха полезли на лоб. Он обернулся и увидел, что вся его ватага, ломая камыш, выскакивает на открытое место и мчится к воротам.

– Бойся! – закричал атаман, и в воротах началась свалка.

Стражников в воротной башне оказалось вовсе не двое, а не меньше десятка, и они так дружно навалились на безоружных разинцев, что чуть было не закрыли ворота. И тогда атаман крикнул:

– Суй перекладину под петли!..

Казакам ничего втолковывать не понадобилось. Разом выхватив из скоб брус, запиравший ворота, они воткнули его в щель между стеной и створкой. Свалка вспыхнула с новой силой, но у стражников времени уже не было. Выскочившие из камышей казаки, размахивая саблями, с боевым кличем: «Бойсь!» вломились в ворота и, раскидав стражу, помчались по улицам, пугая ничего не соображавших горожан.

Поначалу особого сопротивления не было, тем более что яицкие казаки, увидев, кто ворвался в город, зачастую сразу переходили на сторону нападавших. К тому же, если для штурма разинцев было маловато, то для уличных схваток народу хватало. Однако так продолжалось недолго.

Городские воеводы подняли стрельцов. Те встретили разинцев огненным боем, и по первости казаки откатились обратно. Но правильного строя на городских улицах организовать не вышло, и нападавшие со все сторон разинцы помалу, а потом всё сильнее начали теснить стрельцов.

Сам Разин был уже возле церкви, когда к нему подбежал запыхавшийся Ус.

– Всё!.. Наша взяла!

– Что, побили стрельцов? – Разин прислушался к затихавшим отголоскам боя.

– Не всех, – покачал головой Ус. – Сотни три и с ними воеводская челядь уходят.

– И что делать, как считаешь? – Разин глянул на Уса.

– Пускай себе идут. Нам не они, а городок нужен, – бесшабашно махнул рукой Ус и добавил: – Вот только припугнём кого надо.

– Верно, нам зимовать здесь, – согласился с ним Разин и, перекрестившись, взошёл на церковную паперть…

Вниз по течению коч шёл не в пример шибче. Вдобавок над водой всё время тянул попутный ветерок, так что поморам, рано утром отчалившим от Мангазейской пристани, вообще не было нужды браться за вёсла. Правда, случалось, что при очередном повороте реки паруса опадали, и тогда приходилось лавировать, заново ловя ветер.

Кормщик Епифан Стоумов покидал Мангазею с лёгким сердцем. Ничего, что воевода Беклемишев встретил его угрозами и чуть ли немедленной расправой. Однако слова про государево дело воеводу вразумили, а когда он узнал про идущий к Мангазее флейт, то сразу принялся действовать.

По воеводскому приказу на стенах заново ладили бойницы, затынщики ставили пищали, а пушкари, втащив на барбет[96] орудия, приводили в порядок накатники и, время от времени выверяя прицел, палили по речному плёсу. Ядра при падении или поднимали вверх водяные столбы, или, перелетев через реку, с треском ломали сучья росших на другом берегу деревьев.

Стрельцов в городе было достаточно, и поначалу Епифан не понимал, зачем воевода поднял такую возню на стенах, но, как позже догадался кормщик, это шла пристрелка на случай, ежели по прибытии капитан Олаф Нильсен вздумает напугать горожан пушечной пальбой.

Кроме того, Беклемишев выставил сторожевые заставы, и они на речных дощаниках спустились к устью Таза, чтобы там заметить приближение флейта и немедленно донести. Так что сейчас на обратном пути Епифан знал, заставы бдят, и не опасался внезапной встречи с голландцем.

Днями, посовещавшись с Иваном Вагой, Епифан, посчитав свою задачу выполненной, принял решение возвращаться в Архангельск и сейчас, восполнив запасы и дав отдохнуть команде, уверенно вёл коч к океану в надежде проскочить устье прежде, чем там появится флейт.

На всякий случай Епифан всё-таки обосновался на носу, и едва коч обходил очередной мыс, кормщик обеспокоенно вглядывался в речной плёс, высматривая, не спешит ли ему навстречу дощаник, идущий оповещать мангазейцев. Но на реке было пусто, и Епифан, убедившись в этом, снова возвращался к своим мыслям.

Иван Вага, бывший до этого в каюте, поднялся наверх и, остановившись рядом со Стоумовым, сказал:

– А ты знаешь, чего я думаю…

– Чего? – Епифан повернулся к подкормщику.

– Купчишки-то мангазейские вроде не против того, чтоб тот флейт голландский до них заглянул.

– С чего ты такое взял? – Епифан удивлённо воззрился на товарища.

Сам Стоумов всё время в Мангазее пробыл рядом с воеводой и ни с кем из горожан как-то особо не говорил. С чего подкормщик вдруг решил такое, Епифану было непонятно, но Иван всё быстро растолковал:

– Понимаешь, крутились возле меня эти купчишки, а как про флейт, что вроде как в Мангазею идёт, прознали, напрямую стали выспрашивать, что за корабль такой и чего те иноземцы хотят.

– Ну, так чего тут такого? – пожал плечами Стоумов. – Ясное дело, им тоже интересно на иноземца посмотреть…

– Интересно, да не совсем, – убеждённо возразил Вага. – Торговлишки-то особо прибыльной теперь у них в Мангазее нету, а тут, глядишь, вдруг иноземцы, как у нас в Архангельске, торговать учнут…

– Вон оно что… – протянул Стоумов, подумав, что, пожалуй, Иван прав, но ничего сказать на этот счёт не успел.

Коч как раз обогнул очередной мыс, и стало видно, что вверх по реке навстречу им поднимается дощаник. Это могло означать только одно: люди с заставы торопятся предупредить мангазейцев, и решив, что за ними где-то следом по реке идёт флейт, кормщик встревоженно крикнул:

– Убрать паруса!..

Пока поморы спешно выполняли команду, дощаник подошёл ближе, и Иван Вага, внимательно следивший за ним, удивлённо заметил:

– А они вроде никак и не торопятся…

И точно, дощаник, вместо того чтобы, не задерживаясь, спешить к Мангазее, круто завернул и подошёл прямо к борту потерявшего ход коча.

– Что там?.. – обеспокоенно спросил Епифан. – Флейт где?

– Ушли голландцы!.. – Старший на дощанике стрелецкий десятник весело махнул рукой куда-то в сторону.

– Как «ушли»? – переспросил Епифан.

– Да так, – ответил старший и, только когда дощаник ткнулся в борт коча и оба судёнышка поплыли по течению, обстоятельно пояснил: – Мы только-только к устью пришли, так голландец сразу и объявился. Шлюпки спустил, стал дно мерить и только потом в реку сунулся.

– Ну и как? – поторопил десятника Епифан. – Далеко ли прошёл?

– Да нет, – отмахнулся десятник. – Чего-то они там не домерили, флейт на мель сел. Однако несильно. Голландцы его с той мели стянули и назад в море ушли. Так что можете плыть вполне спокойно.

– А как вернутся? – засомневался кормщик.

– На тот случай наша застава ещё стоит, и ежели что – предупредят, – успокоил Епифана десятник и, сильным толчком оттолкнув дощаник от борта коча, приказал своим браться за вёсла…

* * *

Сидя за столом в Малом кабинете, царь Алексей Михайлович увлечённо трудился. Надо сказать, здесь ему работалось лучше всего, и он частенько уединялся тут, чтобы поначалу обдумать какое-то своё начинание, а потом обстоятельно и подробно всё записать.

Государь Московии был многотруден. Помимо собственно царских дел, таких как замирение со Швецией и Польшей, сношения с Лифляндией или иными немецкими княжествами, не говоря уж о внутренних бунтах или угрозе близкой войны с Туретчиной, он занимался и иными делами.

Смышлёные и расторопные приказчики день-деньской сновали по его конюшням, скотным и птичьим дворам, фруктовым садам и пасекам, заглянув в амбары или винные погреба, всё проверяли, чтобы немедленно доложить, как умножается и расходуется царское имущество.

Сафьяновый завод, где работали персидские мастера, выделывал мягкие кожи для узорных разноцветных сапог, а выписанные из Венеции умельцы на двух государевых стекольных заводах изготовляли затейливые судки, кувшины, чарки и особые скляницы-«венецейки».

Были у царя свои мельницы и винокурни, соляные варницы и рыбные ловли, медвяной и шёлковый промыслы, свои железные и кирпичные заводы и даже каменоломни, где с утра до вечера гнули спину тюремные сидельцы. За всем этим требовался глаз да глаз.

А ещё Алексей Михайлович любил заводить новшества. Так Астраханскому воеводе было предписано призвать на Москву «индейских мастеровых людей», умеющих делать и красить всякую лёгкую ткань, после чего к царскому двору был прислан красильный мастер, «бухарского двора жилец» Кудабердейка.

Когда же государь прознал, что курляндский герцог имеет у себя сведущих рудознатцев, то попросил прислать их в Москву. Однако герцог уклончиво посоветовал обратиться с этим к саксонскому курфюрстру, а когда и тот под благовидным предлогом отказал, царь повелел самим наладить розыск всяких полезных залежей.

Не забывал государь и об иных потехах, поручив иноземцу, полковнику Николаю фон Стадену, привезти из-за границы от «курляндского князя Якубуса» двух человек, «которые б умели всякие комедии строить», и заодно навербовать там же вдобавок и целую труппу актёров.

Впрочем, сейчас в своём кабинете царь был занят другим, но особо любимым делом. Обожавший соколиную охоту, Алексей Михайлович уже придумал целый обряд возведения простых кречетников в начальные и сейчас, сидя за столом, самолично писал книгу «Уложение чина Сокольничья пути».

Царь описывал всё подробно, со знанием дела, и оторвался, только когда пришёл дьяк «в государеве имени». Начальник приказа Тайных дел, увидев государя за столом, решил, что, похоже, оторвал его от дела, и замер в дверях, но царь отложил перо и благосклонно кивнул.

– Заходи…

Дьяк вошёл и остановился в выжидательной позе, а царь, заглянув ещё раз в свои записи, повернулся.

– Ну, говори, с чем пожаловал?

– Намедни виноградную и арбузную землю привезли государь. – Многоопытный дьяк начал с приятной новости, но царь, поняв его, улыбнулся.

– Про землю потом. Скажи на Соловках у нас что?

– Монахи соловецкие зело упорствуют, государь, за своё двоеперствие крепко держатся, иначе молиться не хотят. – Дьяк вздохнул. – Ворот стрельцам не открывают, опять же, и зима близко…

– А на зиму осаду и снять можно, – царь немного подумал. – Другим летом стрельцы пусть опять подойдут, дабы монахи убоялись и одумались. Миром обуздать обитель следует, миром, не из пушек же её ломать…

Царь помолчал и спросил о другом:

– С обманной копией Большого Чертежа как?

– Зело удачно, государь. – Дьяк приободрился. – Секретарю свейского посольства карта показана, надо полагать, он её срисовал…

– Ишь ты, какой прыткий… Срисовал… – Алексей Михайлович пренебрежительно фыркнул. – Карте такой могут и не поверить…

– Подумали, государь. – Дьяк едва заметно улыбнулся. – Через того подьячего свейские соглядатаи прямо послу точную копию передали. С клеймами…

– Через подьячего, говоришь… – повторил царь и посуровел. – А с другим, беглым подьячим, как? Нашли его?

– Нашли-то его, нашли… – Дьяк слегка смутился, однако, помолчав, закончил: – В Литву он, негодяй, подался. Панам что-то втолковать хотел. Но не вышло у него ничего. Пан Яшуньский, у которого он было прижился, наказал Матвейку Реутова вышибить со двора вон, после чего оный подьячий пропал безвестно.

– Ну да, да… – задумчиво покачал головой государь. – Поляки сейчас с нами из-за какого-то подьячего ссориться не будут. Турки их южные пределы поджимают…

– Именно так, – немедленно подтвердил царский вывод дьяк и предположил: – Надо полагать, не иначе как союза с нами искать будут…

– Вот-вот… – царь нахмурился. – А казачки донские разбойные нас едва с шахом персидским не поссорили…

– Не будет такого, – поспешно заверил государя дьяк. – Разбойнички разинские вроде как угомонились.

– Да?.. И где же этот Разин? – заинтересовался царь.

– Пришёл в Астрахань, казаки его «принесли свою вину». Сдали пушки, пленных и морские струги, после чего были на Дон пропущены.

– Ну, ежели так, человечка к нему пошли. Чтоб всё выяснил…

– Ясно, государь, пошлём, – заверил царя дьяк и, видя, что других поручений нет, с поклоном отступил к двери…

* * *

Стоя у конторки, Архангелогородский воевода итожил результаты своих стараний во исполнение царского наказа. Епанчин лично опросил не меньше десятка самых дельных кормщиков, которых к нему приводил Фрол, и теперь старательно записывал добытые таким путём сведения.

К его собственному удивлению, таковых набралось немало. Конечно, кормщики первым делом рассказали воеводе и про свой путь на Грумант, и про добычу морского зверя, и про сбор моржовой кости, но это всё были дела обычные, а воевода настойчиво расспрашивал их про дальние походы «встречь солнца».

Как выяснилось, они случались частенько. Так, кроме знаменитого Мангазейского морского хода был путь из Оби к Енисею и к устью реки Пясины. Дальше имелся путь к реке Хатанге, смыкавшийся с путём к Лене. От устья же Лены, как выяснилось, начинался главный путь на северо-восток к Колыме.

Нижнеколымское зимовье считалось базой для дальнейшего пути на восток по морю до «большой соболиной реки Погычи» вокруг оконечного мыса. Первым его проделал Семён Дежнёв, о чём и рассказал по возвращении самолично государю, будучи званым к царю Алексею Михайловичу.

Однако в Москве всё это было уже известно, и главное – пройти таким путём можно было только поморским кочем, да и то, как утверждали кормщики, на такой тяжкий путь потребуется затратить год или даже два, пережидая долгую зиму где-нибудь на побережье во временном пристанище.

На прямой же вопрос Епанчина, может ли голландский или иной купеческий корабль, из тех, что постоянно ходят к Архангельску, пройти таким путём по Студёному морю, кормщики только сомнительно качали головами и в один голос утверждали: большой парусник во льдах – не ходок.

Всего, что вызнал Епанчин, было достаточно для того, чтоб отписать в Москву, но, вспоминая про капитана Нильсена, воевода начинал колебаться. А ну как ушлый англичанин и впрямь, как про то говорила Злата, обоснуется где-то на берегу и устроит свою собственную факторию?

Тогда у него, воеводы, хлопот наверняка прибавится, и, пораскинув мозгами, Епанчин решил обождать возвращения флейта, а уж потом, конечно же с помощью Златы, выяснить всё точно. Да и коч Стоумова, по уверению Фрола, должен был вызнать, есть ли ход по чистой воде, и значит, следовало повременить.

Воевода знал: разговоры про чистую воду среди поморов ходили, и, похоже, в иное лето такое случалось. Во всяком случае, об этом следовало поподробнее расспросить того же Фрола, и Епанчин уже было собрался послать за ним, как купец, словно догадавшись, что его ждут, заявился сам.

Воевода заметно обрадовался его приходу и первым делом не преминул спросить:

– Про Епифанов коч ничего не слыхать?

– Нет, рановато ещё, – отрицательно покачал головой Фрол и умолк.

Купец не стал напоминать, что с кочем может случиться всякое, и даже, если так станется, Епифану придётся зазимовать во льдах, а вместо этого, немного помолчав, заговорил совсем о другом:

– Я вот что сказать хотел, воевода…

– Ну, давай, говори, – Епанчин, приготовившись слушать, стал аккуратно собирать прятать в ларец свои записи.

– Тут, значит, такое дело… – Фрол малость замялся, а затем бухнул напрямую: – Про твою девку с Иноземного двора, воевода, розголос идет.

– Розголос? – Епанчил вздрогнул и, так и не повернув ключ в ларце, обернулся к Фролу. – Какой такой розголос?..

– Какой, какой, обыкновенный… – Фрол вздохнул. – Ты, воевода, весь час на людях, да и Злата твоя – девка видная, опять же, вроде как лютеранка, так что…

Фрол не договорил, но Епанчину и так всё стало ясно. Он, по-настоящему увлёкшись Златой, просто забыл, что их отношения рано или поздно станут известны, а если честно, вообще об этом не думал, и вот теперь, после слов Фрола, воеводе предстояло решить, как быть дальше…

Здравый смысл подсказывал: со Златой надо рвать всякие отношения, но всё естество Епанчина противилось этому, и вдобавок где-то в глубине души закипала глухая злоба. Воевода уже чуть было не разразился площадной бранью и вдруг вспомнил, что девушка – ценный конфидент.

А ежели так, то отношения их приобретают иной смысл, а попытка их разорвать грозит ни много ни мало, а чуть ли не государевым делом. Конечно, успокаивая себя таким образом, воевода малость перехлёстывал, но, с другой стороны, то, что сообщала ему Злата, стоило многого…

Пока Епанчин соображал, как бы получше втолковать всё это Фролу, где-то совсем рядом послышался гам, дверь с треском распахнулась, и на пороге появился разгневанный келарь. Клочковатая бородёнка его тряслась, а скрюченный палец тыкал куда-то вверх.

– Я предупреждал тебя, воевода, предупреждал! Мало того, что другие оскоромились, ты и сам… – завопил келарь, указывая пальцем уже на Епанчина.

– Ты чего это тут разорался? – воевода так грозно замахнулся на разошедшегося келаря, что тот, шарахнувшись в сторону, испуганно вякнул:

– Ведомо стало нам, что ходит к тебе с Немецкого двора некая зазорная девка. – И враз сбавив тон, закончил: – Невместно это, воевода…

Заметив похотливо бегающий взгляд келаря, воевода опустил руку, выждал немного, чтоб охолонул гнев, и только потом сказал:

– В Украинскую войну я всяких девок видел, и с кем мне водиться, сам знаю, а ты ступай восвояси, потому как не твоего ума это дело… – и Епанчин так сверкнул глазами, что келарь, враз осекшись, задом попятился к двери…

* * *

После ухода Епифанова коча из Мангазеи город ещё долго был полон всяческих слухов. Одни утверждали, что вот-вот по реке приплывут голландские купцы, другие талдычили, что это враз поправит пошатнувшиеся дела, а третьи взахлёб убеждали всех и каждого, будто в ближайшее время иноземцы, обосновавшись здесь, первым делом обязательно выстроят Немецкий двор.

Все эти слухи, попадая на съезжую, сильно тревожили Беклемишева, который и так всё время пребывал в беспокойстве. Не успокоило его и сообщение, что голландский флейт, таки сунувшийся в устье, ушёл ни с чем. А ну как, гадал воевода, это только разведчик, а за ним вот-вот появятся и другие? И в рассуждении этого Беклемишев не снимал заставу до тех пор, пока северный ветер не пригнал к берегу лёд, наглухо закрывший все подходы.

Зато когда все страхи наконец-то отступили, воевода всерьёз задумался о таком неожиданном появлении флейта. По всему выходило, иноземцев отчего-то сильно заинтересовала Мангазея, а поскольку о царском запрете им хорошо известно, значит, такой визит сделан очень даже неспроста.

Теперь Беклемишев ломал голову, пытаясь догадаться, что же так привлекло сюда иноземцев. Конечно, это в первую голову драгоценные хвосты. Но подспудно воевода догадывался: одной пушнины мало и есть ещё что-то, что вдруг заставило давно не бывавших здесь иноземцев снова заявиться сюда.

А ежели и впрямь, как когда-то раньше говорил ювелир Желвунцев, в здешней окрестности есть ещё что-то помимо соболей? Вот уж тогда весь спрос будет с него, воеводы. От таких мыслей, порой приходивших ему в голову, Беклемишев начисто терял сон и начинал думать, как ему быть.

И таки придумал. В один из дней воевода заявился на съезжую и велел «сей секунд» позвать амбарного сидельца Евсея Носкова. Беклемишев отлично знал, что сиделец имеет кое-какие дела с затынщиком Томилой Пушником, уверенно выходившим из простых посадских в купцы.

Ясное дело, Евсей явился незамедлительно, но против ожидания воевода не стал его по своему обыкновению таскать за бороду, а встретил амбарного сидельца весьма милостиво. Какое-то время Евсей терялся в догадках, но всё равно, когда воевода неожиданно спросил:

– Ты затынщика Томилу Пушника хорошо знаешь? – замялся и неуверенно протянул:

– Да как сказать…

– Ладно, ладно, знаю, что знаешь. – Воевода махнул рукой и, согнав усмешку с лица, серьёзно сказал: – Дело у меня к вам обоим есть.

– Какое дело? – насторожился Евсей.

– А дело будет такое… – Воевода помедлил, словно ещё раз прикидывая, стоит ли говорить, и только потом закончил: – По зимнему пути на восток вдвоём съездите. Поспрошаете кого надо, узнаете, что где есть, может, чего прознаете, ну и, само собой, про соболей…

– Да мне вроде как невместно, – замялся Евсей. – Может, из охотников кто…

– Не, охотников нельзя, – воевода отрицательно покачал головой. – Они, ежели про богатые ловы прознают, таиться будут, а ты человек государев. Опять же у Томилы твоего свой интерес имеется, да и с самоедами он знается хорошо. Уразумел?

– Уразумел. – И, понимая, что дело с поездкой уже решённое, Евсей кивнул.

Из съезжей амбарник вышел просто ошарашенным. Особенно после того, как выслушал обстоятельный наказ воеводы. Ему вместе с Пушником предстояло сухим путём пройти как можно дальше «встречь солнца» и высмотреть по дороге соболиные места, где кто проживает и какая там может быть торговля. Ещё воевода велел примечать всё интересное, но что это такое могло бы быть, Евсей себе не представлял, однако спросить так и не решился, а слушая Беклемишева, только помалкивал да согласно кивал головой.

Теперь предстояло всё это передать Пушнику и уже с ним как с напарником обсудить всё обстоятельно. О том, что затынщик может отказаться, у Евсея и мысли не было, а потому, не откладывая дела в долгий ящик, он немедленно отправился к приятелю.

Томило был дома и первым делом принялся подтрунивать над Евсееем из-за его столь озабоченного вида. Однако узнав, с чем тот заявился, враз посерьёзнел и, проведя Евсея в горницу, принялся рассуждать вслух:

– Значит, говоришь, велено нам такое дело…

– Ну да, – немедленно подтвердил Евсей и удивлённо уставился на Пушника.

Признаться, он не мог понять, чему вдруг обрадовался Томило и отчего он сейчас, потирая руки, с довольным видом ходит по горнице. Наконец Евсей не выдержал и недовольно фыркнул:

– И чего ты обрадовался?.. Это ж нам с тобой в такую даль переть. А там ещё кто знает, что статься может…

– Не боись, не боись… – подбодрил товарища Пушник. – Не одни пойдём. Я своего Савоську за проводника возьму. Он, шельмец, давно в тех краях промышляет. Снарядим нарты – и айда. Глядишь, ещё и с соболями будем…

– Да соболям-то откуда взяться? – сердито возразил Евсей. – Нешто промыслом по пути займёшься?

– На кой нам промысел? – Томило перестал ходить по горнице и посмотрел на Евсея. – Товару всякого с собой захватим. Я через Савоську давно знаю, что в тунгусских стойбищах надо. Опять же, все будут думать, что мы с тобой по купецкому делу, а про то, что высматривать велено, молчок.

– Вон оно как… – протянул Евсей и восхищённо глянул на Томилу, который всё так ловко повернул им на пользу…

* * *

Выезд на малую соколиную охоту происходил торжественно, согласно чину, утверждённому самим царём Алексеем Михайловичем. Впереди «держа дорогу» ехал «Верьховый подьячий Сокольничего» пути, а за ним в ряд шесть сокольников, и у каждого из них на правой руке, которую прикрывала богатая перчатка с золотыми обшивками, сидело по кречету.

Сегодня «в поле» взяли только самых любимых птиц государя. Это были Адарь и Мурат, Булат и Стреляй, а с ними ещё Лихач и Солтан. На птицах были кожаные «обносцы» – тонкие онучи, обёртываемые вокруг ног, «должики» – золотые шнурки, пришитые к рукавице сокольника, и бархатные «клобучники», закрывающие головы птиц, дабы до начала охоты они не «глазели» по сторонам.

Ещё у каждого кречета к среднему перу на хвосте крепился позолоченный бубенчик, выписанный из заморского города Кролевца[97]. Такой бубенчик своим серебристым звоном давал знать охотнику, куда отлетела птица, чтобы найти её без промедления.

Сами же сокольники были одеты в яркие суконные кафтаны с золотыми нашивками, горностаевые шапки и жёлтые сафьяновые сапоги. На серебряной перевязи у них висели красные бархатные сумки, где лежали «вабило»[98] для привлечения птицы, серебряный рог и «ващага» – деревянная палка с шариком, чтобы бить в бубен, вспугивая дичь.

За ними, в неком приличествующем сану отдалении, верхом ехал царь, одетый, как для малого выхода – в белую атласную ферязь и шапку с собольей опушкой, а уже за ним, опять же, на некотором отдалении, следовали подсокольничие, ловчие и прочий подсобный люд.

Красочная кавалькада чинно миновала длинный Измайловский мост и, проехав ещё с полверсты торным шляхом, свернула влево. Через рощу ехали уже по способностям, особо не придерживаясь строя, и когда наконец выбрались на противоположную опушку, остановились.

Здесь начинались царские охотничьи угодья и «Верьховый подьячий», обращаясь прямо к Алексею Михайловичу, воспрошал:

– Время ли наряду, государь?

– Время. Приимай и посылай ловчих, – изрёк царь.

Подьячий призывно взмахнул рукой, и ловчие, сорвавшись с места, врассыпную поскакали к недальнему озерцу, прятавшемуся за мелким кустарником. Выждав малое время, царь не спеша поехал туда же, а за ним, выстроившись в ряд, последовали все шесть сокольников.

Пока что дичи не замечалось, но как только ловчие подскакали к кустам, с воды начали срываться одинокие утки, однако, едва шумная орава оказалась на берегу озерца, в воздух с хлопаньем крыльев взлетела целая стая и, сделав полукруг, начала уходить куда-то в сторону.

Царь, до этого степенно восседавший в седле, сразу заметно возбудился, следя за полётом стаи, покрутил головой и, решив, что пора, махнул рукой.

– Пускай Мурата!

Ехавший за спиной царя сокольник сорвал с головы птицы клобучник и резким движением запустил кречета в воздух. Оказавшийся на свободе, Мурат на момент как бы завис, а потом, явно увидев стаю, стремительно пошёл вверх. Скорость летевшего кречета была такой, что почти сразу он оказался гораздо выше улетавших уток и, выбрав жертву, ринулся вниз.

Соколиный удар оказался таким стремительным, что от только что летевшей утки в воздухе осталось лишь едва заметное облачко выдранных перьев, а сам кречет плавно закружился над этим местом.

– Пускай остальных! – выкрикнул государь и, как молодой, войдя в азарт, галопом поскакал к озерцу.

Чуть не заскочив в росший по берегу кустарник, царь осадил лошадь, и пока он восхищённо следил за охотой, не отстававший ни на шаг от государя сокольник, услыхав, как где-то рядом звонит колокольчик, подвязанный к хвосту кречета, поскакал на звук, размахивая вабилом.

По его возвращении царь залюбовался Муратом. Белокрапчатый кречет дивно смотрелся на красной рукавице, с которой свисал привязанный к птичьей лапе должик. Царь протянул руку, чтобы погладить Мурата, но кречет угрожающе крутанул клювом, и сокольник, спохватившись, от греха подальше, поспешно натянул на голову возбуждённой птицы бархатный клобучник.

Охота оказалась удачной, и царь пребывал в радостном возбуждении до тех пор, пока ехавший рядом сокольник не показал в сторону рощи:

– Государь, никак гонец из Измайлова…

И точно, от опушки к ним намётом скакал всадник, в котором все узнали царского стольника. Не доскакав три сажени до остановившихся охотников, стольник осадил коня и возбуждённо выкрикнул:

– Плохие вести, государь!..

Обращаясь к царю, стольник сдёрнул шапку.

– Ну что там ещё?.. – Алексей Михайлович сердито взглянул на стольника, будто тот был виноват, что так удачно начатая охота прервалась.

– По обеде из Москвы подьячий Приказа тайных дел прибыл. Велено сообщить: неотложное дело.

– Ну, говори, какое? – Царь покосился в сторону недальней рощи, где сокольники, громко перекликаясь, искали севшего где-то там кречета.

– Велено сообщить, – повторился стольник. – Царского посла разинские казаки убили, а их разбойничья ватага вновь с Дона на Волгу ушла.

– Так… – начал было Алексей Михайлович и осёкся.

Вести и впрямь оказались неотложные. Охоту так и так приходилось кончать, и насупившийся царь, тронув коня, рысью поехал к роще…

* * *

Стоя на раскате Земляной крепости, воевода Епанчин в подзорную трубу наблюдал, как голландский трёхмачтовик медленно идёт верх по реке, направляясь к пристани. Крепость как временное укрепление начали строить почти тогда же, когда Марселис заложил первые камни Гостиного двора, и сейчас воевода как раз осматривал то, что успели сделать.

Вообще-то, Епанчин намеревался уточнить, хорошо ли просматриваются подходы к крепости, но неожиданное появление голландского корабля отвлекло его, и теперь он пытался определить, кто на этот раз прибыл. Конечно, воевода моряком не был, но и он, рассматривая рангоут гостя, безошибочно определил: корабль здорово потрепало в Студёном море.

Тем временем голландец, приспустив паруса, повернулся бортом, и воевода удивлённо присвистнул. Да это же был почему-то опять зашедший в Архангельск его старый знакомец, шестнадцатипушечный флейт капитана Олафа Нильсена, про которого ему так много сообщила Злата. Правда, перепутанные и местами оборванные снасти подсказали воеводе причину возвращения. Наверняка перед дальним переходом иноземцы будут ладить рангоут.

Неотступно следовавший за воеводой стрелецкий пятидесятник, тоже глядя на флейт, сокрушённо вздохнул:

– Эк его потрепало…

– Да… – Воевода сложил подзорную трубу и приказал: – Ты вот что, спустись на пристань. Вроде как встретить, и поспрошай у капитана как да что…

Стрелецкий пятидесятник удивлённо глянул на воеводу. Он знал, что Епанчин зачастую сам встречает каждого иноземца, заходившего в Архангельск. Воевода перехватил его взгляд и пренебрежительно хмыкнул.

– Много чести голландцу будет – встречать каждый раз…

Стрелецкий пятидесятник понимающе кивнул и сбежал с раската, а воевода, теперь уже не пользуясь подзорной трубой, стал смотреть, как флейт, спустив все паруса, начинает швартовку. Вообще-то, отправляя пятидесятника на пристань, воевода кривил душой. Сейчас больше всего ему хотелось самому переговорить с негаданно возвратившимся капитаном Нильсеном, уж больно много поведала ему Злата о хитром голландце. Однако, зная себя, воевода опасался, как бы сгоряча не сболтнуть лишнего.

Пока Епанчин прикидывал, как ему поступить, голландец закончил швартовку, и по сброшенным на пристань сходням начали сновать люди. Воевода ещё какое-то время следил за царившей там суетой, а потом, так и держа в руке подзорную трубу, начал медленно спускаться с земляного раската.

Много позже, уже вернувшись на воеводский двор, Епанчин решил было немедля схватить Нильсена, но потом всё-таки передумал. Всё, в чём воевода мог обвинить капитана, ему сообщила Злата, и если Нильсену открыто сказать об этом, то все иноземцы без труда дознаются, откуда сведения, тем более что отношения воеводы с девушкой уже завязли в зубах у горожан. А значит, в лучшем случае Злата из ценного конфидента превратится в обычную содержанку.

Нет, такого Епанчин допустить никак не мог, и, пока он ломал голову, как же всё-таки поступить, к воеводе заглянул служка и, отчего-то пряча глаза, сообщил:

– Тут пришли…

– Кто там ещё… – вскинулся воевода, но служка ответить не успел.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась какая-то поморская жёнка. Воевода зло глянул на бестолкового служку, тот испуганно метнулся за дверь, а жёнка, наоборот, решительно вошла и стала медленно-медленно опускать с головы цветастый платок. Когда же из-под этого самого платка неожиданно показалась такая знакомая копна волос, Епанчин недоумённо воззрился на Злату.

– Ты?.. В таком виде?.. Почему?

– Чтоб не цеплялись, – поправляя волосы, спокойно пояснила Злата. – А то про нас с тобой не только Немецкий двор знает, а, наверно, и посад тоже.

– Ну да, ну да… – растерянно подтвердил Епанчин и, не зная, как сказать, что девушка пришла не ко времени, замялся.

Но Злата, не обратив на это внимания, сразу перешла к делу и сообщила:

– Меня капитан Нильсен прислал.

– Зачем? – удивился воевода.

– Хочет, чтоб я тебя уговорила не мешать ему. А то его кораблю ремонт требуется. Он же не только рангоут порвал в шторм, но и борт где-то во льдах пробил. Они, как сюда шли, воду всё время из трюма откачивали.

– Вот даже как… – Епанчин задумался. – Куда же он всё-таки залез?

– Толком не знаю, – пожала плечами Злата. – Нильсен больше помалкивает. Но из разговора понять можно, корабль очень уж далеко во льды зашёл, потому как искал капитан путь к Китаю по чистой воде.

– К Китаю, говоришь?.. – насторожился Епанчин. – А как же фактория на берегу?.. С ней-то что?

– Да, про факторию он точно говорил, – оживилась Злата. – Уверяет, места подходящего найти не смог. И берега голые, безлесные, и лёд помешать может, да к тому же и народу вроде как нет…

– Так, значит, оно оборачивается… – Воевода отошёл к окну и стал задумчиво смотреть на реку.

Сейчас Епанчин решал, как ему быть с капитаном Нильсеном. Уж слишком пронырливым оказался этот вроде бы голландец. В любом случае предстоящий флейту долгий ремонт был как никогда кстати. Воевода почему-то был уверен, что за это время Злата вызнает всё…

* * *

Рассвет едва занимался, но все три мачты «Орла» уже чётко вырисовывались на фоне начинавшего светлеть неба. Полностью снаряжённый корабль стоял на некотором отдалении в виду берега, а чуть в стороне от него, у Астраханской пристани, теснились дощаники, струги и рыбацкие лодьи.

Удобно расположившись на небольшом взгорбке, сподвижник Разина, Василий Ус, всматривался в предрассветную мглу и одновременно вразумлял стоявшего рядом с ним казачьего есаула:

– Пойми, дурья голова, этот ихний «Орёл» нам, как кость поперёк горла. Ежели его сейчас в Волгу заведут, казачьим стругам ни вверх, ни вниз ходу не будет.

– Да понимаю я, понимаю, – вроде как согласился есаул и тут же, переминаясь с ноги на ногу, стал возражать: – А может, лучше, как у Свиного острова, со стругов…

– Это тебе что, персидский сандал? – показывая на «Орла», рассердился Ус. – У него одних пушек штук тридцать. Этот как шарахнет всем бортом, так от любого струга только доски по воде поплывут. А ты со своими казаками на челноках подойдёшь тихонько, а потом всем скопом и навалитесь, понял?

– Ладно, рискнём… – вздохнул есаул и стал торопливо спускаться со взгорбка к воде, где вдоль уреза стояло полтора десятка наскоро собранных рыбачьих челнов.

Малость замочив ноги, есаул влез в один из них, взмахнул рукой, и разношёрстная флотилия поспешно отплыла от берега. В каждом челне было по десятку гребцов, а на носу сидел, ожидая сигнала «огневик», казак, у ног которого лежали готовые к действию горючие заряды.

Такой горючий заряд представлял собой ком хлопка, густо пропитанный нефтью и связанный бечёвкой с длинным свободным концом. Огневику надо было только взяться за этот конец и швырнуть заряд как можно дальше. А чтоб поджечь такой ком, тут же рядом тлел загодя спрятанный в медную банку фитиль.

Челны уже близко подошли к кораблю, когда с борта стоявшего на якоре «Орла» кто-то, видимо вахтенный, крикнул:

– Вер ист да?[99]

Смысл вопроса был понятен, и казаки стали кричать вразнобой:

– Рыбаки мы!.. Рыбаки!..

Похоже, на корабле спохватились, там началась метушня, и есаул, поняв, что времени терять нельзя, заорал:

– Бросай!

Только и ждавшие этого огневики принялись швырять зажжённые комья, и они, разгораясь на лету, дождём посыпались на палубу корабля. Было видно, как там бестолково мечется застигнутая врасплох команда, но огонь уже пополз по вантам, начал быстро растекаться по смолёному борту, и в скором времени окутавшийся дымом корабль запылал…

А в это время сам Стенька Разин, подступив со всем своим войском к стенам Астрахани, ждал только утра, чтобы начать штурм. Дожидаясь восхода солнца, атаман вместе со своими приспешниками, сидел у себя в шатре, когда к нему примчался посыльный казак с донесением:

– Атаман, царский корабль горит!

– Добро…

Разин встал, опоясался саблей и, бросив своим соратникам:

– Пошли, други… – вышел из шатра.

С холма, где обосновалась атаманская ставка, было хорошо видно, как довольно далеко в море полыхает багровое зарево. Там по воде метались красные блики, а на фоне посветлевшего неба росло дымное облако. Сам корабль рассмотреть было невозможно, но пожар на «Орле» видели все.

Атаман долго стоял возле шатра, глядя на игравшие по ряби багровые отсветы. А потом, убедившись, что полученное донесение верно, он внимательным взглядом окинул казачий лагерь, бывший в предвидении возможной осады всего лишь на расстоянии мушкетного выстрела от городских стен, и приказал начинать.

Почти сразу, поднимая казаков, призывно откликнулись трубы, забили тулумбасы, и лагерь ожил. Первыми по крепости открыли пальбу пушки, а когда густо летевшие ядра стали сбивать зубцы, казаки с криками: «Бойсь!», не обращая внимания на всё усиливавшуюся стрельбу из бойниц, приставили лестницы и дружно полезли на стены.

Как только начался собственно штурм, поддерживавшие разинцев пушки стали бить по городу заранее припасёнными огненными снарядами, а бывшие в первых рядах атакующих казаки-огневики, забравшись на стены, стали швырять горящие комья на крыши деревянных строений.

Сопротивление оказалось слабым. Судя по всему, горожане или вовсе не пошли на стены, или при первых же выстрелах разбежались, но ожидаемой сечи не было. Только в отдельных местах порой вспыхивали жестокие схватки, но казаки явно одерживали верх. А поставленные для защиты ворот стрельцы вообще стали встречать лезущих через стену казаков приветственными криками.

В общем, когда вставшее солнце начало подниматься, город уже был во власти разинцев. Казаки с победными криками носились по улицам, вламывались в дома зажиточных горожан – в общем, всё было так, как оно бывает, если решившую обороняться крепость берут штурмом.

Когда же торжествующий Разин въехал через распахнутые настежь ворота в город, его встретил везде поспевающий Ус и радостно доложил:

– Взяли Астрахань, атаман, взяли!..

– Добро. – Разин кивнул и первым делом спросил: – А воевода где?

– И воевода у нас, – заверил атамана Ус. – И ещё дворян похватали…

– Так чего тянуть?.. Побросать их с раската, чтоб все знали: казачья воля теперь, – приказал Разин и, тронув коня, поехал улицей…

* * *

На Москве это место всегда было самым оживлённым. Тут широкий каменный четырёхарочный Спасский мост, перекинутый через ров, вёл к воротам Белого города, и по меньшей мере половину его проезжей части занимали густо теснившиеся здесь книжные лавки.

Конечно, народ тут бывал всякий. Крутились вездесущие лоточники, вдоль рва тянулись обычные торговые прилавки и неизменные рыбаки закидывали свои удочки прямо с моста, надеясь поймать какую-никакую рыбёшку. Но главными завсегдатаями тут были, само-собой, книжники.

Они, никуда не спеша, толклись возле выложенных на продажу книг, листали страницы, рассматривали рисованные заглавные буквицы и, сделав наконец покупку, порой тут же, отойдя от моста на пару шагов, принимались читать, одновременно делясь своими впечатлениями с другими книжниками.

Сегодня вместе рыскавшие последнее время по Москве Гуго Мансфельд и Петер Вальд оказались у книжных лавок далеко не случайно. Постоянно бывая в разных местах, иноземцы упорно пытались отыскать того подьячего, который добыл-таки для них вожделенную карту Московии, а потом непонятно куда исчез.

Осторожные расспросы ничего не давали, идти прямо в приказ, допытываться, кто да где, Гуго с Петером опасались, и им оставалось надеяться только на случайную встречу. К тому же Петер вспомнил, как в своё время подьячий, беспокоясь об оплате, ловко подкараулил его на улице, и потому уговорил Гуго поступить так же.

Правда, и из этой затеи ничего не получалось. Уже который день иноземцы шастали по московским улицам, надеясь увидеть подьячего, но пока всё было напрасно. Нужный человечек как сквозь землю провалился, и с течением времени поисковый пыл у Гуго и Петера стал постепенно угасать.

Взамен у них, а особо у Петера, всё чаще начала мелькать беспокойная мысль, что с пропажей подьячего всё не так просто, и того гляди, прознав об украденной карте, ушлые московиты доберутся до иноземцев. Однако вроде ничего такого не было, и, малость приободрившись, подельники продолжали поиск.

Сейчас, выйдя к Спасскому мосту, иноземцы сначала удивились обилию имевшихся здесь книжных лавок, а потом принялись неспешно ходить от одной к другой, внимательно присматриваясь к книжникам, вполне допуская, что нужный им подьячий может оказаться одним из них.

Но похоже, и на этот раз им не везло. Гуго и Петер старательно приглядываясь к толпившимся здесь книжникам, обошли все бывшие на мосту лавки, но нужного им подьячего так и не углядели. Разочарованные, они сошли с моста и остановились у крайней, почему-то затесавшейся в торговый ряд, книжной лавки.

Петер, в очередной раз собравшийся было посетовать на безрезультатность их намерений, вдруг, так ничего и не сказав, замер на месте. Гуго глянул на него и удивлённо спросил:

– Чего это ты? – И тогда Петер одними глазами показал на какого-то человека, рывшегося в книжном развале.

Человек, на которого показал Мансфельду Вальд, чем-то отличался от других, стоявших рядом с ним книжников. Правда, он тоже листал какую-то книгу, но Гуго показалось, будто незнакомец следит за ними. Мансфельд хотел было сказать об этом Вальду, но тут Петер сам толкнул его в бок и прошептал:

– Это он…

– Кто «он»? – не понял Гуго, но Петер сначала оттащил напарника подальше от книжной лавки и уже там, всё так же шёпотом, сообщил:

– Это второй… Тот самый, что тогда с нашим подьячим в кабак приходил, где они карту нам передали…

– Отыскался, значит… – еле слышно присвистнул Гуго и исподтишка глянул на загадочного книжника, продолжавшего неспешно рассматривать обложку.

Об этом третьем, бывшем на встрече в кабаке, Петер в своё время говорил Мансфельду, но напарники упрямо искали двух «своих» подьячих, а что до ещё одного человека, о коем вёл речь посол, то они просто не были уверены, что узнают его. Даже сейчас, опасаясь, что Вальд, видевший незнакомца всего лишь раз, мог ошибиться, Гуго уточнил:

– Это точно он?

– Точно, – уверенно заявил Петер и, увидав, что незнакомец уходит от лавки, толкнул Гуго. – Идём следом…

Какое-то время иноземцы шли за книжником, затем, оказавшись в малолюдном месте, Петер не догнал его и коротко бросил:

– Узнал?..

– Узнал… – как-то странно усмехнулся книжник и покосился на подошедшего к нему с другого бока Мансфельда.

– Это со мной, – кивнув на Гуго, пояснил Петер и без обиняков перешёл к делу: – Разговор есть.

– Да ну? – перестал усмехаться книжник и посмотрел на Петера. – Ай, опять чего-то такого надо?

– Надо. Роспись, что к карте была приложена, поглядеть желательно, – напрямую рубанул Вальд.

– Роспись, говоришь… – всё так же насмешливо протянул книжник и покачал головой. – Никак не получится. Разве что другие клейма оттуда достать могу. Потому как их не два, что есть на карте, а больше…

Иноземцы, уж никак не рассчитывавшие на такую удачу, обрадованно переглянулись и враз спросили:

– Когда?

– Приходите с утречка через десять дён на Спасский мост, – как-то уж слишком спокойно сказал книжник и, даже не заикнувшись про деньги, свернул в незаметный проход меж посадских строений…

* * *

Капитан Олаф Нильсен был не в духе. Так широко задуманное предприятие, по сути, закончилось ничем. Как оказалось, учёные мужи, предполагавшие свободный проход «встречь солнца», ошиблись и, в чём Нильсен убедился лично, никакой чистой воды по пути нет, а есть преграждающий дорогу лёд.

Осмотр берегов тоже был неутешителен. Подходы везде тяжёлые, а большую часть года вообще закрыты льдом, и вдобавок в тундре нет никакого леса. Конечно, какое-никакое зимовье построить было не трудно, но возможности обосноваться постоянно капитан Нильсен просто не видел.

Разочаровал капитана и найденный-таки ход в Мангазею. Однако, как выяснилось, идти рекой далековато, к тому же у московитов имелся давно налаженный путь посуху, что, конечно же, создавало трудности. Вдобавок флейт сел на мель, после чего Нильсен усомнился в возможности прохода по реке морским кораблём.

В общем, Нильсен решил возвращаться, но при попытке вырваться на чистую воду льдина проломила борт флейта. Корабельный плотник как мог залатал пробоину, однако уже на траверсе Каниного Носа штормовой ветер, основательно потрепав флейт, вынес его прямо к Архангельску.

Это, конечно, было везеньем, но Нильсен опасался, как бы коч, с которого он захватил кормщика, не вернулся раньше. Тут уж могло случиться всякое, и только выяснив, что он пришёл первым, капитан облегчённо вздохнул. Потом он решил, что поморы заняты своим обычным промыслом и возвратятся нескоро.

Ко всему прочему при осмотре флейта выяснилось, что надо менять часть корабельного набора, усиливать обшивку и, конечно же, чинить рангоут. И сейчас, наняв артель корабелов, капитан Нильсен напряжённо ждал, когда довольно споро трудившиеся мастера закончат ремонт.

Невесёлые размышления Нильсена прервало неожиданное появление Златы. Нильсен уже был наслышан об её шашнях с воеводой, и, как ни странно, именно это придавало капитану спокойствия. За свою полную приключений жизнь Нильсен убедился, что такие связи особо полезны.

Именно поэтому капитан встретил девушку благосклонной улыбкой и без всяких экивоков спросил:

– У тебя встреча с Епанчиным когда?

Злата слегка смутилась, но отвечала твёрдо:

– Как скажете…

– Ладно, – Нильсен прошёлся по комнате и решил: – Сейчас сходишь.

– А что сказать воеводе? – спокойно уточнила Злата.

– Расскажешь о моём походе всё, что ты знаешь, подробно.

Девушка уже давно поведала Епанчину гораздо больше, однако слова Нильсена говорили о его желании показать воеводе своё дружелюбие, и, согласно кивнув: «Хорошо, я расскажу», – Злата вышла из комнаты.

Уже привычно переодевшись поморской «жёнкой», Злата заторопилась на воеводский двор. Увидев её, Епанчин обрадовался и даже хотел сразу увлечь девушку в опочивальню, но та воспротивилась. Она позволила себе только поцеловать Епанчина в щеку, и тогда воевода обеспокоенно спросил:

– Что такое?..

– Нильсен… – вздохнула Злата.

– Что «Нильсен»?.. – не понял Епанчин.

– Это он послал меня… – Злата затравленно посмотрела на воеводу.

– Так… – Епанчин, до этого всё время державший Злату в объятьях, отпустил девушку. – И зачем послал?

– Капитан Нильсен хочет сам, так, чтоб другие иноземцы ничего об этом не знали, сообщить: он убедился, пройти по чистой воде невозможно и на «встречь солнца» кораблям хода нет.

– Вон даже как… А с какого такого дива это он вдруг меня уведомить вознамерился? – засомневался Епанчин.

– Боится. Ежели ты стороной об этом прознаешь, не выпустишь его из Архангельска, – пояснила Злата.

Епанчин понимал, от того, что он сейчас скажет, зависит, сложатся ли у него с Нильсеном особые отношения или нет. Да, безусловно, такой конфидент стоил многого, и Епанчин согласно кивнул:

– Ладно, передай своему капитану, от меня задержки не будет. – После чего снова привлёк девушку к себе.

С воеводского двора Злата вышла поздно. Народу на улице было совсем мало, ясно было, что горожане давно разошлись по домам, и скоро начнёт свой обход ночная стража. Настроение Златы было радостным, и потому девушка не сразу заметила, что за ней всё время кто-то идёт.

Только свернув к Иноземному двору, она наконец обернулась и, увидев, что преследователь не отстаёт, заторопилась. Но и тот, явно прибавив шагу, обогнал Злату и загородил ей дорогу.

– Что, девка, припознилась?

Неожиданно в голосе незнакомца прозвучала угроза, а когда Злата испуганно отшатнулась, он рванулся следом и, злобно прошипев: «Не уйдёшь, стерва…», – грубо схватил её за узорчатую кацавейку.

В руке незнакомца сверкнул нож, бок Златы пронзила резкая боль, и тогда она изо всех сил ткнула нападавшего пальцами в глаз. Истошно взвыв, тот мгновенно скрючился, а девушка сначала со всех ног бросилась бежать, но позже, чувствуя с каждым шагом всё нарастающую слабость, медленно побрела к уже близким воротам Иноземного двора.

* * *

Стоумовский коч основательно потрепало штормом, и, спасаясь от бури, он ушёл во льды. Здесь волнение почти не чувствовалось, и коч, осторожно протискиваясь разводьями, помаленьку шёл вперёд. После того как Стоумов сначала убедился, что пути «встречь солнца» по чистой воде нет, а затем, противу царского указу, ходил в Мангазею, Епифан решал, как быть дальше.

Вот только нежданный шторм порушил все планы кормщика. Жуткая буря случилась, когда пустынное море до самого горизонта было чистым. Внезапно небо затянули тяжёлые низкие облака, а потом налетевший ветер понёс их студенистые обрывки. Море вспенилось зелёной мутью, и водяная пыль стала хлестать злым дождём, сразу затуманившим горизонт.

Поначалу Епифан держал коч круто к ветру, но паруса так надулись, что казалось, достаточно ткнуть в толстую ткань пальцем, и она тут же лопнет. Опасаясь, как бы паруса не сорвало совсем, кормщик приказал спустить их, и тогда ветер, усилившись, завыл в оголённых снастях.

Буря свирепствовала, и, сколько поморы ни вглядывались, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть, нигде не было видно даже намёка на близкий берег. Правда, много позже появились сначала мелкие, а потом всё более крупные льдины, и, умело лавируя между ними, Епифан вывел коч к большим ледяным полям.

Там, выбирая разводья пошире, Стоумов начал уводить коч всё дальше. Наконец торчавший у борта востроглазый зуёк углядел через белёсую муть тёмную полоску земли и радостно крикнул:

– Вижу берег!..

На коче все обрадовались, но пришлось ещё несколько часов то грести вёслами, то ловить парусами ветер, прежде чем по высмотренному Епифаном разводью коч неожиданно для всех не вышел к чистой воде. Скорее всего, сильный ветер, погнавший ледяное поле, заодно сорвал и припай[100] так, что подходы к открывшемуся берегу стали совсем свободными.

Собравшись на носу, поморы вглядывались в открывшийся по ходу небольшой остров. То, что это именно так, ни у кого никаких сомнений не возникло. Народ подобрался достаточно опытный, да и обе оконечности островка, прикрытые льдом, были видны хорошо.

Невысокий, казавшийся вдавленным в море кусочек суши только на самой середине имел довольно заметную горбинку. Но ничего, похожего на бухту, не просматривалось, и было ясно, что подойти к нему можно только при благоприятном ветре, иначе даже небольшое волнение может выбросить коч на прибрежные камни.

Услыхав шум на палубе, бывший до этого внизу подкормщик Иван Вага вышел наверх и первым делом, заметно волнуясь, сообщил:

– Я все карты пересмотрел. Похоже, нас в новые места занесло…

– Похоже… – согласился Епифан и сказал: – Коч близко подводить не будем, я на лодке схожу, а ты определиться попробуй, островок-то интересный…

Епифан зашёл к себе в каюту и, пока на палубе спускали шлюпку, сам наскоро просмотрел карту. По всему выходило, на острове ещё никто не бывал. Для порядка Стоумов заглянул ещё и в заветную кормщицкую тетрадь, а потом, окончательно уверившись в своём мнении, поднялся наверх.

Шлюпка неспешно приближалась к острову и зуёк, сидевший на вёслах, всё время с любопытством поглядывал через плечо, в то время как бывший на корме Епифан, оценивая начинавшуюся прямо от уреза каменистую россыпь, решал, где ловчее и безопаснее причалить.

На воде была уйма птиц, и они то ныряли, то перепархивали с места на место, уступая дорогу шлюпке. Гаги, кайры, гагары, чайки разных пород, тупики срывались с волн и, смешно растопырив красные лапки, хлопая крыльями, разбегались во все стороны.

Поняв, что на островке птичье царство, Епифан, высмотревший-таки безопасное местечко, вытаскивая на пару с зуйком шлюпку на берег, уже заметил лепившееся между камней великое множество гнездовий. Выше шёл некрутой откос, а в стороне Епифан увидел принесённый морем плавник.

Подойдя ближе, Епифан углядел почти целое бревно и, довольно хмыкнув, стал подниматься на взгорбок. Восхищённый зуёк, по-мальчишески перескакивая с камня на камень, вспугивал с шумом взлетавших птиц, а наблюдавший за ним Епифан довольно усмехался: встреченный островок обещал многое.

Поднявшись на самый верх, Епифан, оглядевшись по сторонам, окончательно убедился, что так удачно найденная ими земля – остров. С той стороны, где стоял хорошо видимый с взгорбка коч, был чистый участок моря, зато с другой – сплошной, без всяких разводьев лёд напирал на берег.

Изучив очертания островка так, чтоб потом как можно точнее нанести их на карту, кормщик кликнул зуйка, и они стали спускаться назад к шлюпке. Уже на берегу, заметив, что мальчишка успел собрать приличный ком остававшегося в гнёздах гагачьего пуха, Епифан усмехнулся:

– Что, мамке на душегрейку расстарался?

– Ага, – довольно улыбнулся зуёк и, сев в шлюпку, стал разбирать вёсла.

По возвращении ждавший их Иван Вага первым делом спросил:

– Что, птичий остров?

– Да, место богатое, – подтвердил Епифан и добавил: – Я там, в плавнике лесину подходящую приметил, как раз на мореходный знак сгодится.

– Сделаем, – заверил кормщика Вага и сам пошёл за инструментом.

Затем, пока Епифан, сидя у себя в каюте, записывал в лоцию всё мало-мальски значимое и переносил очертания островка на самодельную карту, Вага, прихватив с собой двух поморов, тоже побывал в «птичьем царстве».

Там, по первости осмотрев гнездовья и прикинув, сколько чего можно взять на островке, он перебрал упомянутый Епифаном плавник, а потом, отыскав что надо, с помощью товарищей сладил и установил на берегу чётко ориентированный мореходный знак.

По возвращении Вага, спустившись ко всё ещё сидевшему в каюте Епифану, сказал:

– Знатное местечко, сюда ежели в нужное время подойти…

На что Епифан, закончивши наконец писать, ответил:

– Подойдём. Теперь как найти островок, знаем… – И весело подмигнув Ваге, кормщик закрыл лоцию.

Много позже, снова всё так же пробираясь разводьями, коч постепенно удалялся, от новооткрытого островка, но с его кормы ещё долго был виден поставленный на взгорбке поморский крест…

* * *

Крытый возок, запряжённый четвернёй, въехал в ворота и остановился возле Тайницкой башни. Засидевшийся в тесноте возка дьяк «в государеве имени» вылез, глянув по сторонам, размялся и, войдя в дверь, по крутой лестнице стал не спеша подниматься к себе наверх.

Оказавшись в сводчатой палате, дьяк придирчиво, проверяя, всё ли на месте, осмотрелся, подёргал замки у двух стоявших возле стены сундуков и взялся было стаскивать шубу, но потом, опасаясь тянувшего снизу сквозняка, всё-таки оставил её у себя на плечах внакидку.

Затем, достав из поставца свёрнутый в трубку лист, он аккуратно разложил его на столе. Это была копия Большого Чертежа, одна из тех, которые дьяк, по приказу царя, потихоньку показывал кому надо. Правда, клейм в расписных виньетках по краям на ней было гораздо больше, чем на прочих.

Последнее время, занимаясь делами, дьяк частенько пользовался картой: уж очень ему нравилось осознавать, сколь велика государева землица. Однако сегодня дьяк посматривал на карту с неким беспокойством. Чего стоил один Соловецкий монастырь, где упрямые монахи стращали со стен своими самопалами осаждавших северную твердыню стрельцов.

Впрочем, дело с монастырём было ясное, но вот происходившее на юге по-настоящему пугало. Там вор-разбойник Стенька, уйдя с Кагальницкого зимовья на Волгу, взял Астрахань и теперь отправился вверх по реке, уверяя всех, что патриарх Никон плывёт с ним на обитом чёрным сукном струге.

Поразмыслив, начальник Тайного приказа велел позвать старшего подьячего, коему в своё время было велено зорко следить за всем, что делается на Дону. Тот явился быстро. Дьяк окинул его взглядом и, понимая, что ничего утешительного старший подьячий не скажет, вздохнул:

– Ну, выкладывай, что там?

– Вор-Стенька, – с самым сокрушённым видом начал подьячий, – со своими главными подельниками Васькой Усом да Федькой Шелудяком уже заняли Саратов с Самарой и идут дальше. Инородцы, все эти чуваши, татары, мордва, коим атаман обещает невесть что, его поддерживают…

– Знаю, – оборвал подьячего дьяк. – На Дону что?

– Голутвяные казаки, почитай, все за вора, а вот черкасы, те, которые позажиточнее, нет, – доложил дьяк.

– И то неплохо… – дьяк малость подумал и, стишив голос, доверительно спросил: – А твои хлебники там как?

Так дьяк называл особо доверенных людей, которые были в каждом хлебном обозе, отправлявшемся по приказу царя на Дон. Казаки их пропускали свободно, и эти «хлебники» исправно доносили обо всём, что вызнавали дорогой.

– Стараются, – коротко ответствовал подьячий.

– Ладно, голытьба-голытьбой, а ты черкасами займись, – наказал дьяк и кивком отпустил подьячего.

И хотя подьячий давно ушёл, мысль о царевом хлебном обозе продолжала крутиться в голове дьяка. По всему выходило, что казаки отказываться от царского хлеба не будут, а это значит, хотя бы с какой-то их частью можно договориться, чтоб они не поддерживали разбойника.

Дьяку было известно, что царь решил отправить против Стеньки войско, и уже собирается Дворянское ополчение, но, как говорится, одно другому не помеха. Однако додумать всё дьяк не успел. Его внимание отвлёкли стук в дверь и появление на пороге другого подьячего, того самого, что занимался хитрой передачей обманчивой копии Большого Чертежа иноземцам.

Дьяк знал и ход дела, и то, что иноземцы хотят больше, а потому спросил сразу:

– Ну, прознал, кто второй иноземец?

За Петером Вальдом после передачи ему означенной копии помалу присматривали, а вот появление ещё одного иноземца оказалось внове.

– Это Гуго Мансфельд, – без задержки сообщил подьячий и добавил: – Он в свейском посольстве бывает часто.

Хотя пока сведений удалось добыть немного, они очень даже обнадёживали, и дьяк благосклонно кивнул.

– Добро, – и, пошуршав лежавшей на столе картой, сказал: – Глянь-ко, как думаешь, этих клеймов, что здесь добавлено, хватит?

Подьячий подошёл ближе, вгляделся и покачал головой.

– Оно-то хватит, однако не много ли?

Дьяк оценил сказанное и улыбнулся.

– А мы отдавать их не будем, только покажем, и всё.

Подьячий промолчал, но по его лицу было видно, что сомнения у него остались. И точно, немного подумав, он всё-таки возразил:

– Ежели только показать, они, иноземцы эти, чай, глазастые. А ну как всё одно запомнить смогут…

– Ничего, так достовернее, – успокоил подьячего дьяк и, хитро прищурившись, заключил: – Опять же, и того и другого припугнуть можно…

– Это что же, выходит, надо при встрече клейма эти им показать, а потом обоих и заграбастать сразу? – уточнил подьячий.

– Зачем же? – усмехнулся дьяк. – Чего-чего, а это мы завсегда успеем…

– А ежели они того, сбегут?.. – Не понимая, куда тот клонит, подьячий вопросительно посмотрел на начальника.

– Ну, в наших лесах разбойников, чай, хватает… – Дьяк снова хитро прищурился, и подьячий понял, что его начальник загодя продумал всё…

* * *

Епанчин долго не мог взять в толк, куда так внезапно подевалась Злата. Скорее всего, как предполагал воевода, девушка, явно надеясь хоть малость притушить разговоры, ходившие по городу, временно прервала их отношения. Правда, думая так, Епанчин сам с собой лукавил, отлично понимая, что, пожалуй, всё не так просто…

В то же время, до сих пор почти открыто встречаясь со Златой, воевода хорошо знал, что об их отношениях прознают, и всё равно отказаться от них не мог. Уж слишком сильно зацепила за душу бывшего уже в летах воеводу златокудрая девчушка, словно по волшебству, явившаяся из мест его молодости.

Признаться, порой у Епанчина мелькала мысль и впрямь каким-то образом перебраться со Златой в Литву или Украину, и тогда так часто снящийся ему белый палац с колоннами, ярко-синее озеро и такие приветливые хатки под жёлтыми соломенными крышами станут явью.

Однако, побыв в очередной раз со Златой и сладко помечтав о тех благословенных краях, поутру воевода решительно гнал от себя столь крамольные мысли. На свежую голову он всегда чётко осознавал всю невозможность такого поступка и, чувствуя растущее в душе глухое раздражение, принимался за дневные дела.

Вот и в это утро Епанчин заставил себя думать о нужном. Воевода вздохнул, подошёл к конторке, достал записи и принялся пока вчерне писать ответ на государев запрос касаемо пути по Студёному морю.

Начало выходило складно. Воевода писал: «Описание, чего ради невозможно от Архангельского города морем проходити в Китайское государство и оттоль к Восточной Индии…»

Епанчин стал думать, что писать дальше, но внезапно возникший где-то за стеной глухой шум сбил его с мысли, и воевода, бросив перо, зло крикнул:

– Это что там за гвалт?!

Почти сразу в дверь заглянул заметно помятый служка и доложил:

– Монах зело настырный сюда заявился, буянит, твердит, настоятель воеводу к себе сей момент требует.

За всё время пребывания Епанчина в Архангельске тут такого ещё не бывало, и воевода, возмущённо протянув:

– Чего?.. – сердито махнул рукой. – Геть!

Служка, не раз слышавший от Епанчина украинские словечки, всё понял и мгновенно исчез. Вскорости шум прекратился, и воевода опять смог думать, но теперь мысли его были другими. Сейчас Епанчин решал: действительно ли настоятель сказал такое или посланный монах просто переборщил в своём рвении?

Пока Епанчин прикидывал что к чему, стихший было шум на короткое время снова возник. Затем всё тот же служка опять заглянул в дверь, и уже малость подуспокоившийся воевода спросил:

– Что, опять монах заявился?

– Не, – помотал головой служка. – С Немецкого двора посланец…

– Давай зови, – поспешно наказал воевода и, решив, что это от Златы, облегчённо вздохнул.

Увидев возникшего на пороге своего конфидента Никишку, воевода разочарованно подумал, что сейчас, как обычно, пойдёт речь о купецких делах, но тот с самым сокрушённым видом сказал:

– Злату подрезали… Как вечереть стало… Теперь в лёжку на Немецком дворе лежит…

В первый момент, услыхав такое, Епанчин опешил и лишь потом в полной растерянности спросил:

– Кто?.. Когда?!

– Так когда отсюда шла, а кто – неведомо, – глухо ответил конфидент.

– Сильно порезали? – забеспокоился Епанчин. – Лекарь-то что говорит?

– А что лекарь? – пожал плечами Никишка. – Ежели в бок ударили…

– Веди к ней! – не колеблясь приказал воевода и, оттолкнув всё ещё стоявшего в дверях Никишку, вышел первым…

Злату вихрем примчавшийся на Немецкий двор Епанчин нашёл в дальней комнате общего дома. Увидев её бессильно лежавшие руки, бледное лицо с полузакрытыми глазами и рассыпавшиеся по изголовью золотистые волосы, воевода опустился рядом с кроватью Златы на колени и, наклонившись к ней, тихо спросил:

– Ты как?..

Девушка медленно приподняла веки, через силу попыталась улыбнуться и едва слышно ответила:

– Как видишь…

– Кто тебя так? – Епанчин осторожно погладил Злату по влажному лбу.

– Не знаю… – всё так же совсем слабым голосом произнесла Злата и бессильно попыталась прижаться щекой к ладони Епанчина.

Что-то непонятно тёплое возникло в груди воеводы, он низко наклонился к девушке и, мягко обняв её за плечи, прошептал:

– Ты тильки одужуй, кохана. Благаю, тебе тильки одужуй…[101]

– Я стараюсь… – одними губами шепнула Злата, а воевода ещё долго гладил руки девушки, так и продолжая стоять на коленях у её постели…

На обратном пути Епанчин вспомнил про монаха и, не заезжая на воеводский двор, погнал коня к воротам монастыря. Здесь воеводу встретили со всем почтением, но, когда его провели к настоятелю и они остались одни, тот вдруг окинул Епанчина уничтожающим взглядом и гневно заговорил:

– Деве должно быть скромной, послушливой. Оно конечно, «жёнки» поморские не больно робостны, но ты, воевода, взял к себе девку мерзостную, латынянку. Окстись, воевода! Кончай охальничать! Гони немецкую потаскуху прочь.

Внезапно горячая волна ударила Епанчину в голову. Он отчего-то связал воедино нападение на Злату с тем, что услышал сейчас, и, не сдержавшись, ухватил настоятеля за его расчёсанную бороду.

– Да я тебя сейчас, долгогривый…

– Ты что творишь, басурман, глузд[102] потерял?.. – попытался вырваться настоятель. – Да я же…

– Что ты?.. – воевода отпустил поповскую бороду и прошипел прямо в лицо настоятелю: – Да ежели я сейчас государю доложу, что ты царскому делу противишься, ты не настоятелем будешь, а монахом где-нибудь в Пустозёрске. Небось слыхал, что недалече по Соловецкому монастырю стрельцы из пищалей палят? Вашего брата вразумляют. И келарю своему скажи, пусть уймётся, не то он у меня на съезжей палок отведает. А теперь благослови, владыко, дел у меня сегодня невпроворот…

Настоятель зло сверкнул глазами и, что-то пробормотав себе под нос, послушно перекрестил воеводу…

* * *

Две сотни разинских стругов с пешим войском поднимались вверх по реке, в то время как казачья конница шла берегом. На корме переднего, самого большого, струга был устроен роскошный балдахин, и там, на персидском ковре, возлежал атаман Стенька Разин в компании своих сотоварищей – Василя Уса и Федьки Шелудяка.

Следом за головным стругом плыл почти такой же, но, в отличие от разукрашенного атаманского, он весь был обтянут чёрным сукном, а на его мачте полоскался патриарший стяг. Считалось, что вместе со Стенькой Разиным выступил в поход и якобы благоволивший атаману Никон.

После взятия Астрахани почти так же легко, при том же содействии голытьбы были заняты Самара и Саратов, где, как обычно, перебили воевод, дворян и приказных, а всё их имущество пограбили. Сейчас же разросшаяся ватага уже подходила к Симбирску, где с небольшим гарнизоном заперся князь Иван Милославский.

И потому атаман, пребывавший в наилучшем расположении духа, уверенно говорил своим внимательно слушавшим его подельникам:

– Симбирск возьмём с налёту и дальше, айда гулять по верховьям…

Товарищи атамана согласно покивали головами, а немного погодя Шелудяк рассудительно заметил:

– Надобно бы упреждение сделать, послать к той же мордве, да к другим иноверцам верных людишек…

– Дело говоришь, – согласился с ним Разин и, приподнявшись на ковре, громко хлопнул в ладоши.

Сразу внизу на палубе случилась лёгкая суматоха, и спустя малое время под балдахин зашёл войсковой писарь. Разин поочерёдно глянул на гусиное перо, торчавшее у того за ухом, потом на висевшую на шее медную чернильницу и коротко спросил:

– Готово?

– Так, атаман, – ответил писарь.

– Читай, – бросил Разин.

Писарь послушно развернул бывший при нём небольшой свиток и начал:

– «Стоять бы вам черне, русские люди и татаровя и чювяша, за дом пресвятые Богородицы и за всех святых, и за великого государя царя и за веру православных християн…» – Писарь перестал читать и, оторвавшись от свитка, пояснил от себя: – Сие есть подмётные, сиречь прелестные письма, кои надлежит разослать заранее, дабы люд знал, с чем идёт к нему наше войско…

– Вот это здорово, – одобрил слова писаря Шелудяк, собираясь ещё что-то добавить, но и так слушавший вполуха текст подмётного письма Ус перебил его:

– Гляньте-ка, никак вести с берега…

И точно, к стругу, изо всех сил работая вёслами, на рыбацкой лодчонке подплывали двое казаков. Едва лодка ткнулась в борт струга, один казак тотчас вскарабкался на палубу и, высмотрев Разина, крикнул:

– Атаман, велено передать, князь Барятинский, что шёл от Казани, упредил нас и теперь со своим отрядом уже стоит под городом…

Выслушав это несколько полохливое сообщение, Разин громко заявил:

– Ништо, у нас народу пять тыщ, нахрапом возьмём. – И наказал сворачивать к берегу.

Высадка прошла без помех, однако, когда сошедшие на берег разинцы скопом двинулись к городу, отряд Барятинского заступил им дорогу. Встреченные огненным боем передние ряды бросившейся на царских людей ватаги замешкались, и кое-кто, дрогнув, подался назад.

Сбить с первого наскока стрельцов, удержавших свои позиции, не получилось, и разинцы, отхлынув на какое-то время, умело перестроились и снова яростно бросились вперёд. Но бившие картечью пушки Барятинского и частая стрельба из пищалей опять остановили казачий натиск.

И тогда Разин, бывший здесь же в рядах нападавших, поняв, что лобовым ударом выиграть бой не получится, наказал Усу обходить левое крыло отряда Барятинского, а сам, с большей частью казаков, отвлекая внимание стрельцов, напал на их правое крыло, одновременно послав в обход конницу.

Правда, действовать конницей у стен города было неспособно, и обход не вышел, но это вынудило отряд Барятинского несколько отступить. Вдобавок командовавший гарнизоном Симбирска князь Милославский тоже вывел часть своих людей в поле на поддержку стрельцов Барятинского, и получалось так, что взять верх ни той, ни другой стороне не выходило.

Раз за разом разинцы упорно кидались на уже сильно расстроенные боевые порядки отряда Барятинского, но, против ожидания, стрельцы стояли твёрдо, и только когда часть симбирскиих жителей поддержала-таки прорвавшихся к городу казаков Уса, разинцы наконец-то взяли посад.

Получив донесение об этом успехе, Разин поспешил к Усу, но соратник мало чем смог его обрадовать. Стоя под бревенчатой стеной одного из только что взятых посадских дворов, Ус показал Разину на земляной вал с частоколом, окружавший постройки, и сокрушённо сказал:

– Видишь, как укрепились. Который час бьёмся…

– Вижу…

Разин оглядел поле недавнего боя, и тут к нему прибежал нашедший его в этой сутолоке казак-посыльный:

– Атаман, стрельцы отходят от города!

– И гарнизон тоже с ними? – обрадовался Разин.

– Нет, – отрицательно качнул головой казак. – Эти заперлись в городе…

– Значит, будем штурмовать, – вслух принял решение Разин и, строго глянув на верного Уса, замолк.

Атаман понимал, что, хотя казаки и подошли к самым стенам города, с налёту Симбирск взять не удалось…

* * *

В назначенный день Гуго Мансфельд и Петер Вальд чуть ли не с самого утра толклись возле книжных лавок. До прихода сюда подельники неоднократно обсуждали предстоящую встречу, причём Петер Вальд чего-то всё время опасался, а Гуго, наоборот, был уверен, что всё пройдёт гладко.

Правда, несмотря ни на что, они оба дружно заявились на Спасский мост, где уже было довольно людно. Петер Вальд продолжал подозрительно коситься по сторонам, в то время как Гуго едва ли не с подлинным интересом стал рассматривать выложенные на продажу книги.

Вот только копаться в книгах Петер ему не дал, начав зачем-то теребить подельника за рукав.

– Чего тебе? – оторвавшись от книги, недовольно спросил Мансфельд.

– Видишь… – Петер показал на писца, устроившегося возле торгового ряда.

– А-а-а, – рассмеялся Гуго. – Это же площадный подьячий[103]. Видать, челобитную кому-то строчит.

– Так его ж прошлый раз не было, – возразил Вальд.

– Ну и что? Может, отходил куда, – пожал плечами Гуго и насмешливо хмыкнул: – Но коли уж тебе такая охота, посматривай, вдруг ещё чего и заметишь…

Впрочем, сколько Вальд ни оглядывался, кругом было тихо. В обе стороны от моста тянулись стены Белого города, над воротами, с поднятой по дневному времени решёткой, в голубце висела икона, московиты у прилавков толковали своё, и Петер в конце концов успокоился.

Он даже по примеру Гуго взял какую-то книгу и принялся её листать. Однако надолго Петера не хватило. Решив, что ожидание слишком затягивается, Вальд наклонился к уху стоявшего рядом Мансфельда и негромко спросил:

– Как думаешь, наш подьячий придёт?

– Придёт, придёт… – заверил напарника Гуго и пояснил: – Я, как мы с ним говорили, присмотрелся, наверняка денежки любит…

– Ну, если так… – И, вздохнув, Петер начал листать книгу дальше.

Однако ожидание затягивалось, и, потолкавшись ещё какое-то время возле лавок, напарники совсем уж собрались уходить, как вдруг Гуго толкнул Петера.

– Смотри…

Вальд обернулся и увидел, что вдоль рва по направлению к мосту, держа в руках какую-то книгу, идёт тот самый подьячий. Заметив, что больше с ним никого нет, Петер обрадовался.

– Один пришёл…

Поняв, чего именно побаивался Вальд, Гуго, сам малость опасавшийся, что подьячий явится вместе со стрельцами, облегчённо вздохнув, ответил:

– Так и должно быть…

Тем временем подьячий поравнялся с ожидавшими его иноземцами и показал глазами на ближайшую книжную лавку. Выждав, пока подошедший к прилавку подьячий начнёт что-то там рассматривать, конфиденты тоже зашли в лавку и вроде бы невзначай остановились с ним рядом.

Подьячий мельком глянул на них, как будто только что подошедшие иноземцы были ему незнакомы, и продолжал всё так же рассматривать прилавок. Снова забеспокоившись, Петер оглянулся, в то время как Гуго, не выдержав странного молчания, нетерпеливо спросил:

– Что-то есть?

– Вот, – ответил подьячий и, приподняв, подержал перед глазами Мансфельда принесённую с собой книгу.

Гуго сразу рассмотрел богатый кожаный переплёт и, наклонившись к самому уху подьячего, не сумев скрыть волнения, прошептал:

– Это она?.. Роспись?

– Нет, я же говорил, её взять нельзя, – покачал головой подьячий и негромко пояснил: – Но зато все клейма здесь.

– Как же так? – искренне удивился Гуго, видимо решивший, что пояснительные клейма могут быть только вместе с Росписью.

– Смотрите сами, – невозмутимо ответил подьячий и, положив книгу на прилавок, раскрыл переплёт.

Едва книга была развёрнута, как Гуго с Петером забыли обо всём. С двух сторон навалились они на подьячего и восхищённо стали всматриваться в заложенные между страниц красочные листы, где на каждом золотом и киноварью была нарисована увенчанная царским орлом затейливая виньетка, а в середине её помещался выписанный полууставом текст.

– Сколько их? – нетерпеливо выдохнул Гуго.

– Шестнадцать, – коротко бросил подьячий и сразу назвал цену: – По десять ефимков за каждый лист.

– Сколько?.. – Гуго удивлённо воззрился на подьячего и, помедлив, кивнул Петеру, отзывая его в сторонку.

Иноземцы отошли подальше, чтобы посоветоваться. Таких денег у них с собой не было и, значит, следовало поторговаться. Придя к такому решению, напарники уже собрались вернуться, как вдруг их внимание отвлёк быстро кативший к мосту крытый возок, на запятках которого стояло сразу трое.

Грохоча колёсами по бревенчатой мостовой, возок подлетел ближе, кучер круто завернул упряжку и, видя, что толпившиеся на мосту людишки мешают проехать к воротам, закричал:

– Пади!..

Конечно, в возке наверняка был кто-то из верхних, и Гуго с Петером, не сговариваясь, глянули на оставшегося у прилавка подьячего. И тут произошло неожиданное. Те трое, что были на запятках, спрыгнули и бросились к книжной лавке, а бывший там подьячий, швырнув свою книгу на землю, внезапно кинулся наутёк.

Подъехавшая на возке троица в два счёта догнала удиравшего со всех ног подьячего, ловко скрутила и поволокла обратно. Потом схваченного запихнули в возок, двое сели вместе с ним, а третий, вернувшись, первым делом поднял книгу и стал торопливо собирать выпавшие из неё вкладки.

Сразу сообразив, что происходит, иноземцы, расталкивая книжников, побежали к воротам Белого города, и последнее, что видел Петер, который, проскакивая под поднятой решёткой, оглянулся, были ещё лежавшие на мосту несколько листков с ярко раскрашенными виньетками…

Сегодня Епанчин решил заняться делами и даже всё утро простоял за конторкой, разбирая скопившиеся жалобы, но внезапное появление Никишки нарушило его планы. Сразу встревожившись, воевода посмотрел на заявившегося без вызова конфидента и коротко спросил:

– Что?..

– Капитан Нильсен уходить собрался, погрузку кончает, – вроде как виновато сообщил Никишка.

– Как «уходит»?.. – удивился Епанчин. – Ему ж ещё надо такелаж перетягивать, и вообще…

Признаться, весть, принесённая Никишкой, рушила имевшийся у воеводы план. Зная от Златы всё о походе Нильсена и приняв во внимание переданное девушкой желание иноземца переговорить с воеводой, Епанчин ждал, что, закончив ремонт, Нильсен заявится с визитом, но у того, видать, изменились намерения…

Прикинув всё это, Епанчин деловито спросил Никишку:

– Когда уходит?

– Так сегодня, прямо сейчас, – Никишка преданно глянул на воеводу.

Услыхав это, Епанчин задумался. По возвращении Нильсена воевода следил за непростым капитаном, и только ранение Златы привело к некоторому попустительству. Вспомнив про девушку, Епанчин негромко сказал:

– А я было решил, со Златой что, а тут вон оно…

– Так это ж она меня и прислала, – Никишка сокрушённо вздохнул. – Её капитан Нильсен с собой забирает…

– Как «забирает»?.. – не понял воевода. – Почему?

– Не знаю, – пожал плечами Никишка. – Только она просила прийти к отплытию.

Услышанная новость настолько выбила воеводу из колеи, что он, уже отправив конфидента восвояси, какое-то время молча стоял за конторкой и только потом торопливо стал собираться.

К дальнему причалу за Немецким двором, где стоял готовый к отплытию флейт, Епанчин добрался, когда, судя по всему, погрузка уже была окончена. Воевода первым делом хотел увидеть Нильсена, но того искать не пришлось. Капитан зачем-то топтался возле неубранных сходней и, похоже, кого-то ждал. Увидев Епанчина, он изобразил радость и заявил:

– Какая честь… Я сам хотел зайти, а тут…

– Что «тут»? – Епанчин подозрительно глянул на капитана.

– Да тут дело такое, – как-то неуверенно взялся пояснять Нильсен. – Я ходил в море не с коммерческими целями, а по поручению учёных мужей, коих истинный интерес есть географическая наука. Я хотел всё рассказать сам, но произошло столь печальное событие… Кто б мог подумать…

С самым сокрушённым видом капитан явно намекал на ранение девушки, и воевода, уже не таясь, показал на бывший совсем рядом высокий борт флейта:

– Злата уже там?

На лице Нильсена мелькнуло удивление, видимо, он не ожидал такой осведомлённости воеводы, но тем не менее ответил спокойно:

– Нет, сейчас её привезут…

И точно, будто у слов Нильсена имелись магические свойства, почти сразу со стороны Немецкого двора показался крытый возок, который неспешно подъехал к пристани и остановился у самых сходней. Дверца открылась, и из возка с трудом, поддерживаемая с двух сторон служителями, выбралась Злата.

Едва увидев Епанчина, девушка попыталась ему улыбнуться и потом уже медленно, с помощью всё тех же служителей, поднимаясь на палубу, несколько раз обернулась. Взгляд её был красноречивее всяких слов, и потому, ещё до конца сам не понимая, почему он так делает, Епанчин вслед за капитаном ступил на сходни.

Нильсен не сразу понял, что воевода тоже поднимается на корабль, и тогда, отвечая на его недоумённый взгляд, Епанчин сказал:

– Дойду с вами до гирла, а там сойду вместе с лоцманом.

– Гут… – с запинкой ответил Нильсен и, давая воеводе дорогу, отступил в сторону…

Епанчин видел, что служители отвели Злату вниз, и, едва стихла отвальная суета, спустился к ней. Каюта, отведённая девушке, видимо, изначально была пассажирской. Во всяком случае, здесь имелись койка, куда уже положили Злату, столик, где, упрятанный в деревянную клетку, стоял кувшин с водой, и довольно большое наклонное окно, через которое в каюту проникал дневной свет.

Епанчин осторожно присел на краешек постели, взял Злату за руку и, глядя на осунувшееся лицо девушки, грустно сказал:

– Вот оно как…

Воевода знал, что рано или поздно их отношениям придёт конец, но гнал эту мысль от себя. И вот сейчас, когда им предстояло расстаться, слов у Епанчина не было. Всё складывалось так, что отъезд Златы был лучшим выходом, однако смириться с этим воевода не желал, но и предложить ничего иного не мог.

Сейчас в голове Епанчина была только звенящая пустота, и он даже не пытался расспрашивать Злату, почему она уезжает вместе с Нильсеном. А о том, чтоб где-нибудь, когда-нибудь им ещё снова удастся встретиться, и речи быть не могло, ведь корабль увозил Злату в закатные страны…

Видимо, девушка поняла его состояние, и, слабо сжав пальцами ладонь воеводы, она тихо произнесла:

– Не переживай… Ведь мы с тобой поймали солнечный лучик…

Епанчин вздрогнул и опустил голову. Да, Злата нашла удивительные слова, а значит, это было их лучшее время. И дальше воевода молча так и сидел рядом с девушкой, не отпуская её руку, пока откуда-то сверху не долетел громкий выкрик:

– Скажите воеводе, что лоцманский ял у борта…

Много позже, уже сойдя с корабля на берег, Епанчин, стоя на самом краю небольшой лоцманской пристани, долго следил за уходившим вдаль флейтом, навсегда увозившим Злату. В конце концов светлое пятнышко парусов растаяло в морской дымке, и, глядя в опустевшую даль, Епанчин с грустью понял, никогда больше белый палац над голубым ставом[104] ему сниться не будет…

* * *

Разинское войско задержалось под Симбирском. С налёта взять город не удалось, да и первая попытка штурма оказалась неудачной. И хотя Барятинский, так и не сумев нанести Разину решительный удар, отошёл от города, гарнизон Симбирска, куда, спасаясь от разинцев, сбежались и все окрестные дворяне, защищался отчаянно.

Атаман понимал, что все прежние укреплённые города казаки легко брали только с помощью местной голытьбы, да и здесь сторонники разинцев тоже содействовали взятию посада, но захватить стоявший на Симбирской горе центральный острожек, где засел Милославский со своими людьми, никак не удавалось.

Однако к застрявшему у Симбирска Разину отовсюду сходился охочий люд, и вскорости под его началом было уже не пять тысяч, а все двадцать. Тогда атаман собрал в свой шатёр сотоварищей, и там было решено, оставаясь с главным войском на месте, отправить отряды на взятие Саранска, Алатыря и Васильсурска.

После чего казаки, понимая, что оставлять за спиной крепость, державшую путь по Волге, нельзя, принялись обсуждать, как взять Симбирск. Опытные атаманы знали, для такого дела нужен «Гуляй-город»[105], но сделать его не получалось, и потому надумали просто насыпать в удобном месте земляной вал, чтобы взойти на стену.

Вдобавок, одновременно с насыпкой вала, по приказу Разина, казаки принялись вязать фашины[106], по которым, если их густо набросать в ров, можно было вплотную подойти к стене. К тому же лазутчики донесли: Барятинский собирает войска, и оттого со взятием острожка надо спешить.

Означенный вал длиной саженей в пятнадцать, несмотря на жестокую пальбу со стен, сыпали день и ночь. Вдобавок казаки не оставляли и попыток зажечь город, для чего густо перебрасывали через стену горящие поленья, вот только осаждённые, собрав достаточное количество воды, гасили начинавшиеся пожары.

Ко всему прочему поднять насыпной вал вровень со стеной не выходило никак, и тогда Разин, самолично следивший за ходом работ, наказал вдобавок готовить для штурма короткие лестницы. Из своего военного опыта атаман хорошо знал, что если их хорошо поставить, то плотно уложенные фашины – вполне достаточная опора.

Новые донесения лазутчиков подтвердили, что отошедший в Казань Барятинский, усилившись стрелецким полком и вдобавок ещё двумя эскадронами, собирается вот-вот выступить, а потому, хотя вал ещё был низковат, как только лестницы сделали, Разин приказал начать штурм.

Военный совет, состоявшийся накануне, принял решение брать острожек с двух сторон. Главный удар, конечно, должен был быть нанесён с насыпного вала, но когда защитники поймут это и бросят сюда все свои силы, второй отряд незаметно, пользуясь темнотой, подойдёт к острожку в другом месте, и казаки, приставя запасённые загодя длинные лестницы, полезут на стену.

Сигнал засыпать ров был дан где-то после полуночи. Цепочки носильщиков с вязанками хвороста на плечах через проходы, оставленные между построившимися к бою штурмовыми колоннами, споро полезли на вал и, сбросив свою ношу в ров, бегом возвращались обратно за следующей фашиной.

Поначалу всё шло тихо, но вскоре стража, бывшая на стенах, услыхала шум и, разобравшись в чём дело, немедленно подняла сполох. На колокольне ударили в набат, раздались тревожные выкрики, между зубцов замелькали огоньки, и оттуда ударили мушкетные выстрелы.

Разин, бывший здесь же, выскочил на вал и, увидев, что пока хвороста, уже сброшенного в ров, недостаточно, распорядился удвоить число носильщиков. Теперь, несмотря на огненный бой со стены, ров стал заполняться быстрее, и вот-вот можно было идти на штурм. И вдруг произошло неожиданное.

Со стены на сброшенный в ров хворост густо полетели горящие смоляные факелы, и там, где были уже подсохшие ветки, начали быстро возникать очаги пламени. Выходило, что защитники всё это время боровшиеся с пожарами, сами решили сжечь задуманный разинцами переход.

После короткого замешательства казаки стали подвозить в бочках воду, заливать пламя, а Разин приказал и дальше сыпать фашины, чтобы заглушить не успевший разгореться огонь. Мера оказалась удачный, и сквозь густой дым, продолжавший валить из-под хвороста, казаки по образовавшемуся настилу бросились к стене.

Со штурмовых лестниц или подсаживая друг друга, они карабкались наверх, и между зубцов началась жестокая сеча. Выкрики, лязг клинков вперемешку с мушкетной пальбой слились в шуме боя, и казалось, защитники острожка вот-вот попятятся под неистовым натиском.

Однако осаждённые держались стойко. Больше того. Одну особо удачно поставленную лестницу они сумели оттолкнуть от зубцов, и она свалилась на земляной вал, зашибив сразу троих казаков. Затем со стены на нападавших полилась расплавленная смола, и вниз снова полетели зажжённые факелы.

Получив такую подпитку, заглушённый было огонь вспыхнул с новой силой, и вырвавшееся из-под хвороста пламя отрезало бившихся у зубцов разинцев от ещё остававшихся на валу казаков. Никто из них не решился идти сквозь огонь, а от нестерпимого жара многие стали пятиться.

Было ясно, что первый натиск отбит, и Разин, чтобы подбодрить собравшихся возле него есаулов, сказал:

– У них сейчас стена загорится, прорвёмся…

Все стали следить за набиравшим силу пламенем, но тут к Разину прибежал запыхавшийся посыльный и сообщил:

– Второй отряд взойти на стену не смог…

Дальнейшее ожидание тоже оказалось напрасным. Видимо, заранее готовясь сжечь хворост, осаждённые опустили на стену защитившее её от огня мокрое рядно. Теперь надеяться на пожар в острожке не приходилось, и все стоявшие под валом ясно поняли, что затеянный с этой стороны штурм тоже оказался неудачным…

* * *

Золочёная, немецкой работы царская карета, запряжённая шестёркой белых лошадей цугом, выехала на усыпанную жёлтым песком площадь и остановилась возле нескольких рядов обитых красным сукном скамеек, где уже собрались званые на смотр иноземцы, стоя приветствовавшие появление государя.

Сам Алексей Михайлович в сопровождении бояр поднялся на особый балкончик и огляделся. Отделяя сановитых царских гостей от всякого сбежавшегося поглазеть люда, вдоль края площади выстроилась ровная шеренга солдат новонабранного полка иноземного строя. Вооружённые мушкетами и палашами, одетые на немецкий манер, с крыслатыми касками-шапелями на головах они должны были показать сидевшим внизу иноземцам, что у царя давно уже не лапотное войско, вооружённое луками да стрелами, а мушкетёры не хуже, чем у французского короля. Вдобавок с тыльной стороны царский балкон и скамьи для иноземцев подковой окружали стремянные стрельцы.

Довольный увиденным, государь сел на приготовленный ему обитый рытым бархатом стульчик. Тотчас за спиной царя появились одетые в белые, шитые серебром кафтаны, рынды, по правую руку встал генерал Касогов, а по левую – командир первого московского гвардейского полка генерал Кравков.

Убедившись, что сидя ему всё хорошо видно, Алексей Михайлович едва заметно наклонил голову, и по этому знаку генерал Кравков взмахнул платочком. Повинуясь сигналу, на площади призывно запели трубы, отзвучала барабанная дробь, и смотр государевому войску начался.

По площади, приказ за приказом, двинулись стрельцы. Это шли полки, обмундированные каждый в свой особый цвет. Одеты стрельцы были в красные, жёлтые, зелёные кафтаны, разнясь вдобавок петлицами: чёрными с серебряным шитьём и малиновыми с золотым. Впереди приказов, в сопровождении барабанщиков, несли шёлковые полковничьи знамёна, а во главе сотен шагали сотники.

С пищалями на левом плече, с бердышами в правой, они чёткими рядами шли мимо царского балкончика. У каждого имелась широкая кожаная перевязь с подвешенными к ней патронами и банделиром[107], как знак полной готовности к бою на головах у стрельцов были металлические шлемы.

Глядя на слаженно вышагивающие полки, царь наклонился к Касогову и, понизив голос, спросил:

– Как думаешь, генерал, этих тоже посылать надо? – Алексей Михайлович кивнул на проходивших мимо стрельцов.

Касогов немного помолчал и негромко ответил:

– Думаю, не стоит. В Казани и у Барятинского войска достаточно. Опять же, как донесли, Симбирск держится крепко.

– Ну да, – царь насупился. – А ты знаешь, генерал, что воровские шайки бесчинствуют уже по всему Поволжью?

– Знаю, государь… – Касогов вздохнул и ничего больше не сказал.

Тем временем московские стрельцы прошли, по сигналу снова призывно запели трубы, послышался приближающийся конский топот, и на площадь тоже строем, по шести всадников в ряд, вступило собранное со всех уездов строгими царскими грамотами дворянское ополчение.

Впереди всех на дорогом аргамаке, покрытом куячным чалдаром[108], с шестопёром в руке гарцевал князь Долгорукий, назначенный командиром собранного войска. У него по обе стороны седельной луки в кобурах виднелись пистолеты, а с плеч на конский круп спадала епанча, из-под которой, играя самоцветами, выглядывала рукоять сабли. На голове князя посвёркивала ерихонка[109], а поверх кольчуги был надет «зерцальный» доспех с блестящим кругом-«зерцалом» на груди.

Под стать ему выглядели и дворяне, надевшие на себя по случаю смотра что подороже. Особенно выделялся первый ряд, доспехи которого так и искрились отделкой из камней и цветной эмали. Вот только вооружение у ехавших следом всадников было всякое. Кто в тегилее[110], кто в дедовской кольчуге, а у тех, что побогаче, под полуепанчами тускло отсвечивали наручи и юшманы[111].

Кое-кто из дворян прихватил с собой свои самопалы, и теперь у таких из-за спин торчали начищенные дресвой стволы. У иных же, по старинке, были кольчужные ожерелья, шлемы украшали яловцы[112], а их вооружение, как в былые времена, состояло из пик, татарских сабель и луков со стрелами в богато расшитых сагайдаках[113].

Глядя на весь этот, сразу заметный для опытного глаза разнобой, Кравков криво усмехнулся:

– Орда татарская… – он, недавно жалованный в генералы, был в фаворе у царя и мог себе такое позволить.

Отлично понимая, что генерал прав, Алексей Михайлович промолчал, зато Касогов не удержался:

– Да, это, конечно, не те, что некогда… – генерал не договорил, но было понятно: он вспомнил страшный разгром под Конотопом, который из-за ошибок князя Пожарского сумели учинить царскому войску украинские козаки.

– Так что, не посылать их? – раздражённо спросил царь.

– Пошто «не посылать»? – спохватился Касогов. – Против регулярного войска они не сдюжат, но против воровских шаек, будут хороши…

Дворянская конница прошла, и следом за ней в строгом порядке на площадь, шквадрон[114] за шквадроном, вышли рейтары. Отличие было разительным. Рейтары, все как один в стальных кирасах и шлемах, казались единой массой. Да и вооружены они были лучше дворян. У каждого всадника кроме длинной шпаги имелось по паре седельных пистолей для ближнего огненного боя.

Не отрывая глаз от проезжавших мимо грозных всадников, Касогов восхищённо сказал:

– Вот рейтары эти против вора Стеньки как раз. Они воровское казачье войско уж точно одолеют.

Алексей Михайлович посмотрел на генерала и, снова ничего не сказав, улыбнулся. Все знают, что у царя Московского уже не одна тысяча таких, закованных в железо, воинов.

А смотр тем временем шёл своим чередом. Играли сиповщики[115], били тулумбасы, гремели литавры, и всем собравшимся было ясно, что вору Стеньке, против кого собрали войско, да и иным супостатам, несдобровать…

* * *

На мысе Пур-наволок, где было решено ставить Гостиный двор, кипела работа. Часть старых деревянных строений уже снесли, и по расчищенной площадке деловито расхаживал мастер Вилим Шарф, указывая следовавшему за ним десятнику, где надо вбивать разметочные вешки.

Воевода Епанчин никак не мог пропустить начала строительства и тоже был здесь. Он с удовольствием следил, как вслед идущему мастеру Шарфу выстраивается ровная линия из заранее подготовленных ошкуренных колышков, и явственно представлял себе будто уже готовую стену.

Рядом с воеводой стоял недавно приехавший в Архангельск розмысл Матис Анцин и тоже внимательно следил за действиями Шарпа. Внезапно то ли розмыслу что-то не понравилось, то ли по другой какой причине, но он развернул бывший при нём свиток и стал вглядываться в то, что там было изображено.

Из любопытства Епанчин тоже заглянул в свиток и удовлетворённо хмыкнул. Сейчас розмысл держал в руках подробный чертёж будущего Гостиного двора, и воевода, к собственному удивлению, отметил, что нарисованная там обращённая к реке стена точь-в-точь такая, какую он себе представлял.

Воевода хотел было расспросить Матиса поподробнее, что тут и как быстро будет построено, но его отвлекло неожиданное появление служки, который, затоптавшись рядом, явно не решался что-то сказать.

– Ну что там у тебя? – косясь на него, недовольно буркнул Епанчин.

– Так это… Там, значит, сюда с воеводского двора человек прибежал… – сбивчиво сообщил служка.

– Зови его сюда… – махнул рукой воевода и снова заглянул в чертёж.

Там, правда, толком он ничего рассмотреть не успел, так как почти сразу к нему в сопровождении того же служки торопливо подошёл ражий парень и сдёрнул шапку. У себя на воеводском дворе Епанчин парня никогда не видел и потому удивлённо спросил:

– Ты откуда взялся?

– Фрол Матвеич прислали сказать… – парень помял шапку в руках и закончил: – Коч кормщика Стоумова, что встречь солнца ходил, возвернулся…

– Да ну?.. – изумился воевода. – И где он?

– Там, – парень махнул рукой куда-то в сторону.

– Веди, – коротко бросил Епанчин и, забыв про чертёж, поспешил вслед за парнем.

Посланец Фрола привёл воеводу к пристани. Знакомый коч и точно уже стоял у причала. Как сразу отметил про себя воевода, судёнышко основательно потрепало. Косо спущенный передний парус теперь был из ровдуги, цветная полоса по борту потускнела, и даже обшивка местами казалась измочаленной.

Сходни были спущены, но едва воевода ступил на них, как его чуть не сбил с ног сломя голову мчавшийся на пристань зуёк. Увидев, на кого он налетел, мальчишка, испуганно заморгавши, встал как вкопанный, но сердиться сейчас воевода не мог и даже позволил себе пошутить:

– Куда бежишь, помор?.. Аль прознал чего?

Увидев, что грозный воевода смеётся, зуёк не полез за словом в карман и заявил:

– А вот и прознал! Индрика-зверя там, где мы были, нету…

– Ну, раз Индрика-зверя нету, может, чего другое есть… – И, с усмешкой обойдя стоявшего столбом ошарашенного мальчишку, Епанчин поднялся на палубу, где у самых сходней воеводу ждал радостно улыбающийся Фрол.

Купец суетливо помог воеводе одолеть сходни и, отвечая на невысказанный вопрос Епанчина, как-то сожалеюще развёл руками:

– Вот, коч мой возвернулся… – будто в этом было нечто предосудительное.

Догадываясь, что с походом «встречь солнца» не всё ладно, Епанчин собрался толком расспросить Фрола, но тут к ним подошёл поднявшийся из своей каюты на палубу Епифан Стоумов. Он тоже был заметно обеспокоен, и противу правил воевода первым приветствовал кормщика:

– С благополучным прибытием…

– Благодарствую, – ответил Стоумов и с достоинством поклонился.

– Ну как поход, удачен? – сделав вид, что ничего не заметил, спросил воевода.

– Тут с какой стороны посмотреть… – Кормщик немного подумал и, неспешно вспоминая перипетии плавания, сказал: – Досель неведомый островок нашли. Подходы к нему разведали. Вот только хода по чистой воде там нет. Ледяные поля сплошняком…

– М-да… – воевода вздохнул. – Вот и капитан Нильсен то же толковал…

– Кто?.. Капитан Нильсен? – всполошился Епифан. – Он что, был тут?

– Был… Подлатался малость да и ушёл восвояси… – Епанчин вспомнил уплывшую на флейте Злату и погрустнел.

Перед глазами воеводы сам собой возник уходивший в морскую дымку корабль, и только услыхав, как наклонившийся к его уху кормщик негромко сказал:

– Государево дело! – не ожидавший такого Епанчин вздрогнул.

Воевода внимательно посмотрел на враз посуровевшего Епифана, увидел округлившиеся от страха глаза Фрола и, поняв, что на палубе, где суетились поморы, переговорить не удастся, кивнул Стоумову.

– Пошли к тебе…

Они спустились в кормовую каюту, и здесь Епанчин строго глянул на кормщика:

– Говори!

Епифан подобрался и выложил:

– Я Нильсена в море встретил.

– И что с того? – рассердился Епанчин. – Я знаю, куда он ходил.

– Нет, нет, нет, – перебил воеводу кормщик. – Он меня обманом к себе на флейт захватил, а по кочу из пушек палить начал…

– Зачем? – опешил воевода.

– Так он же, тать заморский, дорогу на Мангазею искал… – И, сбиваясь от волнения, Стоумов поведал Епанчину, как всё было…

Выслушав подробный рассказ кормщика, Епанчин сразу вспомнил вчерне уже составленный ответ Москве, касаемо пути по Студёному морю, и понял, что туда ещё надо вписать подтверждение, полученное от Епифана, добавив к нему результат путешествия Нильсена, вкупе с вновь возникшим интересом иноземцев к Мангазее, на который не так давно указывала царская грамота…

* * *

Разин сидел в своём походном шатре и думал. Разместиться в каком-нибудь из домов занятого казаками посада, где было бы не в пример удобнее, атаман не пожелал, справедливо опасаясь путаных закоулков. Он догадывался, что в его двадцатитысячном войске есть вражьи лазутчики, которые, сложись обстоятельства удачно, уж точно нападут на него.

Стояние под Симбирском и осада города затянулись. Милославский, запершийся со своими людьми в острожке, отбил четыре штурма и сейчас ждал подхода отряда Барятинского, который, отступив было к Казани, теперь собрал войска, усилился и вот-вот должен был выступить к Симбирску.

Когда это произойдёт, осаждённые только прикидывали, в то время как Разин знал точно: Барятинский уже выступил и с боями идёт на выручку. О намерениях воеводы было известно, и атаман заранее выслал казачьи отряды с целью задержать царское войско, однако сделать этого не удалось.

Первый казачий отряд, стоявший у станицы Куланги, Барятинский разбил и пошёл на Симбирск. Потом разинцы пытались остановить воеводу у реки Карлы, затем возле татарской деревни Крысадаки и под мордовской деревней Поклоуш. Все эти бои оказались для разинцев неудачными, и атаман, понимая, что Барятинский идёт на него, стал готовиться к генеральному сражению.

Сейчас, когда стало ясно, где произойдёт бой и нужные распоряжения были уже отданы, а в шатёр доносился шум поднятого казачьего стана, атаман, прикинув напоследок, всё ли он предусмотрел, поднялся. Теперь оставалось решить, где быть самому, и, думая об этом, Разин вышел наружу.

Казаки приготовились встретить царское войско в двух верстах от Симбирска у реки Свияги. Здесь поставили хорошо укрытые разинские пушки, левей моста затаилась пехота, правей – казаки, в то время как остальная конница вместе с запасным полком оставалась за рекой, чтоб не дать царским стрельцам или дворянам, ежели они вдруг прорвутся, подойти к самому городу.

В то же время, предполагая, что при первой возможности Милославский со своими людьми, открыв ворота, может внезапно ударить разинцам в тыл, атаман ещё один сильный отряд оставил у городской стены, чтобы, в случае чего, не дать царским воеводам соединиться.

Сам Разин, убеждённый, что весь ход боя надо видеть, расположился на небольшой прибрежной высотке, откуда хорошо просматривались все подходы к мосту, а его соратники, загодя собравшись здесь, уже прислушивались, не запоют ли в близлежащем леске боевые трубы идущего сюда царева войска. Однако наконец-то появившиеся на дороге стрельцы Барятинского без всяких сигналов стали разворачиваться на жнивье.

– Так, видать, к бою готовятся… – пробормотал Разин и кивнул стоявшему рядом есаулу: – Давай.

Тот взмахнул рукой, и прятавшаяся до поры в поле казачья застава, выскочив из укрытия, на виду у противника во весь дух понеслась к реке. Едва беглецы скрылись, как под городом ударили в сполох, и начавшие было строиться стрельцы, скорым шагом пошли к мосту.

– Ага, попался, воевода… – усмехнулся Разин и, отправив бывших наготове татар в обход, велел подавать коня.

Тем временем, когда спешившие перейти реку стрельцы подошли ближе, разинцы из своих орудий дали залп пушечным дробом. Не ожидавшие такого стрельцы смешались, попятились, но тут за их спинами пропели боевые трубы, и Барятинский бросил на пушкарей новые силы.

Разин приказал казакам атаковать сбоку, но им навстречу, из леса, вырвался драгунский полк, и закипела сеча. Палили пушки, стреляли мушкеты, противники сходились грудь с грудью, и воевода понемногу стал брать верх.

Его стрельцы прорвались к разинской батарее и, захватив пушки, повезли их к себе. Едва Разину донесли об этом, он, сразу уяснив, что без наряда воеводу не одолеть, немедля приказал начать общую атаку, и сам первый бросился отбивать пушки.

Внезапный удар сразу с трёх сторон обратил стрельцов в бегство, и теперь уже казаки гнали царево войско. Нажим был настолько сильным, что, казалось, отступление стрельцов не остановить, но воевода предусмотрел и это. Едва разинцы достигли леса, как по ним открыли пальбу спрятанные там два десятка пушек.

Казаки попробовали прорваться, но пушкарей прикрыли огненным боем стрельцы, и теперь уже разинцы в полном расстройстве откатились назад. Тут чуть припозднившиеся татары напали с тыла, но сбить стрельцов с их позиции не вышло. Барятинский разделил свой отряд и занял оборону с двух сторон.

Понимая, что сейчас должен решиться исход сражения, атаман ввёл в дело свой последний резерв. Неожиданный удар трёхтысячного отряда с Разиным во главе отбросил царево войско к лесу, и вот тут атамана ранило в ногу. Едва казаки успели опять посадить его на лошадь, как внезапно налетел посланный воеводой свежий драгунский полк и в начавшейся жестокой рубке Разина ударили саблей по голове, после чего он без чувств повалился на землю…

Очнулся атаман уже в своём шатре. Увидев склонившегося над ним есаула, Разин, преодолевая навалившуюся на него слабость, едва слышно спросил:

– Что…там?

– Воевода прорвался к городу, – отводя глаза в сторону, глухо ответил есаул и хотел ещё что-то добавить, но неожиданно влетевший в шатёр встревоженный казак не дал ему договорить.

– Возле стругов на берегу шум сильный слыхать! По всему выходит, к царскому войску подмога пришла.

Не сговариваясь, есаул и казак подхватили раненого атамана и скрытыми тропками поспешно вынесли его к реке, где стоял укрытый от лишних глаз чёлн. Бывшие в нём казаки без лишних слов приняли потерявшего сознание Разина и под шум разгоравшегося невдалеке боя отплыли от берега…

* * *

Царь Алексей Михайлович был набожен. Он усердно соблюдал посты, а в промежутке между постами три раза в неделю не ел мяса. В такие дни на царский стол подавали лишь рыбные блюда. Вот и сегодня к обеду были уха щучья, уха стерляжья, а «меж ух» подали пироги с сигами, вязигой и горошком.

После трапезы Алексей Михайлович, намереваясь отдохнуть, поднялся к себе. На «верьху», в царских палатах, уже топили печи, было тепло, и не грех было б вздремнуть, но сон не шёл. Больше того, государю в который раз вспомнился его предшественник – царь Иван Васильевич Грозный.

Алексей Михайлович часто думал о неотступном старании Грозного укрепить самодержавную власть и втайне от всех преследовал ту же цель. Сев на престол в шестнадцать лет, он сразу же столкнулся с восстанием, вызванным злоупотреблением бояр, которое послужило первым предостережением молодому царю.

И вот теперь снова. Захвативший почти всё Приволжье бунт Стеньки Разина грозил расшатать трон. Не зря же зачастившие в Москву иноземцы старались прознать о казачьем атамане как можно больше, и уж кто его знает, что они отписывают о московских делах своим правителям.

Именно поэтому Алексей Михайлович велел быть к нему начальнику приказа Тайных дел, бессменному главе Посольского приказа боярину Ордыну-Нащокину и генералу Григорию Касогову, которому царь, помимо прочего, намеревался дать поручение изловить злокозненного вора Стеньку.

Особо доверенное лицо, начальник приказа Тайных дел, «дьяк в государеве имени» пришёл первым. По привычке, не садясь, он встал посреди палаты и, приметив, что царь вроде как дремлет, осторожно спросил:

– Звал, государь?..

Алексей Михайлович, встряхнув головой, словно отгоняя остатки так и не пришедшего сна, внятно сказал:

– Докладывай, что там у тебя?

Зная, что сейчас больше всего тревожит царя, дьяк начал с главного:

– Добрые вести, государь. Воевода Барятинский сообщает, вор Стенька бит.

– А пишет как? – заинтересовался царь.

Дьяк зачем-то посмотрел вверх, прикрыл глаза и по памяти выложил:

– «Вор собрался со всеми силами, с конными и с пешими людьми и с пушками…»

– Главное, главное, что? – поторопил дьяка царь, и тот продолжил:

– «Люди в людех мешались, и стрельба на обе стороны из мелкова ружья и пушечная была в притин, а бились с тем вором с утра до сумерек…»

– А сам-то Разин? – нетерпеливо перебил дьяка царь.

– Вор Стенька, бросив своих людей, сбежал, – сокрушённо вздохнул дьяк.

– Так… – Царь задумался, и тут «сын боярский», дежуривший при входе, доложил:

– Боярин Ордын-Нащокин и генерал Касогов здесь.

– Зови, – кивнул ему царь и посмотрел на дьяка. – А в остальном как?

– Свои прелестные грамоты вор шлёт повсеместно, а в тех грамотах писано: – Вспоминая, дьяк снова посмотрел вверх. – «Побить на Москве и в городах бояр и думных и всяких приказных людей и дворян…»

– Ишь чего замышляет, злодей… – нахмурился царь.

Генерал Касогов и боярин Ордын-Нащокин, войдя в палату, встали рядом с начальником приказа Тайных дел, ожидая, что скажет царь.

Алексей Михайлович долго о чём-то думал и только потом спросил:

– Скажи, боярин, за кордоном про вора Стеньку что толкуют?

– Слухи там ходят разные, государь, – ответил Ордын-Нащокин и пояснил: – К примеру, рижская газета «Куранты» предерзостные сообщения делает…

– Какие? – царь строго посмотрел на боярина.

– Якобы низложенный патриарх Никон, собравши войско, хочет и сам идти войной, – боярин было сбился, однако закончил: – А Разин-де ищет случая помириться, ежели ты, государь, сделаешь его царём астраханским…

– Что?.. – Алексей Михайлович грозно сверкнул очами и, в упор глядя на боярина, приказал: – Поручи нашему посланнику в Швеции фон Стадену, чтоб передал королю: царь Московский требует наказать писак рижских.

– Будет исполнено немедля, государь, – твёрдо заверил царя Ордын-Нащокин, и тогда Алексей Михайлович, немного помолчав, глянул на Касогова:

– А ты что скажешь, генерал?

Касогов всё это время получал вести с Поволжья и, хорошо зная, что там делается, ответил без задержки:

– Князь Долгорукий повсеместно рассылает отряды против воровских шаек и держит связь с Нижним Новгородом. Правда, у Оки разинцы воровских засек понаделали, и пройти гонцам трудно.

– А что возле Новгорода, бунтовщиков собралось много? – спросил царь.

– Много, государь, – ответил Касогов и с некоторой опаской добавил: – Вроде и воровской «царевич»[116] тоже там…

При упоминании царевича тень набежала на лицо государя. Байки Разина про то, что и царевич с ним, тревожили Алексея Михайловича. Оттого он долго молчал, прежде чем снова обратился к Касогову:

– Он говорит, – царь кивнул на «дьяка в государеве имени», – будто вор Стенька из-под Симбирска от своего войска сбежал. Как думаешь, куда?

– Не иначе как на Дон, государь, – убеждённо сказал Касогов. – По всему выходит, другой дороги, окромя городка Кагальницкого, для него нет.

– Ну, ежели он там засел, – царь испытывающе посмотрел на Касогова. – Ты, генерал, сможешь его там взять?

– Возьмём, государь. Всенепременно возьмём, – уверенно заявил Касогов и преданно посмотрел на царя…

* * *

В кабаке, что стоял недалеко от пристани, всегда было людно. Правда, как правило, возвращавшиеся издалека поморы заходили сюда весьма редко, но всяких охочих до хлебного вина порой набивалось столько, что на лавках не оставалось места, и тогда те, кому приходилось стоять, держа полные кружки в руках, тянулись к выложенной на стол снеди из-за чужих спин.

Не брезговала после изнурительного похода заходить в кабак английская или голландская матросня с приходивших за товарами купеческих галеонов, специально для них была чистая половина, куда, строго следивший за этим целовальник всяких оборванцев не допускал.

Обычные же завсегдатаи, получив вожделенный штоф, отправлялись в дальний угол, где на длинных столах с лавками по обе стороны, среди прочих объедков валялись оставленные пьянчужками рыбьи головы, которые другие жаждущие, усаживаясь выпить, без всяких сбрасывали на пол.

В самом кабаке из-за подслеповатых слюдяных окошек было темновато и, чтоб всех видеть, целовальник постоянно жёг висевшие на стенах толстые корабельные свечи, а для себя у стойки держал светец с обычной лучиной, за которой, меняя её по мере надобности, следил кабацкий служка.

Никишка, доверенный человек Фрола и конфидент воеводы, забрёл в этот кабак случайно. После отъезда Златы парень ходил как потерянный. Дело в том, что ему почему-то очень уж нравилось её пение, да и к самой золотоволосой девушке он был тоже неравнодушен.

Бывало, когда, оставаясь на Немецком дворе, Злата пела для заморских негоциантов, Никишка прятался где-нибудь рядом и слушал. Причём тогда у него возникало удивительное настроение, и ему казалось, что вместе с чудной мелодией он уплывает куда-то в сладкую даль. И вот теперь всё это стало невозможным…

Очутившись в кабаке, куда ноги вроде как сами занесли его, Никишка взял целый штоф хлебного вина, пяток пирогов с рыбой на закуску и присел к самому краю стола, где было посвободнее. Хватив сразу полкружки и закусив, Никишка уставился на пелену табачного дыма, висевшую над дальним столом, за которым сидели покуривавшие свои трубки иноземцы.

Вино ударило в голову, и Никишке показалось, что через эту серую пелену проступает такое милое лицо Златы. На парня накатила сладкая грусть, и вдруг кто-то, плюхнувшись по соседству на лавку, сначала что-то неразборчиво бормотал, а потом довольно внятно выговорил:

– Вот, подишь ты, не дали…

Никишка повернул голову, увидел пристроившегося рядом забулдыгу, не сводившего глаз со стоявшего на столе штофа и сердито спросил:

– Ты чего тут талдычишь, гугнивый[117]?

Рука забулдыги потянулась к штофу, и заплетающимся языком он сказал:

– Я богоугодное дело сделал, а они обещали – и ничего… Не дали – и всё…

– Какое ещё богоугодное? – Никишка отодвинул штоф дальше.

– Нальёшь страдальцу от щедрот своих, скажу… – Желая как можно скорей заполучить желанную выпивку, пьяница скорчил умильную рожу.

– Ну, говори. – Никишка плеснул самую малость в торопливо подставленную кружку.

Пьянчужка жадно выпил вино и, снова подставляя кружку, вдруг заявил:

– Показали мне хорошие люди одну лютеранскую девку беспутную, сказали милостивцы, чтоб нечестивицу ножом пырнул, я и пырнул…

– Не с Иноземного ли двора девка? – сердце у Никишки ухнуло.

– С него, благодетель, с него… Только она, подлая, кады отбивалась, мне чуть глаз не вышибла, а мне через то ещё и денег жалеют…

Едва осознав, что перед ним оказался тот самый злодей, который пытался убить Злату, Никишка внезапно почувствовал закипающую где-то глубоко внутри злобу и, еле сдерживая себя, спросил:

– С чего это тебя, шпынь ненадобный, на такие богоугодные дела потянуло?

– Я ж говорю тебе, хорошие люди, спасибо им, надоумили… Большие… Ой какие большие… – пьянчужка помотал головой и, что-то бессвязно бормоча, вновь потянулся через весь стол за далеко отставленным штофом.

– Кто?.. Кто те хорошие люди? – Никишка схватил пьянчужку за руку. – Скажешь, целую кружку налью…

Видимо, в голосе парня было что-то такое, что заставило пьянчужку вроде как протрезветь и испуганно глянуть на Никишку. В глазах забулдыги промелькнул неприкрытый страх, и он, с неожиданной силой вырвав руку, сначала отодвинулся дальше, а потом и вовсе кинулся вон из кабака.

Никишка тут же сорвался с места и бросился за ним. Увидев, что злодей побежал в сторону пристани, парень, укорачивая путь, проскочил между амбарами и как раз тогда, когда пьянчужка уже не бежал, а торопливо шёл вихляющим шагом, Никишка неожиданно вылетел ему навстречу.

Никак не ожидавший такой долгой погони злодейский пьянчужка затоптался на месте, и Никишка, подойдя ближе, угрожающе рыкнул:

– Говори, кто послал, не то удавлю…

– Удавишь?.. Ты?.. Да я ж тебя… – зло прошипел забулдыга и, медленно отступая назад, к самому краю пристани, выхватил засапожный нож.

– Ах, ты ж… – Не помня себя, Никишка кинулся на злодея, а тот, начавши было тыкать перед собой ножом, попятился и вдруг нелепо взмахнул руками.

Причальный брус был мокрый, ступив на него, пьяный оскользнулся и, не удержавшись, свалился в воду. Никишка подскочил ближе и заглянул через край. Какое-то время парень ждал, не выплывет ли пьянчужка. Но того не было видно. Никишка ещё довольно долго крутил головой во все стороны, но потом запоздалый хмель ударил ему в голову, и он тупо уставился на вившиеся вокруг вбитых в дно свай мелкие водовороты…

* * *

После симбирского разгрома казаки увезли раненого атамана на Дон в Кагальницкий городок, который пока что больше напоминал приспособленный к зимовке укреплённый лагерь. Правда, его уже окружал частокол, имелись охраняемые ворота, сторожевые вежи и даже пороховая башня. Вот только жили здесь казаки ещё не в домах, а в землянках.

Тут, в Кагальнике, у Разина тоже была своя землянка, но, само собой, гораздо просторнее, с деревянным полом и обстановкой, обычной для зажиточного казачьего дома. Здесь, под неусыпным надзором лекаря, атаман и отлёживался, помалу выздоравливая после нанесённых ему под Симбирском ран.

Сюда, в разинскую землянку, частенько заходили его есаулы, первым делом справлявшиеся о здоровье атамана. Уже потом они рассказывали, что делается на Дону да в Поволжье, и порой жёстко корили Степана за то, что тот, как простой казак, полез в сечу отбивать захваченные стрельцами пушки.

Такие укоры Разин выслушивал молча. Он и сам понимал: не получи он тогда сабельный удар по голове, можно было всё повернуть по-другому. И хотя без пушек рассчитывать на победу не приходилось, но, во всяком случае, можно было отступить в порядке, избежавши разгрома.

В этом Разина убеждали и приходившие отовсюду вести. Засевший в Арзамасе князь Долгорукий рассылал по округе дворянские команды для усмирения бунтовщиков, а те, соорудив засеки, упорно оборонялись и порой нападали сами. К тому же отряды «четырёх атаманов», которых Разин ещё раньше отправил в верховья Волги, действовали успешно, и было неясно, кто возьмёт верх.

Поэтому, едва встав на ноги, Разин сразу замыслил новый, теперь уже зимний, поход. Но для такого дела нужно были собрать припасы, а их достаточно имелось в Черкассах, где засевшие там низовые казаки к тому же ждали прихода очередного царского хлебного обоза.

Чтобы заполучить хлеб, надо было или приступом взять Черкассы, или как-то договориться с домовитыми казаками. Едва прознав, что у тамошних верховодов начался разброд, Разин пригласил самого солидного из них, Корнилу, к себе в Кагальник. Тот дал согласие, и сейчас атаман ждал прибытия гостей.

Перед самым вечером в разинскую землянку прибежал стороживший ворота городка казак и сообщил:

– Корнил со своими людьми здесь!

– Добро, – кивнул атаман и, поскольку в землянке уже начинало заметно темнеть, приказал зажечь свечи.

Корнил, его есаулы и есаулы Разина пришли все вместе. Увидев богато убранный стол, освещённый сразу шестью пятисвечниками, Корнил, приветствуя атамана, не удержался и восхищённо покрутил головой. Заметив это, Разин только улыбнулся, радушно пригласив гостей садиться и «быть без чинов».

Поначалу кагальницкие и черкасские казаки держались настороженно, но после первых заздравных чар хмель взял своё, и языки понемногу развязались. Тогда и Разин, вроде бы просто так, спросил сидевшего рядом с ним Корнила:

– У вас там, в Черкасске, как?..

Прежде чем ответить, Корнил хлебнул из кубка и только потом сказал:

– А что там… Стережёмся: азовцы и крымцы рядом…

– Оно, конечно, так, – согласился Разин и поинтересовался: – Царский-то обоз с хлебом когда будет?

– Ждём, – коротко ответил Корнил.

– А ну как царь вместе с хлебным обозом своих воевод пришлёт, чтоб с казачьей волей покончить? – Разин испытывающе посмотрел на Корнила и закончил: – Вон гетман войска Запорожского Многогрешный совсем под его началом ходит…

– Я так гадаю: покуда на Волге да у инородцев идёт воровство, у нас царского хлеба не будет. – Корнил как-то странно покосился на Разина.

Такой неожиданно резкий ответ насторожил было атамана. Однако уже немало выпивший Корнил заметно начал хмелеть, а значит, мог сказать нечто потаённое, и тогда Разин заявил прямо:

– А я гадаю: пришло время с осадных житниц замки сбивать. Пора казакам нашим покончить с раздором и, ставши воедино, походом на Москву выступить.

Услыхав такое, Корнил насупился, долго молчал, а потом, в который раз отхлебнув из кубка, уклончиво возразил:

– Так зима ж на подходе, Степан Тимофеевич, а зимой большие переходы тяжко делать, да и коням, почитай, бескормица…

Ответ, похоже, обнадёживал, и Разин с жаром принялся убеждать Корнила:

– Вот в этом-то вся соль. Зимой казачьего похода на Москве никак не ждут, а ежели мы нежданно ударим, то наш верх будет…

Внезапно снаружи донёсся какой-то шум и сполошные крики. Разин вскинулся, и тут в землянку влетел казак.

– Атаман, черкасские в городок ворвались!.. Оружные!.. Наши с ними у пороховой башни бьются!

Оттолкнув кинувшегося на него Корнила, Разин выскочил из-за стола и бросился к двери. Видимо, ждавшие этого черкасцы тут же сорвались с места, но бывшие начеку разинские есаулы сами кинулись на них. В завязавшейся свалке рвавшегося к выходу атамана треснули по голове чем-то тяжёлым, после чего он рухнул, как подкошенный, на деревянный пол землянки…

Потерявший сознание Разин уже не мог видеть, как навалившиеся скопом черкасцы сумели одолеть его отчаянно дравшихся есаулов, а потом, на всякий случай связав атамана, выволокли пленника из землянки, взвалили, как куль, поперёк седла и, кроясь от возможной погони кагальницких, поскакали в Черкасск, чтобы уже оттуда слать покаянную грамоту царю.

По дороге, из-за помутнения в голове, схваченный атаман так толком и не очнулся, окончательно придя в себя только в притворе черкасской церкви, где его, как собаку, посадили на цепь, приковав к стене. Мимо шли прихожане, во все глаза пялясь на пленника, и многие из них, поверив россказням, гулявшим по Понизовью, крестились, считая, что Разин – опасный колдун…

* * *

Царь Алексей Михайлович, уединившись в своём кабинете, сидел на золочёном креслице и размышлял. Вообще-то Тишайший был доволен. Князь Долгорукий разогнал воровские шайки, надо полагать, надолго отбив охоту у тамошнего люда да и у всяких инородцев бунтовать. Конечно, князенька крут на расправу, но с этими смутьянами иначе нельзя. Чуть попустишь, они, того и гляди, своим воровством и всю державу загубить сподобятся.

Алексею Михайловичу к месту припомнились слова, сказанные на смотру генералом Касоговым, и он улыбнулся в бороду. Прав, ох как прав был умница генерал, заявивший тогда, что для подавления взбунтовавшейся черни ничего лучше дворянского ополчения нет.

Опять же, после жестокого разгрома Стенькиных ватаг заворовавшиеся донские казаки надолго смирятся и служить будут, как сейчас служит войско Запорожское. Известно, воровства и там хватает, но на Украине гетман держит власть твёрдо, зато у донцов розбрат, и низовские черкасы бьют разинцев, а самого воровского атамана, надо полагать, уже везут в Москву.

Тишайший был извещён, что верные ему понизовики, учинив нападение на Кагальницкий городок, схватили главного заводилу, а потом держали его на цепи до тех пор, пока патриарх Иосааф Великим постом в Успенском соборе не предал анафеме вора и безбожника Стеньку Разина.

Вспомнив об этом, Тишайший облегчённо вздохнул и снова подумал о Касогове. Конечно, генералу малость не повезло, и воровского атамана взяли сами казаки, а вот мысли у генерала стоящие. Теперь, когда с разинским бунтом покончено, пришло время заняться постройкой флота и, учинив задуманную генералом диверсию под Азовом, получить свободный выход к морю.

Алексей Михайлович встал с креслица, прошёлся по кабинету и склонился над разложенным на столе Большим Чертежом. Карта ясно показывала нанесённую на ней тянувшуюся от Изюма цепочку крепостей, сменившую былые засеки, которые накрепко теперь закрывали крымцам выход к Московии.

Это там начиналась вожделенная дорога к плодородным землям Дикого поля, сулившая прямой путь к побережью. Да, опираясь на эти крепости, можно было заготовить припасы, собрать войско и, заняв Лукоморье, обезопасить южные пределы державы от всяких напастей…

Алексей Михайлович было задумался, но его отвлёк царский постельничий Фёдор Ртищев. Негромко постучав, он вошёл в кабинет и на правах самого доверенного человека с доброй улыбкой спросил:

– Почто затворился, государь?

– Думаю, Фёдор, думаю… – Царь показал постельничему на обитый бархатом столец[118].

– Нужное дело, – согласился Ртищев и сел.

Ровесник Алексея Михайловича, выросший вместе с ним, он всегда и во всём старался помочь государю. Миролюбивый и доброжелательный, ладивший со всеми Ртищев, ежедневно пребывая во дворце, помимо исполнения своих прямых обязанностей постельничего по мере надобности занимался и другими делами. Так, ему приходилось то управлять приказами, то выполнять дипломатические поручения, а то и просто советовать, как что-либо сделать или улучшить для пользы дела.

Вот и сейчас, после несколько затянувшегося молчания, царь подозвал Ртищева к столу и, положив руку на Большой Чертёж, сказал:

– Ты посмотри-ка, Фёдор. Вот тут наши северные пределы, а тут южные, – Алексей Михайлович провёл рукой по карте и спросил: – Смекаешь, о чём я?

– Чего ж не смекнуть? – Ртищев сочувственно вздохнул. – На юге у нас завсегда через татар неспокойно, да и на севере всякое быть может.

– Вот и я о том… – Алексей Михайлович вгляделся в карту. – Понимаешь, Фёдор, Архангельский воевода доносит: иноземцы свободные пути промеж льдов тамошних искали. Однако воевода своих людей тоже посылал и уверяет, что такового прохода нет. Вдобавок есть сведения, что голландский географ Витсен, заполучив копию Большого Чертежа, сделал вывод: Северным морем до Китая дойти нельзя.

– Оно и хорошо, – взялся успокаивать царя Ртищев. – Соловки, крепость знатная, а что до монашьего непослуху, гадаю, стрельцы там не напрасно бдят…

– Так-то оно так, – согласился Алексей Михайлович. – Я и в Архангельске повелел добрую крепость строить, но тут, Фёдор, другое…

– Что, государь? – спросил Ртищев.

– Мангазея, Фёдор… – нахмурился царь.

– А что Мангазея? – удивился Ртищев. – Она ж не на морском берегу…

– Зато на реке, – Алексей Михайлович упёрся пальцем в изображённое на карте устье Таза. – Сюда этим летом голландский корабль подходил. Путь на Мангазею искал. Воевода Мангазейский всполошился, заставу сторожевую до ледостава держал…

– Вот даже как… – Ртищев подумал и заключил: – Выходит, иноземцы не иначе как на соболиный промысел зарятся…

– Не знаю, – покачал головой царь. – Тот же воевода жаловался, что мало соболя стало…

Стоя у стола, Ртищев долго вглядывался в лежавший перед ним Большой Чертёж, а потом начал размышлять вслух:

– Ежели всё так и есть, то выходит, иноземцы прямые подходы к богатым местам ищут, но только с моря там не иначе все места голые…

– Это верно, – оживился царь. – Мне Дежнёв рассказывал, и путей там никаких, окромя рек, нету, да и перезимовать тяжко.

– Вот они, судя по всему, на обжитые места и норовят выйти, чтоб заместо Китая там сесть, – заключил Ртищев.

– Так что ж получается? – Царь поглядел на Ртищева. – Стрельцов и туда слать?

– Можно и стрельцов… – не особо уверенно согласился Ртищев и неожиданно предложил: – Полагаю, Мангазею[119] проще срыть вовсе. Чтоб у всяких там открывателей искуса не было. А новый город лучше на другой реке ставить, только чтоб там соболь был да дорога доступная…

– И куда, по-твоему, перенести лучше? – спросил царь.

– Да хоть бы сюда. – Ртищев повёл пальцем по карте на восток от Мангазеи. – И река вроде подходящая. В верховьях тракт Сибирский проходит, и ежели в понизовье город ставить, то по реке что зимой, что летом идти способно…

– Верно, – обрадовался Алексей Михайлович и уже по-деловому закончил: – Надобно воеводе Мангазейскому наказ слать. Пускай людишек к этой реке шлёт.

Ртищев согласно кивнул и принялся так вглядываться в Большой Чертёж, словно с одной его помощью можно было сыскать заповедное место…

* * *

Три полных собачьих упряжки везли тяжелогружёные нарты по едва заметной тропе. Местами разросшиеся деревья мешали проезду, и тогда ехавшие на нартах люди слезали, чтобы помочь собакам одолеть узость. Этих людей было трое. Проводник Савоська сидел на передних нартах, а за ним, на двух других, ехали давние приятели и компаньоны: сиделец Евсей Носков да затынщик Томило Пушник.

В одном месте нарты Евсея с разгона ударились о корневище, и Савоська, закончив осмотр, покачал головой:

– Однако чинить надо…

Пока охотник с помощью сыромятного ремня ладил расшатавшийся копыл, стоявший рядом Евсей спросил у присевшего на нарты Томилы Пушника:

– Как думаешь, зачем воевода нас в эти края отправил?

– Сам знаешь зачем, – отмахнулся Томило. – Сколько раз было переговорено… Соболиные ловы проведать надо.

– Ну да! – возразил Евсей. – Воевода поначалу про ловы всё толковал да про руду всякую, а как выезжали, отчего-то о Большой реке вспомнил…

Отправляя их, Беклемишев и впрямь повёл себя странно. Если по первости всё упиралось лишь в соболиные ловы, то когда окончательно собрались уже по зимнему пути ехать, воевода потребовал, чтоб они обязательно добрались до Большой реки и вдобавок постарались выведать, есть ли туда какие дороги.

Когда Томило спросил про Большую реку у, как всегда, заявившегося в срок Савоськи, оказалось, что охотник о ней кое-что знал. Однако стать для затынщика проводником тунгус согласился только после долгих уговоров, да и то больше с помощью щедрых подарков, имевших в глазах самояди немалую ценность.

Впрочем, такое поведение охотника не удивило ни Евсея, ни Томилу. Ясное дело, в тех краях, куда их посылал воевода, вероятно, соболя ещё хватало, и Савоська, конечно же, никак не желал показывать путь в богатые охотничьи угодья, где, судя по всему, сам уже неоднократно бывал.

Зато когда несговорчивого поначалу охотника таки уломали, дальше всё пошло, как по маслу. Савоська раздобыл и пригнал на воеводский двор отличные собачьи упряжки, перед дальней дорогой осмотрел нарты, а когда Евсей с Томилой показали ему то, что собрались взять с собой, он всё сложил на нарты и увязал.

И вообще, уже за первые дни пути Евсей с Томилой поняли, каким бесценным помощником оказался Савоська. Он, как никто другой, умел находить дорогу в лесу, подбирать удобное место для ночлега и разжигать костёр, который мог гореть всю ночь, давая тепло усталым путникам.

Вот и сейчас, закончив ладить повреждённые нарты, охотник выдернул из снега остол, удерживавший собак на месте, крикнул смышлёному кудлатому вожаку:

– Поть, поть!.. – И все три упряжки цугом покатили закручивавшейся между деревьев лесной тропой.

На речной берег путники выехали как-то незаметно. Сначала поредели деревья, а потом упряжки встали над крутым заснеженным откосом, и, слезши с нарт, Савоська показал на широкую ледяную гладь:

– Вот она, Большая река…

Евсей с Томилой остановились рядом с охотником, изумлённо глядя на открывшийся перед ними вид, и обрадованный затынщик подтолкнул сидельца.

– Гляди, и впрямь какая большая… – А потом неожиданно вздохнул: – Ещё б нам пути, что сюда ведут, прознать.

– А чего боле прознавать? – усмехнулся Евсей. – Река, она главный путь и есть.

– Куда главный путь?.. К соболиным ловам? – не понял Томило.

– Эх ты! – укорил товарища Евсей. – По этой реке куда хошь идти можно. Ежели вниз, то к морю, а ежели в верховья, то к обжитым местам.

– Зачем туда, там же соболя нет? – удивился Томило.

– Да что соболь! – фыркнул Евсей. – Я вот уразумел, отчего нас воевода в такие заповедные места послал. Не иначе как где-то здесь острог ставить намерился…

– Ну ежели так, то, значит, добрались, – обрадовался Томило и повернулся к Савоське. – Слышь, тут место подходящее, чтоб перед обратной дорогой передохнуть, есть?

– Есть, хорошее место есть, – заверил Савоська и пошёл к нартам.

Хорошее место оказалось самоедским стойбищем. На лесной прогалине полукругом стояло два десятка чумов, и над каждым вился дымок. Собаки, учуявшие жильё, дружно рванули, но понаторевшие за долгий путь ездоки ловко остановили упряжки в самом центре стойбища. Местные обитатели немедленно повылезали из своих чумов и как-то сразу разделились. Женщины с детьми, во все глаза пялясь на приезжих, жались у входов, а мужчины, наоборот, подойдя ближе, окружили Савоську и, радостно улыбаясь, залопотали по-своему.

Через малое время посреди стойбища развернулся торг. Томило выкладывал привезённый товар, а Евсей, поднаторевший в общении с самоедами ещё на воеводском дворе, кое-как объясняясь жестами, назначал цену и поштучно менял изделия на соболиные шкурки. За железный нож самоеды давали сразу семь хвостов, за топор восемь, а чтоб заполучить медный котелок, покупатель доверху набивал его соболями. При этом самоеды, лопоча промеж себя, радостно улыбались и хитро поглядывали то на затынщика, достававшего товар, то на сидельца, бравшего шкурки.

Когда столь выгодный торг кончился и гостей, пригласив в чум, усадили на самое почётное место напротив входа, Томило негромко спросил у Евсея:

– Слышь, чего они радовались-то так? Цена ж у нас ого-го какая…

– Дураками нас посчитали, – малость понимавший местное наречие растолмачил Евсей. – Уверены, что мы, почитай, им задаром товар отдали…

Он хотел ещё что-то сказать, но тут миловидная самоедка принесла гостям мороженую строганину, и Евсей уставился на хозяйку.

– Что, загляделся? – пошутил Томило.

– Ты лучше на её амулет посмотри. – Евсей ткнул затынщика кулаком в бок. – Это ж мы не токмо про соболей воеводе доложить сможем… Помнишь, он нам всё толковал, чтоб мы и чего другого тоже высмотрели…

Томило пригляделся – и остолбенел. С шеи самоедки, болтаясь на узорно плетёном ремешке, свешивался золотой самородок…

Примечания

1

«Большой Чертёж Сибирской земле» – в лето 1667 г. по указу великого государя в Тобольске учинён географством стольника Годунова чертёж Тобольску и окрестным сибирским градам, землям и селениям.

2

«Роспись против чертежу Сибирской земле» – непременное текстовое приложение к картам той поры, которое дополняло и расшифровывало географическое изображение, составляя вместе с ним единый документ.

3

Пояснения в рамочках на полях карты.

4

Поморское судно.

5

Шпицберген.

6

На восток.

7

Бархатом.

8

Русских людей.

9

Кол для торможения.

10

Соболиных шкурок.

11

Охрана царя.

12

Ремень, к которому подвешивались готовые заряды.

13

Артиллерии.

14

Килограмм.

15

Воин с затынной пищалью, обороняющий участок городской стены.

16

Ртищев Ф. М. (1625–1673) – постельничий, который мог оказывать на царя большое влияние, был миротворцем при дворе и всегда шёл навстречу обновительной деятельности. Для престарелых Ртищев содержал за свой счёт богадельню.

17

Ордын-Нащокин А. Л. (1605–1680). За заключение Андрусовского перемирия жалован в бояре и назначен главой Посольского приказа. Создатель Новоторгового устава, регламентировавшего торговлю с иностранцами.

18

Андрусовское перемирие (1667 г.). После четырёх лет переговоров заключён договор между Россией и Речью Посполитой, завершивший Украинскую войну, в результате которой Польша отказалась от Левобережной Украины.

19

Мыс.

20

Мангазея – город на реке Таз. Основан в 1601 г. с целью упорядочить сбор ясака. Осенью из Архангельска прибывали кочи, и начинался меховой торг. В 1619 г., чтобы не допустить сюда иноземцев, царь морской путь запретил.

21

Верфь.

22

Мизинные люди – беднота.

23

Запрет на кулачные бои.

24

Быстрей (польск.).

25

Орудие на вертлюге.

26

Больших, сидящих на мели льдин.

27

Мелкое место.

28

Временные солдаты.

29

Транспортное судёнышко.

30

Небольшое судно для промысла у кромки льда.

31

Ярыга – мелкий служака.

32

Парус на бугшприте.

33

Вместе.

34

Конотоп. В 1659 г. царское войско осаждает этот город. Запорожцы в союзе с татарами напали на московитов и тут же начали отступать. Отряд князя Пожарского погнался за ними, но попал в засаду, был прижат к реке и полностью уничтожен.

35

В 1660 г. сын Ордын-Нащокина, наслушавшийся своих иностранных учителей, сбежал в Западную Европу. В европейское общество он не вписался, скитался там нищим и, как блудный сын, вернулся домой.

36

В 1662 г. в Москве вспыхнул бунт, вызванный выпуском, в связи с нехваткой серебра, медных денег. Это было восстание низов против повышения налогов и обесценивающихся по сравнению с серебром медных денег.

37

Став в 1667 г. предводителем казаков, Степан Разин с двухтысячным отрядом пошёл «за зипунами» и перекрыл торговый путь по Волге. Это и привело к столкновению с царскими войсками, а затем к восстанию казачьей голытьбы.

38

Никон (1605–1681) – патриарх. Сторонник церковной централизации, унификации церковных обрядов, исправления ошибок в церковных книгах и богослужении. Стремился быть независимым от царской власти, что вызвало царскую опалу.

39

Московский собор 1654 г. – поместный собор под председательством царя и патриарха Никона. Целью собора была унификация обрядов и чинов согласно практике церквей, правка церковных книг по греческим образцам и троеперстие.

40

Раскол – религиозное движение, направленное против реформ патриарха Никона. Раскольники не признавали новых обрядов и, отколовшись от правительственной православной церкви, стояли за двуперстное сложение вместо трёхперстного.

41

Голландское торговое судно.

42

Ромодановский Григорий – первый русский генерал. Выделился во время Украинской войны. Организатор обороны южных границ. В войне с Турцией возглавил все боеспособные части. Организатор и активный проводник военной реформы.

43

Валиессарский договор со Швецией 1658 г. Стремясь получить выход к Балтийскому морю, долго проводивший переговоры боярин Ордын-Нащокин сумел закрепить за Московией взятую у Швеции восточную часть Лифляндии.

44

Касогов – русский генерал. В 1663 г. сжёг крепость Перекоп. В 1672 г. взял штурмом Азов. В 1674 г. руководил постройкой флота под Воронежем. Этот флот наносил удары по турецким крепостям на берегах Чёрного и Азовского морей.

45

Кравков в 1658 г. начал службу в рейтарском полку. В 1660–1670 гг. формирует московский гвардейский полк Кравкова, он же – Бутырский, за что ему был дан чин генерала. Отличился при обороне Чигирина, отбив все турецкие атаки.

46

Ертаул – название временного формирования для похода и боя (в военное время) в войске Руси. Выдвигался вперёд по движению войска в походе с целью ограждения основных сил от разведки противника или его внезапного нападения как передовая или головная охрана войск в XVI и частично в XVII веках.

47

Фитильный замок.

48

Так голландцы прозвали кремнёвый замок, получивший распространение в воровских шайках.

49

Соловецкий монастырь – пограничная крепость на острове Белого моря. Развитое промысловое хозяйство. Его монахи воспротивились реформам Никона. Монастырь был осаждён царским войском и взят штурмом только в 1676 г.

50

Орудия.

51

Лигарид, грек. В 1662 г. был приглашён Никоном в Москву для участия в церковных реформах. Во время распри между Никоном и царём принял сторону царя, посоветовавши тому для суда над Никоном призвать восточных патриархов.

52

Тёплая безрукавка.

53

Головной убор.

54

Свидетель.

55

Гладкий.

56

Чёрт побери!

57

Смотровая площадка на верхушке мачты.

58

В Приказе «ведают и делают дела всякие царские, тайные и явные». Устроен тот приказ для того, чтобы «его царская мысль и дела исполнялись по его хотению, а бояре и думные люди про то ничего бы не ведали».

59

Щекочихин – подьячий Посольского приказа. Был осведомителем шведского комиссара в Москве. По причине неурядиц службы сбежал в Польшу, оттуда в Любек, а потом в Нарву. Там его выследили московиты, и он удрал в Швецию.

60

Лазутчиком.

61

Европейские монархи обсуждали проекты вторжения в Сибирь. Корабли Голландии, Швеции, Англии шли к арктическому побережью России, и потому Большой Чертёж очень интересовал иноземных «гостей».

62

Строго ориентированный мореходный знак.

63

Подводный камень над которым нет буруна.

64

Мыс.

65

Прибор для определения высоты светил.

66

Поперечная планка градштока.

67

Крутой берег не у самой воды.

68

Бивни от погибших моржей.

69

Коричневые кафтаны.

70

Проторенный путь татарских набегов.

71

Инженер.

72

Сторожевые вышки.

73

Изюмский городок – крепость для контроля за Изюмскою сакмой, основной дорогой татарских набегов. Крепости засечной линии охраняли порубежье Московии, а бывшая там засечная стража высылала «сторожей» в поле.

74

Наезд.

75

Имущество.

76

Усадьбу.

77

Пусть пан посидит тут, а позже его проводят (польск.).

78

Пусть пан идёт за мной (польск.).

79

Кормщика на корабль!

80

Турецким военачальником.

81

Татарский военачальник.

82

Здание дворцового типа.

83

Любимый.

84

Тоска.

85

Сердечный.

86

Крышей из дощечек.

87

Что ещё ждёшь?.. Ну жди, жди…

88

Слышал.

89

Слугу.

90

Иди.

91

Да что тут говорить.

92

Переводчика.

93

Тевтонская крепость.

94

Места рыбьей зимовки.

95

Страж у ворот.

96

Барбет – защитное сооружение вокруг артиллерийского орудия.

97

Кёнигсберга.

98

Птичье крыло.

99

Кто это?

100

Береговой лёд.

101

Ты только выздоравливай, любимая. Прошу, только выздоравливай (укр.).

102

Рассудок.

103

Писец, писавший бумаги за плату.

104

Прудом.

105

Подвижная башня.

106

Тугие связки хвороста.

107

Сумка для ружейных припасов.

108

Попона с нашитыми на неё железными пластинами.

109

Шлем турецкого типа.

110

Стёганый кафтан с подбивкой из кудели и гвоздей.

111

Кольчуги с железными пластинами.

112

Флажки.

113

Колчаны.

114

Эскадрон.

115

Флейтисты.

116

Сын царя Алексея Михайловича, тоже Алексей, умерший молодым в 1670 г. Его кончиной воспользовался Стенька Разин, распустив везде слух, что царевич, бежавший от жестокости царя и боярских происков, находится в казачьем войске.

117

Косноязычный.

118

Особый табурет, предложить его – большая честь.

119

Из-за опасности проникновения иноземцев, трудностей по доставке продовольствия, а также в связи с оскудением соболиного промысла было принято решение, и в 1672 г. вышел указ царя об упразднении города.

Content

Николай Дмитриев
Карта царя Алексея

Примечания