Вера Евгеньевна Огнева

Кольца Джудекки

ПРОЛОГ

На мосту Илья всегда прибавлял шагу, и каждый раз, стараясь быстрее проскочить неприятный участок, отчетливо понимал: психует. Люди шли себе спокойно и даже внимания не обращали на низенькое ограждение, — как раз перевернуться на ту сторону и уйти головой в мутную, завивающуюся водоворотами, воду, — а он торопился так, что мелькали и сливались тускло-голубые, покрытые коркой пыли столбики перил. Какой-нибудь праздный созерцатель, глазеющий с моста в мутную бездну, непременно вызывал у Ильи суицидальные ассоциации. И не мудрено: раз, примерно в год сюда обязательно забредал настоящий самоубийца. Все остальные мосты в черте города имели высокие перила. Намучаешься, пока перелезешь, а там, глядь, порыв прошел — корячься назад, аккурат в руки набежавшей милиции. Этот же мост проектировал человеколюбец, либо полный дурак.

Сегодня Илья шел медленно. Под ногами хороводились фантики, обертки от «Твиксов» всех пород, резинки жевательной и резинки иного назначения, коробки и коробочки, сплющенные банки из-под пива. К обочине под тротуар набило целый слой. Сложись он в археологическую страту, историки будущего по нему легко угадают, как тут жили-поживали, пили, ели, любили. Нет, пожалуй, «любить» — термин из прошлого или даже позапрошлого века. Сейчас говорят: «заниматься любовью». Очень правильно говорят. Любовь это когда: тяжесть ожидания и муки, и труд достижения, и постижение, и сопротивление. Потом бы радость еще пережить или облом. А заниматься любовью — это как урок: отзанимался и забыл. А если не очень тянет, можно и прогулять.

Возраст, наверное. Вон же стоят, целуются, расцепиться не могут. А когда ты в последний раз целовал женщину на мосту, да еще на закате? Прыщавый влюбленный девушку, между прочим, уже так перегнул, не опрокинулись бы.

Велика все же сила любви. Даже если ты случайный наблюдатель. Немного отпустило. Скопившаяся в душе мусорная куча, стала меньше, подравнялась, пышности в ней, явно, убавилось. Так глядишь: утрясется, осядет и тоже превратится в культурный слой. Поверх него лягут новые…

Илья огляделся. Просто так, от слабо проклюнувшегося любопытства. Лучше бы не смотрел. По глазам хлестнули лица с одним на всех выражением усталой настороженности — что у алкаша, что у ребенка. Женщина мазнула серым, перламутровым взглядом. Нехороший взгляд. За таким только шагни-зазевайся, и на тебя уже идет охота — ноги бы унесть.

Что потянуло за женским взглядом — хорошо: верный признак выхода из стресса /тупика, пике, кризиса/. Собственно, какой там кризис? Разве — среднего возраста. Это, когда очередной развод прошел как бы мимо, почти не зацепил, а рядовой скандал с молодым главным, — начавшийся с пошлой лести, а завершившийся скрытой угрозой, — выбил из колеи на полдня.

Еще Пронкин умер. Должен был умереть. Там нечем было жить. Умирал долго, по частям, пока не замерло, остановилось, остыло, перестало дышать и двигаться. Пока не оборвалась тонюсенькая, связующая с бытием ниточка. Родственники, разумеется, в ярости. Как же так! Полгода ухаживали. Врачи — вредители… Теперь жди жалобы. Ну, да не в первой. Но все равно — скверно. От того, что умер, хоть и жить было нечем.

Перила кончились. Щербатый тротуар сбежал с моста, оборвался перед «зеброй», а за переходом свернул в узкий каменный переулок. Еще чуть-чуть и — дома. Пусто, тихо. Холодный уют, покинутого ненужной женщиной очага. И ладно. Перемелется. Переживания на данный момент связаны не с фактом распада семьи, а с тем, что надежда на счастливый исход тает, тает. Почти растаяла. Возраст, а что еще? И пришедшая с ним, пустая житейская мудрость.

Илья свернул в узкий проезд-коридор, щелившийся между домами — двум машинам не разъехаться. Тут недавно меняли покрытие. Под ногами тянулась серая, проложенная вплотную к стенам, полоса асфальта, по сторонам — глухие без окон стены, а на высоте шести этажей — еще одна серая полоса — небо.

Сзади загрохотало, забилось многократно отраженное от стен эхо зиловского движка. Илья вжался в стену. Так не зацепит. А если зацепит? По позвоночнику продрало холодом. Приходилось, знаете ли, видеть…

Впереди мелькнуло и закрыло свет. Оттуда тоже донесся скрежет и стук. Илья распластался по стене, беспомощно наблюдая, как к нему с обеих сторон приближаются, не сбавляя скорости две машины.

Они, что, не видят?!!

Его накрыли грохот и волна жара. Как в замедленной съемке надвинулся борт ЗИЛа. У самых ног, проворачиваясь, визжало колесо. Подножка метила, расплющить колени.

Страха не случилось. Не успелось…

Все?

Все!!!

Все…

Сейчас!

…

Но шероховатая стена, в которую вжимался Илья, вдруг потеряла неумолимую, смертельную плотность. Она уже не выталкивала под визжащее колесо, под удар стальной подножки. Показалось, стена его всасывает.

Последним проблеском сознания явился туманный коридор, перегороженный вклинившимся в стену грузовиком.

Прибывший на место аварии наряд ГИБДД, обнаружил лобовое столкновение двух машин. С обеих сторон движение ограничивали запрещающие знаки. Впрочем водитель ЗИЛа, принадлежащего коммунальному хозяйству района, имел право въезда. Пострадал он не сильно: множественные порезы, от разлетевшегося стекла, вывих плеча, да сломанные ребра. Перепуг, конечно, плюс запах перегара с примесью свежака. Водитель Ауди: Аскаров Вахид Омар-оглы — невменяем. Зрачки узкие, сознание спутанное. На локтевых сгибах «дорожки» от инъекций. Пассажир: Мамедзаде Ахмед Мамед-оглы скончался на месте от черепномозговой травмы.

После того как с большими техническими трудностями обе машины были извлечены из переулка, среди кусков штукатурки и железного лома обнаружен кейс с медицинскими документами: истории болезни за период с 1999 по 2002 гг в количестве трех штук; записная книжка, с вложенной в нее карточкой профсоюза медицинских работников на имя Донковича Ильи Николаевича сорока четырех лет; медицинский страховой полис на то же имя. Кроме того, в кейсе обнаружены сигареты «Данхил», зажигалка одноразовая, карандаш.

Откуда взялся кейс не установлено. Водители обеих машин: Гостарев И. Г. и Аскаров В.О. - допрошенный в последствии — заявили, что никого в переулке не видели. По месту работы и по месту жительства владелец кейса, Донкович И.Н. 44 лет, не обнаружен. Возбуждено уголовное дело по факту исчезновения человека.

Глава 1

После сна остается память о сновидении. После потери сознание — ощущение, пережитой дурноты. Даже после глубокого наркоза остаются какие-то воспоминания. В любом случае сохраняется протяженность времени, непрерывность бытия.

Сейчас не было ничего. Пунктиром: реальность — разрыв — реальность. Мысль начала работать с многоточия; поставленного там, в смертельном коридоре:

«Все? Все! Все…»

Оказывается — не все!

Лежать было неудобно. Рука подвернулась и онемела. Одеревенели мышцы. Когда Илья попытался шевельнуться, забегали мурашки. Хорошо в народе говорится: «мурашки». Когда вывалился из полной неподвижности, из смерти /смерти?/ или полусмерти и только-только начал оживать, очувствоваться… А тут — мурашки. И ты уже не один. А лежит он, — сообразил Илья, — не на постели, не в родной, например, реанимации Первой градской, да и ни в какой другой, похоже. Под щекой — холодная, каменная, поверхность, припорошенная мусором, да гладкие сучки-палочки. Они такими становятся, когда долго пребывают на воздухе. Кора сходит, остается почти лаковая серая, без пор древесина.

Категорически не хотелось открывать глаза. Илья вытянул полуонемевшей рукой сучек из-под щеки, смахнув заодно пыль-мусор. Кожа ощутила гладкую, не иначе, мраморную поверхность. Что за место? Он начал мучительно соображать, где мог очутиться. Не на могильной же плите прикорнул ненароком. Вспомнил, что похожими плитами выложена площадка перед памятником Павшим Борцам Революции на центральной площади. Вспомнил, и плотнее прижмуривщись, начал выстраивать логическую цепочку.

Предположим, что столкновение машин, как раз возле зазевавшегося пешехода, прошло для оного более чем счастливо — остался жив. Ну, стресс конечно, транс. Как дошел до площади, — идти то всего — ничего, — не помнит. Дошел. Даже до памятника дотянул. Но сказалось, полученное во время аварии сотрясение мозга — вырубился. И лежит он теперь, сам как павший боец под бетонным революционером с бетонным же стягом в руках.

Однако место вы себе, Илья Николаевич, выбрали не самое спокойное.

Не так давно сторонники белого движения, новоявленные радетели за веру, царя и отечество, пользуясь бурной, многолетней контрреволюцией, отспорили — откупили? — себе пятачок на этой же площади. Там раньше стоял монумент Железному Феликсу. Несгибаемого бойца снесли волной народного гнева, а на его месте воздвигли новый, старый символ. На, покинутом Первым Чекистом постаменте, плечом к плечу встали последние защитники монархии. Красивые, волевые, печальные. Только погоны, на взгляд Ильи — великоваты. У, стоявшего на другом краю площади, памятника Борцам Революции начали собираться красно-коричневые, у этого — бело-коричневые. Задача мэрии сводилась к разруливанию, дабы две эти массы никогда не соприкосались. Получалось не всегда.

Пока Илья размышлял на отвлеченные темы, весь организм очнулся. Даже мурашки ушли. Однако он не торопился вставать, даже глаз не открывал. Хуже того — не хотел их открывать. Внутри, под слоем случайных, лихорадочно мыслей уже зрело. Почти созрело. Ерничая, он только пытался отодвинуть момент истины.

Никакого памятника над ним, скорее всего, и нет. Не похоже место нынешнего пребывания Ильи Николаевича Донковича на центральную площадь. Либо, вымер миллионный город. Не слышно шума машин, человеческих голосов тоже не слышно. Уже ночь? Ни черта! Сквозь плотно зажмуренные веки пробивается свет. И тепло. Очень тепло. В конце октября так не бывает. Рубашка и даже кожаная куртка прилипли к телу. Вегетативная реакция — попытался спастись Илья. И сам себе жестоко отказал: как же! Жарко только сверху, снизу — мерзнет. Оно, все же — мрамор.

Сверху зашелестело. Высоко над головой в кроне дерева запутался ветерок. Но над мраморными плитами, у памятника Борцам — ни одного листочка, только официозные голубые ели далеко по периметру. И сопит кто-то живой рядом. Сопит и кожей поскрипывает.

Вдруг стало нестерпимо страшно. Сознание одномоментно и неудержимо ухнуло в ужас, в тошнотворную жуть на грани умопомрачения. А набатный глас внутри повторял и повторял:

— Все! Значит — все! Свершилось… На ТОЙ СТОРОНЕ, значит, тоже — есть!

Что есть? Мрамор? Солнечный свет? Мусор под пальцами?

Интеллект сугубого материалиста засбоил. Оно и понятно Илья в жизни не встречал никаких мистических, либо трансцендентальных заморочек; не верил ни гадалкам, ни колдунам-экстрасенсам, ни чокнутым уфологам. Однако: руки-то щупали, ухо-то слышало. А в голове оно не укладывалось.

Пора было открывать глаза.

Еще чуть-чуть. Еще капельку. Как в детстве, когда не дали доспать, когда подняли, а ты еще ловишь такой ускользающий, такой хороший сон.

Еще капельку…

Над ним вяло шевелились узкие, заостренные, зубчатые по краям листья. Южного вида дерево широко раскинуло густую темную крону. Выше — белесое небо. Плотные, без прорех, слоистые облака застелили солнце. Но густой влажный воздух с привкусом большой воды все равно давит жарой.

Лучше бы так и пялился в небо. Стоило напрягаться, поднимать голову! Одного взгляда хватило, чтобы в панике бумкнуть затылком о мрамор. За бортиком обширной каменной лохани, в которой лежал Илья, бугрилась гладкими горбушками старая брусчатка. За ней теснились, налезая на соседей углами, дома. Круглую площадь замыкал ряд неровных в три, четыре этажа строений, торчавших как гнилые зубы в ощеренном рту. Никаких архитектурных изысков, просто коробки с черными окнами без переплетов и стекол. И с первого взгляда понятно: не родные. В том смысле, что не свои — чужие.

Он — по ТУ сторону?

Да нет же! Там кущи и херувимы, либо сковорода, огонь и рогатый истопник.

Ага! Это кто сказал? Кто вернулся? Выдумали — попугать себя и других, либо обнадежить. А оно — вот оно: небо, воздух, дерево, дома. И все чужое. Чуждое. Воздух, небо, дома и херувим в широких кожаных штанах и такой же безрукавке на голое тело. Байкер? Бородища веником. На голове — плоская железная кастрюлька. В руках — палка… Господи помоги! Не палка — копье.

Илья лихорадочно обернулся. За спиной вертикально возвышалась гладкая, вся в коричневых прожилках плита, посередине которой, торчал зеленый от древности, медный рожок водослива. Не ко времени, мелькнула ассоциация: Венгрия, Будапешт, Пост Аквинкум, старый римский колодец. Рука сама потянулась. Под пальцами оказался прохладный, волгло-«жирный» мрамор, припорошенный серой пылью.

Так бы и лежать, а еще лучше опять прижмурится и не глядеть, не ощущать, не осознавать, отгородится. Но над головой прогудело:

— Да че же вы все каменюку щупаете? Нет, чтобы сразу спросить: где мол, что мол? Нет, каменюку лапают, будто она ответит. Однако вставай, добрый человек, на спрос пойдем. Тока ты не беги. А то бывает, подхватится проявленец и — бежать. А че у нас бегать? Некуда тута. Попадешь в Игнатовку или, хуже того, в Крюковку. А там — ой-ей! У нас поспрашивают, да отпустят. А там…

Байкер-металлист гудел спокойно, даже участливо: мы, мол, тут живем, добрый человек, и ты жить будешь.

Раздвоившись, сознанием на созерцание древнеримского артефакта и вербальный контакт, Илья чуть успокоился и решил обернуться.

Хрена вам — байкер! Латник-колъчужник. На куртке кованые бляхи, в руках копье. Бородища до глаз. Глазки маленькие, хитроватые, но сочувственные.

— Где я? — язык заплетался, руки, на которые попытался опереться, дрожали. Илья на всякий случай привалился к плите, после чего, повторил более внятно:

— Где я?

— Город Дит.

— Тот самый?

— Тот не тот, не ведаю. Называется так. А что, почему — неизвестно. Назвали и ладно. Ты идти-то можешь? А то некоторые с увечьями пребывают. Рука, там, нога, голова…

Илья ощупал себя. Вроде ничего не болит. Не болит? А как же борт грузовика? Всмятку должен был растереть, в кровавый мазок по штукатурке. Однако, голова, руки, ноги на месте. Он пополз вверх, опираясь спиной о камень. Ноги тряслись позорно-крупной дрожью. Прошло некоторое время, пока он на них утвердился. Но при попытке перешагнуть, носок ботинка зацепился за бортик. Илья, кувыркнувшись, аккуратно пришел на грудь широкому как плетень «байкеру». В нос шибануло запахом кожи, мочи, пота, земли и тины.

Вместе с запахом опять накатила дурнота. До мельтешения в глазах, до телеэфекта; попросту от невозможности всего происходящего. Только минуту, мгновение назад была слегка опостылевшая, но такая привычная, нормальная жизнь. Грузовик-убийца сейчас показался Илье роднее человека, пахнущего землей и тиной.

Рывок оказался настолько неожиданным и сильным, что страж сплоховал: споткнулся, разжал руки, мало не перелетев, за бортик каменной лохани.

Илья побежал. Замелькали дома. Стена сменилась тусклым просветом. Он юркнул в переулок и наддал. И опять: стены, темные провалы окон, двери… поворот, еще поворот. Бешено колотящееся сердце, отбивало ритм ногам. Легкие хрипели на пределе: вдох, вдох, еще вдох…

Тупик! Илью окружали серые, сложенные, из плохо тесанного камня, стены. Слева чернел старыми досками притвор. Последним усилием, задыхающийся человек, кинул себя на дверь и замер распластанной бабочкой.

А за спиной уже, одышливо, сипел страж. Не сразу нагнал. Трудно гоняться плотному коротышке за длинноногим, жердястым Ильей.

Когда гипоксическая чернота немного рассеялась, взгляд наткнулся на шляпку гвоздя: широкую, без обязательного рифленого следа промышленного штампа. Рядом еще один. Ковали вручную. Илья потрогал — железо оно и есть железо — и, не оборачиваясь, задал свой самый главный вопрос:

— Я в Аду?

— Эк, куда хватил! — Преследователь повеселел, заперхал. Смеялся так. — Итъ, почти все про Ад-то спрашивают. Да ты не стой, садись вон на приступочку. Бежать-то больше не будешь?

Илья мотнул головой.

— А и не надо. Возьмем заречную Игнатовку или остров Крюковку. Говорил я уже про них. Только там много хуже чем у нас.

— Ты погоди, — перебил Илья стражника, который устроился рядышком на каменной колоде. — Город ваш где? Где находится?

— На земле. А как звать не знаю.

— Кто-нибудь знает?

— Неа.

— Сам ты как сюда попал?

Стражник крякнул, помолчал. Илья сгорбился, в ожидании ответа.

— Мы с отцом в Полоцк шли. Две подводы, людишек человек десять, может больше, не помню уже. Замешкались на болоте. Гать там. Я в сторону от торной дороги отошел. Оборачиваюсь и будто издали вижу: люди мелкие как мураши копошатся. На меня никто не смотрит. Потом пропали. А я тут оказался. Ровно помер и воскрес. Сначала тоже помстилось: в подземном царстве, у Трехглавого. Ан, нет! Солнце светит. У Трехглавого какое солнце? Деревья хоть и не наши, а головами вверх растут. Люди как люди, только разные.

— У вас одинаковые были? — машинально спросил Илья.

— Не так. И у нас конечно: поляне, древляне, полочане, печера, весь, чухна белоглазая. Здесь по другому. Друг друга не понимают. И у нас полянин с хазарином не сговорятся. Так толмача найдут. А здесь речь вроде понятна… а не понятна.

Господи! Что за хренотень навел, Ты, на несчастного раба своего? Понимают, не понимают… а ведь и я не понимаю! То есть каждое слово по отдельности — да. А смысл ускользает.

Следующий вопрос вылетел по инерции:

— Правил у вас кто? Царь, князь, исправник? Армия? Законы?

— Не ведаю что такое армия. А правили: в Киеве Асколъд, в веси у нас отец мой, в Новгороде — не помню. Там только-только нового посадника крикнули.

Перед Ильей была четкая и занимательная как рисунок душевнобольного картина — масса продуманных деталей и полный смысловой абсурд. Дохристианская Русь! Аскольд и Дир, Рюрик где-то на подходе. Или — уже? Не помню. Вещий Олег отмстил неразумным хазарам… а тут я к ним. И что с этим со всем теперь прикажете, делать?!

Жить, робко трепыхнулось тело. «Нет!» - завопил, плавящийся от напряжения мозг. Только вот час назад фантики от презервативов в глаза лезли, тинэйджеры на мосту целовались.

Бежать! Бежать…

В неведомую Игнатовку? В Крюковку?

К старому римскому колодцу! Разлететься о камень, долбануть головой холодную твердь: пусти обратно, под удар бампера.

— Вернуться как? — едва выговорил Илья онемевшими губами.

— На площадь?

— Нет. Туда, откуда пришел.

— Не получится. Камень-то, на котором человек проявляется, даже своротить пытались. Ничего за ним нет. Раньше водяная жила была, да высохла. Не раз его ворочали. Городской совет так приговорил: к камню стражу приставить, чтобы, значит, не допускать разора. То есть, не городской совет, конечно, а нашей слободы.

— Игнатовка, Крюковка. А ваша, как называется?

— Название, эва, много раз менялось. Борисовкой, Пучиной, помню звали, Скуратовкой, потом Томазовкой, Симоновкой, потом много еще как. Однова Ленскими горами нарекли.

— Может Ленинскими?

— Ага, ага. Дитлаг был. Еще Эль…не выговорю. Это, когда ромеи да арабцы один за одним пошли.

— Сейчас-то как зовется?

— Решили по имени слободского головы название давать. Стало быт сейчас — Алмазовка.

За разговором жуть и темная душная пелена немного отпустили. Слегка понужаемый стражем, Илья поднялся. Они двинулись в сторону площади, с которой началась жизнь Ильи Николаевича Донковича /если оно — жизнь/ в городе Дите.

Площадь, по трезвом рассмотрении, оказалась совсем маленькой. Посередине пыльным монументом торчал колодец, в плиты которого стучи, не стучи — бестолку. Оттуда они свернули в широкий пролом между домами, за которым начались щели и повороты. Улочки петляли и загибались до ощущения, что топчешься на одном месте. Илья уже решил, что его специально морочат, когда очередной переулок вывел к перекрестку. Та же брусчатка, тот же скудный городской ландшафт. Но здесь наличествовали люди. Илья остановился. За ним встал страж:

— Осмотрись маленько, только близко не подходи.

— Нельзя?

— В карантине, — слово «байкер» выговорил тщательно как иностранное, непонятное и опасное, — отсидишь, тогда — да. Тогда — пожалуйста И путешествуй, где тебе вздумается. Можешь даже к суседям податься. Тока плохо у них.

Что там за соседи и плохо ли, хорошо ли живут, Илью пока не очень занимало. Озираясь и одновременно отдыхая, — устал таки за короткий путь, — он спросил:

— Карантин для чего?

— Однова чуть город не вымер. Проявился, стало быть, человек с купырьями. Я как раз его принимал. Пока он от меня бегал, — а и все бегают, — пока ловили, да не враз поймали, он через мост в Игнатовку сиганул и в развалины ушел. А когда нагнали, он возьми и помри у нас на руках. Дохтур старый сказывал, что он и бегал-то в беспамятстве. И пошло. Больше полгорода вымерло. С того и повелось, проявленца в карантин сажать.

— Сам-то ты не заболел?

— Заболел. Отлежался. Нас таких по пальцами перечесть можно. Теперь только мы у колодцев дежурим.

— Жалование получаешь? — Донкович слушал, с более чем оправданным, интересом.

— Ага. И жена отдельная. Оружие, опять же.

Замечание про жену несколько обескуражило, но расспрашивать Илья не стал. Факт лег отдельным камешком в не складывающуюся пока мозаику местных нравов.

Держась ближе к домам, они обогнули невеликое пространство площади. По середине раскорячилось толстостенное каменное сооружение: нечто среднее между запущенным городским фонтаном и поилкой для скота. Неопределенного возраста и социального положения женщина, — и женщина ли? — перевесившись через бортик, стирала белье. Рядом сидел мужчина в невероятных обносках, по виду — типичный бомж. Он опустил до невозможности грязные ноги в воду и прижмурился, подставив морщинистое лицо, невидимому солнцу. На женщину бич не обращал никакого внимания, впрочем, как и она на него. Напротив, молчаливой парочки, с уханьем и приговорками плескался восточного вида мужчина весь курчавый как женский лобок. К пробиравшимся под стеной Илье и стражнику группа не проявила никакого интереса.

— А почему у сухого колодца, ну там где я… проявился, людей не видно?

— Не селются. Не хочут. Зараза, которая инхфекция, там сильно погуляла. Дома выжигать пришлось. Да и Сытый Туман рядом. Ушли оттуда люди.

За разговором они миновали открытое пространство и опять углубились в лабиринт переулков, где уже явно и по нарастающей присутствовали следы человеческой жизнедеятельности. Через улочку от дома к дому протянулись веревки, а то и перильца, с висевшими на них, неопрятного вида тряпками, циновками, похожими на водоросли лентами. На одной из веревок болталась целая рубаха. Илья присмотрелся — материал незнакомый: на вид рогожа, но белая как снег. Нечто похожее он видел в турпоездке по Египту, в Каирском институте папируса. Но там лист, изготовленный по всем правилам древнего папирусопроизводства, звенел от сухой жесткости и по цвету напоминал свежую солому. Балахон же тряпично шевелился под ветерком. Илья хотел потрогать. Остановил стражник:

— Нельзя.

— Прости, забыл. Не пойму, что это такое.

— Осока местная. В верховьях речки растет. Вернулся оттуда кто-то. Только там такую одежу выделывают. — И себе под нос, в задумчивости, — Надо же, вернулся. Или посылку передал?

Дальше некоторое время пробирались молчком, пока Илью не начали распирать новые, вполне законные вопросы:

— Сколько ты тут живешь?

— Кто ж знает? В возраст здесь уже вошел.

— А какой год у вас на дворе?

— Не считают тута годов.

Примолкни. Помолчи. Не распускай язык. Дай равнодушию, пропитавшему все кругом, захватить и тебя. Успокойся. Так как, по большому счету, находишься ты, Илюша, на ТОМ СВЕТЕ. И переваривай себе, пожалуйста, полученную полезную информацию особо не вдаваясь. Желательно, конечно, не рехнуться в самом начале, ум сохранить и душевные силы. И то и другое ой как еще пригодится. Взять, хотя бы, состояние некоторой отрешенности в окружающих. Сколько Илья ни крутил головой по сторонам, ответного интереса, да просто любопытства не заметил.

А в лагере щас макароны дают… Телевизор…

По виду местных палестин до техники тут еще не додумались. И страж костноязыкий попался, ничего от него толком не добьешься. Но вопрос Илья таки задал:

— У вас все по-русски говорят? Или есть другие языки? Лингва, мова, лэнгвидж…

— Да понял я. А на каком кому нравится, на том и разговаривает. Есть, которые так и не научатся по-людски. Тараторят по своему.

— А основной язык, государственный?

— У нас в слободе — как мы с тобой говорят. В Игнатовке шпанцев много. Там: донде, сьемпре, амиго, трабахо. В Крюковке же, тьфу — по фене.

— Как? — опешил Илья.

— Язык у них так называется. И понятно вроде, да уж больно срамно.

За разговором, как оказалось — пришли.

— Видишь притвор, где доски черные с клепками? — ткнул стражник в сторону боковой двери. — Не перепутай, в белый не сунься.

Илья взялся за тяжелое медное кольцо. Оно мягко провернулось, и дверь, не скрипнув, подалась. Из темного мрака пахнуло холодком, застоявшейся подвальной сыростью, и опять водорослями.

Проводник слегка подтолкнул в спину. Илья шагнул. Страж протиснулся следом, потянул притвор на себя; тот мягко чмокнув, встал на место.

— Стой тут. Я доложу. Не ходи никуда. Придут за тобой. Только… — Стражник замялся. — Не ерепенься, если что. Тута всяко бывает. Стерпи.

И канул в темноту.

Со света помещение показалось черной ямой. Только чуть погодя проступили контуры: углы, потолок, основание лестницы. Откуда-то сверху проникал, колеблющийся свет. Илья потрогал дверь. Ручки или кольца с этой стороны не нашлось. Только короткая скоба. Подергал — не поддается. Так и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, в темноте и в сутолоке мыслей.

Оно потом конечно накроет. Железный Илья потом еще согнется, скрутится в спазме отчаяния. Или здешняя жизнь / если оно — жизнь/ покажется нормальной, приемлемой, милой? Ни хрена! Это все равно, что оторвать кусок плоти, положить его на блюдо и смотреть: оживет, не оживет, зашевелится, не зашевелится. Философско-гастрономическа аллюзия показалась сейчас вполне уместной.

Чтобы переключиться Илья зажмурил глаза. Перед внутренним взором поплыли лица коллег. Завтра на работе хватятся… Поганкин, по паспорту Головин, — зло съехидничает по случаю. Не любит Ильи. И не надо. Но отсюда даже его противная во всех отношения физиономия показалась родной. Проплыла и канула. Так вот будешь потом собирать по крупицам разные мелочи. И то, что вызывало раздражение и неприятие, из твоего далека станет роднее родного.

За что? Прорвался пустой вопрос. У кого спрашивать? У ТОГО? Невидящий взгляд к темному потолку. А Он, скорее всего, непричем. Происшедшее не похоже на мистический акт, скорее на неведомый физический эффект.

Так и положим. На том и успокоимся. Смерть, в конце концов, тоже просто — физиологический акт. А за ним — как оказалось — Алмазовка. До нее были Ленинские Горы, — с ума сойти! Дитлаг — понятно каждому. Алмазовка, однако! Это кого же так обозвали? Или — фамилия?

Илья почувствовал, что темное ожидание задавило до истерики. Еще чуть и начнет на стены кидаться, рванет вверх по лестнице. Кто там его дожидается? Дракон-людоед? Пес о семи головах? Да хоть черт с вилами!!!

Спасение процокало подкованными каблуками по лестнице и явилось с факелом в руках в момент крайнего отчаяния. Перед, готовым уже заметаться Ильей, встал молодец, удивив, настроившегося на дохристианскую эстетику человека, вполне современным прикидом: галифе, гимнастерочка. Скрипели ремни портупеи. Одежка, разве, чуть отдавала киношным реквизитом. Будто в подвале собрались снимать фильм из довоенной поры.

Темно и нервно, но легкую истеринку в лице молодца Илья таки углядел и тут же насторожился.

Парень сунул факел к самому его лицу, норовя опалить брови, и прокомандовал высоким резким голосом:

— Проявленец! Двигаться за мной на расстоянии пяти ступеней. Ближе — наказание от общественных до очистных. Попытаешься напасть, получишь пулю. Вестник вытащил из кобуры черный, внушительных размеров Смит и Вессон 38 калибра. Барабан ровненько посверкивал патронами. Илья отшатнулся. Явно довольный произведенным эффектом парень развернулся на каблуках и побежал вверх. Илья, не торопясь, главным образом, чтобы не оступиться, пошел следом. Что не спешил — правильно: шагай он быстрее, обязательно налетел бы на вестника. Тот притаился за поворотом лестничного марша. Илья встал, не доходя положенных пят ступеней. Вестник сильно, даже излишне сильно прищурившись, протянул: «Умный, да? Давай шевелись. Отстаешь!» Показалось или нет, что он подосадовал не случившемуся конфликту.

Совсем дико. И странно. И похоже. Как в ментовке: один — добрый, другой — злой. Зачем? Илья внутренне подобрался: мало ли какие изыски местного правосудия ожидают впереди.

Шесть пролетов — третий этаж. Провожатый пропустил Илью в просторный, сводчатый зал, углы которого тонули в густой тени. Окон не видно. Толстая самокованная решетка делила помещение надвое. Илье предстояло пройти в узкую низенькую дверцу. Пролез, сложившись почти пополам. Интересно, такая дверь — разумная предосторожность или издевательство? Пока размышлял, за спиной лязгнуло — заперли проявленца. Провожатый ушел куда-то и факел унес. Ни черта не разглядеть. Ясно только что за решеткой он не один. Лихорадочно блеснули из угла чьи-то глаза. Но человек (если то человек) сидел смирно, даже не сидел — полулежал, привалившись к стене. Илья отвернулся и замер, напрягая слух: зашевелится тот или нет. В углу затаились. Донкович немного расслабился, отметив мимоходом, что стрессовый мысленный сумбур начал отпускать. Сознание переключилось на текущие проблемы. За спиной незнамо кто, а значит, вам, Илья Николаевич, не о чудовищных физических аберрациях надобно думать, не о провалах пространственно-временного континуума — хрен с ним с мирозданием, вывернувшимся наизнанку — а надобно вам быти начеку, чтобы никто сзади не подкрался и не саданул, к примеру, по затылку. Город Дит все-таки.

Перед глазами оказалась решетка. Такую в американских фильмах любят представлять. По сю сторону — стражи порядка и прочие положительные герои, по ту — людоед. Можно сказать, провидческая сцена вспомнилась. В том смысле, что у нас тут, по эту сторону — я - нормальный, законопослушный гражданин, по ту — от доброго волшебника, до того же людоеда. Руки сами потянулись к прутьям. Герой, блин, вестерна.

— Отойди от решетки на три шага, — велел невидимый баритон с той стороны. Не зло прозвучало, но с некоторым хамским напором. Илья не шевельнулся.

— Счет знаешь? — тот же голос.

Узник, наконец, рассмотрел, что вдоль противоположной стены тянется длинный стол, и сидят за ним трое. Трибунал? Не иначе, генетическая память подсказала: тройка, особое совещание. И она же, — память, разумеется, — подтолкнула к совсем ненужному, иррациональному упрямству. Просто, чтобы не уступать чужому давлению.

— Молчание карается наказанием от общественных до очистных, — солидно пробасил другой голос. Его обладатель сидел справа от председателя Трибунала.

— Ты счет знаешь? — повторил свой вопрос председатель.

— Знаю, — нечего ерепениться, одернул себя Илья. В чужом монастыре…

Голоса забубнили, до Ильи доносились только обрывки слов, но через некоторое время о нем вспомнили:

— Отвечай: не разговаривал ли ты, не лобызался ли…и другие контакты… — человек запнулся, будто читал по бумажке, — …по дороге от места проявления; не заходил ли в жилища?

— Говорил со стражником, — покладисто ответил Илья.

— С ним — можно, — объявил бас.

— Имеешь ли болезни, увечья, недостачу руки или ноги? Имеешь ли при себе оружие?

— Нет.

— Отвечай по пунктам!

— Нет. Нет. Нет.

— Непочтение к трибуналу карается наказанием от общественных до очистных, — на всякий случай предупредил председатель.

— Позволю напомнить, коллега, — влез из темноты слева визгливый голос, — Я неоднократно вносил предложение, заменить очистные работы отправкой в отряды.

— Тебе дай волю, всю слободу за Кукуй загонишь, — отозвался председатель.

— Избавьте меня от вашей архаики! Кукуй!

Перебранка, на некоторое время отвлекла от допроса, но, в конце концов, выдохлась. Из темноты прохрипел бас:

— Уразумел, проявленец?

— Нет, — честно признался Илья.

— Ладно, потом растолкуем. Обзовись.

— Вам как, с должностью, титулами, званиями или имени достаточно?

— Иш ты, с титулом! — несколько оживился и даже чуть помягчал голос председателя, не понявшего Донковской шутки, — Титулы у нас не обязательны. Но упомянуть, стоит.

— Протестую! — влез левый заседатель. — Титулы были отменены к употреблению декретом народных комиссаров в одна тысяча девятьсот…

— Да уймись, ты! Комиссар недорезанный. Не знаю я никакого совета, и года такого не было! — председателев баритон звенел раздражением.

— Было! Было!

— НЕ БЫ ЛО!!!

Об Илье опять забыли. Но свару перекрыл бас:

— Прозвание пусть сообщит. ТАМ, — многозначительная пауза, — разберутся.

Спорщики враз притихли.

— Зовут как? — председатель придвинул к себе лист, умакнул перо в чернильницу. Все честь по чести: опись, протокол…

— Донкович Илья Николаевич.

— Годов сколько?

— Сорок четыре.

— Что можешь?

— В каком смысле?

— Какой работой владеешь?

— Врач.

— Лекарь, что ли?

— Можно и так.

— Имеешь ли при себе разные инструменты: ножи, пилы, щипцы, корпию? Имеешь ли травы, коренья, и иные лекарские ингредиенты?

На Илью уже некоторое время, против воли и всякого здравого смысла, накатывала истерическая веселость. Кое-как сдерживаясь, он выдавил:

— Имею авторучку, чтобы записать диагноз и назначения.

— Пиши, — прогудел бас, — Лекарь из поздних. Ничего не умеет кроме как, слова писать.

Эпохальный, можно сказать, приговор. Или приговор эпохе? Как посмотреть.

— По истечении карантинного срока, предлагаю, направить проявленца санитаром в больничный барак, — визгнуло слева.

— Сколь раз повторять: не барак, а лекарня.

— У нас — демократия. Каждый имеет право голоса и право, называть вещи своими именами.

— Своими, а не твоими. Уймись, не то…

— Не имеешь права! Я — должность выборная!

— До-олжность! Вы-ыборная! — передразнил председатель.

— Гражданин Алмазов…

— Вот ему и пожалуюсь. Один ты, что ли, доносы строчить умеешь!

— Недонесение с моей стороны, должно караться по статье.

— Ну — все! Допек! Я те щас и язык твой поганый, и рученьки шаловливые повыдергаю!

— Предлагаю закончить совещанию. — Бас из всех оказался самой цельной натурой. — Вечерять пора.

— Ужинать, — поправил Визгливый.

— Чего? — взревел Бас. В темноте обозначилось могучее движение. Обладатель внушительного голоса, мало, стол не своротил. И быть бы расправе, но, поняв, что таки зарвался, левый заседатель метнулся к выходу. Тьма на миг озарилась дверным проемом. Остальная комиссия покинула зал заседаний чинно и неспешно. В помещении остались только узники-карантинники, да урковатый страж по ту сторону решетки.

Сон навалился сразу и беспросветно. Замотанное, изумленное до помешательства, сознание просто выключилось, милостиво отсекая Илью, от случившейся с ним действительности. Только сполз по стене на корточки и — мрак.

Но и проснулся мгновенно. Недалеко у стены, в самом углу взахлеб кашляли. В сторону Ильи пополз характерный запашок. И тут же сработал, въевшийся в подкорку, врачебный инстинкт. Еще толком не проснувшись, Донкович разобрался с диагнозом, да что там, и с прогнозом — тоже. Надо проработать двадцать лет легочным хирургом, чтобы так вот, по кашлю, определить: человек в углу не просто болен — умирает.

Кое-как разгибая конечности и нещадно царапая куртку о шершавую стену, Илья встал, прошел три шага, навис у решетки черным, коленчатым богомолом и позвал:

— Эй, кто тут есть!?

— Чего бакланишь? — отозвался гнусаво-заспанный молодой голос.

— Здесь больной. Ему необходима помощь.

— Вот и помоги, — нагло отшили с той стороны. Вертухаю, разумеется, было начхать на болящего, но уже проснулся и вник — такое развлечение случилось. Сам врачишка напросился, сам пускай и выпутывается.

Илья бессильно выругался. Достать бы тебя паскуду…

— Оскорбление комиссии влечет за собой наказание: от очистных, до отправки в отряды, — издевательски пропели с той стороны.

— Ты не комиссия. Ты шестерка.

Теперь заматерился стражник: зло, длинно, оскорбительно адресно.

В углу опять закашляли. Приступ перешел в рвотные спазмы. Илья представил, как больной давится кровью, плюхнувшей, из проеденных чахоткой легких.

— Факел хоть зажги, — прошипел, едва сдерживая ярость.

— Не положено. Спать мешает.

Бессилие! Ни помочь умирающему, ни докричаться до караульщика. И впервые с проявления царапнула мысль, что ЗДЕСЬ ему может не хватить сил. Ни душевных, ни физических, ни интеллектуальных. Никаких!

Стало страшно.

Темно. Волгло. Ночь.

Карантин, интересно, распространяется только на смертельные, скоротечные инфекции или на все остальные тоже? Надо было о чем-то думать. Не перебирать собственные обстоятельства, не поворачивать проблему так или иначе: хватит — не хватит; выдюжу — не выдюжу; рехнусъ — не рехнусъ? Лучше забить себе голову простыми, насущными проблемами. Например: скоро ли выпустят, и куда дальше деваться? Впрочем — есть люди, значит, есть у них болезни. Доктор он и в пещере доктором останется.

И так, сколько мне тут сидеть? Судя по репликам из зала, публика в трибунале подобралась весьма неоднородная. Разброс в плане историко-социально-культурной принадлежности: от средневекового посадника до следователя НКВД. А председатель? Илья напрягся, соотнося, означенного члена, с известными типами. Похож на купчину хорошего полета из позапрошлого века. Дворянскими манерами и излишней интеллигентностью никто не обременен. Таким запросто можно впарить, про безопасность болячки, от которой преставился сосед по камере. Но, во первых…

Неожиданно зашуршало и забормотало в другом углу. Сначала невнятно, потом частой шепотной скороговоркой:

— Божечки мои, Божечки. За что пытаешь? Божечки, Божечки.

Угол до сих пор сохранял полную неподвижность и молчание. И вот те, нате! Явление третье: те же и пастень. Масса в углу зашевелилась. Илья начал различать контуры. Под самым потолком в помещении таки имелось щелеобразное окошко. Просто, когда его привели, была уже ночь. Сейчас окошко проступило густо серым сумраком. Только что объявившийся сосед, опять забормотал.

— Ты кто? — без обиняков перебил Илья. Не на приеме. — Эй! Ты откуда проявился?

— 3 Харьковчины.

— Давно здесь?

— Тры ж дни. Сегодня выпускать збиралыся. Теперь еще тры сидэть.

— Из за чего?

— Из-за тебя! — внезапно озлился собеседник. — Свет ему подавай. Ой, Божечки, Божечки, — и далее плачущим голосом: — За что караешь? Я ли не молился, Я ли на храм не жертвовал, свечей не ставил? Прости мне грехи мои. Не виновен. Только приказы исполнял.

— Из какого ты года проявился?

— Отстань. 3 сорок четвертого.

— Век какой?

— Отвяжись. Ничего тебе не скажу. Донесешь!

— Придурок! — озлился наконец и сам Илья.

— А я вот удавочку совью и на шею тебе накину, как уснешь, — прошипел сосед.

Общаться расхотелось. Лучше бы вообще не начинал.

Предрассветный сумрак окончательно вогнал в тоску. Расползлась сырость. Стена стала влажной. На коже куртки осела холодная испарина. В дальнем углу давно перестали кашлять, дышать, впрочем, тоже.

Розоватую, протянувшую в окошко один единственный хилый пальчик, зорю встречали трое живых и один труп. Первый в этой жизни /если она — жизнь/.

Простота и быстрота, с какой труп образовался, Илью доконали. Или началась, давно ожидаемая, реакция на стресс? Он сидел на корточках, привалясь спиной к стенке, и трясся в крупном ознобе. Зубы клацали. Свалиться бы на пол, закрыть голову руками и взвыть. Но глаз сам, уголком, краешком наблюдал за живым соседом. Удавочка, которую тот посулил, крепко запала в душу, и теперь свивалась там черными кольцами.

Три дня вялый тусклый свет из щели под потолком отмечал смену времени. Менялся караул. Приносили еду. Шевелился, заставляя насторожиться, сосед. Душно, волгло, муторно, пусто. Чтоб тебе пусто было! И стало по слову его. Или Его? Илья сваливался в воронку депрессии и выныривал обратно. Существование плелось на грани вялого безумия. Или нирваны? Но грязненькой и скучной: не холодно, не голодно, не больно. Нирвана, блин, при одном трупе, одном сумасшедшем, одном вертухае. Не возникало даже легких позывов к действию. Куды бечь? Некуды! Отбегалси, соколик. Нет, сокола летают. Бегают, все же, страусы. Вот и ты, милай, сунь головушку в песок и жди, пока по заднице ни наладят. Дома бы метался, решетки взглядом плавил, а сердца — глаголом. То — дома. А ты где? Во-во.

Из кисельной меланхолии вывел сосед. Когда принесли кашу, он попытался завладеть посудиной Ильи. И не то что бы есть так уж хотелось, но — гадют — надобно отреагировать. Отреагировал адекватно: отобрал у харьковчанина сваю миску, да еще погрозил тому, до смешного маленьким, аккуратным, сувенирным ножом. Хуже другое: бывший врач И.Н.Донкович был готов пустить свое оружие в ход. Затмение, да и только. Соседушка убрался в свой угол и больше на добавку не претендовал. А Илью накрыло сознание собственной гнусности. Каша показалась сухой как песок. Илья глотал ее под ехидное верещание внутреннего голоса: давай-давай, адаптируйся. Потерять человеческий облик, сэр, очень даже просто и быстро. А ТУТ и стараться не надо. Само пройдет.

Кашу Илья доел и устроился на полу у стенки. Брезгливость, заставившая почти сутки сидеть на корточках не касаясь ничего руками, давно прошла. Вставал он теперь, опираясь о никогда не мытый, пол. Насчет нужды справить, в углу имелась дырка. Тоже по началу испытывал определенные неудобства. Привык. И даже подумал как-то: перемести тонкого, умного, нервного интеллигента рафинэ в иное время-пространство, да окружи его там теплом и заботой, обеспечь тепличные условия — съедет с катушек, зазвенит крышей, от раздирающих противоречий, и пойдет ловить чертей простынкой.

Нет, чертей с перепою ловят. А может, Илья, сломавшись под грузом, навалившихся в последнее время проблем, банально запил — просто, как нормальный русский мужик — и теперь пребывает в городской психушке? Вот было бы здорово, вынырнуть из сумрачного бреда в отделении дорогого Пал Иваныча. Ребята вокруг все знакомые. Строгие анестезистки в глаза заглядывают. Илья зажмурился, напрягся даже, ожидая исполнения такой простой, такой реальной в сущности мечты.

И лязгнуло, и загрохотало, и стал свет.

В зал заседаний торжественно входила комиссия-трибунал. Да еще охраны на каждого по одному. Еще — людишки, — темно, лиц не разобрать, — одетые в пестрые маргинальные тряпки. Свидетели? Присяжные? Во, прогресс в Аду! Илья мигом оторвался от видения реанимационной койки. Реально, просто и понятно даже, наверное, трупешнику в углу — суд идет.

Трибунал расселся за столом. Далеко друг от друга, однако, устроились господа заседатели. Илья, наконец, рассмотрел их в подробностях, благо, натащили факелов. Бас — он и есть бас — саженный мужик в годах. Из-под чего-то такого, — пиджак-полупальто-зипун-армяк? — свешивалась до колен серая рубаха. Непролазная светлая борода напополам закурчавила лицо. Поблескивали, занавешенные бровями, глаза. Что в них, не разглядеть, а и рассмотришь, на фига тебе это, Илья Николаевич, сгодится? Потому как ни местных нравов, ни обычаев ты не знаешь. А с другой стороны: человек — везде человек; со всеми своими радостями и горестями; с дерьмом и соплями тоже.

В середке вольготно расположился невысокий плотный мужчинка, — рубаха с запояской, картуз не снял даже когда сел за стол, лысина у него, что ли? — макнул в чернильницу ручку и навис над белым плотным листом. Как есть — купчина собрался сальдо с бульдой скрестить.

Слева же — Илья аж потянулся в ту сторону — низенький тощий человечишка в куцем пиджачке и круглых проволочных очках. Колхозный счетовод с маузером на боку и мандатом за пазухой? Следователь НКВД районного масштаба?

— Вста-а-ть! — тут как тут выскочил урковатый парень, который третьего дни вел Илью по лестнице. Донкович, привычно, прошкрябал курткой о стену. В левом углу суетливо вскочил сосед-харьковчанин. В правом — соответственно — молчали.

— Помогите встать своему товарищу! — уставил на Илью кривоватый палец чекист.

— Его теперь только трубы Страшного Суда поднимут, — хрипло, как со сна отозвался Донкович.

— Помре сам или помогли? — пророкотал буслаевидный детина.

— Сам.

— Это — он! Он! — тыча в Илью, кинулся к решетке сосед. — Я видел. Я сообщил!

— Ваш сигнал принят, — заверил егочекист.

Вот это — да! Как быстро договорились!

— Требую внести в протокол, — зашелся тем временем чекист. — Совершено убийство заключенным своего товарища.

— Карается отправкой в отряды, — меланхолично заметил бас. — Но сначала тело осмотрим.

— Мне и так все ясно, — уперся очкастый. — Убил из корыстных побуждений, дабы завладеть имуществом. Записали?

— Ниче я не писал, — отозвался картуз. — Папир кончился. Надо к господину Алмазову за чистым листом посылать. А пока Ивашка бегает, тело осмотрим.

— Нет, это возмутительно…

— Ну-ка, ну-ка? — ехидно переспросил «картуз». — Чем ты недоволен?! Тем, что чистый государственный папир господин Алмазов по счету выдает?

— Не это. .

— Это, это! Так и запишем. У меня для твоих возмущений отдельный листок припасен. При свидетелях сказано.

— Не было этого!

— Было. Было!

— Кончай базар, — конструктивно грянул бас. — Пока Ивашка за гумагой бегает, дело надо править. Вы, двое, покойного разденьте и положите у решетки, сначала кверху пузом, потом кверху гузном.

Стараясь не испачкаться, Илья начал раздевать, закоченевшее тело. Всей одежды, оказалось, квадратная тряпка с дырой для головы и поясок. На веревочке болтался тощий кошель.

— Из каких такой будет? — задумчиво прогудел «Буслай», разглядывая, кое-как, не до конца разогнутый, труп. — Слышь, лекарь, говоришь, сам преставился? От заразы, или как?

— От болезни, — осторожно пояснил Илья.

— Зараза у него переходчивая?

Отвечай тут! Совратъ? А вдруг придет штатный судмедэксперт и примитивно объяснит трибуналу, что за болезнь у почившего. Тут ведь и так и эдак можно повернуть. Тогда — сидеть не пересидеть. Да еще лжецом ославят. В компании чокнутого хохла оставаться не хотелось. А следователь-то как обрадуется. Не иначе, Илье государственную измену припаяет: от усекновения головы, до отправки в горячий цех — уголь под котлы таскать.

— Если долго рядом с ним жить, есть из одной посуды, спать в одной постели, — начал изворачиваться Донкович, — можно заболеть. Но это совсем не значит, что сразу наступит смерть. Сия хворь излечима.

— Не запутывайте следствие, проявленец, отвечайте на поставленный вопрос! — влез трибуналыцик в куцем пиджачке. — Назовите болезнь.

— Казеозная пневмония, — осторожно выговорил Илья и весь подобрался. Сейчас его могли приговорить к пожизненному заключению в карантине.

Но, обдуманное и взвешенное в цейтноте, признание повлекло за собой совершенно парадоксальные выводы судей:

— Болезнь пневмония общеизвестна, — категорично заявило «пенсне». — Для окружающих она не опасна. — А далее шел головоломный выверт: — Проявленец, объявивший себя врачом, считаю, нарочно запутывает следствие, чтобы и далее жить в условиях изолятора на полном государственном обеспечении.

— Ну, что пишем? Не переходчивая? — замечание чекиста купчик пропустил мимо ушей.

— Нет! — категорично рубанул ладонью воздух левый заседатель. — Мы тут столкнулись с актом прямого саботажа…

— Пошел чесать, — прогудел «Буслай». И — Илье: — Ты вижу человек неглупый, понимающий, может, даже. Скажи, если мы вас отпустим, заразу по слободе не понесете?

— Нет, — с облегчением заверил его Илья.

— На лицо также, — не унимался «чекист», — имеет место сговор одного из членов трибунала с подследственным.

— Этого писать не буду.

— Тогда считаю своим долгом донести о коллективном заговоре, имеющем своей целью…

Событие, оборвавшее речь чекиста не столько позабавило, сколько озадачило. Хотя, что такое скандал во властных структурах? Мог бы уже и притерпеться. В родном парламенте, — да и в неродных тоже, — случались выяснения при помощи мордобоя. Что уж про Ад толковать!

Буслаевидный мужик с неожиданным проворством перепрыгнул низкий стол, крутнулся на каблуках и на краткое как дуновение смерти мгновение навис над чекистом, а далее, не размениваясь на политесы, со всей силушки влепил, означенному члену трибунала, солидного леща. Не рассчитанная на такие нагрузки комплекция легко порхнула над дальним концом стола и приземлилась у стены.

— Требую, записать…

— Щас я те пропишу. Только подойди поближе, — плотоядно улыбнулся купчик.

Ко всеобщему разочарованию продолжения полемики не последовало. Чекист нарочито долго со стонами поднимался, отряхивал одежду, охал и, наконец, с видом до глубины души оскорбленного достоинства занял свое место. Каждая клеточка комиссарского тела, каждая праведная морщинка вопила: «Вы — меня… да я — вас! Ну, погодите! Не стану, не проголосую, не подпишу!»

— Записал, — между тем, констатировал председатель. — «Проявленца неизвестной нации, незнамо как зовут, проявившегося девять дней назад, считать умершим своей смертью от непереходчивой болезни. Проявленцев: Илюшку Донкова и Харитошку Онипченка, явившихся в городе Дите, Алмазной слободе три и шесть дней назад, из карантину выпустить. Ренкакман. .Тьфу! Штафирка, как написать-то?

Но «чекист», состроив брезгливую мину, отвернулся.

— Запишем: один идет младшим помощником в лекарню. Другой… куда другого? Эй, Харитошка, какое дело дома справлял?

— Надзор за общественным порядком. Старостой был, — елейно пропел харьковчанин.

— Эк куда хватил! До такой должности у нас трубить и трубить, — прогудел бас. — На общественные работы пойдешь.

— Протестую, — нарушил собственный бойкот чекист. — В лице товарища Онипченка мы имеем готового спеца по надзору за контингентом.

— Записал: направлен на общие работы. Будешь свою закорючку ставить? — обернулся председательствующий к вредному заседателю.

— Нет!

— И не надо. Пойдет при одном воздержавшемся — большинством голосов.

— Вы не имеете права!

— Имеем.

Были сборы не долги… Тряпочный кошелек, что совсем недавно болтался на запояске покойника, мелькнул в руках харьковчанина. Илья машинально охлопал свои карманы. Нож, зажигалка «Зиппо», — чем он интересно тут будет ее заправлять? — документы были на месте.

Процедура выпушения прошла в торжественном молчании. Каждому сунули квадратный талон /квиток, паспорт, папир/ с именем и печатью. В центре круга шла кривоватая надпись: «Слобода Алмазная». Удостоверение, значит, местной личности. Просто, как мычание.

На законный вопрос Ильи, где находится больница, исчерпывающе ответствовал бас:

— Дойдешь до реки. Там — рядом.

Харьковчанин спрашивать не стал, как только приоткрылась дверь, юркнул и был таков. Понятно — девять суток в каменном мешке, да еще в компании с сомнительными личностями. После демарша с ножом Илья и себя к таковым причислил.

* * *

Свобода встретила тусклым светом, пылью, лохмато припорошившей стены домов, да серой вереницей прохожих. Голодом, между прочим — тоже. С утра карантинников не кормили и, как найти пропитание, не сказали. Вообще никто ничего не разъяснил. Возмутительно! Бардак в Аду! А если серьезно: для вас, г-н Донкович, проявление — факт, разумеется, из ряда вон выходящий, а для них — банальнейший. Каждому объяснять, что тут и как, язык сотрешь. Сами разбирайтесь в здешней жизни \ если оно — жизнь \. Желательно, правда, в самом начале процесса не сдохнуть от недостатка информации.

Потоптавшись на месте и немного обыкнув к пространству, Илья двинулся по, мягко сбегавшей вниз, брусчатке. Река протекала где-то там, внизу. Не вверху же, откуда он третьего дни был приведен стражником байкерского вида. Кстати, возвращаться к месту проявления категорически не хотелось. Хотелось: есть, выпить, отмыться, почистить изрядно замурзанную одежду. Поспать, наконец, по-человечески. К общему физическому дискомфорту прибавилась тревога: в карантине, как ни крути, присутствовала некая определенность, типа — прописки. Есть в паспорте штампик — иди мимо ментов, помахивая кейсом. Даже плюнуть можешь в их сторону, вроде случайно. Нет — изображай паиньку, иначе получишь по башке: «бомж, черномазый, морда жидовская, глиста интеллигентская…» — в зависимости от того, какой именно тип не нравится блюстителю порядка. Хотя, вот же в кармане — аусвайс с печатью. Прорвемся! Есть больница — а работа дурака всяко найдет.

Мысль о работе согрела. Невостребованность грозила натуральным абстинентным синдромом. «Мы отравлены нашей работой и нашей востребованностью» — говаривал Азарий, светлая ему память. Надо бы ухнуть с головой в новые, неизведанные ощущения, — приключение ведь случилось, мать его ети, — нет, так и будешь бродить по пыльному Аду, рыща кого бы вылечить.

Ей Богу, щас рехнусь — успел помыслить Илья и вмиг потерял нить. Он и сам не заметил, как оказался в центре небольшой компании. Его окружили четверо мужчин — мужиков, пацанов, братвы местного разлива — и начали теснить в простенок. Четвертый, стоя на углу, озирая окрестности.

— Проявленец? — спросил центральный нападающий. У него одного поверх грязного рубища была накинута легкая, анахроническая курточка. Зубы во рту с короткой верхней губой торчали через один, а рыжеватая шевелюра по густоте напоминала собачью шерсть.

— Ну.

— Че нукаешь? Закона не знаешь? 3а непочтение к старожилам — штраф. Скидавай кожух. Дрянь, конечно, но и такой сойдет.

Расставаться с курткой Илье, мягко говоря, не хотелось. В ход пошел, уже оправдавший себя в деле защиты шкурных интересов, нож. Запоздало пожалев, что не захватил из дому охотничий тесак, Илья выкинул лезвие.

— О, и ножичек отдай. Сам не схочешь, отберем, — осклабился собакоголовый. Отчаянная смелость Ильи не произвела на него никакого впечатления.

Подручные вожака разом ухватили проявленца за руки. Клещи получились не очень — хлипковат народец. Самый из них высокий едва доставал Донковичу до плеча. В лицо задышали кислой вонью. Осталось, отбиваться ногами. Без замаха и без предупреждения, разумеется, Илья резко согнул и выбросил вперед колено. Чашечка пришлась аккурат в пах рыжему. Тот никак не ожидал от бледного, долговязого проявленца такой подлости. Ведь они кто? Они ж как привидения по началу бродят, от прохожих шарахаются. Цыкни, все добро отдадут, да еще спасибо скажут за науку. Рыжий хрюкнул, хлюпнул от обиды носом и начал складываться пополам. Голова уткнулась Илье в грудь.

Правую руку больно рванули, левую, наоборот, выкрутили, до скрипа курточной кожи. Пинаться одновременно в разные стороны, оказалось несподручно. Илья прикинул, что будет дальше. Ни чего хорошего: его подержат, пока обиженный ни придет в себя. А тот, очухавшись, начнет, попросту, месить человека. Ладно, если жизнь оставят несговорчивому дураку.

— Атас! — внезапно донеслось из-за угла. — Стража!

Разбойники как придвинулись, так разом и откачнулись, чем жертва тут же и воспользовалась: обтянутый черной кожей локоть полетел правому в лицо; левому попало кулаком. Нож к тому времени уже валялся под ногами. Илья его сам выбросил — побоялся ранить человека.

Стоявший на стреме бандит, рванул с места преступления первым. За ним подались левый и правый. Только собакоголовый стоял на месте, укрыв — руки ковшиком — зашибленное место. Вошедший в азарт, Илья собрался ему манехо добавить. Но, проснувшийся рудимент дворового кодекса, по которому жили и дрались все нормальные мальчишки его поколения, не велел бить поверженного.

Из-за угла сначала показалось копье наперевес, потом сам стражник. В нем Илья с невероятным облегчением узнал своего первого от проявления знакомца. Блюститель порядка был в тех же штанах и кожаной жилетке «байкера» девятого века.

— Разбой? — деловито осведомился стражник.

Илью потряхивало, потому ответ несколько запоздал. Зато рыжий вдруг выставил в его сторону палец и плаксивым голосом затянул:

— Напал. Жизни меня лишить хотел. Убил он меня. Ой, убил! Мужчинское место мне откромсал.

— Яйца, говоришь, отрезал? А почему крови нет? — скептически заметил копейщик.

— Внутрь ушла, — выкрутился собакоголовый.

— Она че, змея? Врешь ты все. Опять за старое взялся? Сколько их было? — спросил стражник, обернувшись к Илье.

— Вместе с этим — четверо.

— Ушли?

— Туда, — махнул вверх по улице Донкович.

— А тебя, значит, из карантину выпустили уже?

— Только что. Больницу ищу.

— Хворый оказался?

— Я врач. Велено, на работу определяться.

Разбойник между тем бочком, бочком, по-крабьи, начал отодвигаться. Но «байкер» хватился только, когда собакоголовый рванул вверх по улице, хоть и раскорякой, но быстро.

— Упустил — спокойно посетовал копейщик.

— Можно еще догнать, — возразил Илья, подбирая нож. Левый рукав куртки сзади таки надорвался. Обхватив себя, он исследовал прореху. Результат настроения не прибавил. Сильно отрицательных эмоций тоже не случилось. Неприятно, конечно, являться к новому месту службы не комильфо. Но трехдневная, непролазная щетина, — борода у него росла как у всех основоположников вместе взятых, — и некоторый беспорядок в одежде не должны стать решающими поводом для отказа. Посмотреть на местных — таких нельзя налюди пускать. Однако — бродят.

— Охо-хо, глупые вы, проявленцы, — не проницая во внутренние противоречия Ильи, посетовал знакомец. — Пока тут обыкнетесь, много воды утечет. Это, опять же, если живой останешься. Гляди: догнали мы татя, скрутили, на суд отволокли. Он тебя же оболжет. А друзья подтвердят? шли, мол, тихо мирно, никого не трогали, а проявленец ножом напугал. Они де со страху побежали, а Прошка не смог. Ты его, стало быть, искалечил. Прошка порты скинет и предъявит синюю мотню. И что? А — то! От штрафа до очистных. Суд здесь короткий.

— Заметил уже.

— Видал, да? Горимысл с Иосафат Петровичем еще ничего. А Лаврюшка, Хвостов который, совсем дурак. Хотя, тот же Иосафат дальше реестра шага не сделает. Хоть потоп, хоть пожар, хоть камни с неба посыпятся — в реестр глянет и проречет: «От штрафа до забора».

— При нас еще охранник отирался мелкий такой, белесый.

— Ивашка. Мне сдается, он нарочно к нам с острова убег. Крюковский подсыл. Зато, как быстро тут кое с кем спелся!

«Байкер» умолк. Илье, наконец, представилась возможность расспросить старожила о насущном:

— Какие тут деньги ходят?

— Медные. Серебра две рубленые гривны по слободе гуляют. Может и золото есть. Тока, не видал. Ты за деньги-то не переживай. Тута с голоду не помирают. Два раза в день выдача каши. Ежели прижмет нужда, ступай к управе. Утром и вечером — дармовая кормежка. Некоторые так и живут. Кто работает, те, конечно, дома питаются. В Игнатовке, например, совсем наоборот. Если не работать, враз ноги протянешь. А и работая, тоже не заживешься. Крюковка, та рекой живет.

За разговором они спустились до поворота. За ним улочка вливалась в широкую набережную. Русло замыкал высоченный, — куда там домашним мостовым ограждениям, — гранитный парапет. Каждые пятьдесят метров каменная стенка прерывалась. Просветы загораживали тяжелые деревянные щиты. Илья глянул по течению. Отсюда хорошо просматривалась монументальная стена, перегородившая и город и реку. Высота — метров пятьдесят. Громадина. Река текла или под нее или сквозь. Страж пояснил:

— Стена от моря защищает. Что за море никто не видел. Говорят в ем воды много. Видал речные берега?

— Высокие.

— Они со сторон воды еще и с уклоном. Чтобы твари, которые с присосками, забраться не смогли.

— И такие есть? — Илья оторвался от созерцания стены. Интерес к архитектуре уступил место оторопи. В немерянных глубинах здесь, оказывается, затаились монстры. Привычное понимание речки, — много ила, чуть меньше мазута и чахлые мутанты-пескари, — сразу уступило место стойкому чувству опасности. К тому же на набережную не выходило ни одного окна. Дома как один стояли к воде облезлыми задницами.

— Больница в какой стороне?

— Вон там, под самой стеной. Иди прямо. У последнего дома — дверь. Не стучи, так заходи. Они по дневному времени не запирают.

— Странное место для лечебницы.

— Это ты с нашими делами пока не знаком, — сказал стражник и развернулся, уходить; ладно, вообще отвечал на вопросы, до места почти довел — хороший человек. — Мне домой надо. Дальше сам не заблудишься. Если по дорогое опять кто пристанет, ты главное окружить себя не давай. Шумнешь, они и разбегутся. Они тут пуганые, не то что в Крюковке.

— Спасибо, что проводил. Может, представишься?

— Как это? — насторожился мужичок.

— Зовут тебя как?

— Мурашом батька нарек.

— А меня — Ильей.

— Познакомились, значит. Просьба у меня к тебе будет. Не сочти за обиду, нет ли у тебя бумаги вашей, тамошней? Папир к торговле запрещен. Если и продает кто втихаря — дорого, не укупишь. А у меня жена рисовать любит. Ни говорить, ни слышать она не может, да и хроменька. Стены все дома записàла, так ладно. Принесу ей иногда листочек, чтобы не скучала.

Илья полез во внутренний карман. Как раз накануне он купил широкоформатную записную книжку. Переплет — дрянь, зато места много. Благодарные пациенты нет-нет, да презентовали блокноты. Но в тех присутствовало много кожи, много металлической отделки, разноязыкие памятки и очень мало свободной бумаги. Вот и позарился. Три, успевших попасть на странички телефона, на сегодняшний день годились только для ностальгических штудий. Не задумываясь над ценностью данной вещи в местных экономических условиях, Илья протянул книжку Мурашу:

— Возьми. Пусть, рисует.

— Нет, господин проявленец, такого принять не могу. Листочка три, может, четыре… А всю ты себе оставь.

— Бери. Ты мне сегодня жизнь спас.

— Эк, хватил! Жизнь. Не посмели бы они. У нас не Крюковка. За лишение жизни — отряды. А оттуда возврата нет.

— Меня ими уже пугали. Тощий такой судья — Лаврюшка.

— Он всех пугает. Но туда редко отправляют. Собирают народ по одному, а как соберут не меньше пяти, так и налаживают в дорогу. За городом идет полоса песка, потом рисовая гора, за ней лес начинается. Чаща. По-местному — сельва. Откуда, думаешь, папир, плоды, дерево, чай, травы целебные? Только взявши все это, жизнью платят. Сильно плохо в лесу. И деревья грызуны, и деревья с присосками, и лягушки ядовитые, змей видимо невидимо; другая всякая гадость: пиявки-кровососки, черви с локоть длинной, щука летучая. Но их последнее время не видать. Раньше-то в город залетали. Давненько их не было. Если увидишь, прячься под козырек — кидаются.

Мураш держал книжку наотлете, стесняясь принимать дорогой подарок от глупого проявленца, но и не имея сил расстаться с вожделенной бумагой. Не мудрено, отдельная жена в городе Дите, как понял Илья, факт редчайший. Такую и побаловать не грех. У Донковича не возникло ни тени сожаления. Коренастый «байкер», хрен знает какого века, ему нравился отсутствием нахрапистости и хитрого расчета. Для такого не жалко.

— Забирай подарок своей жене. Обратно не возьму.

Мураш еще чуть помедлил, но потом таки засунул книжку за пазуху:

— Благодарствуй. Не пожалеешь?

— Нет. И тебе спасибо.

— Ты, это, если спросишь мой дом, тебе любой покажет. Тока спрашивай у нормальных, снулых не тревожь.

С тем и отбыл по своим делам.

Широкая тяжелая дверь нашлась легко, по той причине, что была на всю округу единственной. Илья толкнул створку. За порогом оказалось темно как у негра в желудке. Пошире распахнув притвор, он рывком преодолел расстояние в шесть шагов до другой двери, приналег, на тяжело поддающуюся створку и, наконец, оказался внутри. Тут же и споткнулся. Вверх поднимались три крутые ступеньки. Поминая Цезаря, — образование, мать его! — в помещение Илья не вошел, а влетел. Чадили факела. Не все. Через один были загашены. Тускло мерцали два щелевидных оконца под самым потолком. Илья остановился и начал осматриваться. В центре обширного зала рядами выстроились кушетки или лежаки, или столы. По углам и у стен навалено не то тряпье, не то мусор, в темноте не разобрать. Больные тоже присутствовали. Отдельно трое. Подойдя, но, не дай Бог, не дотрагиваясь, — вдруг сочтут за непочтение к местной медицине, — Илья присмотрелся. Двое — терминальные. Третий — ни то ни се. Дальше — ряд пустых топчанов. А у самой стены, перед рогожной занавеской, еще человек пятнадцать. Все с глубокими кислыми язвами. У кого рука изгрызена до кости. У кого на животе страшный, с черным дном провал, у кого половина лица напрочь отсутствует. Только один чистенький. Нога в лубке. Гипса здесь не придумали или не нашли. Что за болезнь у тех пятнадцати, пойди догадайся. Не исключено — местная переходчивая. Илья на всякий случай отошел подальше от топчанов.

Рогожа зашевелилась, из-за нее выплыл аморфного вида мужчина в серой хламиде и с серым же лицом. Пухлые щеки, отечные веки. Если лекарь — сам в первую очередь нуждается в помощи.

— Болящий? — спросил без всякого интереса.

— Нет.

— Очистные работы назначили? Так эти, — кивок в сторону топчанов, — еще не поднялись. Завалите мне тут все. Которые с последних очистных не скоро встанут.

— Мне кажется, некоторые не встанут вообще, — осторожно заметил Илья.

— Ништо. Поднимутся. Ниче им не придет. Стой! — скомандовал лекарь и без того неподвижному визитеру. — Проявленец?

— Рекомендован, в помощники местному доктору.

Сонное безразличие сползло с одутловатого лица как змеиная шкура. Взгляд стал цепким и неприязненным.

— Лекарем назвался?

— Да.

— В самом деле лекарь, или решил к доходному делу примазаться?

— Врач, хирург.

— Не завирай! Много вас тут ходит, и все врачи. Огневицы травяной от кудрявой чернухи отличить не можете.

Как то ни прискорбно, но медикус был прав. Пойди, отдифференцируй болячки, которых ты в глаза никогда не видел. Земной опыт тут не поможет.

Разберусь, решил Илья, голова, слава Богу, на месте. Другое дело, что медикус не настроен, брать нового ученика. Вон рожа налилась темной кровью. Набычился.

— Давайте, сначала познакомимся, — примирительно сказал Донкович.

— А нужен ты мне? Знакомцев мне тут не хватает! Сам председатель трибунала ко мне ходит. Сам Господин Алмазов интересуется. Иосафат вот Петрович намедни пиявок принимать изволили. И зеленый декох у меня самый лучший.

Труба! Не в смысле водопроводная или иерихонская. В зеленых декоктах Илья разбирался примерно так же как в сложносочиненных предложениях на китайском. А местные пиявки могли оказаться чем угодно: от безобидной озерной тварюшки, до годовалой мурены. Но пока все способы внедрения не испробованы, уходить он не собирался. Некуда было идти.

— Вон тот, — Илья указал в сторону умирающих, — похожий на мешок с водой…

Далее он вкратце обрисовал перед коллегой свое видение проблемы, добавив в конце:

— Оба экзитируют в самое ближайшее время.

— Чего сделают? — переспросил лекарь.

— Умрут, — тихо чтобы, не услышали больные, подтвердил Илья. Выражение открытой неприязни на лице собеседника сменилось настороженностью. Однако своих позиций медикус сдавать не собирался:

— Вылечить их можешь?

— Нет.

— Вот тебе и весь сказ. Не можешь — не суйся, и про цианозы да экзионы мне тут не толкуй.

У Ильи осталось последнее средство:

— Меня сюда, между прочим, трибунал направил. И я здесь останусь. Если Вы, коллега, — последнее слово процедил чуть не по слогам, — отказываетесь принять меня на работу, извольте обосновать Ваше решение. Имея на руках письменный отказ, я потребую другого назначения.

Острый нос медикуса заблестел, глаза набрякли.

— А папир ты мне принес?

Илья выхватил из кармана квадратик белого материала, врученный в карантине:

— Пиши.

— За оскорбление документа — наказание: от штрафа до очистных. Я обязательно доложу кому надо, как ты тут документом размахивал. Тебя самого в трибунал потянут.

Впору было пожалеть, о только что подаренной книжке. Но…

Лишенный женской опеки, Илья в последнее время пользовался услугами всяческих бытоорганизующих контор. Во внутреннем кармане у него давно обреталась квитанция из прачечной. Не долго думая, Донкович выхватил листок и разложил перед медиккусом:

— Такой документ Вас устроит?

Тот, подслеповато щурясь, склонился над внушительным, светлым квадратом. Но впотьмах Илья и сам недосмотрел, развернув бумагу записанной через копирку стороной. Ниже строчек на белом поле красовалась огромная вся в завитушках печать комбината бытового обслуживания.

Наклонившись еще ниже, лекарь по буквам прочитал: «Алмаз». Все правильно. Илья и сам не раз морщился, созерцая, кичовую вывеску. Однако впечатление на представителя местной медицины, бумага произвела глубочайшее. Он бедный даже в лице сменился:

— Проверка, — пробормотал одними губами. — Ревизия! Что же Вы господин, — простите, не представлен, — не обсказали все сразу? А мы, видите, — лекарь взашей толкнул под ноги Илье, неизвестно откуда взявшегося, серенького мужичка, — с Егорушкой, помощником моим, бдим на страже. Проявленец ныне пошел хитрющий, так и норовит на теплое место дуриком скакнуть.

Илья был несколько обескуражен. И что теперь прикажете делать? Про комбинат бытового обслуживания лепетать, а потом ретироваться под улюлюканье доктора и Егорушки? Не поймут! Вон личики у обоих от страха вытянулись. Штаны бы не намочили, коллеги. Велика, все же, сила слова… и дела.

Осталось, по капле выдавливая из себя интеллигента, гнуть обоих в дугу. Дальше видно будет.

— Вы меня сейчас введете в курс дела, — жестко постановил Илья. — Работать будем вместе.

За сим со стороны медикуса последовал словесный понос: оговорки и приговорки, причитания и сетования, симптомы и синдромы — все отдавало таким примитивом, что у Ильи поначалу опустились руки. Он до предела напряг внимание, дабы вычленить из мутного потока словес хоть какую-то мысль.

Про первых двух болящих, — кого Илья зачислил в терминальные, — лекарь, представившийся Гаврилой Петровичем Ломахиным, пояснил коротко: болезнь у них не здешняя, с проявления осталась. С собой, значит-ца, принесли. Излечению сие не подлежит. Предполагаемую пневмонию г-н Ламахин вообще обошел вниманием. Про остальных несколько даже пространно объявил:

— Последствие очистных работ. Следы присосок монстрицы, которая стережет решетку в стене. Заживают сами, но медленно.

— Чем пользуете? — спросил Илья, стараясь попасть в местную лексическую тональность.

— Так ведь, ни чем. Из лесу давно посылок не приходило. Страдаем.

Рожа у страдальца при этом заявлении случилась такая, что сразу стало понятно: все кроме воздуха у больных украли.

— А что вообще при этих язвах применяется? — не унимался Илья.

— Так, изволите видеть, они и сами прекрасно заживают. Мелкие — день, два. Крупные и глубокие — до седьмицы. У свеженьких, гляньте, по краям еще огневица осталась.

В голове гудело: вот тебе огневица, вот кудрявая зеленуха, вот присоска, а вот декох, который самому ни в жистъ не составить. Пора было останавливать мутный словесный поток. Но Гаврила Петрович и сам иссяк, передохнул и вкрадчиво спросил:

— Не изволите ли откушать?

— Изволю.

Старший лекарь впрогибочку указал на рогожную занавеску. Егорушка ее тут же упредительно отдернул. За рогожей покоем стояли три лежака. Между ними посередине — небольшой, грубо сколоченный столик, заставленный мисками с кашей. Среди крупных разваренных рисовых зерен темнели аморфные вкрапления. Плов, скорее всего, решил Данкович. Отказаться? Как бы не так! Голодный спазм скрутил внутренности.

К трапезе приступили без церемоний. Слава Богу, нашлась лишняя ложка, иначе пришлось бы есть руками. Пользоваться одной ложкой на всех Илья бы не смог.

После трапезы осталось еще много каши. Гаврила Петрович махнул Егорке:

— Отнеси страждущим.

Кормление больных вызвало сложную ассоциацию — микст из камеры пыток и голивудской комедии / где они все?/ Грязноватый Егорушка сначала разжимал болящему зубы, потом совал в кататонически открытый рот ложку каши, напоследок прихлопывая челюсть. Жевали болящие пищу или нет, его не занимало. Процедура впечатляла. Терминальным ничего не дали. В принципе, при полном отсутствии лекарств — тоже метода. Но медикус пояснил по своему:

— Давать казенную пищу отходящим не велено.

Безапелляционный рационализм примитивного общества? Возможно, но вероятнее другое: автором запрещения вполне мог оказаться человеколюбивый старший медикус.

Несмотря на обилие и разнообразие новых впечатлений, после еды потянуло в сон, — три дня все же спал в полглаза. Илья уже приготовился стоически бороться с дремой, когда выяснилось, оба медработника и сами не прочь вздремнуть. Ночевали и вообще жили они тут же, за занавеской. Третий топчан, таким образом, достался Илье. Он с невероятным облегчением завалился на жесткое ложе и мгновенно уснул.

Глава 2

Как же усидел на месте! Сразу как проснулся, пошел к страждущим. Возле них было покойнее. Тут все понятно, просто и правильно, как у барьера, или в окопе перед узкой ничейной полоской. Я приду к тебе на помощь. Если я и не всесилен — сильнее многих. Я помогу.

Примитивно? Да. Первобытно даже — как поединок. Но сие — если копнуть глубже, под флер образования и этики — мотивация самой хирургии.

Пневмония не подтвердилась. У пациента оказался перелом ребер. Покосившись на заросшую волосами грудь, не ползают ли насекомые, Илья за неимением фонендоскопа приложился ухом. Пока выслушивал, как-то само собой рассудилось: если вши имеют тут хождение /ползание/ в массовом масштабе, ему все равно не спастись. Так что проблемы он будут решать по мере возникновения.

Травма конечно тяжелая, но больной явно поправлялся. С чем младший медикус и отбыл в свой угол.

Попытка вновь завести разговор на специальные темы ни к чему не привела. На вопросы г-н старший лекарь отвечал крайне туманно.

А вы чего хотели, г-н Донкович? Чтобы вам на блюдечке вынесли драгоценные знания? Так вы, милостивый государь, сразу на место старшего товарища наладитесь. Илья решил, что в конце концов сам до всего дойдет, и оставил «коллегу» в покое.

Однако кое-какую ценную информация он таки выловил: люди, населяющие город Дит, не болели! В лекарню же попадали травмированные, да и те — что потяжелее. Мелочь всякая самоисцелялась. Разве вот: было поветрие. Илья сказал, что знает. Ну, иногда от полнокровия приходится пиявок накинуть. От переедания… Собеседник отвлекся, переговорить с Егоркой. А раны? Раны сами заживают. Главное, вовремя кровь запереть.

В сумраке, уже ночью Егорка обнес всех новой порцией еды. Кроме каши каждый больной получил глоток белого как молоко состава. Ложка каши — ложка зелья.

— Для чего? — спросил Илья.

— А чтоб спали и стонами своими не смущали ни нас, ни друг дружку.

Гаврила Петрович, между прочим, отрекомендовался лейб-медиком его императорского величества Павла Петровича. Илья не очень поверил. Ломахин тянул на аптекаря средней руки, в крайнем случае — на костоправа. Егорка, — серая мышь лет сорока, примерно, — представлял собой до крайности забитое существо, преданно смотревшее снизу вверх в глаза своего благодетеля. Откуда он проявился Илья так и не понял. Похоже, Егорка этого и сам точно не знал.

Потянулись дни и недели вживания. К полному и безоговорочному удивлению Ильи и торжеству декохтов и деревянных лубков изъязвленные начали подниматься уже на третий день. Самые тяжелые — на пятый. Раны закрывались на глазах. Последним ушел тот, кого Илья в горячке первых впечатлений записал в безнадежные. Половина лица у человека представляла мешанину из мышц и осколков костей. Глаз вытек. И все равно ушел! Справа от темени до подбородка тянулся уродливый плоский рубец. Даже двое пациентов, которых оба лекаря постановили безнадежными, так и умирали себе. То есть тлели, тлели, но окончательно не отходили.

Вывод напрашивался сам собой: имунные и репаративные процессы в благословенном городе Дите протекали на много интенсивнее, нежели чем в его, Ильи мире.

Так вот определенно и быстро все разделилось и даже укоренилось в сознании. Тот мир — этот мир. Тот свет — этот. А по ночам приходили обыкновенные сны: отделение, Сергей, Валентина, Игорь, машины на улицах, последний грузовик… Женщины стали сниться чаще. Местных он так и не видел. Существо, которое полоскалось в каменной лохани, когда его вели от места проявления, женщину напоминало только отчасти.

Обязанностей у младшего помощника оказалось до обидного мало. Гаврила Петрович вообще постарался оградить Илью от контактов с болящими. С одной стороны Донкович понимал, в чем тут дело, с другой — мириться с таким положением не собирался; помаленьку, по чуть-чуть вникал, смотрел, запоминал. А однажды встрял решительно и безапелляционно.

Переломы старший лекарь не правил. Просто накладывал лубки — и так срастется. И срасталось. Да так, что, вставши на ноги, пациент не всегда мог на них пройти до двери. На тот случай медикус выдавал калеке костыль. Егорушка отменно навострился их мастерить. Был случай, когда болящий ушел, придерживая здоровой рукой, до невозможности исковерканную, больную.

* * *

Парня принесли четверо одетых в ремки, молчаливых мужиков, положили на топчан и удалились.

Лет двадцать пять, двадцать семь. Очень высокий. Голова свешивалась, с другого торца кушетки свешивалась здоровая нога.

— С общих работ, — сообщил Гаврила Петрович. — В яму, должно, упал. Егорка, тащи лубки.

Правая у парня голень укоротилась на треть. Кожу распирали осколки. Бледным студнем расползался отек.

Не обращая внимания на шипение Гаврилы, Илья пробежался пальцами по ноге. Парень застонал. А Егорка уже тащил две плоские дощечки и комок рогожных полос.

Парень открыл глаза.

— Я дома? — спросил одними губами.

— В больнице, — участливо отозвался Илья. Больше вопросов пострадавший не задавал.

По остаткам одежды трудно было определить кто он и откуда. Лицо хоть и светлое, но неуловимо восточное: нос с горбинкой, крутой подбородок, большие светлые глаза чуть вытянуты к вискам.

— Тебя как зовут? — спросил Донкович.

— Руслан.

— Потерпи маленько. Сейчас постараюсь тебе помочь. Егорка, неси сонный отвар.

Кроме профессионального сострадания парень вызвал мгновенную симпатию. Егорка, однако, и не подумал выполнять распоряжение младшего помощника; стоял, переминаясь с ноги на ногу, да преданно смотрел на Гаврилу Петровича.

— Давай лубочки, Егорушка, — пропел тот елейно. — Приложим, да примотаем. Глядишь, дни три-четыре — уйдет.

— Ага, уйдет — ушкандыбает, на всю жизнь оставшись калекой.

Парень будто почувствовал борение умов над своей сломанной ногой, открыл глаза и с надеждой посмотрел на Илью.

Такой слитной матерной тирады доктор наук, хирург высшей квалификационной категории И. Н. Донкович не выдавал давно, если вообще когда-либо ему случалось уложить десяток общеиспользуемых оборотов в витиеватый загиб. По смыслу оно сводилось к следующему: если сучий потрох, Егорушка, не принесет требуемое, и если собачий экскремент, лейб-медикус императорской конюшни, станет мешать, он, Илья, им моргалы выколет, рога поотшибает и яйца оторвет.

Гаврила Петрович даже отшатнулся, столь неожиданным оказался демарш тихого интеллигентного недоумка. И впрямь может зашибить, решил Ломахин и мигнул Егорке: неси.

Обоих, в конце концов, пришлось привлечь к делу. Они тянули, Илья вправлял. Руслан только сонно морщился. Потом на ногу намотали тряпье и аккуратно упаковали голень в лубочный корсет.

После неожиданного бунта, Донковича надолго выключили из общения, а ровнехонько сросшаяся нога вообще довела Ломахина до белого каления. Илья заподозрил, что г-н старший медикус постарается извести столь искусного помощника, как можно быстрее.

Прецедент не заставил себя ждать. Уже на следующее утро все пришло в движение. Оба старожила лекарни засуетились, как только в дверь сунулась чья-то патлатая голова и проорала: «Очистка». Гаврила начал спешно отдавать приказания. Егорка мел, таскал, стелил, вытряхивал, двигал топчаны. Немногих обитателей лекарни: кого отнесли в дальний угол, кого разогнали по домам. Помещение опустело.

Илья собрался выйти, поглядеть. Его остановили: неча, мол, шататься, скоро сюда болящие нагрянут — насмотрисси.

Их вносили по одному по двое. На носилках, на плечах, волоком под руки. Темный вестибюль вмиг переполнился. Забубнили голоса. Илья разобрал: только начало, а тварюга вон уже скольких перекалечила. Потом в разговорах наступил краткий разрыв-ожидание. «Щас вдарит», — прокомментировал чей-то голос. Опять загомонили. Общее возбуждение передалось Илье. Почти у всех пострадавших кровили жуткие раны. Гаврила прижигал их раскаленным железным прутом. Кровотечение почти всегда прекращалось, но пациенты как один впадали в беспамятство.

— Им бы отвара сначала дать. Половина от болевого шока умрет, — предложил Донкович.

— Декох дается один раз, на ночь, — не оборачиваясь, отозвался Гаврила Петрович, — Щас — белый день. Уф! умаялся. Не положено.

— Но им же больно!

— А потом ночью, когда проснутся да заголосят, ты их обносить будешь?

Показания к анестезии тут определялись соображениями ночного покоя Гаврилы и Егорушки.

— Я все сделаю сам. Вас беспокоить не буду.

— А расход?

Илья уже набрал в легкие воздуха, чтобы в очередной раз выдать залп словесной картечи, когда вестибюль взвыл:

— Вдарили, врубили… разряд…

Пол качнулся. Со стороны реки пришла волна глухого мощного звука. У Ильи на секунду заложило уши.

— Что это было, — спросил он, потрясенно.

— Небесное лектричество, — важно отозвался Гаврила Петрович. — По большой решетке ударяет. И тварям умерщвление причиняет.

Направленный электрический разряд в городе Дите?! Где средневековые нравы чуть разбавлены глухой древностью и помножены на примитивную, усредненную современную мораль. Ему, Илье, современную? Его веку? Эпохе? Цивилизации?

Вестибюль опустел. Людей вымело на улицу. В лекарне коновал Гаврила нещадно гонял Егорку, и на Илью напустился:

— Чего топчешься. Таскай, давай.

Настороженного подобострастия в поведении Гаврилы Петровича в последнее время изрядно поубавилось. За плачевное состояние лекарни с места не погнали. Ни одной даже массовой проверки за то время, пока тут обретался тихий, но настырный, длинный как жердь, чернявый проявленец не случилось. У, хитрован! Молчит, да по углам зыркает. Злоумышляет. Надо бы упредить. Вот ведь господин Хвостов, например, до чего въедлив. И понятливый — страсть. Ему только намекни на неблагонадежного проявленца… а может, и печать ту он украл? Эта и подобные ей мысли закрадывались в голову Гаврилы Петровича и вили там гнездо.

После устройства больных, — кто так и валялся в беспамятстве, кто уже начал стонать, — лейб-медик подозвал Илью:

— Слышь? Громко стенают…

— Дайте им отвар.

— И другие средства есть. Егорка! — Сутулая фигура выскользнула из-за рогожи. — Пошарь под моим топчаном. Там горшочек широконький стоит. Принеси.

«Отрок» скоро вернулся с вместительной кривобокой посудиной, поставил ее у ног Ильи и, глядя в сторону, ушаркал.

— Желаешь, значит-ца, помочь? — раздумчиво пропел Гаврила Петрович.

— Это мазь?

— Мазь. А из чего, говорить не велено. Государственная тайна, — толстый палец лейб-коновала указал в потолок. — Иди, мажь.

— Раны, или вокруг?

— А? Чего? — понизил голос Гаврила Петрович. — Раны, раны.

Состав больше походил на студень, но, впрочем, под теплыми пальцами расползался, плавился. Илья на всякий случай тихонько мазнул себе тыл кисти — ничего. На язык пробовать по понятным причинам не стал.

Едва касаясь кончиками пальцев, он стал наносить мазь на поверхность ран, выбрав для начала самых тяжелых больных. Один, второй… Он уже пошел к третьему, когда первый пострадавший вдруг подскочил на своем топчане, выгнувшись дугой. Затылок и пятки деревянно застучали о топчан, тело свело до позвоночного хруста. Отставив горшок, Илья бросился к больному. Но когда подбежал, тот уже обмяк. Пульс? Нет! Дыхание? Нет! Сорвав со стены факел, Илья посветил. Зрачок пациента мертво расползался, лишая всякой надежды.

Второго подкинуло и согнуло под истошный визг Егорки.

Две смерти! Илья остолбенел, придавленный чудовищностью происшедшего. Сразу замутило, поплыло перед глазами. Что там дают за убийство? Отряды? Илья туда пойдет, вот только собственными руками удавит «коллегу».

Он уже пошел на Гаврилу, но широко распахнулась дверь, и в помещение властно, без спроса вошли люди. Впереди шагал Горимысл. Бас загрохотал под сводами палаты:

— Доложи, лекарь, скольких и с какой хворью держишь у себя под рукой?

— Дюжину принесли. Да двое сами доковыляли. Как видите, у всех обычные раны от присосок. Одного змееголов кусил несильно. А вот этих двоих, — Гаврила Петрович указал на трупы, — никто уже не спасет. Нерадивый помощник мне достался! Ох, нерадивый! Не слушая моих указаний, смазал их раны жиром капоглава.

— Как!? — охнул бас.

— Говорил я ему, — напевно, продолжал лейб-медик, — мажь вокруг. Но зело упрям. Всяко норовит, сделать по-своему. Теперь мертвы други наши, исправлявшие вину на очистных работах.

Горимысл, кликнув факельщика, пошел смотреть.

— Да, дела! А ты чего скажешь, Илюшка?

— Так велел старший лекарь, — коротко и зло отозвался Донкович.

— Я говорил, вокруг мазать! Вокруг! — опечалился Гаврила Петрович.

— Врет, — рявкнул Илья.

Горимысл осматривал пострадавших. Гавриил Петрович скорбно стоял рядом, сложив руки на животе. Илье светило, в следующую очистку идти на свидание к монстрице.

— Ну, эти двое и так бы преставились, — заключил Горимысл свой осмотр. Окружающие не спорили. На лице Гаврилы Петровича отразилось глубокое сожаление. Сегодня комиссия обошлась без Хвостова. Тот бы…

— Как же, как же. А может, Бог дал, и выжили бы, — зачастил лекарь скороговоркой, спасая интригу от развала.

— Что!!! — взревел бас.

— Ой! — медикус прикрыл рот ладошкой и присел даже. — Не подумал. По привычке вырвалось! Больше не п-п-овторится.

— Смотри, еще раз услышу, под трибунал пойдешь! — от басовитого напора дрожали стены.

Похоже, упоминание Высших Сил и спасло Илью от скорого наказания.

На спрос позвали Егорку. Тот, разумеется, подтвердил, что новый медикус по самодурству людей извел. Другого и не ждали.

— Сколько дён ты тут? — спросил Горимысл Илью.

— Три недели.

— Седьмицы?

— Да.

— Твое везение! — И, к лейб-коновалу: — Что же ты, учитель нерадивый, не обсказал за те дни ученику про лекарства твои да про яды?

— Говорил, Горимысл Васильевич, говорил. Каженный день твердил. И про травы и про декохты, и про мази. Про ту, что в корчаге, особо пояснял. Не слушает. Все норовит по-своему сладить. Взялся без дозволения увечья лечить. Едва потом человека отходили.

— Кого? Обзови.

— Запамятовал. Егорка, не помнишь?

— Неа. Ушел тот парень и сгинул. Убег, от нового медикуса спасаясь.

— Правду речет сирота, — опять сбился на блеяние Гаврила.

— А ты что скажешь в свое очищение, Илюшка Николаев сын Донков?

Мураш не ошибся: Горимысл был памятлив, умен и не склонен к поспешным решениям.

— Коллега, вероятно, вспомнил больного по имени Руслан. — Илья успел несколько успокоиться. Руки уже не так чесались, свернуть лейб-душегубу шею.

— Из татаровей? — мимоходом спросил Горимысл.

— Не знаю. Не спрашивал.

— Много иноплеменных прозвищ у нас в слободе. Ладно. Говори дальше.

— Так складывать кости, как делает ваш медикус нельзя, — Илья начал с самого на его взгляд важного. — Кости сначала надо вправлять, только потом одевать лубки. Иначе человек останется калекой.

— Говорил я тебе! — взревел бас на медикуса. — Продолжай, Илюшка.

— Тот парень полностью поправился. Если его разыскать, думаю, он подтвердит. Да и сами все увидите.

— Где ж его сыщешь? — плаксиво запричитал Гаврила Петрович, — Бежал больной от дохтура сего страхолюдного, только пятки сверкали.

— Бежал?

— Улепетывал.

— Значит, ногу ему правильно твой помощник сложил, — неожиданно припечатал Горимысл.

Гавриле Петровичу осталось, прикусить язык.

— Приговариваю: Илюшку из лекарни забрать. Друг дружку потравите — ладно. Людей последних ведь изведете. Знамо, медикус за свою правоту ни здорового, ни больного не пожалеет. Ни старого, ни…

Малого, — закончил про себя Илья. И домыслил фразу: по тому что не было детей в благословенном городе Дите. Отсутствовали. Если и проявлялись, исчезали тотчас. А свои? Женщины не родют, — поведал, забежавший в гости Мураш. И дальше на расспросы любопытного проявленца отвечать не стал. Не знает в чем дело, или не велено говорить? Разносить, так сказать, вредные слухи? Низь-зь-зья!

Все как дома. Там тоже долго было низь-зья. А когда стало зя, голодный желудок и больная совесть заставляли пахать, а не заниматься трепом. Общественную нишу заняли те, кто или имел много денег, — они покупали телеканалы и вещали на миллионную аудиторию — или много свободного времени для брехливых выступлений на митингах.

Навалилась каменная усталость. Илья стоял, глядя в одну точку, и тупо мыслил: жизнь в городе Дите и не жизнь вовсе. Сбил его тогда пьяный грузовик. И попал таки грешный доктор в Ад, где нудно, пыльно, волгло, муторно… и вечно. Однако вон же — умирают. Ну, это те, кому особо повезло.

— Очнись, Илюшка, — прогремело над ухом. — Ступай за мной.

А на улице, когда выбрались из влажной духоты:

— Пондравился ты мне. Будешь при комиссии сидеть, хвори определять.

Душа, ловившего каждое слово лейб-медикуса, явственно поползла в пятки, по пути освобождая от себя организм. Личико на глазах сморщилось, будто шарик сдули. Руки повисли. А там и весь он отстал.

В гору поднимались неспешно. Впереди, естественно, Горимысл. За ним — свита, в хвосте которой терялся Илья. Он быстро устал. Стало жарко. Пришлось снять куртку и нести в руках. Тошнило. Мысли объявлялись отрывочные и не вполне логически безупречные. Пондравился? — это как? Это что? Горимысл свет Васильевич, так, укрепляет свои позиции против Хвостова? Или честно болеет за дело? Правдоподобно и от того опаска пробирает. Видели, знаем, плавали. Как выручил-поднял проявленца, так и скормит его при случае. Не жалко. Кто Горимысл и кто Илья? А если «пондравился» и есть главный аргумент, от которого все танцуется в городе Дите?

Ну, попросят тебя: присмотри за Хвостовым: что сказал, что сделал; компромата накопать… Какая же, хрень в голову лезет! Это — инхфекция, не иначе. Должно, от лейб-коновала заразился — подлючесть кудрявая, передается при словесном контакте, распространяется на не привитых. Привитые переносят в легкой форме, исключительно молча.

Так, о чем я думаю? О человеческих ценностях? Браво! Тащусь в мэрию города Дита, находящегося, согласно описаниям где-то в шестом круге Ада, и размышляю о подлости. Вы, г-н Донкович, рехнувшись? Или все же не Ад? Значит — выжить! Зубами прогрызть дорогу назад. А если придется — по трупам?

Илья остановился. Комиссия уходила. Следовало отдышаться. Предыдущая мысль канула. Он не стал ее догонять. Не захотел?

Или время не пришло?

Мэрия располагалась в здании из трех этажей — поверхов — как отрекомендовал Гороимысл. Против опасения, что тотчас потянут на в присутствие, новому эксперту показали его комнату. Казематик с узким оконцем под потолком даже умилил. Три недели в людной палате под стоны увечных и храп Гаврилы научили ценить одиночество.

Провожатый, объяснил насчет ужина: вечером на раздаче получишь свою порцию, день нынче не присутственный, так что, обеда не положено. Фиг с ним, решил Илья и, наконец, во исполнение своей первой в городе дите мечты, разделся и завалился спать в настоящую, хоть и жесткую постель.

Первые дни в мэрии прошли под непрерывные вопли Хвостова. Случись комиссарской воле воплотится в материальную силу, от Ильи осталась бы куцая горка пепла. Но Горимысл веско укоротил сутягу: дескать, дохтур прошел большинством голосов. Решили: будет эксперт в комиссии. Не хочешь подписывать — твое дело. Крики поутихли. Хвостов, разумеется, не примирился, но на время оставил попытки выжить Илью.

Дело, к которому его определили, оказалось не пыльной, муторной, как утро рабочего дня синекурой. Илья быстро заскучал. А заскучав, приступил к расспросам. Устройство здешнего мира / если оно — мир /ему так никто и не растолковал. Похоже, сие не очень интересовало здешних невольных поселенцев. Живут себе, и живут. Крыша над головой есть. Каша — два раза в день. Дома жены отдельные еще чего сготовят. Дело исправляют. Вон опять проявленец попался, а что на решетку кидается, так то — от испуга. Погоди маленько, дни через три в себя придет. И приходили. Отвечали на положенные вопросы. Если Илья просил, раздевались, показывали раны или увечья. На дальнейшее его юрисдикция не распространялась. Илья как-то заметил на одном до посинения испуганном мужичке вшей.

— Не плохо бы санитарную обработку провести. Хоть помыть его.

— Ништо, — отозвался Горимысл. — Сами сдохнут. Заметил, алъ нет? Ни тараканов тут, ни мышей. А какая и забежит, так то — проявленка. Ее велено ловить и Иосафат Петровичу сдавать. Он распорядится.

— Вы их убиваете?

— Придумал тоже. Зачем скотину губить? Господин Алмазов к себе тварь забирает. У него они живут, а кои и расплождаются.

На вопрос, кто такой г-н Алмазов, тот же Горимысл коротко бросил:

— Сам увидишь.

Потом Илья докопался до приходных книг — гордости Иосафата Петровича. Почерк председатель трибунала имел ровный и убористый. Но в тексте наличествовали элементы дореформенной письменности. Яти и ижицы страшно мешали при чтении. Илья не сразу приноровился. Зато через некоторое время уразумел: численность населения Алмазной слободы города Дита была практически постоянной. В месяц проявлялось от трех до пяти человек. Такое же количество погибало на очистных работах и в других передрягах. К тому же, периодически собирались этапы в отряды. Осужденные на такую суровую меру ждали отправки в тюрьме.

Илья спросил о летосчислении. Ему пояснили: ни к чему сие народу. Сколько же лет здешней истории? — не унимался Донкович. А бес его знает. Выяснилось, раньше счет нет-нет да вели. Но периодически наступало лихолетье: то моровое поветрие, то нашествие диких тварей с суши, то обрывался приток проявленцев. Слобода вымирала мало не вся. Народ начинал роптать. В воды реки, традиционно, летела городская верхушка. Ее место тут же занимали выборные. Они и начинали отсчет новой эры.

На другом берегу скучилась Игнатовка. Две слободы соединял монументальный мост. Его, как понял Илья, пытались однажды снести — не получилось. Строили в древние времена города Дита основательно. После неудачной попытки разрушить единственную связующую коммуникацию, власти с той и с другой стороны постановили: держать на мосту приграничную стражу. Переход из одной слободы в другую оговаривался отдельно: если человеку, преследуемому толпой, удавалось вбежать на мост и там, отбившись от гонителей и стражи, добраться до середины, он принимался в сопредельную слободу. Дальнейшее его существование, правда, было связано с массой ограничений: непременный карантин, отдельное поднадзорное поселение, отказ в любой должности кроме общих работ. Человек годами числился в подозрительных. На него частенько сваливали вину, и он с очередной партией уходил в отряды. Наверное, именно по этому беглецы с Игнатовской стороны случались чрезвычайно редко. А из Крюковки и того реже. Однако тамошний режим считался менее враждебным и такие перебежчика, как, например, Ивашка, могли претендовать на лояльное отношение властей.

Кроме того, существовала особая категория насельников — снулые. Илья заподозрил, что они-то как раз и составляют большинство. Многие люди вскоре после проявления начинали утрачивать яркую самобытность. Иногда в течение нескольких даже дней. Некоторые чуть дольше придерживались собственной культуры, но и они очень быстро превращались в неотличимых друг от друга обитателей дальних кварталов. На них, будто, ложился пыльный, серый налет. Метаморфозы, однако, на том не заканчивались. Со временем такие проявленцы превращались в подобие людей: ходили по улицам, исправно два раза в день являлись за пищей, но никогда, ни с кем не говорили и не работали. Они всегда поодиночке бродили среди каменных коробок, далеко, впрочем, от собственного жилища не удаляясь. Они не умирали, но и не жили. Снулые — одним словом.

Илья поинтересовался у Горимысла формами правления в соседних слободах-государствах.

— Соседи? — грозно переспросил тот. — Вороги! В Игнатовке анквизиция правит. Там все по струночке. Шаг в сторону — костер. В Крюковке паханы суд вершат. Ни закону, ни порядка. Одно татьство.

Может, и прав был Мураш, Илье действительно повезло с местом проявления. А с другой стороны, попади он на тот берег реки или на остров, про Алмазовку ему наговорили бы еще больше страстей.

Проверка лекарни прошла бурно. В комиссии кроме Ильи значился Лаврентий Палыч Хвостов. Кстати в связи упоминанием имени-отчества означенного трибунальца Илья заподозрил, что тот взял столь мрачный псевдоним уже здесь, после проявления. Вполне могло статься, дома он носил куда менее известное имя. Тогда почему, например, не Владимир Ильич, или Иосиф Виссарионович? Кишка тонка? А фамилию решил наследственную оставить…

Для начала Л.П. Хвостов отказался от Ильи, который был ему придан в качестве эксперта. Бледные, посеченные вертикальными морщинами, щечки особиста затвердели. Лихорадочно заблестело единственным стеклышком пенсне.

— Не проверен в деле! — проорал Хвостов.

— Вот и проверишь, — меланхолично отозвался Горимысл.

— Ранний проявленец без твердой идеологической платформы не сможет разобраться и вынести политически верное решение. Я это заявляю вам как ответственное лицо, как член трибунала, как коммунист, в конце концов.

— Что?! — взревел Горимысл. — Опять про свою веру речи завел? Последний раз от тебя слышу. Меня и господин Алмазов упреждал: начнет Лаврюшка агитировать, докладай немедленно. На спрос пойдешь. Твое счастье, зловред, что обращенных нету, — да и кто за таким дураком пойдет?! Но хоть про одного узнаю, орудовать тебе тупым крюком на очистке.

Угроза подействовала. Хвостов не противился больше, присутствию Илья при проверке. За то потом, когда Донкович написал заключение, выводы и рекомендации, на отрез отказался подписывать. Документ он обозвал грязной, провокационной клеветой на организацию медицинской помощи во вверенной ему слободе. И опять, как оказалось, зарвался.

— Не тебе вверенной — господину Алмазову, — поправил Иосафат Петрович, что-то быстро строча в листочек.

Хвостов заткнулся. Но так ничего и не подписал. Горимысл с Иосафатом переглянулись, сочувственно покивали Илье и спрятали, исписанный мелким подчерком папир, под скатерть, покрывавшую стол заседаний.

Однажды Илье высыпали в горсть пригоршню монет: медяки, да одна бледная, похожая на рыбью чешуйку серебрушка. Жалованье, — пояснил Иосафат Петрович. Илья с чисто нумизматическим интересом перебрал денежки. Куда их девать, было решительно не понятно. В слободе, конечно, существовал торг. Но что там покупать? Грубую деревянную мебелишку? Старую одежду с чужого плеча? Продукты? Илья спрятал деньги подальше. На сегодняшний день у него и так был необходимый минимум.

Выдававшаяся два раза в день, казенная каша почти ни чем не отличалась от больничной, разве была чуть сытнее. В ней больше попадалось вкусных сереньких кусочков. Илья уже не морщился как в первый раз, когда узнал что сие не мясо, а щупальца все той же монстрицы, добытые во время очистных. Вся слобода ими питалась. Какова же тогда сама монстрица? Илье она представлялась гигантским осьминогом, точнее — многоногом, у которого отсеченное щупальце, — как тут говорили, — отрастало чуть ни на глазах.

Сама тварь обитала у решетки, запиравшей единственный выход за стену. Река, — с ума сойти! — как и везде впадала в море. Для чего нужны стена и решетка? — спросил Илья.

— Это что бы твари, которы больше Сторожихи, не заползли в город и не пожрали людей.

Со слов Иосафата, заплыть в реку и пролезть по отвесной стене парапета для морских гадов труда не составляло. Откуда знает? Знает! Но чувствовалось, говорит с чужих слов. Мелких деталей, которые так оживляют рассказ очевидца, ему как раз и не доставало. Монстры и монстры. Воображение Ильи, разумеется, дорисовало, недостающие крылья, ноги и хвосты, но разум осадил: может, и чудищ-то никаких нет. А есть страшилка, чтобы за стену не лазили.

Решетка периодически забивалась илом. Уровень воды в реке начинал подниматься, и тогда с обеих сторон, из Алмазовки и Игнатовки, на очистку ячеек выставлялось две команды. Воду выше по реке перекрывали, вернее, отводили в систему каналов и искусственных озер.

Когда обнажалось дно, людей спускали на платформах к самой решетке, и они, длинными отточенными по загибу крюками, выворачивали комья ила. Тут и вступала со своей партией монстрица, она же Сторожиха, она же Большая Дура. Ей совсем не обязательно было плавать. Она и ползала неплохо. Опираясь частью щупальцев на дно, тварь просовывала остальные в ячейки решетки и ловила присосками людей.

Отбивались, конечно, до определенного момента. Тут важно было очистить решетку как можно быстрее. Как только работа была выполнена, платформы с людьми отводили от решетки, и на нее подавался чудовищной силы разряд. Откуда?! — допытывался Илья. Да кто его знает, — без всякого интереса отозвался Иосафат. Горимысл, отмолчался. Вообще быстро ушел.

Отсеченные у Сторожихи, щупальца потом ела вся слобода. И не одна.

С очистных возвращалась, едва ли, половина людей. Из отрядов — никто. Однако болталась же на веревке рубаха из мягкого папира в первый день его проявления.

Илье иногда казалось — все сон. Когда страшный, когда скучный, когда даже занимательный: бесконечные перепирательства Хвостова со своими оппонентами и со всем миром… а рядом пустоглазые, пустолицые снулые. И никому ни до кого нет дела. Не велись беседы, в смысле отвлеченных разговоров. Общение сводилось к обсуждению последних новостей, качеству еды, редким сделкам. Сегодня есть, завтра — нет. Город без роду, без племени, без истории, без корней, без будущего. И сон без конца, который, возможно и есть смерть.

За что? А ни за что. Так повернулось. Ни кто, ни Тот что Сверху, ни тот что снизу, — если исходить из банальной теологической леммы, — участия в его судьбе не принимали. Так повернулось, — сказал Мураш. Ему легче. Там была простая как мычание жизнь. Здесь — то же самое. И все это на долго. На очень долго. Может быть, навсегда. Своей смертью тут почти не помирают. При известной доле везения, можно прожить века, — кто те века считал? — можно, наверное, и тысячелетия.

Существовал еще путь: самому оборвать эту бесконечную, серую нить, прекратить жить. Но Илья знал, он этого не сделает.

Доктор Донкович не был в быту набожным человеком. Не умом, подсознанием или чем — то еще, определяя для себя наличие Высшей Силы. Она не требовала внешней атрибутики. Просто была. Конкретизировать, докапываться до истоков, до генезиса, да просто праздно рассуждать о Ней он не любил. Имелись так же определеннее законы существования \ не развития, а именно существования \ человеческой цивилизации. Слово заповеди Илья тоже не любил. Привнесены ли они Вышними Силами или выверены \выстраданы \ человечеством после тысячелетий уничтожения себе подобных, для него значения не имело. Он принимал Их. Не без оговорок конечно. В жизни вообще нет ничего абсолютного. Просто и понятно любому: не убий, не укради… не наложи на себя рук. Ибо — каждому отмеряно по силам его, и каждый обязан испить свою чашу до дна. Да и просто любопытно, что будет дальше.

В какой-то момент Илья заметил, что его вопросы начали раздражать даже устойчивого как мостовой бык Горимысла. Ответы кстати следовали не всегда. Он продолжал копаться в приходных книгах и донимать окружающих. Хвостов уже не раз и не два тыкал в Илью хрящеватым пальцем, призывая соратников, изгнать из рядов провокатора.

А потом наступила полоса некоего безвременья. Илья теперь много спал. Иногда он пропускал раздачу еды; когда призывали на заседание трибунала, боролся с сонливостью, вяло и неохотно исправляя свои обязанности. Еще с полдня потом в нем присутствовала некоторая бодрость. Наступала ночь, за ней тусклый день, и его опять клонило в сон, все становилось безразлично.

В одно из таких коротких пробуждений от жизни-сна, Илья заметил, что сильно опустился. И без того длинные черные волосы отрасли ниже плеч. Ногти теперь он обрезал редко и неровно. Одежда потихоньку ветшала. Он пытался ее стирать, но без привычного порошка и мыла получалось плохо. Рубашка посерела. Куртку он одевал редко, только в прохладные влажные, полные морских запахов вечера. Но выходить в такое время на улицу не считалось разумным. Крюковка — бандитской остров — конечно, были далеко, за рекой за заставами, элемент оттуда набегал редко, но и в тихой, демократической Алмазовке находились охотники до чужого добра. Пойманные с поличным, они, как правило, шли на очистку. До смертоубийства доходило редко. А по голове настучать, или там, сломать ребра… по местным меркам сия травма была не зело тяжкой. День два тлежисси и ступай себе, жив, дальше.

Как-то, еще во времена бодрого существования, Илья задался целью: проследить путь по слободе, — в смысле жизненный путь, — хотя бы одной женщины, но натолкнулся на совершенно необъяснимую глухую стену.

Что женщины попадают в проявление гораздо реже мужчин, считалось аксиомой. Возможно, они чувствуют приближение временно-пространственной дыры и инстинктивно от нее ух уходят. Не в том дело. Те, кто попадал в проявление, после карантина, — это святое! — исчезали бесследно. А через некоторое время в приходном журнале Иосафата Петровича появлялась новая запись. Женщина, но не та, что проявилась — другая, поселялась в слободе. Как правило — старуха, чтобы доживать тут свой бесконечный век. Изредка — дамы постбальзаковского возраста. И совсем уже единицы — молодые, то есть до сорока. Но количество увечий роднили их с жертвами массированной бомбардировки.

Таким образом, женщин было значительно меньше чем мужчин. По тому, видимо, в местной Правде имелся дикий по мнению Ильи, но рациональный и приемлемый для местного электората закон: все женщины общие. Принуждать их ко взаимности запрещалось. Их покупали. На время. У властной верхушки имелись отдельные жены. Так же, отдельная жена полагалась человеку, совершившему геройство во благо все слободы. У Мураша, вот, имелась отдельная жена. Но его Ивка мало, что страдала глухонемотой, еще и ходить нормально не могла, передвигалась только по дому. А и кто в своем уме отдельную жену на улицу выпустит? Н-да! Детям при таком раскладе взяться было действительно неоткуда.

Попробовав копнуть глубже, — куда-то же они пропадали, — Илья и нарвался на стену молчания, потом сам не заметил, как стал впадать в сонливость и вскоре потерял устойчивый интерес не только к расследованию, но и к себе самому.

Круг общения ограничился Горимыслом, Иосафатом, да Лаврюшкой. Первого Илья даже не всегда понимал. Тот говорил о своей жизни ТАМ редко и с неохотой. Его воспоминания очень сильно отличались от познаний в области истории самого Ильи. Их беседы нередко заходили в тупик. Горимысл, например, упоминал известные в его время имена, о которых Илья не имел никакого представления. Горимысл начинал гневаться, и разговор обрывался. Иосафат был ближе по времени, но и с ним не ладилось, главным образом из-за дремучей ограниченности. Несмотря на житейский ум и сметку, Иосафат навсегда чугунно уверовал в незыблемость и правоту своих взглядов. О жизни в городе Дите он все знал «доподлинно» и менять свою точку зрения не собирался. С Лаврюшкой Илья старался видеться как можно реже. Не разговаривал совсем. Однажды Донкович краем уха услышал пьяненькую тираду бывшего НКВДшника:

— …передо мной. А я точно знаю: вра-аг! — вещал Лаврюшка, насосавшись местной, белой как ликер Бэйлиз, слабенькой браги. — Выстрелю в него и перешагну.

И так невеликое общение после этого вообще оборвалось. Один дед Ильи погиб в лагере в тридцать девятом. Второй отсидел в общей сложности одиннадцать лет. Илья генетически не переваривал племя вертухаев.

Подползал вечер: пыльный, душный, влажный и пустой как помойное ведро. Илья выбрался из присутственных хором на задний дворик. Мэрия угнездилась на вершине самого высокого на этом берегу холма. Со ступенек открывался довольно широкий обзор. Было бы видно еще дальше, кабы ни стена. Кто ее поставил, и каких трудов стоило строительство? От тварей обороняться? Иосафат как-то просветил Илью:

— Тебе должон быть известен зверь черепаха.

— Зверем не назову — тварюшка, в ладони уместится.

— Это ты не равняй. Не равняй. Здешние поболе нашей домины станут. На спине человек тридцать может унести. Языком овцу слизывает. Говорят, раньше их растили и к службе приучали. Ездили на них по морю. Ни левиафан, ни спрутица, ни волкомор на них нападать не могут. Но искусство, управлять сим чудом, утрачено. От того и выход к морю заложен. Ибо дети черепахи так же страшны и человекоядны как остальные обитатели пучины.

Миф конечно. Странно, что он вообще имеет хождение в культуре напрочь лишенной интереса не то что к собственной истории, да, просто, к ближнему.

Кроме стены виднелся краешек Игнатовки. Тамошние обитатели называли свою слободу городом Святого Игнатия Лойоллы. С остальными районами города Дита они себя не объединяли, считая всех внешних жителей ни-то химерой, ни-то выморочкой. В прошлом игнатовцы не раз предпринимали попытки захватить сопредельные территории. Но их частью отгоняли, частью топили. Попытки, как поведал Горимысл, давно не повторялись. Смысл, спросил Илья? Что захватывать и присваивать в благословенном городе Дите? Горимысл пояснил:

— Веру свою несли, желая обратить в нее все окрест.

Отбив последнее нападение, городской совет Алмазовки, — состоявший все и из того же трибунала, — постановил: все разговоры на религиозные темы запретить. Каждый теперь имел право на собственные убеждения, но молчком. Упоминание имя Божия, как то: Христос, Будда, Аллах, идол ли, и даже их атрибутов карались от замечания на первый раз, до штрафа.

Давно Илья так много и связно не думал. В последнее время мысли подернулись туманом. Будто, он лежал на дне медленной ленивой реки, и безразлично глядел в надводный мир. Жизнь уподобилась вялой гусенице, которая пробирается вверх по листу, чтобы погрызть его край, поддержать в себе иллюзию жизни /если оно жизнь/…

Даже гигантская стена в последнее время перестала занимать. В первые дни он пытался влезть на крышу, вдруг оттуда разглядит море. Увидеть бы хоть краешек, хоть дымку над водой…

Кто б ему дал! Ивашка, размахивая незаряженным пистолетом, так орал, что выполз из дому даже, не склонный к суете, Горимысл; постоял, покрутил головой и непререкаемо велел вертаться. После, нехотя, пояснив:

— Не велено. Сиди тут.

Вечером ходить не велено, с людьми говорить не велено, на крышу и то нельзя! Изоляция! Илья возмутился. На что Иосафат завел пространную бодягу насчет преступления и наказания — от штрафа до вечного забвения. Горимысл отмолчался, да отвел глаза, так что стало понятно — или чтобы стало понятно? — приказ. И он, то есть, Горимысл, ничего с сим поделать не может.

Зато спалось теперь одинаково крепко и днем и ночью. Илья не мог вспомнить, когда прежде проводил во сне по восемнадцать часов. Иногда и больше выходило. Просыпался, ел кашу с местным аналогом кальмаровых щупальцев, вяло шел в присутствие, отсиживал там положенное время, опять ел; вечером, да и то не всегда выбирался на задний дворик, чтобы подышать неподвижным душным воздухом.

Вдруг захотелось, как герой истерик в старом фильме, схватиться за кудлатую голову и заорать: «Опоили меня! Опоили!» Да кому оно нужно-то?!

Его властно поклонило в сон. Сейчас он спустится в полуподвальный этаж, найдет свою коморку, накинет крючок, и — набоковую. Пусть та жизнь, которая совсем не жизнь, продолжается сама собой, вне его. Можно и совсем не просыпаться.

Илья завозился, тяжело поднимаясь с низкой ступеньки, кое-как распрямил трескучие колени, по инерции глянул на стену, даже не глянул — скользнул глазами. Серое небо, отороченное снизу черной зубчатой каймой…

Он чуть не упал, зацепившись за собственную ногу, да так и замер в неудобной позе. За краем стены сверкнуло. И через длинный-длинный миг — еще. Потом еще. Илья распрямился, встал, широко расставив ноги, покачиваясь в такт толчкам крови. В голове вертелась карусель. Желудок скрутило.

За стеной, всего-навсего, пускали ракеты. Обыкновенные! Сигнальные, или какие они бывают. И ведь, наверное, никто больше не видел. Он находился в самой высокой точке города.

Лучше бы шел, куда собирался. Мысль бешено завертелась, сбивая с ног.

Никакого проявления не было! Его похитили. Похитили? Он что политик, финансист, эстрадная дива? Ну, допустим… Но зачем? Эксперимент — в равной степени страшный и странный… Завезли черте куда, посадили за стену, сделали жителем города, которого не бывает. А за стеной вон — люди сигнальные ракеты пускают, электричество, цивилизация! Но и спрутица есть. Если допустить…

На этом короткий паводок мысли иссяк. Вымотанный запредельным усилием, Илья тупо уставился на ступеньки.

Никуда не ходить! Лечь прямо тут и проспать до самой смерти.

Он так и поступил, свернулся клубком, подтянув колени к подбородку, подышал на, вмиг озябшие руки и тут же стал проваливаться в спасительное забытье. Завтра — если оно наступит — он примет, все происшедшее, за мару.

* * *

Его тащили. Вокруг было светло, хоть глаз даже не открывал. До истины не доискаться. Голова как свинцом набита. И вдруг — четко, до самого дальнего уголка мозга, голос:

— Вы, господин Алмазов, не сумлевайтесь, до утра очухается.

— Он мне сейчас нужен.

Пробел, и за ним на пределе восприятия:

— Больше никаких снадобий!

Глава 3

Пробуждение оказалось мучительным. Только-только очнулся и сразу понял, делать этого не хочет. Вспышкой заболела голова. Тело растеклось, ноющей аморфной массой. В животе ухало. Собрав в кучку все проявления собственной жизни, Илья наконец ощутил себя как единое целое. Полежать бы еще, очухаться. Но в сознание буравчиком ввинтился голос Иосафата:

— Придется за Гаврюшкой в лекарню посылать. А и ни к чему бы. Чего ты, дурень, ему вчера намешал?

— Что дали, то и насыпал.

— А скока?

— Скока, скока? Все!

— Очумел, лишенец?!

— Нечаянно.

— Если он помрет, ты на спрос пойдешь.

— Я ж, Иосафат Петрович, как лучше хотел.

— Я гляжу, ты все время как лучше хочешь, а получается как всегда. Ой, плачут по тебе отряды, не к ночи будь помянуты. Ой, плачут!

— Мне в лекарню бежать?

— Погодим пока. Вроде зашевелился.

Илья открыл глаза. Будто смотришь залитый глицерином снимок. Изображение смазывалось по краям и выпячивалось в середине. Белым непропеченным блином вплыло лицо Иосафата, за ним — блинчиком поменьше — Ивашки.

— Очухался, слава…

— Кому?! — перебил вертухай, но уловить на крамоле хитрого трибунальщика не смог.

— Слава господину Алмазову, говорю. А ты чего подумал?

— Помстилось, — хмыкнул Ивашка.

— А ведь ты точно на спрос пойдешь. Я тебе то твердо обещаю. Думай теперича, че врать будешь.

— Мне врать нечего. Я приказы исполнял. Как велели, так и делал.

— Ага. Побрыкайся, побрыкайся, крюковское отродье!

— Мне Лаврентий Палыч сказал: чем больше порошка насыплю, тем быстрее дело пойдет.

— Вдвоем, значит-ца, ладили дохтура извести? А знаешь ли, что господин Алмазов в нем большой интерес имеет?

— Для чего?

— Поспрашай мне еще, сволочь бандитская!

— А вы не попрекайте!

— Выкатывайся, давай, отседова! — последовал категоричный приказ. А, поскольку оппонент не проявил должной прыти, голос председателя трибунала наддал:

— Катись, говорю. Дверь закрой! И, чтобы не подслушивал. Вали, кому сказано!

— Я приказ имею: ни с кем наедине болящего не оставлять, — нагло заявил Ивашка. Илья скосил глаз. Рука мятежного вертухая лежала на кобуре. Но Иосафат не забоялся:

— Ты за пистоль-то не хватайся, а то я те им же всю рожу раскровяню. А Лаврюшке можешь передать, что я его приказ своей волей отменил.

— Не понял?! — Ивашка картинно выставил вперед ногу. Герой-пионер, блин.

Но пойдя на разрешенный покровителем бунт — просчитался. Из рукава Иосафата Петровича вылетела круглая гирька на резинке, коротко ткнула охранца в грудь и юркнула обратно. Ивашка склонился, хватаясь руками за ушибленное место. Иосафат же, пользуясь временной беспомощностью супротивника, взял его за шиворот и выкинул за порог. Дверь уверенно чмокнула. Кованый крючок запал на петлю.

— Чего уставился? — недовольно рявкнул Иосафат, но заглянув в безразличные глаза Ильи, добавил уже спокойнее:

— Ивашка-то на меня доносить побег. Если ты покажешь про кистень, меня на спрос потянут, если не покажешь — его. Хотя, ты щас ни имени своего, ни прозвания не вспомнишь пожалуй. Господин Алмазов за спросом придет — не похвалит. На-ка хлебни, — Иосафат поднес ко рту Ильи чашку. Тот на всякий случай сжал зубы и зажмурился.

— Да че ты упираешься-то? Не отрава, чай — снадобье местное от любой хвори помогает. От твоей — тоже сгодится.

Остро пахнущий, теплый настой потек в рот. Илья держался, не глотал, пока хватало воздуха. Но пришлось, куда деваться.

— Во-во попей. Двое суток вокруг тебя маемся. Занадобился ты, виш, зачем-то кормильцу нашему. Слышишь меня, аль нет?

Ситуация, наконец, окрасилась некоторым смыслом. Или антидот начал действовать? Мысль пошла свободнее. И тут же возник занудный вопрос: для чего сам местный владыка пожаловать собирается? Зачем ему безвестный недавний проявленец?

Г-н Алмазов представился Илье в виде восточного сатрапа из пионерской сказки: толстый, обтянутый парчовым халатом живот, черная курчавая борода… сим-сим-селябим… или сим-сим-откройся?

Снадобье оказалось достаточно эффективным. Иосафат несколько повеселел. Разглядел благодетель, что проявленец уже и помаргивает, а не таращится в одну точку. Озирается, значит, пришел в себя. Хитрый купчина поспрашал немного болящего: чего тот во сне видел, да не слыхал ли голосов. Илья отозвался в смысле: не знам, не ведам, спамши. А для большего напущения тумана спросил, что с ним случилось. Иосафат, как никогда кратко, пояснил: солнечный удар пополам с поносом. Тут де такое бывает.

Когда требовательно заколотили в дверь, сознание бывшего доктора, бывшего проявленца, бывшего эксперта, а теперь незнамо кого, окончательно просветлело. Он отчетливо воспринимал окружающее: слышал, видел, осязал, мог составить логическую цепочку, и уже робко начинал анализировать.

Явление г-на Алмазова опровергло скоропалительные предположения Ильи. Слегка полноватый, но подтянутый, подвижный субъект, быстрой, четкой походкой двинулся от двери к топчану.

Никаких местных ремков. Никакой ностальгической одежки. Белая мягкая ткань из необработанного папира, оказывается, прекрасно годилась на рубашки. Брюки из нее же. Все сшито совсем недавно. Свеженькое, чистое. Очки — скорее встретишь рогатую кошку, нежели такие очки в мире теней — дорогущие полихромы в еще более дорогой оправе. Впрочем, они, скорее всего, остались от проявления. Глаз за дымчатыми стеклами не видно. Как часто бывает у восточных людей, кожа век темнее, чем на щеках. От придуманного «сатрапа» — вообще ничего.

Г-н Алмазов некоторое время рассматривал распростертого на топчане человека, но заговорил только поймав осмысленный взгляд:

— Здравствуйте, Илья Николаевич.

Никаких сомнений — современник или около того. Сохранный. Снулости в помине нет. И тут же вихрем, обвалом — надежда: за стеной его, Ильи, настоящий мир. А каменно-пыльное средневековье — все-таки эксперимент, похищение, киднэпинг, просто розыгрыш, в конце концов. А цена? — пискнул ехидный скептик, вечно живущий внутри. Заплачу, твердо решил Илья. Сделаю все, что потребуют.

Подумал и тут же осекся. Не все, ох не все! Во-первых, для Ильи существовали некие глубины зла, на которые он никогда не опустится. Во-вторых, ему могут вообще ничего не предложить. Щас г-н Алмазов спрос изладит и отвалит к себе, оставив Илью догнивать тут.

— Вы меня слышите? — чуть повысил голос визитер.

— Да, — хрипло отозвался Илья.

— Очень хорошо. Жаль, что наша встреча не состоялась раньше. Избежали бы массы неприятностей. В определенной степени конечно. Вы в состоянии связно говорить?

— Да, — Илья сделал попытку приподняться. К нему по, мановению г-на Алмазова тут же подскочил красный и потный от верноподданнических чувств Иосафат, ухватил за плечи, уложил бессильное тело на топчан. Г-н Алмазов без улыбки, но впрочем, поощрительно покивал Иосафатову рвению. Тот, слегка припоклонившись, отступил. Еще бы беленькое полотенчико через руку перекинуть — половой в кабаке.

Визитер тем временем переводил взгляд с болящего на остальных участников свидания. Иосафат пыхтел в непосредственной близости, чуть поодаль топтался Ивашка. Уловив заплечный взгляд начальства, вертухай вытянулся в струнку. Однако приговор был краток:

— Все вон!

— Но как же…он же… — проблеял Иосафат, получив в ответ холодный взгляд сквозь полихромы. Ивашка, перестукнувший копытами в углу, и того не удостоился.

— Ну! — слегка наддал Алмазов.

Не зло, разве с легким холодком: мол, не видите разве? Мол, прошу оставить. А они ему тоже молча, но в крик: да как же мы вас, дорогой и горячо любимый, одного… да неизвестно на кого оставим-то, хоть и знаем его как облупленного. А вдруг злоумышляет?

Илье неожиданно вспомнилось из поздней молодости — визит Леонида Ильича в Баку. Для старого больного человека, уже разучившегося самостоятельно ходить, говорить и понимать, такая поездка была героическим поступком. Его и приветствовали как героя: демонстрациями, флагами, ораториями в исполнении детского хора. Преданность и любовь всенародную демонстрировали не просто словом — всем видом, поскольку вербально, так сказать, уже не доходило. Для того застойно-маразматического времени — вполне понятно. Хоть, все равно, непристойно.

Ни фига ты, Илья Николаевич, в жизни не смыслишь. Не в данной конкретной жизни города Дита, а вообще, то есть — масс человеков. Чего это тебя вдруг с души поворотило? И лицо попроще сделай. Держись с достоинством и с почтением. Вон Иосафат пятится за порог, сейчас запнется, а Ивашка уже за бортом. Вынесло вертухая. Дверь аппетитно как давеча чавкнула. Закрылась.

— Примитив, — коротко отрекомендовал ушедших г-н Алмазов. — Теперь, когда они исчезли, можно и поговорить.

Илья еще раз попытался приподняться, но оставил — никчему в сущности. Г-н Алмазов, не обращая внимания на его возню, начал прохаживаться из угла в угол, обдумывая с чего начать, а ничего не придумав, предложил инициативу собеседнику:

— Ни о чем не хотите меня спросить?

— Это похищение? — выпалил Илья. Собеседник запнулся, озадаченно глянул на беспомощного человека:

— Поясните.

— Город Дит, стена, чудовища… проявление — инсценировка? — Илья говорил все менее уверенно. — Эксперимент?

— Какой экс… Ах, вот вы о чем! Сразу вас разочарую: никаких экспериментов и тем более инсценировок. Все так и есть — город Дит, со всеми вытекающими из него последствиями.

— Но это чудовищно, — Илья чуть не застонал. До сих пор в его душе теплился крохотный огонек надежды. — Если бы… если…

Под взглядом г-на Алмазова огонек погас.

— Если, уважаемый Илья Николаевич, отпадают. Мы оказались в иной реальности. Как, никто не знает — физика-мистика. Ха-ха. Но причина в данном случае значения не имеет. Мы уже здесь, и каждый по мере сил и возможностей должен вживаться. От самого человека зависит, как он устроится.

— Я вот устроился, — пробормотал Илья. — Лучше не придумаешь.

— Для начала очень даже неплохо. Новички часто по незнанию нарушают какие-то местные уложения, и как следствие — наказание: от порицания до высшей меры.

— Я, представьте, считал, что тут у вас мораторий на смертную казнь.

— У нас, дорогой. У НАС. В нашей части города она, действительно, редкость, зато у соседей вполне обыденна.

— Как же они не вымерли до сих пор?

— Вымирают, поверьте на слово. В районе, именуемом Игнатовкой, численность населения в три раза меньше чем у нас, на острове — в пять. Но я пришел поговорить не об этом. Поверьте, у нас еще будет время, чтобы обсудить демографическую ситуацию в городе. Меня другое интересует, — г-н Алмазов уже не расхаживал. Встал против Ильи и ласково, но в тоже время по-отечески требовательно посмотрел ему в глаза:

— Скажите, какой вы врач?

— Хороший — машинально откликнулся Донкович. Его смутил тон, которым был задан вопрос. Собеседник иронию уловил и не одобрил:

— Я не о том вас спрашивал, — тон к концу фразы повысился, как индикатор надвигающегося начальственного гнева. — Врач по глазам, по ушам?

По ушам лупят, — хотел сказать Илья, но вовремя спохватился и тут же про себя охнул: а современник-то вульгарно темен. А еще очки надел.

— Хирург, — ответил, чтобы не усугублять.

— Хорошо! — г-н Алмазов заметно оживился, опять протопал туда сюда, потер ладони. — Хирург, да? Людей режете? Ха-ха.

— Режут в подворотнях. Я оперирую.

— Шутка, шутка. Не обижайтесь. Но слышал я раньше, конечно, не здесь, что и среди хирургов есть разные. Ну… по ногам, по животу. Вы понимаете?

Черте что, — пронеслось в голове у Ильи, — Говорит чисто, фразы интонирует прекрасно. Прям — дипломат, мать его. Но как только уходит от общих слов, несет полную околесицу.

— От подмышки до лодыжки, — без всякого почтения отозвался Донкович.

— А? Да. Мне докладывали.

— Я писал в отчете по больнице.

— Когда?

— Давно, месяц назад.

— Да? Ах, да! — поспешно согласился г-н Алмазов.

Впрочем, было видно, согласился, лишь бы поддержать реноме местной власти. Не дошел отчет по инстанции.

Лицо г-на Алмазова, между тем, несколько посуровело. Он уже не улыбался. Твердо легли глубокие носогубные складки. Побежит распекать нерадивых подчиненных? Но г-н Алмазов вдруг выкрикнул:

— Инструменты?!

— Не понял.

— В инструментах разбираетесь?

— Конечно.

— Можете нарисовать и подробно описать, чтобы местные умельцы смогли изготовить?

— Думаю, да.

И тут же, от резкого тона почти без перехода — в улыбочку:

— Ну а что вы думаете о городе как таковом? Как вам нравится здешняя атмосфера, политика, культура?

Мультура! Чем дальше, тем меньше Донковичу нравился сам г-н Алмазов, кстати, так и не представившийся полным именем. И скачки от мягкой задушевности до коротких фраз, кои больше походили на допрос, не нравились. Игры мы тут кабинетные играем! Мелкополитические умения демонстрируем! Илья начал закипать. И опять же — для чего?! Напугать, прижать, прощупать? Не проще ли спросить в лоб? Но так, видимо, привычнее.

А г-н Алмазов в очередной раз без предупреждения сменил тему, будто и не ждал ответа на свой вопрос. Да и с какой бы стати его интересовало мнение недавнего проявленца?

— Клятву советского врача давали?

— Гиппократа, — поправил Илья.

— Пришлось мне однажды присутствовать у себя в республике… — начал было собеседник, но осекся. Внутренне задумался! Даже снял для усиления эффекта очки. Кожа вокруг глаз действительно темнее, что при вполне европеоидных чертах придает лицу очень восточный вид. Опять очки водрузил. Илье стало тошно. Бред! На кой хрен затевать интриги в городе Дите? Данте отдыхает. Спросить что ли засланца хозпартактива об авторе Божественной комедии? Вдруг не поймет и обидится?

— А не случалось ли вам, Илья Николаевич, нарушать клятву? Не случалось? А? Ну-ка, как на духу!

— Нет, — спокойно отозвался Илья.

— Что, ни разу? Неужели так и не поддались соблазну?

— Какой соблазн, в чем? В преступлении? В безразличии? В подлости?

— Ну, зачем так категорично. Клятва не уголовный кодекс, хотя кое в чем соприкасается. Так все же — не приходилось?

— Нет.

— И денег никогда у больных не брали?

— Брал, когда давали.

— Вот!

— Ничего это не значит. Лечил то я их честно. За лечение приносили, а не за липовые больничные.

— В законе, насколько я помню, такое именуется поборами. Даже цветы одно время было запрещено брать у пациента благодарного.

— Вы из какого года прибыли? — Тоном Остапа Бендера спросил Илья. Г-н Алмазов замер, быстро что-то просчитал в уме и только потом ответил:

— Из восемьдесят седьмого. Какое это имеет значение?

— Не успели, значит, пожить при стихийном капитализме. Меня, например, перед самым проявлением главный врач распекал за то, что в отделении держу неплатежеспособных пациентов. Юноша позднего институтского разлива не мог понять, как это я за даром кому попало помогаю.

Г-н Алмазов переваривал информацию несколько дольше, чем она того заслуживала. Илья не торопил. В сущности, ответ уважаемого местного администратора его не интересовал вовсе. Отдумавшись, г-н Алмазов подошел к Илье и чуть склонился:

— Что ж, так даже проще. Упертый советской ортодокс меня меньше устраивает, нежели образованный, талантливый, умный, знакомый с нормальными житейскими законами собеседник. Я вам предлагаю работу, а в замен… как бы сказать…

— Вернете меня домой? — в голосе Ильи против воли проскользнули просительные нотки. Чувствительный собеседник уловил, весь как-то смягчился и даже потеплел:

— Перенести домой вас может только волшебная сила. Хотя давайте сделаем такое допущение.

От его слов закружилась голова, и ухнуло сердце. Вернуться к нормальной жизни: машины, водопровод, обертки от жевательной резинки, поцелуи на мосту. А за это…что? Убить кого-нибудь? Украсть? Нет. Речь ведь шла о работе.

Илья всмотрелся в лицо своего визави и постепенно нащупал в нем то, что пропустил, не увидел за собственными переживаниями. Бессознательно, но отчетливо как в первый день проявления: его никто не вернет домой. Отсюда возврата нет.

Но могут посулить. Обязательно посулят. Уже посулили.

Собеседник врать не стал; просто и по-деловому пояснил:

— То, что я вам предложу, не очень будет походить на вашу жизнь дома. Хотите, расскажу, как вы там обретались? Трехкомнатная хрущевка. Учитывая смену времен, возможно чуть лучше, но не на много. Квартира улучшенной планировки?

— Сталинская застройка в центре, — вяло откликнулся Илья.

— Если с хорошим ремонтом, то — вполне, — в голосе г-на Алмазова появилась толика уважения. — Дети: один — в институте. Возможно, и сам поступил. У таких, как вы дети, как правило, учатся неплохо. Но не исключено, что пришлось маленько помочь отпрыску. Ладно, не имеет значения. Второй — в школе. Жена работает вместе с вами. Хотя всегда были врачи способные содержать неработающую жену. И не одну. Вы не из них.

Здесь осталось только согласится.

— Значит, оба день и ночь на работе. Редкие минуты отдыха. Редкие поездки всей семьей на море, — так, кажется, говорят: на море? — когда обломится бесплатная путевка в пансионат. Или дикарями. Хорошее слово. И каждая радужная бумажка на счету. Яхта, что дразнится на горизонте, не доступна. Приличное место в приличном санатории — тем более. Даже на скутер для младшего денег нет. Еще забыл: машина. Копейка или шестерка?

— Одиннадцатая модель.

— Наверное, роскошь, — прозвучало со смаком пассажира «Мерседеса», или пременительно к хронологии — «Чайки». — Если я не во всем прав, то уж во многом — точно. Так вот, перенести тебя, — г-н Алмазов вмиг погрубел. Тыканье неприятно покоробило Илью. Когда Горимысл говорил: «Ты», было понятно, нормально и даже приятно. Когда тыкнул господин Алмазов — захотелось напомнить, что вместе они отнюдь никого не пасли, и вряд ли придется.

— Перенести тебя в твой мир я не могу. Но сделать твою жизнь здесь вполне сносной и даже приятной — в моей власти. От тебя взамен потребуются определенные услуги.

— Какие?

— О них разговор впереди. Если ты согласишься.

— Не велено сообщать? — Илья не скрывал издевки.

Г-н Алмазов отмахнулся от неуместной иронии как от мухи:

— От тебя потребуются профессиональные навыки, для выполнения кое-каких специфических операций.

Никак, г-н Алмазов задумал кастрировать вверенную ему слободу? Вполне в духе примитивного рационализма — усекновение яиц, в качестве альтернативы отрядам. Хотя для такого и Гаврюшка сгодился бы. Работа как раз по нему. Но, глянув на собеседника, Илья осекся. Нечто иное туманило взор местного головы. Более грандиозное. Они что тут экспериментировать на людях собираются? В памяти некстати всплыл старый английский фильм: голова человека пришита к телу кабана. Жутко было в детстве до истерического хохота.

— Эксперимент? — осторожно поинтересовался Илья.

— Можно и так сказать. Только хочу сразу предупредить: согласишься, обратного пути не будет. Через стену…

— Нет, — коротко-обреченно перебил его Донкович.

— Хорошо подумал?

— И думать нечего.

— Будешь гнить здесь?

— Догнию как-нибудь.

— Ты еще даже на очистных не бывал. Я не говорю про отряды. Вот где страх.

— Перебедуем.

От мирной беседы ничего не осталось. Короткие резкие фразы встречались в воздухе как клинки. Того и гляди, искры посыплются. Консенсус — модное некогда словечко, привнесенное в обиход городов и весей меченным балаболом — не случился. И никогда не случится. Илья это понял. Понял и г-н Алмазов, но молча удалиться не смог. Напоследок оставил, как шлейф вонючего дыма:

— Побарахтайтесь, Илья Николаевич. Думаю, сами придете и сами попроситесь обратно. Не обессудьте, в другой раз условия будут предложены более скромные, — и уже выходя — тем, кто стоял за дверью:

— Гоните в три шеи!

А г-н Донкович лежал и, как всегда в таких случаях, искренне сожалел, что в очередной раз не смог прогнуться, лизнуть, подладиться, да просто схитрить. И никогда, наверное, не сможет. На том свете так жил и на этом придется. Там на одной чаше весов было… Да какая разница! Здесь-то — нет.

Ивашка не вошел — ворвался:

— Вставай, тля позорная! Че разлегся?! — незаряженная чушка, бывшая некогда револьвером Смит-и-Вессон, нервно плясала в руке. Доктор Донкович, превозмогая слабость, пополз с топчана. Тут-то ему и помогли: пинком, тычком; и за руку, чтобы затрещали швы куртки. Еще лучше — порвать. И вдогон… нет сначала — в торец. У, паскуда! Встать он не может. И все же — вдогон, пинком в задницу, чтобы летел через порог башкой об стену. Ивашка весь кипел и булькал. Иосафат, правда, малость осадил:

— Полегче, полегче. Неровен час, покалечишь.

Ивашка развернулся к трибуналщику. Во разошелся: рожа красная, рот раззявлен, глаза навыкат. Не появись вовремя Горимысл, глядишь, и Иосафату прилетело бы. Жалеть потом Ивашке — не пережалеть. Однако вслед и заступник обрисовался: Лаврентий Палыч собственной персоной. Сия персона притиснулась в коридоре к стеночке, поскольку вчетвером им на узком пространстве было не развернуться, да еще Илья лежал наискосок.

Ивашка напоследок, выбрасывая остатьние вихри ярости, скакнул без разбега, намереваясь прийти, на распростертое по полу тело. В порыве боевого безумия вретухай, однако, не заметил, выставленный Горимыслом кулак. Грохоту было!

Илья поднимался медленно. Сначала на четвереньки, потом на колени, потом, опираясь рукой о стену, на трясущиеся ноги. Встал. Шатало и гнуло, но держался. Шаг, еще шаг… Не дождетесь, гады. Шаг… Так и побрел в сторону выхода под скороговорку Иосафата, повизгивания Лаврюшки, молчание Горимысла, открыл дверь и вывалился в знобкий полдень.

Оказывается — осень. Едва ощутимый ветерок с привкусом гниющих водорослей прошелся по разбитому лицу. Илья посмотрел на свои руки. Пальцы двоились. Стараясь не промахнуться, вытер кровь с подбородка. Разъярившийся вертухай все же основательно зацепил. Два зуба шатались. Из разбитой десны бежала кровь. Губы как оладьи. В голове шумело и бухало. Илья посмотрел по сторонам: может, во вне? Ничего подобного — сотрясение, мать его! Надо бы отлежаться. Только, где? Разве, дотянуть до старого римского колодца и прилечь на теплые плиты, якобы только проявился. Набегут, поднимут, поведут; карантин, спрос… от штрафа до усекновения головы.

Его окружали те же, что и в день проявления дома, под ноги стелилась та же мостовая. Теперь он знал, все это сложили ДРУГИЕ — так тут выражались — другие — те, кто жил на берегу моря до новопоселенцев. Они воздвигли стену. Они, наверное, приручали гигантских черепах. А как же сигнальные ракеты? Не было их! Так проще. Вполне, кстати, возможно, свечение над краем стены было галлюцинацией, следствием многодневной интоксикации.

Надо бы встать, но сил не доставало. Так и сидел на ступеньках. Мимо скользили редкие прохожие. На избитого человека внимания никто не обращал. За дверью, которую Илья подпирал спиной, пробухали шаги, но не дошли, потоптались, отдалились. Если его обнаружат на ступеньках — погонят, а еще вернее, спустят на него своего пса Ивашку. Тот довершит. Тому только дорваться.

Илью обуял страх. От самого проявлени и до сих пор он держался относительно спокойно, философски рассматривая ситуацию: ну, занесла судьба черте куда, ну, поставила в невозможные условия. Главное, не терять надежды и чувства собственного достоинства. Сейчас забоялось битое тело. В глубине предательски дергало: вернуться, доползти до господина, упросить, уваляться в ногах. Пусть даже условия окажутся не так хороши, как посулили. Это будут хоть какие-то условия, а не пустота чуждого, не пустая, насквозь враждебная улица, равнодушно пропустившая массы. Пропустит и его. Пропустит, перемелет, а остатки выплюнет в грязный канал, кишащий монстрами, чтобы доели то, что не доела цивилизация.

Собственно, за тем и вышибали на улицу полуживого и напуганного. Сейчас, не отходя, так сказать, от кассы, и дойдет. На то господин Алмазов и рассчитывал. Расчеты оправдались. Раскисли вы, Илья Николаевич. И если прикажет г-н Алмазов пришить голову Мураша к телу местной, например, каракатицы — пойдете и сделаете. Как, оказывается, все просто!

Рядом остановился человек. К ногам Ильи упала тень.

— Во, как оно повернулось, — задумчиво проговорил Мураш.

— Ага, — подтвердил Илья.

— Теперь куда?

— Не знаю.

— Пошли ко мне. До вечера пересидишь, а там видно будет.

— Не пойду.

— Почему?

— Узнают, по тебе отлетит.

— За меня не бойся. Ничего мне не сделают. Где они другого стража возьмут, за проявленцами бегать? Постращают маленько и опять к камню пошлют.

Что значит — прочная позиция. Примерно также рассуждал сам Илья в той, другой жизни. Где они возьмут другого такого хирурга, чтобы на все руки за ту же зарплату?. И резал правду-матку, не опасаясь последствий. Сходило, под зубовный скрежет обиженных.

Он уже начал подниматься, когда за спиной отворилась дверь, и на порог вальяжной походочкой вывалил Иван.

— О, Мурашка прибежал. Здорово, братан.

— Гад ползучий тебе братан, а и он погнушается.

— Не гони волну! Слышь, тебе велено передать, если вот этого, — Ивашка замахнулся на Илью. Тот вскочил. — О, какой прыткий стал. Так вот: если ты его пригреешь, жену твою отдельную у тебя заберут. Господин Алмазов так и сказал: если Илюшка у тебя хоть ночь переночует, хромоножка твоя обратно в бордель пойдет. Отвыкла уже, поди? Ниче. Ха-ха. Обратно привыкнет.

Илья не уловил движения. Кто бы мог предположить, что квадратный Мураш способен на такой стремительный бросок. Не успев договорить и досмеяться, вертухай скорчился на брусчатке. Железные пальцы «байкера» со сноровкой, приобретенной, должно быть, еще в девятом веке, выламывали ему руку. Боль была такая, что Ивашка даже не орал. Это когда вся жизнь, все силы уходят в одну точку, где вот-вот лопнет, разорвется, рассядется прореха — жизнь-не-жизнь.

Уломал таки его Мураш. И до смерти бы выкрутил, но Илья кулем повис на карающей деснице. Мураш не сразу отпустил, помотал кудлатой головой, бешено глянул на помеху, потом под ноги; не удержался, и с размаху еще раз добавил Ивану под ребра, так что хрустнуло.

— Пошли!

Илья стоял столбом.

— Пошли, кому велю! — в глазах стражника метались красные сполохи. Илья счел за лучшее, подчиниться. По дороге Мураш остынет и услышит, таки, обращенное слово.

Но до самого дома, который стоял на границе обитаемых кварталов, тот глухо молчал. У двери он достал из кармана огромный кованый ключ, повернул несколько раз в замке, потом подсунул палец под край двери и что-то потянул. Только после этого створка отошла.

— Заходи, — коротко бросил хозяин. Илья не стал заставлять себя ждать, прошел в коридор и тут же окунулся в домашние, такие странные в этом выморочном городе запахи: хлеб, сухое дерево, густой травяной дух, вода и еще нечто тонкое, неуловимое, сообщающее о присутствии в доме женщины.

Она стояла на порожке комнаты. Свет из узкого, забранного частой решеткой оконца обрисовал кособокую фигурку. Лицо тонкое, очень белое, легкое, легкое. Она напоминала сломанную китайскую статуэтку, которая останется драгоценностью, несмотря на повреждение.

— Жена моя, Ивка, — толкнул в спину голос Мураша.

Женщина посторонилась, пропуская Илью в комнату. А там… он так засмотрелся, что споткнулся о порожек. Во всю ширину, беленой стены, развернулась фантасмагория. Из немыслимых, неземных цветов высовывались звериные морды. Нежное очертание бутона при смене ракурса оборачивалось оскаленной пастью. Изломанные руки росли как трава. А в самом низу, изощренным орнаментом — вереница женщин. В середине шеренги трепетал клубок щупальцев. С одной стороны женщины втягивались в сплетение, с другой выходили. У входящих на лицах сохранялось некоторое разнообразие чувств. У выходящих — только смертная мука.

Ивка подошла, осторожно тронула за рукав. Потрясенный Илья оглянулся на маленькую немую женщину. Она протянула тонкую, почти прозрачную руку и указала на жуткий орнамент из тел. Илья кивнул, подтверждая, что — да — он смотрел не на диковинные цветы. Женщина провела в воздухе руками, сделала несколько неровных шагов. Илья не сразу понял, что перед ним твориться пантомима: проявление, первый страх, паника, робость, возмущение, даже ярость и, наконец, надежда. Потом происходит нечто. Лицо Ивки исказила гримаса боли. Дальше она пошла, подняв пустые, обреченные глаза и хватаясь руками за живот в едином для женщин всех миров жесте.

За спиной Ильи раздался шорох. Ивка глянула в ту сторону и мгновенно прекратила свой рассказ, вновь превратившись в надломленную статуэтку. Больше она ничего не показала, виновато улыбнулась и ушла на кухню.

В дверях стоял Мураш. Лицо такое — у гостя ком стал в горле. Мураш, однако, сморгнул и быстро нагнал на себя привычное, тупо выражение.

— Сколько раз забелить эту стенку собирался. Не дает. А сама засмотрится и — в слезы. Я и в комнату-то эту не хожу. Гляну, самого корежить начинает.

— Где все это происходит?

— В голове у нее, — отмахнулся Мураш. — Где еще. И не спросишь, ведь.

Ивка вышла из кухни, махнула им рукой.

— Есть пошли, — уже совсем спокойно пробасил хозяин.

Вместо привычной каши со щупальцами, их ждала миска зеленого студенистого варева. Одуряюще пахло грибами. Была и каша, но не надоевший до тошноты рис, а некий аналог проса. По поверхности дымящейся горки расплывался желтый масляный кусочек.

— Ешь, давай. Чего набычился? — подбодрил Мураш. — У нас без отравы.

Ивка сидела напротив, с улыбкой наблюдая, как едят мужчины. Трапеза несколько затянулась. Илья уже третий раз доскребал свою миску. Будто сто лет не ел.

— Три ж дни пролежал, — пояснил Мураш.

После еды слегка поплыла голова. Но Донкович, не обращая внимания на слабость, решительно поднялся из-за стола. Поклонился Ивке. Та хихикнула, прикрыв лицо ладонью, потом, стремительно обернувшись, достала с грубого комодика его блокнот. Чистых листочков там оставалось еще достаточно. Она прижала его к себе как ребенка, даже побаюкала. По лицу Мураша, как давеча промелькнуло затравленное выражение.

Илья все понимал, а по тому не хотел задерживаться в этом, таком надежном и одновременно ненадежном доме дольше необходимого. Уже в коридоре, в потемках, ожидая пока хозяин отопрет тяжелый притвор, он тихо, будто Ивка могла услышать, проговорил:

— Красивая у тебя жена.

Мураш бросил свое занятие, обернулся к Илье и прохрипел:

— В самое больное место они меня бьют. Трехглавый… У-у-у! От него все. Не могу я ее отдать. От нее ж в три дни ничего не останется. По кускам разнесут.

— И не надо отдавать. Мне все равно не отсидеться. Захотят, со дна реки достанут. А ее жаль. Кто такой трехглавый? — спросил он, когда тот вновь занялся дверью.

— Алмазов.

О трех головах в славянской мифологии гулял владыка подземного царства. На него г-н Алмазов, хоть убей, не тянул. Мелковат был для темного символа. Скорее — пристебай у трона.

Последний праздный в общем-то вопрос сам вылез на язык:

— Мураш, что за стеной?

— Известно что — море.

— Люди там.

— Знаю.

— Сам не бывал?

— Оттуда не возвращаются. У моря, говорят, весь берег гадами кишит. Если кто и проявился по ту сторону, уже съели, должно.

Кстати, вполне приемлемое объяснение. Если человек проявился, имея в руках ракетницу, что он станет делать в незнакомом, опасном месте, да еще под стеной, за которой вполне возможно, живут люди? Естественно, попытается привлечь к себе внимание. И все! Остальное — фантазии, дело наркотика, которым Илью травили. Глюки. Сомнения, конечно остались. Только сейчас он мог засунуть их себе в неудобьсказуемое место и там забыть. Живым бы остаться.

Напоследок Мураш протянул ему маленький, старомодный кошель, затянутый веревочкой.

— Возьми. У тебя ж ничего нет. Так хоть несколько дней продержишься. А там и работа какая-никакая приспеет. Схоронись пока, хоть, вон в тех домах, — он махнул в сторону черных, нежилых кварталов. — Никто за тобой туда не потащится.

Надежда, что его оставят в покое, оказалась тщетной. За поворотом улицы, на углу, топтался, поигрывая кистенем, Ивашка. Похожая на детскую игрушку гирька, вылетала из рукава и пряталась обратно. На вид — легкий безобидный шарик. Однако такой милой игрушкой вертухай вполне мог вынести Илье мозги. Встал тоже грамотно, в тени. Мураш опасности не заметил, простился с гостем и запер дверь, оставив Илью один на один с лядащим психопатом.

Ладно, хоть не шатало, не тошнило, но усталость, утомительное желание сесть или лечь и не двигаться, еще сохранялись. Одно он знал твердо — назад не повернет, не поставит под удар хрупкую женщину. Да и что толку возвращаться? Его рано или поздно вышелушат из Мурашова дома, как рака из панциря, а надломленную фарфоровую статуэтку тогда уже доломают в пыль.

Пошел. Колени предательски подрагивали. В мышцах угнездилась ватная мягкость. Случись, убегать — не сможет. На подгибающихся ногах далеко не ускачешь. Ивашка приближался. Гирька в очередной раз ускочила в рукав. Какой все же добрый человек Иосафат Петрович! Свое тайное оружие для дела не пожалел. Или Ивашка сам сообразил? Уже не важно. Вертухай раскорякой двинулся в сторону Ильи.

— Свиделись, — нараспев заголосил бандит. — От, радость-то. Ну, иди сюда, тля. Ща я с тобой без посторонних поговорю.

Илья остановился. От позорного страха самому стало так противно — вот-вот вывернет. И тут накатила злость. Не она бы, наверняка не заметил бы круглого камня, как раз по руке, что вывалился из кладки и мирно лежал у стены. Не размышляя, Илья подхватил его и без замаха пустил в лоб Ивашу.

Вначале показалось, что удар пришелся вскользь, и ничего хорошего из его порыва не вышло, но потом парень начал заваливаться в бок. Он мягко и, почему-то очень долго падал, пока голова ни бумкнула по брусчатке, чтобы уже не подняться.

Мгновенно вернулся страх. Убил? Илья подошел, наклонился, пощупал пульс. Ни черта ему не сделается. Тут — как в старом анекдоте: были бы мозги — вылетели бы нахрен. Отлежитси бравый вертухай, еще злобы нагуляет и опять пойдет ловить незадачливого дохтура.

Мешкать возле поверженного противника Донкович не стал, развернулся и побежал в сторону темных каменных коробок. Как ни противилось все внутри при мысли, что в одном из этих домов-гробов придется провести ночь, решил: еретерпит.

Дальше, дальше. Пока ни один из домов Илью не устраивал. Там еще было слишком близко от людей, здесь — стены зияли отвратительными провалами, похожими на глазницы черепа. У следующего — завален вход, а подтягиваться на руках и лезть через окно Илья не хотел, да и не смог бы. Мелькнула горбатенькая площадь со старым римским колодцем. Беглец прижался к стене и выглянул из-за угла. Стражник мирно дремал, прикорнув у плиты. Илья на цыпочках проскочил переулок и пошел шагом. На бег уже не осталось сил.

Пыльная, коленчатая, заваленная камням, улица-коридор вывела его к перекрестку на невысоком холме. Сбегая с него, переулки уходили в песчаные заносы. Город кончался. Потоптавшись на открытом пятачке, Илья двинулся вниз. Он начал понимать, почему жители не любят эти кварталы. Здесь было ПЛОХО. Нечто сродни геопатогенным зонам. Проходя очередной дом, Донкович не мог себя заставить, свернуть в, зияющий тьмой, провал двери. Казалось, там притаилась прожорливая утроба, которая проглотит и переварит неосторожного пешехода без остатка.

Тишина кончилась. Из-за домов сначала прилетел свист, потом покрики, гвалт, команды, мат. Слух даже вычленил визгливый голос Лаврюшки. Ни с чьим не перепутаешь.

Охота?

Охота!

Думать, взвешивать и бояться стало некогда. Чтобы не оставлять следов, Илья перепрыгнул с брусчатки на порожек предпоследнего дома. Оттуда — на ступеньку, ведущую в пыльную темноту. Пока глаза видели, шел осторожно, стараясь не наследить. Когда мрак стал непроглядным, ступал уже как придется. Если они с факелами — все бесполезно.

Лестница вывела на второй этаж в гулкое помещение. Илья на ощупь пробрался между сломанными переборками, по темной синеве определил наличие окон. Стекол не было.

Шелестел мусор. Ветром нанесло листвы, она высохла и трещала под подошвами. По углам трещало эхо. Превозмогая острое желание выбежать вон, Илья на ощупь двинулся к ближайшей переборке, нашел шероховатую, наклонную поверхность и по ней сполз на пол. Теперь — сидеть и не шевелиться, замереть, чтобы ни птаха ни муха…

На какое-то время действительно наступила тишина, но потом, затерявшиеся в ночи, голоса придвинулись. Скользили отблески факелов. По нервам прошлись: растяжный тенорок Ивашки, — быстро оклемался вертухай, — и подвизги Хвостова.

Вначале Илья не разобрался в несоответствии, но потом сообразил: свет метался на площади, а голоса рядом, такое впечатление, за косой переборкой. Выглянуть? Ну, уж нет! Будет сидеть тут как мышь под метлой.

Темнота за стенкой провещала голосом Лаврентия Павловича:

— По домам пройтись надо.

— Точно, в доме где-то затаился, — подтвердил Иван.

— Неа, — одышливо, заспорил кто-то из своры. — Не полезет туда никто. И я не полезу.

— Я приказываю! — крикнул Лаврюшка.

— Сам туда иди, — ответили ему без всякого почтения.

— За неподчинение приказам…

— А ты пример покажи, сударь мой.

— Иван!

— Чего, Лаврентий Палыч?

— Пойдешь первым. Приказываю, начать прочесывание квартала.

На некоторое время повисла тишина, потом забубнили голоса, потом — возня. И уже после — короткий вой и, быстро удаляющиеся шаги.

— Нет!!! Не могу-у-у!

Илья его понимал. От ознобного азарта погони, от обрывков разговоров — специально для него, ему в ухо — от собственного запаленного дыхания, от страха его корежило и гнуло. Сейчас все кончится! Он выскочит из проклятого дома и кинется к людям. Они, разумеется, только того и ждут, но ведь люди же.

Гладкое, симпатичное, слегка восточное лицо улыбнулось полными губами. Участливый голос с легкой официозной ноткой спросил:

— Вы нарушали? А? Нет, ну хоть раз нарушали?

— Я - крыса, — прошептал Илья. — Загнанная в угол, избитая, затравленная крыса.

Проговорил и испугался еще больше, вдруг на крохотной площади, где сгрудились преследователи, его слова отдадутся громовым раскатом? Так и застыл, уткнув голову в колени. Чтобы больше ни-ни. И выдержать. Выдержать! Все силы собрать и усидеть на месте. Пусть там внизу ищут и прочесывают, он будет неподвижен как камень, срастется с камнем.

Сколько просидел в такой позе, Илья потом не помнил. Он оцепенел, впал в состояние близкое к коме. Видимо, это и спасло от буйного всплеска эмоций, проще сказать, от помешательства.

Когда его вывело из сомнамбулического состояния шевеление в углу комнаты, на улице стояла мертвая тишина глубокой ночи. И темнота такая, сколько ни таращ глаза, кроме радужных кругов ничего не увидишь.

В первое мгновение он не сообразил, где находится, но уже в следующее — страхи нахлынули с такой силой, что на месте, пожалуй, не удержал бы даже полк вооруженных загонщиков. Завывая тоненько, как подбитый заяц, Илья бросился к выходу, кубарем скатился с лестницы, и, не обращая внимания на боль в разбитых коленях, вылетел на улицу, на перекресток и дальше, дальше к населенным местам.

Что за ним гонятся, он понял только, когда проскочил старый римский колодец. Стражник спросонок сам больше напугался и, не помышляя о преследовании, присел за край мраморной плиты. Легкий топот за спиной настиг позже. И хотя сил совсем не оставалось, Илья наддал еще. Так бы, наверное, и выскочил на центральную площадь, помешало каменное корыто, раскорячившееся посреди перекрестка. По ночной поре общественнополезная лохань не эксплуатировалось, стояла себе, мирно поблескивая водой.

Илья налетел на бортик всей грудью, охнул и зашелся в спазмах. Так скрутило, что упал на брусчатку и покатился извиваясь. Схватить бы хоть глоточек, хоть капельку воздуха. Даже сознание на миг заволокло. Очнулся он на камнях в некотором отдалении от скотопоилки. Рядом кто-то хрипел, тоже загнанный сумасшедшим бегом.

Того страха, что погнал из нехорошего дома, уже не было. Соображалось, во всяком случае, лучше. Илья прислушался и понял, что рядом сидит, вывалив язык и часто, часто дыша, небольшая собачонка. Она не пыталась укусить, не изображала волкодава на задержании. Он, так же как и он, только что спаслась.

От протянутой руки зверушка шарахнулась, но не убежала. Сил нет, проникся пониманием Илья. У него тоже не было, при чем на столько, что он за благо почел, растянуться на обкатанных камнях брусчатки и замереть. Собачка тоже прилегла, начала успокаиваться. Илья осторожно провел пальцами по клочковатой шерсти. Под ней — тонкая кожа, обтянувшая ребра. На ощупь — лохматый скелет. Не повезло бедолаге, проявиться. Животинки вроде нее чувствительнее людей. Им понимания не достает, зато хватает интуиции и инстинктов. Если здравомыслящий человек, попав в незнакомый мир, себя в конце концов как-то уговорит. Ей такого не дано — только привыкнуть, и научиться жить заново. Соседка совсем успокоилась. На перекрестке воцарилась полная тишина.

Ладони лежали на камнях, но не только ими, всем телом Илья ощутил далекий гул. Что значит, глубокая ночь. Днем нипочем бы не уловить едва ощутимых, ритмичных колебаний. Короче, где-то работал большой, даже очень большой механизм.

Тут же захлестнуло (только и делов было — лежать посредине зачумленного города и предаваться мечтам) там, все же, цивилизация, а здесь, все же, инсценировка.

Так бы и маялся до утра, но к далекому эфемерному гулу прибавились вполне обыденные, натуральные, реальнее некуда, шаги. К перекрестку шли люди.

Собачка вскочила первой, но не кинулась наутек, наоборот — прижалась к ногам человека, затряслась. Илью тоже колотило. Погоня, мать ее… только-только начал приходить в себя — валят!

Не дожидаясь вторжения на площадь загонщиков, человек встал сначала на четвереньки, потом на трясущиеся ноги. Попробовал осмотреться — зряшная затея. Ночь-с. Темень-с. Однако чем быстрее он уберется с открытого пространства — тем лучше. Кое-как сориентировавшись, Илья на цыпочках двинулся в противоположную от центральной площади сторону, и канул в непроглядный мрак узких переулков. Голоса и топот свернули в другую сторону.

Держась одной рукой за стену, и стараясь поменьше спотыкаться, он шел по лабиринту улочек и тупиков. На некоторых перекрестках стояли корыта с водой. И ни одной живой души. Что оказалось не так уж хорошо. Расспросить бы дорогу до гостиницы. Хотя, кто знает, есть ли таковая в городе Дите? Исходя из простой человеческой логики — должна быть. Жаль, с логикой в здешних краях напряженка. Ну, допустим, есть постоялый двор. Его там, как пить дать, ждут. Ребята закусывают, г-н Хвостов ручонки потирает, кривыми пальцами щелкает.

Илья уже не шагал — брел, спотыкаясь на каждом шагу. Он забрался на один из приречных холмов. Недалеко шумела вода. Оттуда тянуло сыростью, илом, водорослями.

Окончательно выбившись из сил, он присел на порог ближайшего дома. Собака свернулась рядом, прижалась к ноге. Иш, нашла родственную душу. Илья откинулся спиной на дверь и замер. Но стоило чуть расслабиться, вновь напомнил о себе гул. Только теперь источник находился совсем рядом, и гудение ни коим образом не походило на размеренную работу механизма. Нечто хаотично ухало и сотрясалось в непосредственной близости, можно сказать, под ногами.

Удрать? Он не шелохнулся. Набегались уже, Илья Николаевич. Пошевелиться, и то сил нет. Сиди и слушай.

Ночь пробирала сыростью, под ногами тряслась лохматая проявленка, а г-н Донкович, вдруг сообразил, что рядом — руку протянуть — гуляли: орали, пели и плясали.

И пошел он на шум как по пеленгу. Спустился с возвышенности, — Рим, мать его! — поплутал переулками, пару раз, запнувшись, растянулся, чтобы в конце концов оказаться у, глубоко утопленной в тротуар, ниши. Тонкие полоски света обрамляли дверь и слегка подсвечивали три, ведущие вниз, ступеньки. Илья топтался на месте, не решаясь вломиться в чужое гульбище. Ну, вошел он, поклонился: пустите, люди добрые. А ему навстречу Лавр Палычь суставами пощелкивает: иди сюда, голубь, мы только тебя и дожидались. Нет, нельзя туда соваться. Илья заметался взглядом по черным каменным коробкам: где бы затаиться. И тут облом. Утопленная в тротуар дверь была единственной. Окна по второму этажу прикрывали частые решетки.

Так бы и стоял до утра. Но проблема иссякла сама собой: распахнулась дверь. На порожек пролился тусклый дымный свет. В проеме кривилась, заваливаясь набок, коренастая фигура. Голоса стали громче. Там, действительно, пели.

Собака метнулась в темноту. Илья едва различил ее силуэт у основания стены. Сам он не успел и теперь стоял, как мышь на блюде. Прятаться было поздно. Однако кривой человек не кинулся его ловить. Па, выделываемые в неудобном для маневра дверном проеме, говорили скорее о пьяном недоумении. Наконец немая сцена разрешилась краткой, хриплой тирадой:

— Эй-й! Т-ты кто?

— Конь в пальто, — со страху нагрубил Илья.

— Проявленец?

— Ага.

— В карантине был?

— Был.

— Тогда з-ходи.

Шатнувшись от косяка к косяку, гостеприимный собеседник махнул, приглашая в светлое, дымное марево. Посетители погребка, кстати, не обратили на их беседу никакого внимания. А Илье так надоело бегать и прятаться, да и вся разыгравшаяся перед ним сцена на столько не соответствовала принципам поимки государственного преступника, которым он стал с сегодняшнего дня, что он, махнув на все рукой, двинулся вниз по ступенькам. От стены послышалось тонкое поскуливание. Глаза собачки лихорадочно блестели. Проступавшая в полумраке мордочка дергивалась, будто животное плакало.

— Я не один, — объяснил Илья, шагнул к собачке и прихватил ее под мышку. — С собаками у вас пускают?

— Че? О-о-о! О-о-о…

Пьяный попятился и чуть не упал в зальчик. Донкович придержал, ухватив за рубаху.

— 0-о-о! — опять взревел тпьяный. — Гляди, народ, с-собака… живая!

Тут-то и наступила тишина. Илья насторожился. Собачонка поджалась, и, кажется, перестала дышать. Но, привыкнув к свету, он разглядел, что на лицах людей, набившихся в погребок до отказа, читалось все что угодно: удивление, оторопь, радость даже, но никак не злоба или страх.

Когда человек с собакой на руках остановился у подножия лестницы, разговоры уже мало-помалу возобновились. Кое-кто отвернулся, но основная масса посетителей пялилась на Илью с его новой подружкой, или другом, не разобрал пока. Темные, светлые, смурные, пьяно-радостные… Лица людей, заполнивших душный подвальчик, имели некое отличие от тех, к коим он успел привыкнуть. Пожалуй, в них напрочь отсутствовало снулое безразличие. Однако интерес распространялся не столько и не столько на него, сколько на его ношу.

Пройдя до середины помещения, и не обнаружив ни одного свободного места, Донкович остановился. Головы посетителей помаленьку возвращались к тарелкам, либо друг к другу. Он бы так еще стоял, но от дальней стены раздался низкий, хрипловатый голос:

— Иди к нам, проявленец. Тут места и тебе и собаке хватит.

Говоривший поднял руку. Илья пошел. Некоторые тянулись, пытаясь украдкой коснуться животного. Собака, кстати, перестала трястись. Нет-нет повиливал облезлый хвостик.

За столом сидели двое. На третьей табуретке лежал мешок. Подозвавший снял его и поставил под стол. Будет мешать под ногами зато, наверняка, останется а целости и сохранности. Кабачок, надо полагать, посещали не самые законопослушные граждане Алмазной слободы. Еще совсем недавно это обстоятельство могло смутить Илью. Только не сегодня. Поблагодарив, Донкович сел за стол. Собака, повозившись, устроилась у него на коленях. Уходить от первого, пригревшего ее в этом мире, человека она не собиралась.

За столом молчали. Присматривались. Илья — тоже.

Тот кто его окликну — явно низковат ростом, но в плечах — квадратный. Вообще крепкий, упитанный. Немного выпирал живот. Не брюхо — тугой мышечный ком, слегка подбитый жиром. Лежавшие на столешнице руки, говорили сами за себя. Такими пальчиками подковы гнуть. Из-под тяжелых бровей, покалывали светлые глаза. Человек смотрел не зло — с интересом, но и с суровым остережением: не стоит, мол, тебе, проявленец, врать и притворяться, кто бы ты ни был. Крутой лоб давил. Нос — небольшой, прямой, когда-то перебитый. Узкие губы сложились над квадратным подбородком в ниточку. И все это перечеркивал глубокий шрам, тянувшийся через левую щеку от виска к углу рта. Когда-то рану не совсем аккуратно зашили — кое-как свели края грубыми стежками. Потом долго гноилось. Рубец получился корявый — впечатляющий.

Осознав, что непозволительно долго пялится на чужое увечье, Илья повернулся к третьему участнику застолья. И тут его постигло безмерное удивление. Тот с самого начала загородился поднятым воротником, глаза прикрывал козырек, до черноты затертой бейсболки. Теперь воротник был отвернут, кепка сдвинута на затылок. На Илью смотрел его первый полноценный пациент в городе Дите — Руслан. Стало ясно, почему его познали. Квадратный, не торопясь представляться, спросил:

— С собакой проявился?

— Здесь прибилась.

— Чудеса. Сам-то давно тут?

— Месяца четыре по земному счету.

— Здесь и там время идет одинаково, — тихо проговорил Руслан.

— Сергей, — к Илье через стол потянулась широченная ладонь. Он пожал, представился.

— Мне Руслан про тебя рассказывал, — пояснил квадратный Сергей. — Приходили мы в лекарню, только тебя там уже не было. Выгнали?

— Не совсем, — Илья сомневался, рассказывать ли новым знакомым свои обстоятельства. Потом, наверное, поведает и то не все. Кто знает, куда здесь может завести длинный язык. Тем более, Сергей походил на кого угодно, только не на законопослушного интеллигента. Однако — современник.

— Ты из какого года? — спросил Сергей.

— Из двухтысячного.

— И кто там у вас президент?

— Путин.

— Выбрали таки.

— Назначили.

— А как вообще?

— Как было, так и осталось. Что до него, что с его назначением, разве, теперь на главу государств смотреть не стыдно. Пытается что-то сделать, только попробуй такую махину разверни. Да и не очень верится, что он все это — искренне.

— А в народе как? Постреливают?

— Тише стало, — это Илья мог сказать с полной ответственностью.

— Отстреляли, значит в основном… — Сергей думал, глядя мимо. Илья в свою очередь поинтересовался:

— А вы, из какого года?

— Девяносто восьмой. Руслик из девяносто девятого.

— Тех, кто из более поздних времен проявился, не встречали?

— Нет. Тут все линейно. Попадают только по ходу временного потока — отозвался Сергей. — Есть люди из самой далекой древности. Которые дожили, конечно. Но таких очень мало.

Илья озадаченно, уставился на зверовидного хозяина застолья. Чего-чего, а разговоров о временно пространственном континууме он в подпольном кабачке не ожидал. И как сформулировано? Заслушаешься! Откуда проявились его новые знакомые? Сергей не стал распространяться:

— Теперь-то какая разница? Ты лучше расскажи, где бедовал, когда из лекарни поперли?

— В мэрии экспертом по острым инфекциям заседал.

— А? Да. Этого они тут все бояться, хуже пожара. И чего с властями не поделил?

Илья не собирался говорить. Но глаза Сергея закрючили. Пришлось собрать в кулак, изрядно подтаявшие за последние времена, остатки воли, чтобы смолчать, не вывернуться наизнанку.

— Не хочешь говорить — не надо, — неожиданно спокойно констатировал собеседник. — Никто тебя под протокол пытать не станет, но и от других откровенности не жди. Сам видишь, как оно все. Или еще не разобрался?

— Честно? Нет. И, кажется, долго еще не разберусь. Столько времени тут, а все не пойму куда попал: люди, как тени слоняются, никто ни чем не интересуется. Не хватает асфоделий и черной реки, через которую старик на лодке перевозит. Скажи, — повысил голос Илья, сам не замечая, что перешел со страшноватым Сергеем на ты, — скажи, мы все умерли?

— Не знаю.

— Это похищение, эксперимент, розыгрыш?

— Нет.

— Тогда что?

— Город Дит.

Вот и весь сказ. Сергей спросил, указав на собаку:

— Невидаль свою где встретил?

Зверинка аккуратно подбирала со стола крошки, не порываясь, однако, забраться в тарелки к новым знакомцам. Илье еще ничего не принесли, его половина стола пустовала, только крошки достались терпеливой собачке.

— За старым римским колодцем.

— Где такой?

— Место проявления, там еще стражник сидит. За площадью есть переулки, что спускаются к песчаным заносам. Там мы с ней и встретились.

— Какая холера тебя туда ночью понесла?!

Илья сообразил, что болтнул лишнее. Осталось, как и прежде отмолчаться. Но Сергей уже сделал для себя определенные выводы:

— Сховаться хотел. Если служил в управе, значит, от них и бегал.

Донкович завозился, поднимаясь. Придется уходить. Еще чуть-чуть и будет поздно. Возьмут его тепленького и под белы рученьки поволокут на спрос.

— Сядь, — тяжелый, водянистый взгляд Сергея придавил к месту. — Если так, здесь тебе бояться некого.

Хотелось верить. Только синяки еще не отцвели. А Сергей продолжал:

— Думаешь, я к Хвостову с докладом побегу? Кругом посмотри: те, кто здесь сидят, никогда не ели с руки Алмазова. Потому и ум сохранили. Не понял?

— Нет.

— И не поймешь, а объяснят тебе только, когда сам раскроешься. Здесь других не терпят. А не хочешь — уходи. И чем быстрее, тем — лучше.

Сергей говорил, будто гвозди вколачивал. Илья замер. От него требовали, принять решение, определиться. А если он не хотел? Кого это интересовало! С его нового знакомца станется, прирезать незадачливого проявленца и тихонько спустить труп в речку. Через пять минут следа не останется. Но их тоже надо понять. Если славный трактирчик находится на полулегальном положении, держаться его реноме может только на добровольном подчинении неким правилам. Что имеем? На выбор: вернуться обратно, а там, либо сдаться г-ну Алмазову с присными, либо уходить в дальнюю часть слободы, где быстро спятишь, под тихое шуршание песчинок. Останешься тут, придется, все рассказать. Если рядом провокатор, Илью ждет выдача все тому же г-ну Алмазову (со всеми вытекающими последствиями). Но в первом варианте остается лазейка: он может пойти на сотрудничество и со временем приспособиться. Рассуждая цинично, то есть максимально приближенно к реалиям: врачи, работавшие в концлагерях и проводившие опыты на людях, тоже когда-то давали клятву Гиппократа и — ничего — перешагнули. Благоденствовали, между прочим, среди вселенского ужаса, карьеру делали административную и научную. Кое-чего, кстати, добились. Ссылки на результаты их опытов даже стали появляться в последнее время в научной литературе. Так и войдешь в историю душегубом с большой буквы; зато — в тепле, и миска каши каждый день.

Начать рассказ о своих злоключениях ему помешала служанка. Женщина лет пятидесяти, похожая на старую, мосластую клячу, поставила перед Ильей тарелку вареных овощей с мясом и кружку пива. Точно пиво! Его запах ни с чем не перепутаешь. Но что удивило до ступора: перед собакой на стол тоже поставили тарелку. В ней горкой лежали косточки и целая рыбка. Пиво собаке не полагалось. Служанка, уходя, коснулась ее шерстки, задержала ладонь. И почти шепотом, но Илья разобрал:

— Посади выше. Ей неудобно.

Не холодные бы прозрачные глаза напротив, ей Богу, Илья бы заревел, завыл даже, но посмотрел на нового знакомца, на Руслана, который опять поднял воротник и надвинул на самые брови бейсболку, и удержался.

Когда миска опустела, а собака отправилась под стол догрызать кости, пришел, все же, черед исповеди.

Илья начал с того, как на мосту целовались тинэйджеры, осекся, сглотнул ком и перешел на сухой отрывистый стиль, излагая только факты.

Уже почти в самом конце он запнулся. Но Сергей, — откуда такой знаток человеческой души взялся?! — надавил, понукнул и тут же приободрил, мол, и не такое слыхали.

Разговора с г-ном Алмазовым Илья только коснулся, не вдаваясь в подробности. Выглотал, пересохшим ртом все пиво. Руслан придвинул ему свою кружку. Сергей пояснил:

— Не пьет он. Совсем. За компанию ставят. Не обращай внимание.

Досказал таки Илья свою повесть до печального конца. Вывернулся таки. Не сказать, что бы наступило облегчение сродни духовному оргазму. А все лучше, нежели маяться во внутренней тюрьме. Сергей прикрыл свои пронзительные глаза, Руслан сидел недвижно. Со стороны посмотреть — дремлет.

Илья устал. Не хотелось дальше анализировать, теряясь в догадках, что с ним станут делать, и как спасаться. Уже — все. Точки почти расставлены. Возможно, невозможный Сергей сейчас прикидывает, как его лучше продать. И — черт с ним!

В кабачке шумели. На них оборачивались. К, объевшейся и не без помощи человека заползшей обратно на колени собачонке, тянулись руки. Но отобрать зверушку никто не пытался. А та осоловела и только поикивала от сытости. Янтарные глаза сонно щурились.

Справа от их столика, в стене темнела ниша. Там шевелились. Судя по шуму — рассаживались музыканты: струнно взвизгивало, поскрипывало, побрякивало. Слева, почти впритык к их столу бугрилась, обтянутая старой, рваной рубахой спина. Ее обладатель мирно спал, уронив голову на руки. За такой спиной можно прятаться как за плетнем. Его соседи громко общались. Кружки и кулаки стучали по столешнице с одинаковым каменным звуком. Звучали невразумительные тосты. За дальним столом у противоположной стены сидели двое а пестрых халатах, с иными лицами. Азиаты. Таких в слободе проживало всего — ничего. По настороженным сухим лицам понятно: чувствуют себя ни ахти. Комфорт в Аду. Ха! Илья заметил, как один передал под столом другому сверток, и отвернулся. Пустое любопытство в таком кабачке могли счесть за оскорбление. Лошадинообразную служанку, посетители, кстати, щупали не хуже чем нежданную собачью невидаль. У входа шныряла еще одна женщина. Но из-за общей тусклости и расстояния, как выглядит, не разобрать. Показалось, там бегает на обслуживании совсем уже старуха.

— Слушай сюда, — заговорил после внушительной паузы Сергей. — Дела твои не так уж плохи. Раз ты зачем-то нужен, убивать тебя пока Гаслан не будет. Считай, ты испытательный срок получил. Хуже другое: его замыслы в жизнь станут проводить Хвостов и Ивашка-отморозок. Эти могут и переборщить. Тем более, Ивашке ты уже дважды задолжал. Посмотрим, как оно завтра в слободе будет. Какая обстановка. Самому тебе пока лучше побыть в тени. Есть у меня место. Да и самого тебя тоже надо прощупать. Согласись: наговорил ты много и путано, доказательств — никаких. А нам тоже не с руки первого попавшегося фраера до наших дел допускать. У тебя на лбу не написано, что все твои байки — правда. Согласен?

Илья покорно кивнул. С этого момента (и самое паршивое — добровольно) он попадал к страшноватому Сергею в зависимость. Утробно захотелось возмутиться. Ага. Теперь-то самое время!

Тот как почуял, поднял голову и… в нише вспыхнул искристый, на манер бенгальского огня, свет. Грянули инструменты. Все головы повернулись в ту сторону. Только Руслан так и сидел, подпирая подбородок кулаками.

На сцене пребывали трое с самопальными инструментами в руках. Мелодия, которую они исполняли, походила на дикий экстратемпоральный микст.

На сцену вышла худенькая, низкорослая певица. Несмотря на неказистую внешность и полное пока молчание, ее встретили оглушительно: стучали о столешницы днища кружек, топало множество ног, народ орал и хлопал в ладоши. Илья посмотрел на арабов у противоположной стены: оба развернувшись к эстраде, пожирали женщину глазами.

Она прошлась туда сюда вдоль края помоста и, откинув полы длинной, черной мантии, предстала перед публикой несколько неодетой. Самую середину изможденного тельца прикрывал кусок блестящей тряпки. Но восторгов жалкое явление не убавило, наоборот, кабачок потряс новый шквал оваций.

У женщины оказался неожиданно низкий и сильный голос. Перекрывая вой зрителей, она повела какую-то местную балладу. Слушатели помаленьку затихли. Илья стал разбирать отдельные слова, и не очень удивился: все, как и ТАМ. Он любил, ее она любила его, но злые люди разлучили. Он пропал в сельве, она бросилась в море со стены. Как всегда — все умерли.

Благодарность зала была безмерной. Но певица не поддержала всплеска энтузиазма — ушла, спрыгнула с помоста в зал и направилась к их столику.

При ее приближении сонный Руслан поднялся. Дива села на его место. Музыканты в нише грохотали так, что ей пришлось кричать:

— Ты принес собаку? Где она? Дай погладить.

Илья кивнул себе на колени. Драгоценная ноша свинцово дрыхла. Женщина поднесла к ней руку и тихонечко, почти не касаясь, погладила. Потом отвернулась, бросив:

— Все равно, отберут. — Кивнула Сергею, поднялась и пошла на свое рабочее место.

Гульба в кабачке шла своим чередом. Нечего и думать было о продолжении разговора в таком шуме. Сидели молча, пока Сергей ни кивнул в сторону выхода. Они встали и потолкались к двери. Собаку Илья нес как ребенка. Та спала, свесив хвост.

Улица встретила прохладным влажным ветром с привкусом гнили. Небо уже чуть посветлело. Наступил час, когда ночь превращается в волглое, притуманенное марево. Ни зги не видно, почти нет звуков. Идешь как в темном киселе.

Они спустились к набережной. Гранитную облицовку русла покрывала толстая мягкая корка. При надавливании, подсохшая пленка лопалась, пальцы проваливались в вонючую слизь. Щиты почти везде заменяла корявая кирпичная кладка, а те, что еще стояли, не были закреплены. Илья убедился в этом, споткнувшись о такую деревянную заслонку, и без труда ее своротив. Тихо ругнувшись, Сергей вернул щит на место. Пошли дальше. Дома помельчали. Просветы между ними не были уже собственно улицами, скорее фрагментами огромной мусорной свалки. Как тут ходили люди, оставалось загадкой. Но именно в такую кучу они и свернули, в конце концов.

Местность сильно понизилась. Вокруг плавал настоящий, плотный туман, сверху уже побелевший, к ногам — грязно серый. Тишина, вязкий кисель в воздухе, запах гнили, отбросов, пота, пива…

Илья завертел головой, будто в последний раз видел белый свет. Что если сейчас придется спуститься в преисподнюю, из которой нет возврата? И опять тренькнула подленькая, но такая удобная мысль: он может вернуться. Его примут.

Затошнило то ли от миазмов свалки, то ли от того, кем себе показался.

А в мусорном лабиринте, оказывается, существовали тропы и даже наезженные дороги. Где, пролезая в низкие арки, где, отворачивая целые пласты слежавшегося хлама, Сергей уверенно вел свой отряд по маргинальной территории. Дверь, у которой они остановились, ни чем не отличалась от других. Набранная из толстых плах, окованная железом, она до половины была завалена отбросами, на поверку оказавшимися, прекрасно выполненным камуфляжем. Сергей пошарил среди хлама, дверь с легким скрипом пошла в сторону вместе с, прилепленным к ней конгломератом из старых тряпок, деревянной трухи, палок и кусков непонятно чего, противного и даже зловещего.

— Заходи, — приказал Сергей. — Только там не шарахайся. Стой и нишкни.

Илья осторожно протиснулся в щель. Света с улицы хватило, чтобы разглядеть маленькое, узкое как пенал помещение. Замереть и даже перестать дышать заставила, нацеленная ему в грудь стрела. Система пружин и веревок удерживала арбалет во взведенном положении. За спиной бодро предупредили:

— Чухнешься, может выстрелить.

Сергей, кстати, тоже замер. Вместе они переждали, пока вялый Руслан спустил какие-то крючки. Бомкнуло, в углу заскрежетала пружина.

— Теперь двигай, — скомандовали сзади. — Руслик, приведи все в порядок.

Они пошли, Руслан остался взводить арбалет. За коротким, темным коридором открылась анфилада комнат. Илья крутил головой, дивясь на странное жилище: ящики, кипы и кучи всякой всячины; перегонный куб и причиндалы, необходимые для его эксплуатации; запасы еды и, наконец, жилые «покои» — комнатуха с нарами, перекрывшими помещение до половины. На них ворохом лежали толстые, пушистые одеяла и даже простыни из тонкого мягкого папира. На одной из подушек он заметил белую наволочку с вышивкой. Если и притон — цивилизованный.

— Располагайся, — бросил Сергей. — Лезь на нары. Другой мебели тут нет.

Кое-как стащив, отяжелевшую от влаги куртку, Илья забился в самый угол. Навалились усталость, недоумение и страх. Сергей не торопился с объяснениями. А спрашивать Донкович не решался.

Собаку он хотел пристроить на полу, но хозяин притона указал место в углу на нарах. Не проснувшаяся за всю тряскую дорогу, псина мирно посапывала по сей момент — объелась да и умаялась. Если Илья, проведя на выморочном холме всего пару часов, до сих пор находился в состоянии пришибленности, что говорить о тварюшке, которая там прожила несколько дней. Видно: проявилась не сегодня. Пыль, нити водорослей и совершенно определенный, ни с чем не сравнимый запах города Дита, успели пропитать ее облезлую шкуру.

Глаза 4

— Отряд наблюдения за границей, на смену караула прибыл. Во славу Господа и наместника его на земле папы Игнатия.

— Аминь.

Торжественная смена караула происходила за крепкой, непритязательной на вид каптеркой, что притулилась у моста. Каменное, перегороженное с двух сторон рогатками, сооружение соединяло два сколь не похожих, столь и непримиримых района города Дита. В Алмазовке — этом средоточие ереси — еще спали. В слободе Святого Игнатии Лойолы, уже отзвонили колокола, и миряне потянулись на исполнение каждодневной повинности, по своим рабочим места. Причт так же занимался делом, ибо без дела с раннего утра и до позднего вечера мог сидеть только приговоренный к смерти. Таких, с наступлением сумерек, выводили на площадь Цветов. Аутодафе проводилось в нерабочее время, дабы не нанести ущерба планам и выполнению нормы. Да и пламя костра в темноте выглядело гораздо эффектнее, нежели белым днем. Велики Инквизитор, он же местный Папа, он же прелат Ги склонен был к поощрению театральных эффектов, кои усугубляли молитвенное рвение паствы и служителей, вверенной ему церкви. Причт, между прочим, тоже нуждался в периодическом подхлестывании.

Папа наблюдал смену караула из окна Высокой башни. Сухие пальцы отщелкивали замысловатую дробь по подоконнику. За спиной обычно топтался кто-то из секретарей, готовых тут же записать его волеизъявление, а то и броситься со всех ног, выполнять. Промедление, грозило.

Снизу, от каптерки, Святой Отец, разумеется, виден не был, но его молчаливое присутствие ощущалось буквально во всем: стройный шаг караула, разворот плеч, четкие, отрывистые команды…

Любое отклонение от ритуала каралось. Старослуживые это познали на собственной шкуре, новички — понаслышке. Но ни те, ни другие и в мыслях не допускали, нарушить действо хоть на волосок, хоть на лишнее дыхание. Ходили упорные слухи, что Святой Прелат не только все видит, но и слышит. Что, несомненно, способствовало укреплению дисциплины и молитвенного рвения. Пожар, потоп, явление ужасного спрута, либо землетрясение — такие мелочи не могли поколебать каменного спокойствия, точнее закаменелости участников ежедневного ритуала.

Сегодня все шло как обычно. По секундам расписанная церемония, началась и завершилась в срок и с должной четкостью. Смененный состав удалился из поля видимости Прелата. Два офицера вошли в каптерку. Солдаты рассредоточились у рогаток. Стоять на вытяжку предстояло еще с полчаса. На протяжении этого времени, Прелат еще мог выглянуть в окно. Потом он спускался в нижние покои и до следующего утра на башне не объявлялся.

Офицеры Дон Родриго Вивальдис и дон Консисто Рокамберос ушли в каптерку якобы проверить книгу отчетности. Вместо них надзирать за караулом и порядком остался младший офицер Диего Каваллеро.

Диего покосился на оконце каптерки. Наблюдают за ним, или, отдуваясь, сели у стола и уже пьют?

Должно быть — уже. Известно — друзья. Хорошо, когда в напарниках у тебя товарищ. Такой не донесет, наоборот — скроет твой промах. Другой, не то чтобы помочь в трудную минуту, так и смотрит: вдруг где споткнешься, вдруг по незнанию или по забывчивости, что не так ляпнешь. Ходи тогда, как оглоблю проглотил, которая одним концом уже снизу выглянула, а другим еще в горле торчит; молчи и присесть остерегайся. Диего мог по пальцам пересчитать первых, зато вторых хватало с лихвой.

До конца бдения оставалось не больше пяти минут, когда на той стороне реки, именуемой в Игнатовке Стиксом, обозначилось шевеление. Не шевеление даже, а прям-таки биение жизни. На холме замелькали фигурки. Несколько маленьких человечков спустились гурьбой к реке и побежали по набережной. Если бы не поворот, он обязательно досмотрел бы бесплатное представление, но порядок предписывал младшему офицеру непрерывное хождение от одного края своего поста до другого. Упершись в перила носом, и не рискуя задерживаться, Диего сделал четкий разворот налево кругом. Теперь людишек видно не было, зато в поле зрения попали… Только тут он сообразил, что на том берегу идет погоня. На набережную валила целая толпа.

Вот зараза! Из-за наблюдателя в Высокой башне, он не увидит самого интересного. Хуже — Прелат теперь вообще не уйдет. И ему, поди, охота досмотреть, чего там еретики разбегались. А что мимоходом и на караул станет поглядывать, как поведут себя верные стражи режима, это — как пить дать. Никакого же терпения нет, так хочется обернуться.

Но тут Диего вспомнил о своих командирах. Те должны появиться с минуты на минуту, и занять места соответственно по обеим сторонам у перил. Вдруг расслабятся, и, думая, что Прелат уже покинул Башню, сядут рядком в тени? Точно, вышли и топчутся на месте, не поняли, на сколько близки к катастрофе.

Слышит их Прелат или нет, Диего в точности не знал, но в данный момент решил для себя — не слышит. Не раскрывая рта, он громко, так что бы дошло до обоих, прогнусил:

— Атас, мужики! Глядите на ту сторону.

Тупой дон Родриго, конечно, не сообразил. Зато, дон Консисто сразу все понял, четко печатая шаг, пересек маленький пятачок и встал на своем посту как изваяние, утвердился на месте, а там и до дона Родриго дошло. Но припоздал. Ох, припоздал! Не миновать теперь наказания. Если конечно всевидящее око Прелата не было занято в этот момент потасовкой, случившейся аккурат у входа на мост с той стороны.

Диего окосел. Головы-то не повернуть. Это же надо! Трое пробивались на их сторону. Такого молодой солдат Христова воинства еще не видел.

Первым бежал высокий худой парень. Сходу опрокинув рогатку, он толкнул стража. Тот брыкнулся навзничь. И бежал бы парень себе дальше. Нет. Остановился, обернулся, посмотреть, как там товарищи. Среднего роста крепыш сцепился с двумя охранниками моста. Даже из такого далека видно — не сладко пришлось служивым. Такой может покалечить не хуже чем Ужас Святого Ипполита, который в народе называют просто Большой Дурой. И ведь отбился бы, да третий подкачал. Видно — не боец. Только руками машет. Диего непозволительно быстро, развернулся и опять скосил глаза, боясь пропустить самое интересное. События стремительно придвигались к их берегу. Высокий, который вбежал на мост первым, пятился потихоньку к середине. Крепыш таки отбился и теперь решал, что делать: двигать на Игнатовскую сторону или выручать товарища. Но уже было поздно. К рогаткам вывалила целая толпа. Третьего подмяли, будто и не было. Крепыш скомандовал длинному, уходить, развернулся и как танк попер обратно, утаскивая за собой преследователей. Парень замер, но одинокий выстрел, прозвучавший с той стороны, заставил его шевелиться. Такого Диего не ожидал. Что бы у алмазовцев, да огнестрельное оружие! Но поразмышлять над сим фактом не пришлось: дон Родриго подал команду, дон Консисто подтвердил. Рогатки раздвинулись, и, бежавшего от своих еретика, приняли заботливые руки гвардии Прелата.

* * *

Илья слабо удивился, когда его потащили вниз по лестнице, а не вверх. Как он помнил, зал трибунала находился на третьем этаже. Его же волокли в подвал. До сего момента он просто ничего не ощущал кроме боли. Помяли его не просто сильно — очень сильно. Тут синяками не обойдется. Зубы во рту шатались, не вылетел, правда, ни один. Ребра пели, и он подвывал им в унисон. Бок, как будто, раздирали железные крючья. Волочение по ступенькам не способствовало облегчению мук. Судя по шуму, за ним тащили еще кого-то. Илья обречено подумал: всех поймали. На очередном толчке, его вывернуло под ноги конвоиров. Один заматерился, другой молчком пнул под сломанные ребра. Дух перехватило, сознание на некоторое время вырубилось. Очнулся Илья во мраке.

Против опасений, боль оказалась вполне терпимой. Пошевелил ногами, руками — двигаются. Но темнота — хоть глаз выколи. Сколько не таращись — ничего! Только горячее напряжение в глазных яблоках.

Он уже давно заметил, темнота в городе Дите особенная, сродни тьме египетской, если ориентироваться на псевдоисторические описания (кто ее видел-то?) Она окружала, облепляла и стискивала, наподобие пластикового мешка, приспособленного для немудрящей пытки в быту. Через некоторое время пребывание в темноте становилось невыносимым. Человек начинал метаться и кричать: хоть огонечек, хоть проблеск, хоть искорка!

Душила тишина.

Уже, собравшись с силами и открыв рот для крика, Илья услышал сопение. На него ползла жуть. Не надуманная, не эфемерная, какую еще можно перетерпеть, подавить в себе. Во тьме к нему кто-то подкрадывался.

Завопить Донкович не успел. Рот зажала мозолистая, вполне человеческая рука.

— Тихо, — в самое ухо прошептал Сергей. — Только вякнешь, прибегут и на допрос потянут. Замри. Это хорошо, что нас в Черный Погреб заколотили.

Чем же хорошо-то? — возмутился про себя Илья. Ужас, клокотавший внутри, отнюдь не улегся, не растворился. Если он вообще отпустит. Сергей милостиво пояснял:

— В такие казематы опускают смертельно покалеченных, которых непременно надо вылечить. Только им сначала сонного настоя дают. Что-то вроде макового отвара. Ты должен быть в курсе. С ног сшибает мгновенного, а кайфа никакого. И привыкания не дает. Тут многие на него поначалу зарятся, ждут, что кумар попрет. Потом бросают. Проспался и все.

Говорил он как-то поспешно, да и не по делу. Илья вдруг сообразил: его товарищу тоже плохо. Донкович помотал головой, пытаясь сбросить руку Сергей с лица. Тот еще придержал, потом осторожно отпустил, спросив для верности:

— Орать не станешь?

— Нет. Попытаюсь, во всяком случае.

Они говорили. Но как только поток слов иссякал, из темноты накатывало. Они старались не молчать, рассказывали по очереди каждый о своем. Сергей поведал, чем занимался в первые годы после проявления. Многое, разумеется, утаил, но выпытывать и дознаваться Илья не стал. Сам он предпочитал говорить про прежнюю жизнь, про дела в своем отделении, про развод, про мост через Онку и целующихся тинэйджеров. Когда торопливый шепот смолкал, темнота накрывала с удвоенной силой. То ли пребывание в каменном мешке чем дальше, тем больше грозило помешательством; то ли воспоминания о простых мирских, повседневных вещах, которые проходили мимо тебя, а ты мимо них, так действовали.

Собеседник вдруг громко заскрипел зубами. Огромная ладонь вновь накрыла лицо Ильи.

— Перетерпи-и-и… — прохрипел Сергей.

Ух, как их крутило. Корежило и выворачивало. Илье показалось, что кости у него стали мягкими как тесто. Сухожилия и мышцы сначала растянулись, потом приняли нормальную форму. И душевная мука такая — не перемочь. Еще чуть-чуть… но терпел. Зубы сами ухватили мягкое. Илья не сразу сообразил, что это чужая рука, а когда с невероятными усилиями разомкнул челюсти, по губам текло.

Вспышка заставила зажмуриться и…

Сознание вернулось мгновенно, — кровь Сергея еще не успела засохнуть на губах, — Илья открыл глаза и тут же их зажмурил. Случившаяся с ним метаморфоза нуждалось в осмыслении и в осознании. Он стал видеть в темноте. То есть, зрением такое назвать было трудно. И тем не менее он ощутил контуры помещения; что рядом лежит человек, что в дальней стене есть ниша, а в ней стоит масляный светильник. Больше — ни чего особенного: голые стены. Ни ужаса, ни химер, ни хичкоков.

Илья легко поднялся, подошел к нише, достал из кармана свою, заботливо сбереженную в этом Аду зажигалку, и поджег фитиль. Сергей застонал на полу. Теперь уже Донкович кинулся к нему и прикрыл товарищу рот ладонью. Под потолком тянулся ряд слуховых рукавов. Жаль, сквозь камень не разглядеть, но и так понятно, кто наверху сидит и слушает: Ивашка-отморозок, Иосафат-иуда да Лаврюшка-упырь.

Сергей очнулся, завертел головой, сощурился, обежал глазами стены, потыкал пальцем в светильник, потом в Илью. Тот кивнул. Сергей поднял большой палец — можешь, Илья Николаевич!

А того не знает, дорогой друг, Серега, что прозрел Илья, отпробовав его крови.

От случившейся догадки продрало ознобом. Опять накатил страх, но тут же и схлынул. На свету это, вам, не в темноте.

И только тут Илья сообрази: двигается он с легкостью здорового человека. Даже ребра себе пощупал. Ничего не хрустело. Сергей тоже себя обхлопал и позвал:

— Иди сюда. Пока за нами не прибежали, надо перетереть кое-что.

Илья давно заметил, когда Углов спокоен, говорит медленно, слова произносит с паузами, пропуская специфические вставки. Иными словами: Сергей так четко фильтровал базар, что жаргон почти не просачивался. Другое дело, когда волновался.

— Я слышал про такие крытки. Сюда можно засунуть доходягу, а на завтра достать амбала. Только обязательно, что бы кумарил. Кого загонят на ясную голову: либо сходит с ума, либо ломается. Я уже думал: каюк, кранты пришли. Как ты лампу увидел?

— Долго объяснять, — отперся Илья.

— Ладно, живы будем — перетрем.

— В такие колодцы людей часто опускают?

— Знаешь, какой по местному исчислению год идет? А? То-то! Иди, проверь, сколько народу тут с катушек съехало? Было и было. Я пока про эти самые колодцы дознался, половину местных пацанов перетряс. Не помнит народишко ни черта. И еще… — Сергей замолчал, отдышался. — Про раздачу бесплатной хавки, ты лучше меня знаешь. Поел — иди, отдыхай. Все не занятое едой время человек либо спит, либо шатается как кумарной. Тут таких процентов шестьдесят.

— Обратил внимание.

— Я Руслана месяц выхаживал. Думал — все — не человек больше.

— Сколько он так травился?

— Полгода.

— Я месяц. Пока в больнице работал, вроде ничего. Хотя и там часто в сон тянуло. А когда в мэрию забрали, вообще в сомнамбула превратился. Сигнальные ракеты из-за стены увидел, не ворохнулось ничего почти. Но Иосафат меня быстро поставил на ноги. Одна чашка противоядия, и я уже вполне сносно соображал.

— Это по тому, что мало у них харчился. Полгода, год — и уже ничего не поправишь. Пробовали. Другое дело, что отрава не всех берет. Откуда берут противоядие, не знаешь?

— Что не из местной лекарни — точно.

— Слушай дальше, — Сергей криво усмехнулся. — Заметил, детей здесь нет?

— С первого дня. Только я честно думал: Ад. Откуда дети? Потом по приходным книгам мэрии стал разбираться. Женщины…

— Знаешь, что у всех женщин слободы — увечья? И шрамов, как у старого солдата.

— Откуда мне знать? Близко общаться как-то не пришлось.

— А Танька? — Сергей спрашивал про певичку из погребка. Она действительно приходила к Илье. Но паче чаяния его новых знакомых, которые на время свидания деликатно удалились, все отведенное для рандеву время, изможденная, издерганная женщина просидела, прижав к груди собаку. Она гладила, начавшую отрастать шерсть, совала, осоловелой от непрерывной кормежки суке, какие-то кусочки и благодарно посматривала на Илью. Тому даже в голову не пришло, воспользоваться визитом женщины, в интимных целях.

— Танька с собакой играла.

— Чувствуется, что ты недавно проявился. Нагулял бы с годик аппетита, на любую, что еще хоть чуть-чуть шевелится, полез.

— Не уверен.

— Я сам полгода нос воротил. А потом так приперло, хоть к Большой Дуре иди, лишь бы женского полу. Получается: мужиков оголодавших полслободы, а женщин — раз, два и обчелся, да и те все порченые, холодные как рыбы. Животные еще. Кошки, собаки, крысы, в конце концов, тоже попадают в проявление. Куда потом деваются, никто не знает. Кстати, женщинами интересуются только те, кто казенный харч в рот не берет.

— Где они добывают пропитание?

— Работают. Кто сразу с ума не сбрендил, понимают, что иначе тут превратишься в дерево. Пристраиваются как-то. Кто мастерит, кто торговлишкой промышляет. Охотятся в окрестностях. Откуда думаешь у нас мясо?

— Откуда?

— Песчаный заяц. Он…

Под потолком лязгнуло, открылся светлый квадрат. Вниз поползла лестница. И, конечно, тут как тут Ивашка с револьвертом.

— У суки! Смотрите, Иосафат Петрович, огонь запалили.

— Я те за «суку», знаешь, что сделаю? — поинтересовался у Ивашки Сергей?

— Вот-вот, Иосафат Петрович, говорил я, из крюковских он. Те за «суку» горло перережут.

— Помолчи, балаболка. А, вы, ответствуйте: кто огонь запалил?

— Иди на хер! — Сергей не собирался тянуться перед высоким начальством.

— Отказ от дачи показаний, знаешь, чем карается?

— Ты, Иосафат, как Лаврюха заговорил. С кем поведешься…

— Вставай! — вдруг неистово заверещал Ивашка. Даже председатель трибунала вздрогнул.

— Че орешь, как бешеный?! — напустился он на вертухая. — Пшел отсель, если терпеть не можешь.

Ивашку вынесло из подземелья.

— И вы, голуби, за мной поспешайте. Замешкаетесь, велю лестницу убрать и огонек ваш тоже. Так и оставлю в темноте. Посидели без свету-то, знаете, ужо поди, каково оно?

А черт его знает, что может с ними еще случиться в темноте? Не исключено, опять покорежит да отпустит. Пока поднимут лестницу, и захлопнут люк, Илья успеет все приготовит: быстренько порвет свою рубашку на ленточки и подожжет. Хватит, конечно, не надолго. А дальше? Он, зрячий, выдержит. А Сергей? Сломается, сойдет с ума, умрет… Или начнутся превращения: кости станут мягкими и форма перетечет из привычной человеческой в иную, кто знает в какую? Всплывешь потом под решеткой в виде большой либо малой Дуры. Тот-то радости будет Ивашке.

— Пошли. — встал Илья.

— Не пересидим? — поднял глаза Сергей.

— Боюсь, не получится.

— Тогда пошли. Не забудь мне потом растолковать, как ты в темноте ориентируешься.

Последнее было сказано одними губами. Но с некоторым нажимом. Тайна сумеречного зрения, сообразил Илья, теперь не просто его личный секрет. Она могла стать залогом их вызволения, она обрела материальность и цену. И Сергей этой тайной желал владеть, не без основания полагая, что распорядится ею лучше, нежели недотепистый Илья.

Карантинная клетка стояла пустой. Сергей устроился на корточках у стены. Илья ходил вдоль железных прутьев. На той стороне толпились. Ивашка затерялся в темном копошении задних рядов. Неповоротливой тушей вполз Горимысл, посмотрел на Илью тяжело, непроницаемо, Сергея как не заметил. Влетел Лаврентий Палыч, остановился, картинно выпялился на арестантов, снял очечки, протер единственное стекло, покивал со значением головой. Весь — значимость, уверенность и чувство, исполняющегося вот прямо сейчас, приговора. Никак, главным обвинителем назначили.

Когда зрители расселись, в стене открылась невысокая дверца, — Илья не подозревал о ее существовании, — и на свет выплыл Сам.

Все встали. Илья опустился на корточки рядом с Сергеем. Проходить в президиум г-н Алмазов не захотел, сел, на мгновенно образовавшийся у дверцы стульчик, и замер.

Лицо непроницаемое, гладкое, темное; полихромы проблескивают; руки сложил на животе. Молчит. Но всем, и своим и чужим, ясно: центр переместил к нему. Он переводил взгляд с одного заключенного на другого. Остальные его не интересовали.

Не дождавшись отмашки хозяина, но явно подбодренный, каким-то одному ему внятным знаком, выступил Иосафат:

— Трибуналу со свидетелями представляется дело двух злоумышленников: Сережки Углова и Ильюшки Донкова. Обвинитель, говори.

Ух как он взвился! Для Лаврентия Павловича Хвостова настал мелкий и краткий миг торжества:

— Означенный, Илья Николаевич Донкович обвиняется в нанесении тяжких телесных повреждений порученцу трибунала по особым делам Ивану. И это были не простые побои. Донкович покусился на самое дорогое, что есть у жителя нашей слободы — на жизнь. Он намеревался убить. А убийство, как всем нам хорошо известно, карается отправкой в рабочие отряды. Я уже не раз предлагал… напомню, у нас как и во всем цивилизованном мире, должен восторжествовать принцип: око за око, зуб за зуб. Мы должны ввести у себя высшую меру наказания. Иначе таких отщепенцев как Донкович станет слишком много. Среди контенгента идут разговоры, что из отрядов можно бежать. Можно просто до них не доехать. Наказание отрядами не кажется уже нашим жителям серьезным…

— По делу говори, — прогудел, не поднимая головы Горимысл.

— Вот! Вот! — искривленный палец Лаврюшки вскинулся было в его сторону, но Илья видевший сейчас всех как под лучами юпитеров, заметил легкую гримаску на лице г-на Алмазова. Речь прокурора сбилась:

— Но… вернемся к нашим… делам. Требую отправки обоих в отряды.

— А его за что? — непочтительно перебил оратора Илья, указав на Сергея.

— Как пособника, — выпалил Лаврюшка.

— Есть свидетели? — не унимался Донкович.

Свидетелем со стороны обвинения выступал Иосафат Петровичь:

— Подтверждаю: названый Илюшка нещадно искалечил порученца нашего, напав на него внезапно из-за угла. В чем свидетельствую.

— Адвокаты найдутся? — многозначительно ухмыльнулся прокурор.

Откуда бы им быть! Но Илью волновало другое: Сергей-то тут причем? Иосафат Петрович, однако, еще не закончил. Порывшись в бумагах, он достал длиннющий папир:

— В листе сем записаны нарушения, прегре… простите, оговорился и преступления, я хотел сказать, Сережки Углова. Как то: уклонение от общественных работ, сношения с крюковцами, торговлишка хмельным зельем, рецепт коего оный Сережка отказался поведать лекарю нашему, дабы зелье проверено было, не ядовито ли. А так же: укрывательство Илюшки Донкова, а где неведомо.

— И на это свидетели есть? — опять поддел Илья.

Вперед выступил неряшливо, как, впрочем, многие тут, одетый, низкорослый мужичонка. Из-под рваного кепарая, висели жидкие песочного цвета прядки. Лицо — сложенный в кукиш кулачок. Воротник пиджака поднят, будто на сквозняке. Илья признал харьковчанина только по говору:

— Граждане, ой же ж, граждане! (Помнится было: Божечки, Божечки) Та я ж видел их в шалмане. Шалман у речки знают все. Я ж их там ночью видел. Пили, гуляли, с девками любились. А потом этот этого к себе повел. Я ушами слышал, говорит: «Пойдем ко мне, спрячу». И собаку унесли.

— Кстати, о животном! — влез поперек показаний свидетеля прокурор. — Куда делась скотина? Я вас спрашиваю! Предупреждаю, что дача ложных показаний, карается…

— Уймись, — оборвал прокурора Горимысл. — Ты им и так отряды накалякал. Дальше не зашлешь.

— Если отдадут собаку, наказание может быть некоторым образом смягчено. И так, где животное?

— Убежала, — обстоятельно пояснил Сергей со своего места в партере. Он так и не встал, сидел у стенки на корточках. Только чинарика в зубах не хватало.

— Нет, вы только посмотрите! — взорвался Лаврюшка. — Во всем, буквально во всем, прослеживается злой умысел. Уверен, они продали собаку в Крюковку, или того хуже — в Игнатовку.

Чем Игнатовка хуже островной слободы? И ту и другую на этом берегу ругательски ругали, не делая между ними большого различия.

— Не докажешь, — лениво отплюнулся Сергей.

— О собаке разговор отдельный, — прервал свару Иосафат. — Остается нам, то есть трибуналу, вынести приговор, а совету городскому сей приговор подписать.

Ё-к-л-м-н! А я-то думаю, кто тут собрался! Месяц проработав в мэрии, Илья никого из членов горсовета в глаза не видел. А если и набегал какой абориген, от стеклянноглазых не отличить. Пройдет мимо, и не вспомнишь потом, был ли, нет ли.

— Про отряды Лаврентий наш Палыч, докладал уже, — деловито продолжил Иосафат. — Другое предложение: очистные работы. Пора приспела, а народишка мало. Прошу учесть и такой аспект.

Результатом стремительно голосования явилась отправка обоих преступников на свидание с монстрицей. Илья не сразу разобрался в логике происходящего. Как же так? Прокурор склонял судей к высшей мере, настаивал…

Г-н Алмазов неподвижно сидел на своем трончике, только переплетенные на животе пальцы слегка подрагивали. Этакий меланхолический кукловод. Пальчиком — ать: Лаврюшка выдает про отряды; другим пальчиком — ать: Иосафат спасает преступников от верной смерти. Легкая дрожь в перстах, и городские думцы стройными рядами идут подписывать приговор. Пожалуй, только к Горимыслу не тянулся поводок. Но это, кто ж знает, на самом деле так, или ниточка та лучше спрятана?

Никакого последнего слова им не предоставили. Да Илья, пожалуй, и не смог бы донести до слушателей всю полноту и яркость своей мысли. Вихри враждебные прошлись по серому веществу; возмущение, которое не прост возмущение — торнадо. Если бы ему дали открыть рот, простым, банальным матом трибунал бы не отделался.

Сергей до конца церемонии так и просидел на корочках у стенки. А когда заседатели удалились, и осталась только охрана, хлопнул ладонью рядом с собой:

— Устраивайся. Завтра на очистку. Пересидим ночь, а там — в гости к нашей местной красавице. Хреново, однако!

— В отряды лучше?

Сергей поднял на Илью свои пронзительные светлые глаза. Не спрашивай, не суетись; не верь тем, не бойся этих, не проси ни о чем — вечная лагерная формула.

Спокойно посидеть им не дали. В темноте прошелестел голос г-на Алмазова. Двое охранников отворили решетку и, подхватив Илью под руки, выволокли наружу. Протащив по короткому коридору, его втолкнули в комнату, замотали руки и ноги веревками и ими же привязали к стулу. Длинному Илье было очень неудобно, вдвойне, нежели обладай он ростом Бонапарта. Подбородок уперся в колени.

Что как и что почем, стало понятно, когда стража удалилась, а на порог ступил Сам, молча постоял, сделал аккуратный шажок вовнутрь, дверь ручкой прикрыл; посмотрел тускло, длинно:

— Как вам наше судопроизводство, Илья Николаевич? Можете не отвечать. Вам слов не хватит. Не трудитесь, в общем. Завтра пойдете на свиданье с монстром. Очаровательная дама обитает под нашей стеной. Не видели еще? Гарантирую незабываемые впечатления. И прошу, помнить: вы — в настоящем Аду. Да-да. В Аду! Не во сне, не в бреду, не в эксперименте, который изволили упомянуть. И монстрица вами завтра, — все может случиться, — пообедает. Вы человек новый, неловкий, я бы сказал. Интеллигент. Друг ваш, уголовник с очень богатым прошлым, думаю, вывернется из любой ситуации. Учтите, все, кто идет на очистные, прекрасно знают, когда щупальца прорываются за решетку, от них одна защита: толкнуть вместо себя кого-нибудь другого. Ближнего. Оказался рядом человек — толкай. Иначе… Вы же работали в больнице, видели, что она делает своими присосками. Бывает, обгладывает человека на глазах у его товарищей до костей. И не остановишь ведь. Советую, завтра держаться подальше от вашего многоопытного товарища. Кстати, если вы надеетесь, что я как в прошлый раз буду предлагать вам сотрудничество, жестоко ошибаетесь. Обойдемся. Хотя, лично мне жаль. Да жаль. Шваль, отребье, мужичье, анахронизмы, с которыми слова не о чем сказать — вот основная масса. Контингент… Ну да, все на этом. Желаю здравствовать.

Г-н Алмазов аккуратно вышел. Дверью не хлопал, мирно притворил. Только зайчик от полихрома мазнул Донковича по лицу.

Про него забыли. Илья досиделся в скрюченном состоянии до полного онемения рук и ног. Спину нещадно ломило. Оставили, значит, что бы стойко сносил мучения. Распорядился, значит, г-н Алмазов для изучения силы воли, означенного Илюшки, привязать и смотреть, на сколько гордости и терпения хватит, а на последок подбросил отравленную стрелу, сволочь: ты на людей-то больно тут не рассчитывай, только я и гожусь тебе в товарищи, а любой другой под смерь поставит. Хорошо расписал: Ад! и не моги сомневаться. Оставь, в общем, надежду.

На грохот, упавшего вместе с привязанным человеком, стула никто не прибежал. Было очень больно. Но боль постепенно прошла, сменившись нехорошим онемением. Так и до свидания с местной достопримечательностью не доживет. Синдром позиционного здавления — и ку-ку. Потом добрый доктор Бармалей ручки-ножки отпилит, и будут носить бывшего человека Илюшку Донкова на забаву местным обывателям. Хотя, зачем им зрелища: пайки получили и — по камерам!

Кажется, на этом месте с Илье приключился короткий обморок. Что короткий, сообразил, когда пришел в себя от толчков. Его поднимали вместе с пыточным снарядом, потом отвязывали. Щека, которой в беспамятстве припал к полу, не успела онеметь. Зато все остальное… Так, наверное, себя чувствует человек с травмой позвоночника: глаза видят тело, а органы, ведающие внутренними и внешними ощущениями, смятенно, отказываются то тело воспринимать. Оно есть, и одновременно его нет.

Потом поползли мурашки. Опять они родимые со мной! Вспомнился, кстати, Мураш. На суде его не было. Илья специально выглядывал. Что если и его — в черный колодец, для излечения от лишней честности и сострадания? Добавить к телесным мукам душевные? Явный перебор. Донкович эгоистично выкинул мысли о Мураше и его надломленной китайской статуэтке из головы. Будем считать, что они живы и здоровы. Гадство, как все же больно!

Он завыл, заскрипел зубами. Мимоходом сам удивился: будто камень о камень трешь. Сергей так же…

Полубесчувственное тело за руки, за ноги втащили в зал трибунала, отперли низенькую дверцу узилища и запихали за решетку. Клацнул два раза, запираемый замок.

— Я смотрю, ты и впрямь Гаслану крепко занадобился, — заключил Сергей, растирая конечности Ильи.

— Гаслан — это Алмазов?

— Ага. Опять к себе заманивал?

— Очень изощренно. Говорит тебя, мол, все равно твой друг под Дуру толкнет, так что ты ухо-то держи востро. Жаль, мол, больше поговорить не придется, полюбил я тебя, интеллигента.

— Хорошо излагает. Мастер. С прежних времен человек.

— То, что он мне про нравы на очистных работах заправлял, — как из под удара уходят, с подставой ближнего своего, — действительно имеет место, или…?

— Всякое случается. Сам не видел, другие говорили. Только ты не обольщайся, умереть смертью героя, спасающего город Дит от утопления в дерьме, тебе не дадут. Зуб даю, приставят подстраховку. Там обычно спускают две-три платформы. Первая ближе к решетке, на нее идет главная атака Дуры. Пока она с первой партией чистильщиков разбирается, спускают следующих. У тех крючья длиннее, чтобы удобнее было из-за спин ковырять. Третья партия — транспортировщики. Большие куски дерьма в корзинах поднимают наверх. Для третьей партии самое страшное, если в том куске жаброзуб или змееголов затаился. Тут смотри за пальцами. Отгрызет, не посмотрит, что на руках перчатки из кожи тритона. Ты там не торопись, работай только инструментом, в кашу эту, вонючую, руками не лазь.

— Считаешь, меня в третью партию поставят?

— В первой пойду я.

— Алмазов?

— А как же. Он давно от меня хотел избавиться. А тут такой случай. Не упустит.

— Вы с ним близко знакомы?

— Не сказать, но встречаться приходилось, — уклончиво отозвался Сергей. Илья озлился: завтра вместе идти на смерть, а он виляет. С другой стороны: мог товарищ предположить, что в личной беседе с хозяином, Илья получил подробнейшие инструкции, как от него, Сергея, избавиться? Допустим, г-н Алмазов нечто туманное по этому поводу г-ну Углову намекнул… Тому намекнул, этому объяснил, достиг полного душевного консенсуса и в стене сгинул. Что за той стеной? Судя по расположению — скальная основа, камень, то есть. Значит, г-н Алмазов подземным ходом ходют. Ой, ходют! В груди закипал чудовищный, неуправляемый гнев. В башке мутилось. Сейчас сорвется, кинется на решетку и заорет на стражников, заматерится, двинет в первую попавшуюся рожу. За что его так?! 3а что ему Ад?!

И рожа надвинулась. Красная, квадратная, наискосок перерубленная шрамом. Глаза — полыхающие белые щели:

— Нюни не распускай, — просипела рожа. — Заткнись и сиди спокойно. Думать мешаешь.

Времени хватило только на замах. На отлете руку выкрутила дикая, рвущая болью сила, заломила и послала вместе с остальным организмом к дальней стене. Соприкосновение же с холодной, твердой поверхностью, хоть и вышибло дыхание, зато вернуло в норму мыслительный процесс.

Не чинясь, Илья сел прямо на пол. Задница, конечно, подмерзнет, зато коленки отдохнут. Да и в голову на холодке, возможно, что иное придет, кроме слепого бунта. Не приходило. Сколько ни думал, перед глазами маячила гладкая оливковая физиономия бритого, мытого г-на Алмазова. А на ней, одновременно: сочувствие и угроза, и предупреждение, и намек на неиспользованные по глупости, по интеллигенсткому недомыслию возможности. Стало еще гаже.

Теперь Сергей как волк ходил вдоль решетки. Шесть шагов в одну сторону, шесть в другую.

Кажется, на Илью в городе Дите вполне и безоговорочно подействовал единственный принцип: не верь. Он, разумеется, не верил г-ну Алмазову, не верил Иосафатке. Лаврюшке — и подавно. Но он не верил и Мурашу. Не мог понять вечно сонного, молчаливого, изначально непонятного Руслана. Он не верил Сергею, несмотря на то, что тот сделал для Ильи в городе Дите едва ли не больше всех остальных вместе взятых. Ну, не верил! Вокруг него шла жуткая игра в хоровод, где участники, взявшись за руки, стоят спиной к водящему, а тот должен хлопнуть по той спине, обладателя которой считает своим другом. Условие: ошибешься — обернувшийся монстр, тебя сожрет. Мало просто сожрет, будет употреблять медленно, по кусочкам, с прибаутками.

Илья впал в короткое забытье, но быстро проснулся. После пытки осталась боль в конечностях. Холод щупальцами поднимался снизу к лопаткам. Ладно хоть в голове чуть прояснилось. Встал. Осмотрелся в темноте. Вот так вот! В темноте! Осмотрелся! Не прошло, осталось, возможно, на всю жизнь. Сергей спал, подстелив под бок куцую, но теплую куртку. Колени подтянул к подбородку. Посапывает настороженно. Стоило Илье подняться, зашевелился, сопение сбилось. Битый волк. Такой и во сне наблюдает. За врагами и за друзьями. На той стороне, за решеткой тоже спали. Факел не горел. Чего тратить огонь? Ночью все должны спать. А что осужденному захочется при свете провести последние часы жизни, кого волнует? Порядок. Ордунг! Мать его…

Когда-то Илье в руки попали «Колымские рассказы» Шаламова — клубок из вен, артерий, нервов и колючей проволоки. Они порастали друг в друга. Колючка жалила и рвала сосуды, а они ее питали. Симбиоз — как формула выживания. Вот и он, Илья, уже не верит, еще боится, и пока не попросил. Там выжили только те кто смог, — смог! — воплотиться в формулу, стать симбиотом мрака. Но это значит: перестать быть человеком…

А я не хочу!

А здесь — Ад. Не хочешь — не ешь.

Наконец дошло — он отчаянно, до спазмов, до тошноты боится завтрашнего дня. От того и на Сергея вызверился. Иш, лежит себе, полеживает на полу как на перине. Тебе бы, — новопроявленцу, без адаптации, без понятий, — так влететь. Без году неделя в славном городе Дите, и уже очистные.

Сука ты, Илья Донкович! Слабовольная сука. Над собой трясешься! А над кем еще? Вот-вот! Дома, в той жизни, тоже в основном над собой трясся. По тому трех жен развел. Или жизнь развела? А детей не завел. Не завелись? Работа, работа, работа… Накачивай адреналин, чтобы из ушей фонтаном. Оперируй. Так никто больше на тысячу верст окрест не умеет. Выздоравливайте-ка ребята. Ух, как хорошо, когда ты прав. Когда кругом прав, когда они на ноги поднимаются, — даже те, кто и не должен был, — встают, и стройными рядами — на выписку. И ангельский хор: слава! Слава! А дети, они ж маленькие, теплые, домашние. К ним бежать надо, на руках носить. Ручки к вечеру устают. Лучше лежать перед телевизором. Нет, не так — телевизор никогда не любил — лучше иметь свободу выбора: посмотреть с очередной женой мыльную оперу, или почитать Курсанова, покопаться, помыслить. Не долго. Не обязуясь ни жене, ни книге. Ни кому!

Дожился — попал в Ад.

Значит, все по справедливости! Отбываю наказание за эгоизм в особо изощренной форме. Бессрочное, хочется заметить, наказание. Без права на возвращение, на исправление ошибок в том мире. Ошибки можно исправлять только в этом, единственном теперь для тебя, Илья Николаевич, бывший человек.

Опять не так. Это Ивашка — бывший, Лаврюшка, Иосафат — бывшие. А Сергей? Да, пошло оно, все! Он меня не предавал. Я его тоже — не должен.

А вдруг это вторая попытка, которая дается только некоторым избранным? Переиграть, прожить другую жизнь, не прикидываясь, не изворачиваясь… без лжи себе; не нянча собственное самолюбие, эгоизм, лень?

Смерть? Черт с ней! В Аду бояться смерти, по меньшей мере, глупо.

Он тоже снял куртку, расстелил на полу, улегся, свернувшись в позу эмбриона. И самое странное, почти мгновенно заснул.

* * *

— Кто бывал на очистных — шаг вперед.

Из короткой шренги выступили трое. Кто такие, видел ли раньше — не понять. Маргинальные ремки всех ровняли под одну гребенку. У одного из под рваной куртки выглядывала до неприличия грязная рубаха из папира. Когда-то была новой, невообразимо мягкой на ощупь, белой. Затаскал.

Илья неосознанно постарался навести порядок в собственной одежде: отряхнул куртку, отколупнул шлепок грязи с рукава, и суеверно остановился: обираться — на тот свет собираться; замер, прислушался к рыку разводящего, медленно шествовавшего вдоль строя. Те, кого миновало, даже на вид становились мягче. Расслаблялись. Что значит — пронесло. Мимо Сергея мужик прошел, не глядя; бурчал себе под нос, низко как троллейбус на старте. Рядом с Ильей остановился, посверлил мелкими в отечных складках глазками.

— Первый раз?

— Первый.

— Тогда…

Илья подобрался. Не прав был Сергей. Его, Илью, поставят в первую партию, в верные смертники.

Разводящий, потянув время, мотнул головой вперед:

— Туда хочешь?

Илья стоял, натянутый как струна, молчал и смотрел вдаль. Разводящий знает, что ему страшно. Не может не знать. Чего же тянет? Так велели, или сам придумал? Удовольствие получает от чужих мук? Таких Донкович ненавидел, без разбору там ли, тут ли.

Не дождавшись ответа, разводящий, наклонился; пахнуло кашей, местным пивом:

— Велено на выбор, либо сам пойдешь, либо твоего товарища отправят. Тебе решать.

Сволочи!…жуткие, кровавые раны на лице, на руках, на животе; рубец на месте глаза… Заживет быстро, а что на человека не будешь похож, кому то в городе Дите надо?

В затылке стало жарко, будто приложили горячий компресс. Голова закружилась. И, ни одной мысли. Не вихрилось перед глазами, не стоял вопрос вопросов. Остались тупой ступор плюс сознание того, что сам, по своей воле Илья Донкович человека на смерть послать не может. Не может — и все! Нет у него такого свойства.

Шаг вперед, грудью потеснив пахучего разводящего.

Тот не ожидал даже слюной поперхнулся — острого, что ли, с утра поел? — отрыжка в полный рот слюны; пытается сглотнуть… Детали Илья видел отчетливо и как бы фрагментами: толстая налитая ряха; губы дергаются, глаз выпучен. Не ожидал. Только и промямлил, поступившись назад:

— Ага. Иди…

Илья на негнущихся ногах двинулся в начало шеренги. Проходя мимо Сергея, услышал:

— Дурак. Меня все равно туда загонят. Дурак.

Не ответил. Что было отвечать? Что дурак, козе понятно. Что герой — чепуха. Просто, сделал единственное, для себя возможное.

Теперь Илья стоял на отшибе. За спиной уже сформировали следующую бригаду, так сказать, умеренного риска, а за ней и третью. Не обернулся, даже когда окриком погнали вперед.

Пошли. Но на набережной, аккурат против двери в лекарню шеренгу остановили. Теперь Илья посмотрел в конец строя. Сергей топтался в последней партии. Память услужливо подкинула: «Уголовник с очень бурным прошлым всегда сумеет…» Молодец г-н Алмазов, мастерски подпортил человеку последние минуты жизни.

На порожек лекарни тем временем выкатился Иосафат. Якобы с очередной проверкой тут ошивался. Придирчиво осмотрев шеренгу и отметив порядок распределения, председатель трибунала пошел в хвост, к разводящему. Все головы повернулись в ту сторону. Кое-кто смотрел с надеждой. На что? Удивился Илья. Вдруг очистные отменят?

И тут осенило: похоже, Сергей вчера был прав — предстояло переформирование бригад.

— Бля! Чего же они тянут?! Вода уходит. Гляди! — прорезался рядом бригадник из тех, кто попал на очистные по второму разу. Рецидивист тыкал пальцем в сторону русла. Там мутная масса, лениво ползущая к решетке, стала на глазах опадать. По граниту с внутренней стороны потекли слизистые дорожки. Кто-то мелко разбегался по отвесным стенкам. Посередине стрежня обозначился каменный гребень. Чем дальше уходила вода, тем лучше становилось видно: в остатке кто-то жил, бурно кишащей, жизнью, до озноба, до холодных пяток похожей на жизнь террариума.

Наконец в хвосте колонны договорились. Иосафат Петрович, подавшись к центру, провозгласил:

— Неправильно распределенные силы, завсегда наносят вред. Не подумал распорядитель наш, что новичок в первой бригаде такого натворит — три очистки потом не исправят.

Ай да Серега! Ай да господин Углов. Провидец! Ведут уже предсказамуса во главу. А водичка-то уходит. Вот и битый рецидивист засуетился, выталкивает Илью из шеренги:

— Тебе в третью. Давай вали. Да молись. Тьфу. А, все одно — помирать.

Сергей, пробегая мимо, громко подтвердил:

— Двигай назад, да не суй руки, куда не надо. Помнишь? — и унеся, не дожидаясь ответа. Они уже все бежали к платформам.

Конструкция очистных платформ дизайн имела весьма примитивный. Тросы, перекинутые через блоки, удерживали на весу три помоста. Первый — у самой решетки. Второй — наискосок и чуть ближе к береговой линии. Третий — у берега, соответственно. На первую платформу можно было попасть, только по двум другим, перепрыгивая с угла на угол.

Как только трое — авангард — очутились на своей платформе, она пошла вниз. Вторая партия загрузилась почти следом. Третью придержали.

Илья в это время разрывался: одним глазом смотрел на Сергея, как тот быстро орудует страшным крюком; другим, пытаясь наблюдать за противоположным берегом. Там тоже спускали платформу. Илья толкнул соседа, следившего за работой своих:

— У них тоже очистные?

— Всегда так: они со своей стороны чистят, мы — со своей.

Люди на той стороне были одеты в одинаково нелепые длинные серые рубища. На головах у всех — остроконечные колпаки. Сосед пояснил:

— Шапки такие: все лицо закрыто, только прорези для глаз. Видать плохо, зато лицо почти всегда цело остается.

Илья отметил, что работающих с той стороны было не в пример больше чем с алмазовской. Сразу много провинившихся случилось или так всегда? Но спросить не успел, им скомандовали, грузиться.

Первая бригада орудовала не только с платформы. Люди соскакивали с шаткого, деревянного помоста в жижу и быстро, быстро, работая крюками, освобождали каменные ячейки. Когда третья бригада приготовилась принимать корзины, часть решетки уже была свободна.

Вторая бригада только-только пустила в дело свой инструмент, когда, наконец, в игру вступила владычица здешних мест: из ячеи как из дула выметнулась длинная, перламутрово поблескивающая, веревка. Она походила на изящное лассо. Петля пролетела метра три и распрямилась. Расчет на скорую поживу не оправдался, и Дура начала шарить по окрестностям отростком как пальцем. Когда чувствительные рецепторы наткнулись на край платформы, движения щупальца резко убыстрились. Илья замер, смотрел, не мог оторваться. Его толкали, он не реагировал.

Первым зацепило человека, стоявшего на краю платформы. Он даже шевельнуться не успел, замотало как веревкой. Но было видно, что веревка — как то ни жутко — его выедает. Там где щупальца касались тела, оно таяло, как снежок под напором горячего, железного прута. Человек умер почти сразу. Его сволокло с помоста, а в ячейках появились новые отростки.

Однако удачной оказалась только внезапная первая атака. Люди уже вовсю отбивались крюками. Взвившееся гигантским вопросительным знаком щупальце, под самое основание подсек Сергей. Он был ниже других ростом. Ни с кем не спутаешь. Остро отточенная грань крюка, легко, без видимой напруги срезала перламутровую плеть. На той стороне, у игнатовцев, тоже воевали. У них потерь было больше. Кое-кого, — вернее, останки, — уже вытаскивали на берег.

Илье залепили в ухо, чтобы не отвлекался на погляделки. Неча тут, когда другие работают. Втроем они втянули корзину с закаменевшей дрянью на помост. Памятуя наставления Сергея, Илья утрамбовал комья толкушкой и отодвинул емкость в угол. За первой корзиной последовала вторая, за ней третья. Когда в работе наступил короткий перерыв, Илье удалось глянуть, что там твориться у решетки. Оба помоста оказались пусты. Над поверхностью жижи, за первой и второй платформой выпучивались из грязи какие-то кучи. Но не шевелились. И рой, нет — букет, извивающихся перламутровых щупальцев, которые пронзили все ячейки.

— Во бля! Говорил, опоздаем! Сколько народу погинуло, — сокрушался рядом давешний рецидивист.

— Где остальные? — Илья еще не осознал.

— Всем амба.

— А ты как спасся?

— Выскочил. Успел.

Не понимая, и не желая понимать, что делает, Илья кинулся на вторую платформу. До нее доставали отдельные пальцы монстра. Он начал их рубить. Крюк отточен как бритва. Живые, перламутровые веревки просто срезало. Сзади заорали, чтобы он возвращался. Илья бежал. Из-под края первой платформы на секунду-две показалось перемазанное грязью лицо. Человек открыл рот, глотнул воздуха и опять нырнул в жижу.

Теперь у Ильи в руках было два крюка, — подобрал брошенный, — и дело пошло веселее. Голова еще раз показалась из грязи и тут же булькнула обратно. Над ней как плеть просвистело щупальце. Если спрыгнуть на первый помост, прикинул Донкович, и отбить у монстрицы угол, человек сможет выбраться из жижи.

Спину ожгло. Илья, крутнувшись на месте, разрубил сразу пучок склизких веревок. Жечь, однако, не перестало. Потекло. Он яростно размахивал своим оружием. Откуда только сила взялась! Скажи кто еще вчера, что так сможет, сам бы первый посмеялся.

Против помоста, по всей длине торчали из каменных ячеек, извивающиеся обрубки. Голова Сергея опять показалась у края площадки. Илья подскочил, ухватил друга за шиворот, потянул на себя. Не сразу, но получилось. Жижа чавкнула, выпуская свою жертву, и успокоилась. Теперь — хотя бы коротенькая передышка. Сергей не то что бежать и прыгать, рукой двинуть не мог. По, сплошь залившей одежду, грязи расползались кровавые пятна. Он тяжело с прихлюпом дышал.

— Давай! — Илья попытался подтянуть его за плечи. — Давай же! — Но, видел: не сможет — не хватит сил, а главное, времени. За решеткой нечто живое, переливающееся как масло в полиэтиленовом мешке, двигалось, прилипало к ячеям, выбухало. Ловило момент.

Углов таки поднялся. И уже сделан был первый шаг, когда к ним выметнулся сразу целый лес щупальцев. Развернулась, что ли, сволочь неповрежденной стороной?

Их буквально смело с помоста. Теперь оба стояли по пояс в грязи почти на самой границе с игнатовской стороной.

А там полным ходом шла эвакуация. Расслышать что-либо в невообразимом шуме, стоявшем над рекой, было невозможно. Но Илья успел заметить, что платформы игнатовцев моментально опустели. Люди скакали с помоста на помост, покидая поле боя. Только одна долговязая фигура осталась на ближней к ним платформе.

Сторожиха их настигла. Скользко-липкие плети прошлись по спине. Жгло и текло. Силы убывали. Щупальца колосились над платформой.

Помост перекосило. Люди попытались под ним укрыться. Но отпусти монстрица деревянный щит, и оба навсегда лягут в жижу.

— Сюда, скорее! — долетело с игнатовской платформы. — Прыгайте!

Сергей прыгнул первым. Ухватил Илью за край куртки и рванул его на каменную перемычку границы. А тому уже все было безразлично. Мозг устал руководить истерзанным телом. Тащат, ведут, волокут… на съеденье? Все равно!

Но на поребрик он, все же, влез; потом, подталкиваемый в спину Сергеем — на помост, только тут сообразив: позвал их Руслан.

— Быстрее! Я ее держу-у-у…

Парень стоял лицом к решетке. Руки он поднял, развернув ладони в сторону монстра. Щупальца провисли бессильно, как разорванные кишки — никакого шевеления. Илья прыгнул.

— Быстрее! Сейчас будет разряд!

Сергей! Только теперь Илья обернулся. Углов висел, ухватившись за край щита. Платформу, оказывается, начали поднимать. В круговерти и шатании, Илья этого не заметил. Помост с чавканьем оторвался от жижи, однако, ноги Сергея еще полоскались в грязи. Если, будет разряд…

Он его тащил не руками даже, он тащил его всем своим существом. Он умудрился вцепиться зубами в воротник Угловской куртки. Рот тут же забило гнилой кашей. Чепуха! Главное, неподъемное тело по сантиметрам вползало на помост.

Рядом что-то рухнуло. Илья не обернулся. Еще чуть-чуть… еще маленько. Неужели он умер?! Не шевелится… еще чуть…

Рука Сергея наконец ожила. Пальцы клешнясто вцепились в доски настила. Рывок больше похожий на спазм, и он навалился на помост грудью.

Взрыв ослепил, оглушил и пробил все тело мелкой дрожью. Стоявший на коленях Илья, свалился между хрипящим, матерящимся, истекающим кровью Сергеем и костлявой фигурой в сером грязном балахоне. Удержав на короткое мгновение щупальца монстра, Руслан отрубился.

Люди по обоим берегам реки орали как сумасшедшие; свистели, кто-то дудел в самодельный, хрипатый рожок. Тело сотрясалось в конвульсиях, а по лицу текли слезы. Текла кровь, Илья ее не вытирал. Она капала, на изгвазданные грязью и слизью доски настила, смешиваясь с чужой, густо пролитой сегодняшним днем.

* * *

Над головой в блеклом мареве плавали клубы света. Там парила высота. Там плыли ангельские голоса. Мелодия нарастала и снижалась, не достигая крещендо. Свет клубился и мерцал, не открывая источника. Ни темноты, ни яркости. Ни тишины, ни ярого грохота. Середина. В которой сосредоточилась боль.

Илья не шевелился и старался пореже дышать. Кажется, даже мысли приносили муку. Сколько длилась эта пытка, он не помнил. Сколько будет длиться, не знал. Силы уходили только на то, чтобы не провалиться в… смерть.

Смерть?

Смерть.

Удержаться на кромке, на тонкой как лезвие границе боли и небытия.

Но удержаться не всегда удавалось, и он проваливался. Свет мерк. Он, не попрощавшись с сущим и с самим собой, уходил во тьму, чтобы через некоторое время опять вынырнуть на поверхность к клубам туманного свечения и ангельским голосам.

Иногда над ним склонялись лица. Он узнавал их, или не узнавал, из чего сделал парадоксальный вывод: кого узнал — призраки, морок, игра больного воображения; кого не узнал — реальные живые люди.

* * *

— Вот этого отнесите к дальней стене и бросьте на пол, нечего еретику лежать рядом с добропорядочными верующими.

Над головой, над глазами, почти утыкаясь в них, мреял тонкий кривоватый палец. Перст, блин, указующий! Несколько рук подхватили и понесли. Достаточно осторожно. Во всяком случае, дополнительным причинением боли носильщики не озаботились. И на том спасибо. Положили, кстати, не совсем на пол. Кто-то подтолкнул ногой, на причитающееся еретику место, охапку соломы. Люди дружно наклонились и дружно отступили от тела. А Илья остался лежать, теперь уже открыв глаза насовсем, и не собираясь больше их закрывать, пока сами…

Возвращение в себя так обрадовало, что даже темный угол показался вполне сносным местом. И что, что твердо и прохладно? Он только что пережил нечто более страшное, нежели простые неудобства. Он, — Илья был в этом уверен, — только что пережил собственную смерть и воскрешение.

Как перед своим неожиданным переездом из центра зала в угол, был момент страха и КОНЦА, так теперь — эйфория от НАЧАЛА.

Опасаясь еще делать резкие движения, но не в силах побороть любопытства, Илья приподнялся на локтях, осмотрелся. В обе стороны тянулись однообразные ряды топчанов. На каждом — лохматая или не очень голова хомо сапиенса. В ближайшей к нему шевелюре запутались водоросли. Слипшиеся волосы висели толстыми прядями. Показалось или нет, что в них кто-то копошится. Илья побыстрее перевел взгляд дальше. Смотрел пока руки ни устали. Мелко-мелко задрожавшие мышцы, потянули за собой боль в спине. Ах, он ее вспомнил и благоразумно улегся на солому.

Всплывало потихоньку. От проявления, так сказать: мраморная плита, Мураш, Горимысл… бег от преследователей, невозможная, перепуганная человеческим страхом собачонка… платформа, на которую веером летят белые брызги, из разрубленного щупальца и красные брызги из оторванной человеческой руки… УДАР!

Эйфория кончилась. Илья зашевелился, — чего валяться-то? — сначала перекатился на бок, потом встал на четвереньки, следом — на колени. О, так уже виднее. Помещение, в котором он находился, было похоже на не доброй памяти лекарню Алмазной слободы, только больше и светлее.

Да ничего подобного! Не было тут света. Темень. Но он все равно видел. Ах, да! — мертвый колодец, куда их с Сергеем спровадил многоуважаемый Гаслан Алмазов. Недостающее звено встало на свое место в череде воспоминаний. А в голове, вопреки здравому смыслу, закружилась старая-престарая, шкодная песенка:

Если взять сто грамм аэрозоля,

Что от тараканов и клопов

И добавить жидкость для мозолей,

Капнуть капли три «Шанель» духов.

Влить туда резинового клея

И добавить жидкость для ногтей.

С этого и грузчики балдеют,

А я лишь только вижу в темноте!

Вот так вот. Вижу! И монстрица не отъела этого моего видения. Хорошо бы еще чего полезного рассмотреть. Сергея или Руслана, например.

Грандиозное зрелище, когда человеческие руки воздвигли невидимую стену между ними и монстрицей, вышибло из головы дурную песенку, завертевшуюся уже как истеричная пластинка.

А над головой вздымалась готика. Шестигранные колонны улетали к куполу. Стрельчатые окна темнели черными провалами ночного неба.

Из-за вечной дымки не видно звезд.

Никогда не видно звезд.

От чего-то именно этот факт навалился на Илью глухой тоской. Только дымка на небе, да пыль на земле — все, что ему осталось. Захотелось, скрутится в тугой ком, зажать собственный крик, да так и умереть, пока еще память о звездах не выветрилась, не стерлось видение чистого неба.

Он уткнул лбом в колени и зажмурился до боли в веках, до синих кругов перед глазами. В ушах толчками нарастал шум крови. Набат грозил разнести голову. Илья до боли сдавил ее руками. И тут сообразил: звуки извне не прорывались. Чтобы удостовериться, он поднял голову. Люди на топчанах ворочались. Ближайшая голова раскрыла рот, наверное кричала. Но он-то ничего не слышал! И тогда, от накатившего страха он сам заорал. Истошно, истерично, пронзительно.

К нему подбежали двое. Один держал в руке стеклянный фонарь со свечей внутри. Другой — кувшин.

— Чего орешь? — спросил тот, что держал фонарь. Его товарищ молча поднес к губам страждущего сосуд:

— Попей. Легче станет.

Не сразу дошло, что он их слышит.

— Простите, — едва выговорил запекшимися губами. — Думал, оглох. Простите. Очнулся — ни звука. Сейчас уже все нормально.

— Бывает, — отозвался водонос. — Речь еще отнимается, или зрение. Не надолго.

— Ты как? — осторожно спросил фонарщик, — Встать можешь?

— Попробую.

Илья напрягся. Нельзя сказать, чтобы боли не было вообще. Но то, что сейчас скребло и тянуло спину не шло ни в какое сравнение с предыдущими муками. Тогда его рвало на части, сейчас мягко-шершаво растягивало. Он вывернул руку и коснулся спины между лопатками. Под рубашкой бугрился широченный рубец.

Ну и ладно. С этим он как-нибудь сживется. Главное почти не болит. И встал. Фонарщик отодвинулся. Водонос — наоборот подошел, поддержал.

— Айда к нам в угол. Посидишь маленько.

Идти было трудно, но с помощью водоноса, короткую, в два десятка шагов, дистанцию, по заполненному искалеченными людьми помещению, он все же одолел.

«Ординаторская» — место, где расположились на отдых братья милосердия, сильно отличалась от таковой в алмазовской лекарне. Там хлипкая занавеска отгораживала угол. Здесь имелось отдельное помещение с дверью. Ее едва притворили: мало ли кто еще заблажит.

Илье указали на топчанчик. Вольготно не разляжешься — узковат, коротковат.

— Устраивайся, вот, — махнул рукой водонос. — Посиди, поешь с нами, да иди себе на место. До рассвета перебудешь, а там уж и не знаю, куда тебя определят.

— А тут и знать нечего, — перебил его товарищ. — В темницу. Куда еще?

— Строго у вас, — подкинул Илья для затравки разговора.

— Ты только не болтни, что у нас обретался. Нам и так искупать еще и искупать.

— Провинились?

— Нарушили, — уныло подтвердил водонос.

— Тебя как звать-то? — спросил второй санитар, устанавливая лампу на край стола, — Меня вот Родригой кличут, а его…

— Диего, по-здешнему, — представился парень.

— Не похожи вы на испанцев. Физиономии у обоих абсолютно рязанские.

— Обижаешь. Я из Подмосковья из самого ближнего. Бутово. Может, слыхал? — обиделся на рязанца Родриго.

— Сколько ты здесь? — спросил Илья.

— А что? — насторожился собеседник.

— Бутово — уже район Москвы.

— Ох-хо-хо. Как время идет! А ты, стало быть, недавно проявился?

— Ромка! С ума сбрендил, такое говорить?

Родриго-Ромка с опаской покосился на Илью, но пояснил:

— У нас положено говорить: воскресенец. Дома выходит помре, а тут воскрес — Чудо Господне.

— Ты из какого года? — спросил у него Донкович.

— Из шестьдесят восьмого. На последнюю электричку торопился. Решил сократить дорожку и двинул по путям. Тут — маневровый. Смотрю, наезжает. Я от него. Вдруг вижу — он совсем маленький и как бы внизу. Потом меньше, меньше… потемнело все. Потом тут очутился.

— Сразу в Игнатовку попал?

— Ага, — и глухо замолчал.

Понятно. Человек долго живет совершенно другой, отличной от прежней, жизнью, потом приходит любопытный новопроявленец и начинает пытать: что, кто, как, где. А может, человек не хочет, может гонит свои воспоминания. Ему тут лучше, или наоборот хуже во сто крат, и память о другой жизни так или иначе ранит.

— Меня дома Денисом звали. Это тут имена всем новые дают, вот я в Диего и превратился. Сначала лякался, потом привык, — заговорил второй санитар.

Опасаясь, что и он уйдет в глухое молчание, Илья не стал приставать с вопросами. Но тот сам начал рассказывать:

— Село Киберспасское Васькоского района Большеградской области. А прихватило меня в армии. Только забрали, в учебке еще. Лето как раз было. Погнали нас в поле: марш-бросок с полной выкладкой. Я пробежал маленько, да в лесочек и свернул, лег под кустик. В лесу тихо, чисто. Никто над ухом не орет, никто между пальцами горящую бумажку не сунет. Спать хотелось, спасу нет. Лег, значит, под кустик и быстро так засыпаю. Проснулся, рядом что-то ревет. Видеть — не вижу, но понимаю: оно на меня ревет, двигается, то есть. После все думал: танк это был, или вертолет мне на голову садился. Я и стал в куст вжиматься. Да так вжался, что аккурат на главной площади тут воскрес.

— А год? — осторожно спросил Илья.

— Семьдесят второй. Ты сам из какого?

— Из две тысячи второго.

— Ну! Не врешь?

— Зачем?

— И как там оно? — темные глаза Дениски заблестели.

— Хреново. По сравнению с городом Дитом — нормально. А так — хреново. Но если честно, я бы весь город этот с его тайнами и небывальщиной сменял на одну садовую скамейку дома, и чтобы кусочек парка. Так бы и жил на ней зимой и летом.

— В милицию заберут. За тунеядство.

Наверное, тридцать лет назад она так именно и называлась — милиция. На сегодняшний день ее иначе как ментовкой не именовали. Но не объяснять же. Зачем? Мир оставшийся там — незыблем. Парень не поверит. Или поверит, да озлобится на носителя плохих вестей.

Ромка из Бутова, как сидел, так и заснул — с прямой спиной. Когда они обернулись на тихий храп, Денис пояснил:

— Вишь, как в гвардии насобачился. Спит и сидя и стоя. Главное — не шелохнется. Только шаги услышит, встряхнется, и будто ни в одном глазу сна не было. Если при нем тихо разговаривать, нипочем не проснется.

— Получается, здесь тоже русские живут? — спросил Илья, на всякий случай понизив голос.

— Всякие, но в основном наши. Высшие гранды конечно испанцы. Только думаю, врут они.

— Имя у тебя испанское.

— Такое дали. Кто ж тут спрашивает? Нарекли Диего Каваллеро. А мне и ладно. Я так напугался сначала, что почти ничего не помню. Решетки какие-то, камеры, допросы. Спрашивают, в Бога веруешь? А у меня отец священник, — Диего будто извинялся за такую подробность собственной жизни. — Я отвечаю: верую. Крестись, говорят. Я перекрестился. Только когда руку опускал, соображать начал. Смотрю — ничего. Главный головой кивает и говорит мне: креститься положено иначе. Показал даже. Отвечаю: у нас так не принято. Я ж православный.

Диего глянул по сторонам и, наклонившись к уху собеседника:

— Три дня мне объясняли, как надлежит креститься. Так доказали, до сих пор память на спине осталась.

Впрочем, задирать рубаху и показывать рубцы не стал. Илья без того верил, соображая по ходу дела, что и к нему, перебежчику, начнут приставать с подобными вопросами. Что же ты им, Илья Николаевич, ответишь? Ага! Нечего отвечать. Молчание, надо полагать, на этой стороне речки рассматривается как саботаж. Если Дениске три дня вправляли в мозги крестное знамение, то на тебя вся неделя уйдет. Следовательно, крестись, как велят, да глаза задирай хоть на размалеванную доску, хоть на резную арабеску, хоть на дырку в углу. Ты ж не новопроявленец тепленький и перепуганный, ты уже битый волк. Выживи для начала, а там видно будет.

Дениска-Диего начал моститься на своем топчане. А у Ильи на языке крутилось еще множество вопросов:

— Погоди. Поговорим еще.

Диего сел, отвел глаза:

— Так ведь — нельзя. Узнают, и тебе и мне несдобровать. А, ладно! Когда еще придется. Спрашивай.

— Ты в этой больнице с самого начала?

— Нет. Что ты! Я сперва на фабрике работал, потом меня в армию определили.

— Тут и армия есть?

— Название одно. Больше на милицию похоже. Роман Иваныч, вон, в офицерах даже ходил. А я — так, вроде старшины. Мост охраняли. В голосе Диего послышалась тоска.

— За что вас с моста-то поперли?

— На той стороне побег образовался. Один успел до нашей территории добежать, остальных похватали. Мы в тот день в карауле стояли. Тут такое дело, — Диего совсем зашептал, — каждый день в одно и тоже время Святой Прелат смотрит на смену караула у моста. И тогда нишкни! Все расписано по секундам. Смотрит ровно десять минут и уходит. А тут — заваруха на вашей стороне. Мы с ритма и сбились. А как не собьешься? Я сколько времени уже тут обретаюсь, такого не видел. Бегут, орут, руками машут. Прелату тоже было интересно до конца досмотреть. Мы то думали, он свои десять минут отвел и удалился. А он всех, кто тогда в карауле стоял — на очистные. Заодно и перебежчика.

— Где он не знаешь?

— Святой Прелат Ги?

— Перебежчик. Руслан.

— В темнице. Его только занесли, тут же приказ: отконвоировать в башню. Даже раны осмотреть не дали.

— Он сильно пострадал?

— Зацепило, конечно, но не очень. Без сознания был. Или напугался сильно? В первый раз на очистных всяко бывает.

— Тебя самого, получается, вообще не зацепило?

— Нам с Романом Иванычем снисхождение вышло: двоих из всей партии на работу в лазарет отправили, как наименее провинившихся. Я на мосту-то до последнего шагал. Прям, как заводной. Глаза скосил и шагаю себе от одной стенки к другой…

— Не знаешь, где мой товарищ лежит? — перебил Илья. — Мы с ним вместе на вашу сторону прыгнули.

— Пойдем, покажу. Только ты уж там оставайся. Посмотри на своего друга и ложись себе на солому, вроде как больным прикинься, не то меня утром в два счета на правеж потянут.

А куда потянут Илью? На спрос! Ничего в мире нового нет. Даже в Аду одно и то же.

Расспросы, допросы, вопросы… Подход к процедуре в Игнатовке, скорее всего, не такой гуманный как в демократической Алмазовке. Тут и каленым железом прижечь могут, и сапоги испанские обуть.

Ой, бред! Ой, голова, моя голова! Вместо чертей в Аду — Святой Прелат с раскаленными щипцами. Вместо Сатаны — Гаслан Алмазов в светохромах и отутюженных джинсах. Бред!

* * *

Сергей лежал у дальней стены. Почти всю одежду с него сняли. Тело сплошь покрывали раны и ранки. Некоторые еще мокли. Но все обработаны, края и поверхность спеклись, покрылись коркой. От него тянуло знакомым больничным духом. Глаза открыты. Донкович с некоторой оторопью понял, что Углов в сознании.

— Ты меня слышишь? — шепотом спросил Илья.

— …шу, — спекшиеся губы Сергея едва двигались.

Недолго думая, Илья метнулся в «ординаторскую» и принес оттуда кувшин. Воду он вливал по каплям. Они падали в отверстый рот как в канавку. Кадык редко дергался. Наверное, полкувшина так утекло, пока Сергей, наконец, причмокнул губами. Илья убрал кувшин.

— Вот это был атас! Полный атас. Думал, второй раз сдохну, — с трудом выговорил товарищ.

— Ты давно очнулся?

— А я и не кумарил. Как принесли, так и лежу, будто карась на сковороде. Заметь, живой карась. Ну и сволота!

— Что?

— В Алмазовке, после очистных, все же, сонный отвар дают.

— А здесь? — Илье не верилось. Проведя полных три дня в счастливом забытьи и только изредка из него выпадая, он не представлял, что кто-то мог перенести муки посточистного состояния на ясную голову.

— Не дают. Говорят: Божья кара должна быть полновесной. Если де не отвел Создатель от тебя карающей десницы, значит, верно ты наказан и боль обязан терпеть.

За спиной переминался с ноги на ногу поскрипывая обувкой Диего.

— Точно? — спросил обернувшись Илья.

— Ага. Первые-то день-два орут немилосердно. Потом затихают. Кто помирает к тому времени, кто с ума сходит, а кто и выправляется.

Прошептал и стал оттирать Илью от Сергея. Тоже понятно: если среди очнувшихся не все умом рехнулись — найдется, кому донести. И так уже много чего можно рассказать про сегодняшнюю ночь. Не зря санитарчик Дениска волнуется. Илья побрел на свое место. За разговорами, за беготней и волнениями он не сразу заметил, что боль в покалеченной спине проснулась. Будто мелкие крысиные зубы впивались в кожу: тыкали и погрызали. Доковыляв, он лег на живот, уткнул лицо в согнутые руки и сам не заметил, как уснул.

* * *

Его допрашивали третий день подряд. Не просто допрашивали — с пристрастием. А это вам не потешное словоблудие Иосафата, либо истерики Лаврюшки. Даже на допросы родных милиционеров, — попал однажды Илья в передрягу, — сие походило весьма отдаленно. Процесс напоминал беседы умного, опытного, правда, тоже слегка свихнувшегося психиатра, которому в конце каждого разговора приходится прибегать к помощи санитаров и смирительной рубашки. И дело даже не в том, что вопрошающий излагал на испанском и не обращался к подследственному напрямую, — только через толмача, — дело в том, что их разделяло прямо-таки вселенское непонимание. Допрос начинался с простых, даже примитивных вопросов. Национальность? Илья отвечал. Спрашивали еще раз. Он отвечал. Не останавливаясь, спрашивали о семье — ответ. Опять национальность — ответ; вопрос о вероисповедании — ответ; о национальности — ответ… Внезапно, без предупреждения, удар под ребра. Заходилось дыхание, мутилось в голове. Ведро воды приводило в себя, и все — начиналось поновой.

Он давно оставил наивное намерение подладиться под местные нравы. В состоянии, в котором сейчас пребывал Илья, не сообразить какое сегодня число, не то что о религии рассуждать.

Потом недоумение и злость сменились апатией. И только после, на битую голову снизошло: они так проводят время. Забавляются! Не важно, что отвечаешь, важно, что подаешь еще голос. Ответил — получай. Ах, еще ответил! — получай еще. Не унимаешься? Напоследок получай так, чтобы до камеры хватал ртом упругий, недющийся воздух.

Допрашивали только днем, ночью к нему в камеру приходил немой стражник, — он в самом начале объяснился, показал на пальцах, что общение исключено, — и начинал гонять, только-только очухавшегося узника, по камере. Илья попробовал отмахнуться. Пришли еще трое и взялись за него все вместе. На другой день на допросе он уже бормотал первое, что приходило в голову, понимая: еще такая ночь, и он рехнется. Что не сотворила монстрица, что не доделал лазарет с его адским гуманизмом, довершит аскетичный, темнолицый испанец по имени Ги.

На одном из допросов он даже не сообразил, что спрашивают уже не о нем, бормотал свою тарабарскую скороговорку, куда вплетались строфы великих поэтов вперемешку с выкладками из учебников по хирургии. Ведро воды на этот раз не очень помогло, принесли второе. Узник, распростершийся на полу, поперхнулся, закашлялся, перестал бубнить.

— Ты знаешь человека по имени Руслан? — удар по почкам. Екающая боль в животе и спине молниями разбежалась в разные стороны.

— Ты знаешь человека по имени Руслан?

— Нет.

Удар сильнее, потом еще и еще. Били по плечам. Кажется, мышцы надплечий уже превратились в фарш. Шея начала отекать.

— Ты знаешь человека по имени Руслан?

— Нет.

Парадоксально, но он говорил правду. В этот момент он уже никого не помнил, ни о чем не думал. Руслан? Кто такой? Всплыло:

…Узнай, Руслан, твой оскорбитель

Волшебник страшный Черномор…

Чем Илья и поделился с прелатом. Побоев, однако, не последовало. По мановению пальца тонколицего Ги, Илью подхватили под руки и утащили в камеру и, наконец, оставили в покое.

* * *

Он уже несколько дней валялся на полу на сухой тростниковой подстилке. Никто к нему не наведывался. Раз в день в окошко просовывали миску с кашей. Памятуя горький опыт, приобретенный в Алмазовке, Илья сначала не ел. Однако голод доконал. Но, видимо, Алмазовский обычай здесь считался западло, как сказал бы Сергей. Хуже ему не стало, наоборот — Илья начал помаленьку приходить в себя. Чем яснее становилось в голове, тем страшнее ему было. Святой прелат Ги, надо полагать, являлся великим знатоком человеческой сущности. Побили-покалечили и оставили, чтобы дошел. И дойдет! Глядишь, сам кинется в дверь колотить, звать допросчиков.

Не побежал, удержался, потому что всякий раз поминал холеного г-на Алмазова: пойдешь ко мне работать — будешь живой и сытый. Сухой, сумасшедший изувер предложит: скажи, кто такой Руслан — бить перестану. С одной стороны: ну, кто Илье этот парень? Так, виделись несколько раз, поговорить даже толком не успели. А с другой стороны: он заслонил их собой от монстрицн. Не зря Сергей нянчился с непонятным мальчишкой, знал что-то или предполагал.

Из камеры его вывели к вечеру. Уже ощутимо смеркалось. Светло-сиреневые плоские облака плавали в темно-сиреневой вышине, горели факела. Илье связали за спиной руки. Ноги оставили свободными, но приставили аж четырех стражников: пики наперевес, глаза оловянные. Впер-р-ред!

Пошел. На этом берегу стояли те же угрюмые, до сарайности простые дома, что и в Алмазовке. Строители заботились, прежде всего, о крове, о защите, никак ни о эстетике. Некоторые примитивные архитектурные изыски все таки попадались — окна кое-где имели стрельчатую готическую вытянутость, наличник из резного камня или рисунок белым по серому — все красота.

Их обгоняли. Люди шли по одному, по двое. Больше трех не попадалось. Да и те тройки встречались всего пару раз. Толпа двигалась в едином направлении. Стало быть, идем на зрелище вместе со всем народом.

Целью их краткого похода оказалась широкая площадь. Илья огляделся. Часть домов для расширения пространства снесли. По периметру еще валялись каменные блоки, щебенка, носилки с остатками раствора. В середине овального пространства, заполненного народом, возвышался помост, обложенный вязанками камыша. Кое-где из-под них выглядывали настоящие дрова. Дорогостоящее, однако, зрелище предполагалось. Сожжение! Наглядно, красиво — танцующие языки пламени, искры в полете… правда, недешево. Дрова в городе Дите ходили в качестве своеобразной валюты.

Только когда, сопровождавшая Илью стража, стала пробиваться в первые ряды, он прикинул: не по нем ли произведены такие затраты?

Ноги сразу стали ватными. Илья споткнулся, но шагнул на свободное пространство. Еще шаг, там и остановили — просто подождать, или не просто подождать, со значением? Приговор, там, последнее слово, последнее желание…

Хотелось сесть прямо на пыльные камни и спрятать голову, прикрыть руками. Не видеть. Народ вон собрался. Стоят. Радости особой на лицах не видно, но и горя не заметишь. Согнали, значит, так надо. Велено. Факт обыденный, привычный. Не заметно, особого оживления и среди стражи. Караульные рассредоточились по кругу, только возле Ильи образовалась тесная группка.

Накатывало. Сейчас он свалится, упадет, забьется в истерике. Или просто умрет. Невозможно же терпеть такое! Страх, умноженный сознанием того, что для окружающих аутодафе — обыденность. Постоят, посмотрят и двинут по норам — завтра на работу.

В отличие от вольной Крюковки и демократичной Алмазовки, где принудительным трудом не обременяли, в Игнатовке специальный наряд обходил утром слободу, собирая всех пригодных к работе, вернее, еще способных двигаться. Их гнали на окраину. Здесь с утра дымила мыловарня, гончарили, фабрика исправно выдавала корявые деревянные изделия, именуемые мебелью. Еще улицы убирались, правда, кое-как, но важен был сам факт уборки. И за всем — недреманное око конвоя. За конвоем — око старших командиров, за ними — сановников, за ними — секретарей и легатов, а уже за теми — Святого Прелата.

Практика достойная всяческих похвал… и страх, пропитавший, кажется, даже камни Игнатовской слободы. Подконтролен каждый вздох, мысль, — что-то ты дружочек зазевался, замыслил не-то, — а уж слово — и подавно. За слово — костер, иногда, но редко, как и в других слободах — отряды. Неписаный, но свято исполняемый договор, принятый в городе Дите, действовал даже на территории Игнатовки.

Или не по нем — колокол? Дениска, Родриго-Роман, они ведь с ним разговаривали, помогали ему… может, это для них разложен недосушенный тростник.

Илья затравленно оглядывался. Сопровождение не тянулось, стояли в вольных позах. Все одеты в короткие балахоны из рогожи. Куколи откинуты, за ради того, что начальства высокого пока нет. Позволяют, значит, себе люди некоторую вольность. Но обратись к ним, спроси чего, пожалуй, на месте стопчут: не моги нарушать! А лица все же разные. Трое безразличны, усталы и раздражены. Четвертый посматривает с некоторым интересом. Доведись остаться одним, глядишь, и разговор бы получился. Но, поймав взгляд Ильи, и этот отвернулся: заметят неуставное переглядывание — шагать любопытному ландскнехту в первых рядах на свидание с Ужасом Святого Ипполита, сиречь Большой Дурой.

Страх и доносительство и страх за недоносительство. Как это понятно! Ой, да мы ж не местные, но и в наших краях такое случалось. Ой, даже сильно случалось. И с ним случилось, только в Аду. Или оно все ж не Ад? Кто бы в конце извилистого пути подсказал. Интересно же.

Внезапно накатившая, нездоровая эйфория напоминала истерику. Усилием воли, — откуда только взялась, видимо не всю выбили, — Илья заставил себя смотреть только на помост. Никаких посторонних мыслей! Вот — плахи настила, вот — дрова, вот — тростник. Солома еще какая-то белесая. Не иначе, в дело пошли отходы от производства циновок.

Циновки из рисовой соломы — вообще отдельный разговор. Плели их только в одном месте — на Киатйской Горке. Из баек, гуляющих по Алмазовке, Илья знал, что за кольцом песчаных барханов, за излучиной реки, на возвышенности проживали даже и не китайцы.

Вьетнамская семья, или не семья — партизанский отряд, в количестве двух мужчин и семи женщин, провалился в реалии Дитовской сторонки всем скопом. Но самое главное: они проявились с оружием. Что уж там пришло в голову, убегающим от войны, вьетнамцам на площади города Дита, кто теперь поймет, только, застрелив стража, они кинулись подальше от каменных стен. Остановилась новопроявленная команда на излучине реки за полосой песков. Их там не преследовали, да и в городе — не очень. Идти дальше сил у людей не было. Они встали лагерем, окопались. Через некоторое время на взгорке у воды поднялись три хижины. Насельники занялись гидротехническими работами: быстро подняли дамбу, вслед за строительством которой, по равнине пошли ветвиться каналы. На разбитые ровными квадратами поля хлынули воды реки. У беглых вьетнамцев оказался с собой рис. Не мудрствуя лукаво, они наладили свое родное знакомое каждому с детства дело. Заколосились поля.

Тут-то у насельников и начались трения с местными. Про имеющееся у вьетнамцев оружие теперь знали не понаслышке. Несколько обладателей наиболее дурных голов легли вместо удобрения в хляби рисовых плантаций. А на территорию поселка отныне вход посторонним был накрепко заказан.

Однако сношения с городом постепенно наладились. В обмен на рис вьетнамцы стали перекрывать русло реки. Вода отводилась на поля, а у городских властей появлялась возможность провести очистные работы почти посуху.

Во вьетнамском вопросе наличествовал еще один немаловажный аспект. Поговаривали, что в поселке Вьетконга идет самая настоящая обычная, хоть и уединенная жизнь. Там даже есть дети! Упоминался так же, высланный соседями десант. Якобы крюковцы, прослышав о наличии у раскосых большого количества женщин, снарядили экспедицию за живым товаром. Сколько их пошло неизвестно. Обратно не вернулся никто. Один алмазовский житель с умной головы пристал к экспедиции. От него, естественно, с тех пор тоже — никаких вестей. Рассудили: либо воду на рисовые поля возит, либо присутствует на тех полях в виде удобрения.

Илья очнулся как от толчка: на площадь наступила тишина. Теперь граждане католического района стояли ровным кругом. Только с одной стороны этот круг разрывался, опять же, ровно как по струнке. В образовавшийся живой коридор вносили портшез.

Илье показалось, что люди перестали дышать. Ветерок, и тот, убоявшись, смылся. Ни дуновения, ни шороха, ни дыхания. Смерть, что ли, пожаловала собственной персоной?

Дабы не усугублять собственное положение, и он замер, только глазами вращал, да мелко-мелко, не заметно для посторонних, трясся коленками.

А за портшезом… Илье пришлось напрячься, чтобы не заорать. За портшезом в кандалах, в длинной рубахе и колпаке, расписанном чертями, шагал невысокий широкоплечий мужчина с лицом, навсегда перечеркнутым корявым рубцом. Шагал спокойно, не делая покаянной, либо унылой, в общем, никакой особенной мины. Шел, смотрел по сторонам, выглядывая кого-то в толпе. На мгновение задержался — сзади, из темноты, огрели плетью. Он даже в лице не поменялся.

Илью кольнула иррациональная злость на Сергея. Иш, форс свой бандитский кажет. Нет чтобы сравняться с бордюром, пригнуться, распластаться. Жанна Д'Арк из Мордовии! Но представить, Сергея прижавшим уши, Илья не смог. Себя — пожалуйся, уже есть. А его — нет.

Злость твоя, Илья Николаевич, стало быть, идет от простого как мычание чувства зависти, — как оно ни парадоксально в такой ситуации. Ну, есть у Сергея Углова внутренне свободное пространство, в котором он может вольготно расположиться и смотреть оттуда на всяческую суету; или как сейчас — скрыться в нем, пусть снаружи давят и гонят. Но главное, есть сила. А у тебя? Стоишь, замер, не дышишь уже и в штаны попутно гадишь. Вот и вся тебе цена. Несмотря на прошлые заслуги. За них, кстати, ты — по официальной версии — уже попал в Ад. Значит, такова цена тем заслугам.

Шло рядовое нагнетание злости на самого себя. Подсознательно, что ли, Илья всякий раз, когда требовалось совершить поступок, выходящий за рамки обыденности, начинал так злиться. Обзывал себя трусом, тряпкой, слизью. Потом, от невозможности больше терпеть справедливую критику изнутри, решался и… безоглядно совершал. Не всегда, конечно, то, что нужно, чаще вообще глупости творил.

Но творил, делал, действовал. И это вместо мудрого ожидания? Вместо философской выдержки? Вместо расчетливого невмешательства, в конце концов?

Сергея вывели вперед. Илья тоже шагнул, но его придержали. Не время, мол, еще выступать. От портшеза отделилась тощенькая фигура. Человек взялся читать по бумажке.

Можно было не слушать. Все ж и так понятно: что преступник перед народом и верой, что замышлял и проявлял, что… А тот стоит и по сторонам головой крутит, будто ищет, про кого тут толкуют. С паузой, со значительно, весомой оттяжкой прозвучало: «…к сожжению!»

Илью пробрало ознобом. Что, вот так просто?! Раз — и на костер? А окружающие? Ни шевеления, ни звука. Стоят себе — на работу же завтра.

Сергея уже привязывали к столбу, когда он рванулся, да так стремительно, что конвой оплошал. Прыткого арестанта пришлось бегом догонять. Но уже когда догнали, заломили до хруста. И обратно — к столбу. Еще по почкам сзади наподдали. Стой, скотина, не долго осталось, щас покоптит маленько и — по домам, по камерам, то есть.

Теперь Углов смотрел на Илью спокойно, не напрягаясь; отвлекся на минутку, что-то сказал, привязывавшему его стражнику. Тот шарахнулся, мелко крестясь. Идейный! Остальные работали без эмоций и слушали без эмоций.

Процедура привязывания закончилась. Люди соскочили с помоста. Четверо из охраны с зажженными факелами встали по сторонам. Ждали отмашки хозяина. Но отмашки все не было. Пауза затянулась уже до неприличия, до ослабления напряженности. Причина задержки стала понятна, когда вперед выступил глашатай и объявил:

— Сожжение заменится тебе отрядами, когда скажешь, где искать мерзкого колдуна Руслана.

— Не знаю, — коротко рявкнул Сергей.

Как от мухи отмахнулся. Не лезь, мол, не видишь? — делом занят, на костре стою. Даже вышколенная игнатовская публика слегка ворохнулась. Не каждый день здесь перечили власти, стоя на эшафоте.

И опять в душе Ильи вскипело раздражение: ну что ему, то есть Сергею, стоило возопить и в простых, доходчивых словах объяснить Святому Прелату Ги и общественности, что ни в чем они не виноват и, что Руслан никакой ни колдун. В лучшем случае — простой экстрасенс. Его силу можно же употребить и в мирных целях…

Разбежался, ты, как всегда, господин Донкович. Тормози! Тебя для чего в Алмазовке гоняли и давили? Правильно — чтобы к делу приспособить. Людям нужен хороший хирург. С понятием, с руками…

Просвещенный господин Алмазов и человека соответствующего своим пониманиям и запросам искал. Здесь насквозь средневековый Прелат то же нащупал добычу, как раз по себе.

Неужели для себя только стараются? Или… Не в мэрии ведь Илье предстояло оперировать, а Руслану, надо полагать, не на центральной площади Игнатовки пассы свои совершать, для вящего подрыва авторитета святой местной церкви. Не-е-е-т!

А Сергея сейчас… Илья дернулся. Но стража оказалась на высоте. Мало что зажали, еще и за волосы ухватили, глаз не закрыть. Вот и смотрел.

Из портшеза узкая темная, с поблескивающим на пальце камнем, рука махнула в сторону помоста. Стражники одновременно подняли факела, в молчаливом салюте порядку, и поднесли их к вязанкам тростника. Но те и не подумали загораться. Илья услышал шипение. Рисовая солома, та занялась, было, но ее присутствовало очень мало. Сгорев быстрыми, рваными сполохами, она начало аутодафе так и не положила. По лающей команде распорядителя, факельщики сделали два шага по кругу и приступили ко второй попытке.

Теперь в одном месте стойко задымило. Но Илья, уже зашедший за передел возбуждения, и взирающий на происходящее как будто со стороны, перестал пялиться на головки факелов, которые тыкались в тростник. Он глядел в небо. Легкие, сиреневые, волокнистые облака уступили место глухой черноте. Появилось ощущение, что площадь накрыли крышкой. Народ безмолвствовал. В напряженной тишине только подошвы факельщиков шаркали по булыжнику, да редко брякал металл. Еще — тихое потрескивание. Разгоралось таки помаленьку.

Дым густо размазало по площади. Не хватало тяги. Факельщик, который стоял ближе к Илье, первым поднял голову, да так и застыл. За ним — остальные. Народ тихо зароптал. Ужас, от несущегося на людей неба, на много превосходил волю Святого Прелата. Так вот! В окошке портшеза мелькнуло сухое тонкое лицо. Далековато, плохо видно, но Илья себе домыслил: недоумевает Прелат Ги и раздражается, если не гневается уже.

Женский крик вспорол, робко шелестевшую тишину у лобного места. Он ввинтился в мозг, не оставляя места мыслям — только желание, избавиться от напора нестерпимого звука.

Она кричала рядом. Илья увидел: женщина вывалилась на брусчатку и покатилась, визжа на одной нескончаемой ноте. И не увидел бы, так стража отшатнулась. Его больше не держали. Тот, что с любопытствующими глазами, схватился за голову. И ему, бедолаге, не хорошо. Тот, что справа, просто с сел на землю и раскачивается.

Грянуло! Нет. Сначала вспыхнуло так, что каждая мелкая деталь обрела четкий контур. За вспышкой — краткая как сама вспышка гробовая тишина. А за ней….

Грохот вселенского обрушения!

На голову, на голый, натруженный визгом мозг обрушился каскад смертельно плотного звука. Люди вокруг попадали. Рухнул и сам Илья. Крест, установленный в центре площадки вдруг стал выше. Волновалось, копошащееся, месиво тел.

Он пополз, благо, окружающим стало не до него. Каждый был сам по себе. В адской какофонии каждый выживал, как мог.

По дороге попался кривой железный тесак, застрявший между камнями. Илья сел и неловко стал перепиливать веревку, на связанных сзади руках. Благо, руки ему замотали кое-как, иначе до рассвета бы трудился. Как только онемевшие ладони освободились, он рванул к помосту и начал разбрасывать сырые, тяжелые связки камыша. Но, оказалось, в том уже не было необходимости. На разбитые чудовищным звуком головы и спины стеной хлынул дождь.

Мгновение и струи холодной, жесткой от напора воды залили и чахлое пламя костра, и вообще все обозримое пространство. Почти ничего не было видно даже необыкновенным глазам Ильи. Только тени копошились и расползались вокруг. Он упорно шарил взглядом, искал нужное. Нашел. Тяжелая пика, — такой же подгоняли Илью, — валялась под ногами. Он ее подхватил и рванулся в сторону портшеза.

Шторка задернута. А за ней — паучок-старичок, который отдал приказ, бить и мучить его, Илью, сжечь Сергея… но это, в общем, ерунда. Что такое двое перебежчиков с той стороны? Мясо. Сколько было до них? Кто ж считал… Такая естественная, такая стройная церемония предполагалась. Кого надо — сожгли бы. Кому надо — посмотрели бы, на ус лишний раз намотали и пошли по домам. Завтра на работу….

Первый же удар копьем сквозь тонкую кожаную шторку встретил живое и упругое. Илья вытащил свое оружие, приметился и ткнул еще раз. Будто вилы в копну всаживал. Но что самое страшное, что потом не мог ни забыть, ни объяснить: откинул занавеску, и всунув голову в темное, душное пространство, убедился — убил.

Он побрел к помосту. И не нашел бы, да споткнувшись о край, упал на вытянутые руки. Дождь лупил, будто, с неба пустили струю человеколюбивого душа Шарко. Илья прикрыл голову руками. Они мгновенно онемели. Тогда он натянул на затылок куртку и, оскальзываясь и чертыхаясь, все же, забрался на помост.

А там уже кто-то был. Илья испугался, что опоздал, что Сергея прикончили даже несмотря на стихийный срыв торжественной церемонии. У самого креста стоял человек. И сразу — облегчение: он резал веревки. Одна рука Сергея уже была свободна. Илья как стоял, так и сел на связку мокрых, твердых камышей. Кто? А? Долговязый такой и брызги над головой веером, будто поток разбивается о невидимую тарелочку? Держится та плоская тарелочка неизвестно на чем. Не видно ее вообще-то.

Потом они пробирались в сплошном потоке воды, стараясь не отстать от Руслана. Парень шагал в никуда. Дождь не прекращался, наоборот: стихия смешала низ и верх, землю и небо, твердь и хляби в сплошное, ревущее нечто. Илья несчетное число раз спотыкался, падал, поднимался и боялся только одного: отстанет, потеряется и — конец. Ему никогда не выйти. Или уже не выплыть? Улицы помаленьку превращались в реки.

Он бы проскочил нужный поворот. Автопилот, на котором держался до сих пор, сбился, но из щелястого переулка выкинулась Сергеева клешня, ухватила за куртку и втянула в узкое, крытое пространство. Дальше они шли осторожно, медленно и тем не менее натыкались друг на друга, на углы, на выступы. Слава Богу, что все имеет конец. Руслан спустился по короткой лесенке, толкнул дверь, и они ввалились в низкое, тускло освещенное помещение. Дом располагался на самой вершине холма, иначе полуподвал непременно превратился бы уже в пруд, а так — сухо, но холодно. У Ильи сразу застучали зубы.

Руслан не остановился. Дальше пошли по переходам и галерейкам, то вверх, то вниз, пока не дотопали до относительно просторной комнаты. На полу — ворох соломы; тряпки в углу, посередине — печка, железная бочечка с невероятно коленчатой, уходящей в стену, трубой.

На Илье не осталось сухой нитки. Одежда хлюпала и прилипала. Ознобом колотило уже всерьез. Не заболеет, конечно, а все равно — противно. Но сил раздеться не было. Превозмогая дрожь в конечностях, он, как разладившийся Буратино пошел к печурке и приложился всем организмом. Запахло псиной, потом, горелым. Он стоял, не шевелясь, отодвинулся только, когда ожгло ладони. Осмотрелся, но не по тому, что было интересно.

Следовало производить какие то действия, дабы страшная пустота внутри заполнилась.

Сегодня он убил человека. Банальность, по нынешним делам. Исходя из реалий города Дита — банальность втройне. Тут каждый день такое. Не забьют на допросе, так Дура сожрет, не отравят в Алмазовке — сожгут в Игнатовке. Есть еще отряды, про которые даже ветераны поминают с дрожью в голосе. Там, дома, тоже ведь кто-то погибал каждую минуту. Или три минуты? Или он путает, и в таких коротких временных промежутках измерялась частота преступлений против человека вообще, не только убийств?

Еще предполагалось, что там звонит колокол. Что он звонит по каждому. А Илья не слышал набата. То есть, не слышал его каждую минуту. Ухо замылилось. Иногда, разве накатывало, если профессия подсовывала прецеденты. А здесь? Но здесь-то колокол вообще не звонил. Вместо морали — куцый свод законов, который и нарушают соответственно все поголовно, вместо нравственности — ничего. Вот так вот! Ни-че-го! А он убил.

Илья очнулся, когда Сергей и Руслан стаскивали с него куртку. В голове чуть прояснилась, тело наоборот совсем задеревенело. Мышцы будто свело кататонусом.

Сергей присвистнул.

— Что? — над Ильей наклонился Руслан.

— Смотри, — пальцы поползли по плечам. В некоторых местах болезненно покалывало, в других — чувствительности не было вообще.

— Били?

— Три дня. И спать не давали. Думал, с ума съеду. Потом оставили в покое. А тебя?

— Мирно поспрошали, и — под замок. Я до последнего не понимал, что твориться.

— Когда понял?

— Когда понял, поздно было пить боржоми. Давай поворачивайся, — прикрикнул Сергей на Илью. — Что стоишь как тумба?

— Я Прелата убил.

— Сдурел?!

— Что ты смеешься?! — Илья оттолкнул Сергея, потом дотянулся до рубахи, с весело намалеванными чертиками, вцепился в ткань как клещ и тряхнул. — Что ты смеешься? Это тебе — просто. Тебе просто да? Ножичком по горлу, и в колодец. А я…А мне…

Он скрючился, присел на корточки, потом вовсе опустился на пол и затрясся. Бормотания и вскрики вылетали сами собой. Что он кричал, что старался донести? Или оно само выливалось, как гной из прорвавшегося нарыва? А потом наступила тишина внутренняя и внешняя одновременно. Поток иссяк. На полу просто лежал обеспамятевший, истощенный, весь в струпьях человек.

Сергей стащил через голову смертный балахон и сунул его в печку. Пламя на миг притухло, будто захлебнулось от возмущения, но справилось и заурчало, поглощая нечаянную пищу. Руслан молча протянул ему одежду. Сергей не глядя взял, начал натягивать на еще непросохшее тело.

— Этого, — кивнул на Илью, — Прикрой чем-нибудь.

Парень вытащил из вороха в углу пушистую шкуру, встряхнул и аккуратно накрыл ею неподвижное тело.

Глава 5

Пятые сутки великого сидения в Игнатовской слободе подходили к концу. За прошедшие дни случилось, наверное, все, что вообще могло случиться.

Начало событиям положил вселенский потоп. Сутки дождь хлестал как из ведра. Река вышла из берегов и затопила безмалого полслободы. Ее исконные жители, жаброзубы и змееголовы, — соответственно, — вылезли из русла на простор. Сообщение между домами поддерживалось при помощи сплавных средств. В ход пошло все, способное мало-мальски держаться на воде. Наступивший по окончании дождя хаос, поддерживался и усугублялся настойчивыми слухами, утверждавшими, что молнией, коя разметала помост с осужденным на смерть перебежчиком из Алмазовки, убило Святого Прелата. Спряженный магистратом плот со стражниками, секретарями и одним легатом медленно кочевал от одного квартала к другому. С плота разъясняли, что слухи есть наветы диавольские, что Святой Прелат жив и здоров, что молится о ниспослании кары на головы бежавших злоумышленников, а также тех, кто им помогал. Но овеществить намерения, в кои входила поимка трех злодеев, малый конвой никак не мог. Оставалось, орать с утра до ночи, мешая людям, в кои поры оставшимся один на один с разбушевавшейся природой, ту природу усмирять на отдельно взятой территории, в собственных домах, мало не по второй этаж залитых мутной водой, в которой кишела всякая беззаконная гадость.

Но потоп стал помаленьку уходить. Обнажились улицы средних кварталов. Кромка мутной, насыщенной мусором воды, спустилась постепенно до уровня ближних к реке зданий. Отряды охраны поплотнели.

* * *

— Уходить надо.

Сергей привычно — шесть шагов в одну сторону, шесть в другую — расхаживал по комнате. Печурка топилась, иначе они бы давно окоченели. Мягкая дитовская зима все же была зимой. А учитывая, что отсиживаться пришлось впроголодь, прохлада воздухов грозила превратиться в пытку. Руслан сидел на подстилке у стены. Глаза, как почти всегда, прикрыты. То ли задумался, то ли спит. Илья стоял у печки, грел ладони. Горячо, не дотронешься, но можно подержать руки над плоской крышкой. Тепло по пальчикам перетекало внутрь. Прекращался озноб. Дрожь его не покидала с самого бегства. Трясло постоянно: днем вовремя бодрствования и ночью во сне.

Сергей, между прочим, разговаривал с Русланом. На Илью после памятного монолога, точнее истерики, он демонстративно не обращал внимания. Жили молча. Редко, когда уже было совсем не обойтись, Сергей кивал Руслану: «Скажи этому…» далее, по надобности. Вначале Илья, еще не пришедший как следует в себя, не заметил перемен, потом сразу и круто обозлился. Что, в конце концов, случилось? Что он такого сказал, чего бы Сергей сам за собой не знал?! Но и это прошло. Теперь ему было нестерпимо стыдно. До зубовного скрежета. Но подойти, объясниться сил не находилось. Так и существовали бок о бок, — как понимал Илья, — до первой возможности разбежаться. Дальше каждый пойдет своей дорогой.

Но, если Сергей себе ту дорогу представлял и уже наметил способы продвижения по ней, Илья не видел будущего без своих товарищей. Он и с ним его плохо себе представлял, а уж… Что если они договорились оставить Илью здесь? В принципе, ничего ему пока не грозило. Что убил Прелата, никто не видел. Сам бы не признался, и друзья бы ни о чем не догадались. Но крохотная вероятность, что найдется свидетель его преступления, все же имелась. Однажды Руслан принес такую новость, что Илья, мало сказать, опешил. На каждом перекрестке кричали, — а с уходом воды стали кричать в несколько голосов, — что Святой Прелат жив, что молится, что снаряжает Крестовый поход против еретиков, кои избежали гнева Господня, а так же против Алмазной слободы, клоаки гнойной и рассадника всяческих ересей.

— В любом случае уходить придется по воде. Ты уже решил куда? — спросил Руслан.

— В Крюковку, — отозвался Сергей.

— Но…

— Некуда больше. Что там, вверх по реке, никто не знает. Для начала надо Китайскую Горку проскочить. Даже если сам Вонг Ли и все его люди вкалывают на полях, урожай спасают, караул все равно выставили. У них порядки круче, чем на зоне.

— Лодку я найду. Где пристать?

— Сам как думаешь?

— От площади Цветов вниз идет улочка. Там сейчас пусто, люди разбежались: сначала от потопа, теперь — еще хуже.

— Выморочка пошла?

— Да, как на той стороне. И не обойти. Выдержишь?

— Ох, не люблю я такие места, да деваться некуда.

— А…

— Надо еще придумать, как незаметно добраться до площади, — перебил Руслана Сергей, демонстративно не замечая, обращенного к Илье вопроса.

— Вон, — парень указал на валяющийся в углу увесистый пакет. — Переоденетесь стражниками. Проскочите.

— Едва ли, — буркнул Углов. — Судя по всему, в городе начинается охота на ведьм: пароли, отзывы. Партизаны, бля.

— Пароль меняется каждое утро, да еще по кварталам разные. Но я постараюсь узнать.

— В центр не суйся. Мало ли…

— Меня не поймают. Тут все перемешалось! Для чего сейчас затевать охоту, я вообще не понимаю. Преемнику Святого Прелата должно быть совершенно безразлично, кто убил его предшественника.

— Не скажи. Сейчас самое время устроить чистку. Бей своих, чтоб чужие боялись. Начнутся строгости и накачки, глядишь, снова слобода, вся как один человек, поднимется и пойдет на молебен. А то разболтались за время потопа.

Илья отметил, что примитивный как кастет Углов, слишком часто для человека его образа, проявляет недюжинную политическую сметку. А следом отметил, что опять злится, теперь от бессилия, что-либо изменить. Уже понятно: его бросают на растерзание псам Святого Пастыря.

— Время? — спросил Углов.

— Сейчас пробьют четвертый час по полудни. Два часа мне понадобятся, чтобы найти и перегнать лодку. После шести выходите и как можно быстрее — вниз. — Руслан упорно не хотел замечать отчуждение Сергея и Ильи.

— Договорились.

Парень ушел. Потянулось немое вязкое время. А чего собственно ждет он, Илья Донкович? Ах, последнего прости. Скорее всего, его и тем не почтут. Сергей канет в паутине коридоров, как не было, Илья останется сидеть затравленной крысой, а когда станет совсем невмоготу, вылезет на свет Божий. Вон и одежонка какая никакая в углу валяется; прикинется стражником, доковыляет до первого поста, там его и возьмут тепленького. Снова пойдут допросы, снова муки; знакомство с новым, молодым и полным сил Святым Пастырем. В лучшем случае дело для него кончится очистными. Да уж, это повезет, так повезет! Если, конечно, он до них дотянет. Или… Он зашарил взглядом по потолку. Вон балка торчит, как раз — захлестнуть веревку, и — голову в петлю.

Даже сюда, в полуподвал проникал звон церковного колокола. Если быть совсем точным не колокола — рельса. Как в город Дит попал кусок дорожного полотна не известно, наверное, тоже проявился. Его использовали для отбивания часов и благовеста — еще одна гримаса местной реальности. Однако привыкли, не замечают.

Чтобы не встречаться взглядом с Сергеем, Илья ушел в дальний угол, лег там на расстеленную куртку и отвернулся к стене. Желание разом покончить со всем, крепло с каждой минутой. Он даже поглядывал украдкой на ручные часы. Те исправно продолжали тикать. Наверное, у звонаря немного отставали, в рельс ударили с пятиминутным опозданием. За спиной шаркали, шуршали; что-то тихо хлопнуло. Пыль он, что ли, из форменного балахона выбивает?

— Тебе особое приглашение требуется? — сквозь зубы процедил Сергей.

— Что? — Илья не поверил своим ушам.

В его сторону полетела серая форменная рубаха с капюшоном. На свой вопрос ответа г-н Донкович конечно не получил, да и не ожидал. Он так обрадовался, что в миг забыл все свои претензии к Сергею.

Суетливо путаясь в рукавах, Илья влез в одежду, сунулся по углам, не забыл ли чего, но на полдороги замер, остановился, глянул на Углова, а потом и вовсе сел в свой сиротский угол и уронил голову на руки.

— Вздремнуть решил? — фраза прямо таки истекала ядом.

— Прости.

— Что?

— Прости, — аж кулаки свело. Сколько давил в себе чувство вины, сколько уговаривал, что прав был от первого до последнего слова. Но когда пришла пора выступать, открылся момент истины — не сможет он идти рука об руку с Угловым. И отнюдь не потому, что Сергей предаст. Просто не сможет. Собственная несостоятельность похуже чужой подлости станется.

— Я пошел, не отставай, — буднично объявил Сергй, словно они в подгорный кабачок собрались, и канул в туннеле.

* * *

На пятом или шестом повороте Илья сообразил, что сам бы ни за что из этого лабиринта не выбрался. Так и помер бы в подвале от голода. Люди, попадавшиеся по дороге, шарахались от путников, как от нечисти. Некоторые крестились, другие плевались. Один раз им в след запустили матерком, но вяло, так, для антуража. Примерно через полчаса Илья, заподозрив, что Сергей сбился с пути, спросил:

— Ты дорогу хорошо помнишь?

— Выберемся, не трясись. Вон, уже рядом.

И действительно впереди, в тусклом, непонятно откуда пробивавшемся свете, обозначилась дверь.

Илья был ошеломлен. Они вышли точнехонько к недостроенной громаде собора. Издалека здание выглядело тяжеловесно и даже где-то грандиозно. Каменные блоки и леса, со снующими по ним строителями, при первом знакомстве, чуть было ни примирили Илью с действительностью, напомнив родные новостройки.

Теперь почти все леса обрушились. Цоколь до середины замыло илом. Ноги вязли, в еще непросохшей жиже.

Сергей не пошел через заболоченный участок — опасливо глядя под ноги, начал пробираться по краешку. Илья, разумеется, помнил о мелких водяных хищниках, но когда из грязи с чавкающим звуком выметнулась длинная черная гадость, в прямом смысле полез на отвесную стену. Пиявка влепилась в край рубахи, да так и осталась висеть, пока Сергей ни отхватил ее по самые присоски ножом. Только после этого Илья спрыгнул, вернее, сполз на землю. Каким-то чудом ему удалось забраться по гладкой стене примерно на полметра, и висеть там, цепляясь кончиками пальцев.

— Связался черт с младенцем, — пробурчал Сергей и двинулся дальше.

От собора они свернули в узкий, извилистый переулок, ведущий на площадь Цветов.

Названьице то еще. Только высокому эстету могла прийти в голову такая изощренная мысль. Не иначе, ввиду имелись красные искристые цветы, что периодически расцветали на здешних камнях, поглощая в процессе несметное количество камыша, дров, а за одно и некую толику человеческой плоти. Хотя, наверное, все проще: автор просто спер идею у инквизиции. На такую мысль наводило и имя Святого Прелата. Ги — ни больше, ни меньше. Вроде Лаврентия Палыча на той стороне, за рекой. Сперли, слизали, вывернули на изнанку и напялили на себя.

Сергей шел все медленнее. Илья опять начал злиться. Ну что он тащится, как удав по наждаку? Руслан давно дожидается их с лодкой, а этот едва ползет.

Захотелось подойти сзади и ударить в спину. Хорошо бы ударить чем потяжелее. От, накатившего раздражения, перед глазами поползли желтые полосы, замельтешили светящиеся мушки. Попутно онемело во рту.

Ненависть требовала выхода.

Тормозил остаток разума. Тормозил и пытался утихомирить, расходившиеся эмоции. Но плотина могла прорваться в любой момент. Не в силах побороть страшный порыв, Илья обернулся к стене здания, вдоль которого они пробирались, и со всей силы влепил по изгвазданной засохшим илом кладке.

Боль пробила насквозь. Хрустнуло в плече. Круги в глазах сменились на короткую вспышку. Но — отпустило.

Илья посмотрел вперед. Сергей брел как слепой: то рыскал из стороны в сторону, то натыкался на стену, и некоторое время шел, цепляясь за нее. Пространство, что их разделяло, — Илья сейчас видел это отчетливо, — представляло собой слоисто-прозрачную чуть плотнее воздуха субстанцию. Фигура, уже довольно далеко ушедшего Сергея, колыхалась, напоминая киношное приведение.

Илья запаниковал, не хуже, как от встречи с пиявкой. Кричать он не стал. Откуда только силы взялись — кинулся вперед. Бежать пришлось, будто по грудь в воде. Почему по грудь? Под водой! А ей не подышишь. Но он все равно бежал, рискуя свалиться от запредельного усилия и умереть в кривом переулке.

Он обогнал Сергея уже на выходе, у самой площади; обошел, хрипя и выпучивая глаза, но прорвал таки пелену. Нормальный воздух ворвался в легкие.

В кисельной субстанции, зажмурившись, брел Углов. Лицо побагровело от напряжения. В руке — нож, которым давеча резал присосавшуюся тварь.

На Илью навострил? Опасаться было некогда. Подскочив к самому краю кисельного разлива, Илья ухватил Сергея за руку, и со всей силы рванул на волю.

Показалось или нет, что за рывком последовал чмокающий звук? Углов страшно озирался по сторонам. Впрочем, совсем не долго. Диковатый блеск в его глазах постепенно мерк. Илья на всякий случай отступил подальше. Рука, которой врезал по камню, болела. Посмотрел: ребро ладони разбито, почти размозжено. Но крови нет.

— Прищемил? — через силу спросил попутчик.

— Вроде того.

— На. — Негнущимися пальцами, Сергей вытащил из кармана кусок смолы. — Замажь.

— Зачем?

— Быстрей давай! Эта тварь на кровь как пиявка лезет.

Какая тварь? Илья заозирался. Но чудовищная догадка пришла, только когда розоватое кисельное щупальце выстрелило в их сторону. На вид — туман чуть плотнее воздуха, однако, его прикосновение вполне материально. Илья почувствовал хватку. Его мягко повлекло в сторону кисельной стены. Но, только попытавшись освободиться, Донкович по-настоящему прочувствовал силу твари.

Рывок назад. Он чуть не упал. Сергей поймал его за капюшон и кое-как поставил на ноги.

— Затирай быстрее рану. Недокнокал еще, баклан?!

Не задерживаясь более на выяснении отношений и обстоятельств, Илья наложил на руку пластырь.

Дальше они двинулись, петляя и пригибаясь. Площадь Цветов как большая чаша наполнилась розоватой субстанцией. Пакость клубилась и перетекала. Свободными остались только узкие коридорчики. Не сговариваясь, люди свернули в такой живой рукав. Двигались теперь плотно. Мелкие щупальца, что протягивала к ним тварь, Сергей отсекал ножом. Хозяйка ложноножек обижалась, отодвигала свои розовоперстые члены подальше.

Так они добрались до противоположной стороны площади. Теперь надо было найти кривой переулок, ведущий к реке. И еще: если он свободен от розовой напасти, не стоит ли там стража с засечками?

Пробравшись вдоль стены до очередного шевелящегося клубка, они остановились. Похоже — тупик. Впереди сквозь живое марево просвечивал темный провал — вход в переулок. Тот случай, когда близок локоть, да не укусишь. Розовый туман обложил беглецов со всех сторон.

А если сквозь? Шли ведь они какое-то время в Ней? Илья спросил.

— Можно и сквозь, — отозвался Сергей, разглядывая очередное препятствие. — Тебе, пока в тумане шел, ничего не мерещилось?

— Было.

— Что?

Илья замялся. Рассказать? Не стал, ограничился только этим «было». Но Сергей не первый год жил в городе Дите:

— Крови захотелось?

— Вроде того.

— Не тяни резину. Отвечай!

— Убить тебя, — выпалил Илья.

— Правильно. Так и должно быть. Но ты же не кинулся меня в спину резать? Что сделал-то? Колись.

— Руку вот, об стену… вот.

— И отпустило?

— Сразу.

— Чудеса, — Сергей не ерничал, похоже, он действительно был озадачен.

— Ты толком можешь объяснить? — Илья начал свирепеть.

— Эта гадость называется Сытый Туман. Почему не знаю. До меня назвали. Появляется на месте выморочек. Ты на той стороне попал однажды в такую на окраине. На твое счастье тумана там не оказалось. Никто не знает, откуда он приходит. На выморочках жить нельзя. Сытый Туман появляется только на них. Если просто по нему идти начинаешь сначала злиться, потом обязательно захочешь крови. Тут говорят, уйма людей друг друга порешила из-за этой твари. Стоит в Тумане появиться капле крови, он вцепляется в человека как насос. Все вытянет по маленькой ранке. Хорошо, что у тебя крови на руке не было? Хрена бы он тебя выпустил.

— А ты как прошел?

— Нож с собой был. Я ведь заранее не предполагал, что нарвемся на эту дрянь. Она железа боится и воды. Я, когда сообразил, во что мы влипли, нож вытащил и резал ее. Еще говорят, она может через глаза присосаться. Жаль, второго ножа нет. Значит, соваться нам в нее никак нельзя.

Оставаться дальше на месте стало опасно. Розоватый, слоистый туман подклубился прямо к ногам. Нет-нет, да вверх выстреливал несмелый, нежный пальчик. Сергей будто имел на затылке третий глаз. Каждый такой выпад он пресекал резким движением клинка. Субстанция отползала, но потом все повторялось.

Наконец они двинулись. Шли очень медленно и тесно. Кто знает, вдруг эта тварь способна на молниеносное движение? Быть отрезанным от вооруженного Сергея, Илье отнюдь не хотелось. Так и топал, сопя тому в затылок.

Сергей споткнулся. Илья налетел на него сзади и невольно охнул. Прямо у них под ногами лежал скелет. Сухие обтянутые коричневой кожей руки торчали из рукавов полицейского балахона. На шее края кожи загибались как береста.

— Один есть, еще должны быть, — заключил Сергей тоном грибника. — Смотри, Туман тут краснее.

Вокруг скелета завивались уже не розоватые — густо-палевые клубы, да и движения страшной твари стали быстрее. Пришлось забирать ближе к середине, к лобному месту. А уже оттуда двигаться в нужном направлении.

Сергей оказался прав. На дороге еще не раз попадались досуха высосанные скелеты. Недалеко от последнего в этой череде неудачников валялся длинный, металлически предмет.

— Гляди. Сейчас и тебе оружие добудем.

Сергей начал прорубаться к клинку. Ярко розовая субстанция оказалась в этом месте плотнее, вещественнее. На окраине, по периферии, она была почти неощутима. При чем на столько, что они даже не заметили, как в нее вляпались. Она уплотнялась к середине, а на месте трапезы становилась слизнеобразной. Сергею приходилось выписывать ножом замысловатые пируэты. Красноватые мазки вертелись в воздухе, норовя пасть ему на лицо. Он на лету пересекал их на куски поменьше. Те в свою очередь начинали охоту. Правда, чем мельче становился фрагмент Тумана, тем он был менее подвижен и нахален.

Сергей добрался до оружия — незамысловатой полосы металла, долженствующей изображать саблю. Примитивный тесак, с запекшейся на нем кровью, тут же пошел в ход. С двумя лезвиями в руках Углов легко проложил себе дорогу назад, из, уже начавшего замыкаться за его спиной, студенистого капкана.

Они выбрались! 3а переулке за спиной клубилось и чвакало. Впрочем, Илье, скорее всего, показалось.

Но избавление оказалось не полным. Перед ними вместо мощеной набережной плескалось вязкое болотце, два вершка не достающее до края парапета. Хоть сдохни: ни в брод, ни вплавь. Жижа лениво подрагивала на верхней ступеньке широкой лестницы, спускающейся из переулка. И — ни души. Так и стой тут. Жди.

Остановились. Потом сели. Сергей расположился вполоборота к переулку. Оттуда пока не накатило, но могло. А с другой стороны, по залитой жижей набережной, в их сторону неспешно двигалась лодка со стражниками. Неуклюжая, облепленная пиявками посудина шла довольно медленно. И все равно — не разминуться.

— Натягивай капюшон, — скомандовал Сергей.

— Не поможет. Они наверняка захотят забрать нас отсюда. Кстати, что там Руслан говорил о паролях?

— Скажем, что со вчерашнего дня не могли выбраться из Тумана.

— А вчерашний пароль ты знаешь?

— Не бухти, — грубо оборвал Углов. — Дай подумать.

Капюшоны они конечно накинули. Лодка приближалась. В ней сидели четверо. Нет, пятеро. Один лежал на дне. Над кормой торчала голова. Весла возили в жиже, как ложки в густом супе. А компания, выряженная в такие же, как и у беглецов рубахи, уже заинтересовалась двумя одинокими фигурами на берегу.

— Кто такие? — окликнули с посудины.

— Два дня тут торчим, выбраться не можем, — отозвался Сергей.

— Назовитесь и скажите пароль, что был третьего дни.

Надежда, разойтись миром, себя не оправдала. Оставалось, назваться первыми попавшими именами, что было вообще-то полной глупостью — слобода небольшая, все друг друга знают. К тому же, у местных властей имелась похабная привычка, нарекать проявленцев латинскими именами. Но Илья все же решил попробовать.

— Освальдо и Гильермо.

— Какой Освальдо?

— Лопес.

Сумасшедший дом! Бред. Донкович представлял, как выглядит со стороны, но прекратить дурной спектакль уже не мог.

— Откройте лица, — потребовали с лодки. — Открывайте, не то начнем стрелять.

Не напрасно грозились. Один из стражников поднялся во весь рост и демонстративно налег на рычаг арбалета. С такого расстояния — ничего страшного. Они легко уйдут в переулок за каменные стены. Но лодка ведь когда-нибудь доплывет до устья кривой улочки. В каменном капкане, зажатых между Туманом и водой людей, легко перестреляют.

Илья уже собирался отползать под прикрытие стен, когда Сергей прошипел:

— Сиди. Не рыпайся!

— Убьют.

— Не успеют. Подпустим ближе. Когда этот олень поднимет оружие, вскакиваем и — в разные стороны.

— В одного он может попасть.

— Зато другой наверняка останется жив.

— Его добьют в упор, когда подплывут.

— Делать будешь, что я тебе сказал, — не на шутку взъярился Углов. — Прыгай по моей команде. Или я тебя собственными руками придушу и Твари скормлю. Усек?

Илья откинул куколь. Не больно-то рассмотришь, что творится вокруг из-под края капюшона, который свешивается до подбородка. Сергей неподвижно сидел, ссутулясь. Оба клинка лежат так, что с лодки не видны. Со стороны он напоминал, ушедшего в моления, — набожнее некуда, — местного гомеса. Илья покосился в переулок: субстанция, охотящаяся за человеческой кровью, до них еще не добралась.

Так и вертел головой, раззявя рот, пока его ни заподозрили.

Лежащий на дне стражник, сначала сел, потом поднялся во весь рост.

— Перебежчики! Смотрите, братья — это преступники. Одного должны были сжечь, но он мерзким колдовством вызвал потоп. Святой Прелат обещал награду тому, кто их поймает.

— Да, ты-то, откуда знаешь? Может, это не они совсем? Похожи, может?

— Тогда, почему второй лица не открывает?

— Эй, на берегу, встаньте и отвечайте по всей форме!

Илья запоздало прикрыл лицо. Но это только усугубило.

— Сейчас пособачатся еще маленько и начнут шмалять, — обнадежил злой голос рядом, — Когда прыгнешь, уходи в коридор зигзагами. Не беги, как заяц на свет.

Как Сергей сориентировался, как сообразил, что разговоры кончились и дальше пойдет убивание? Илья еще переваривал приказ, а тот уже, резко как подкинутый, вскочил и с криком: «Пошел!» метнулся в переулок. Илья замешкался всего на секунду, в которую успел заметить, как от руки Сергея отделился узкий блестящий клинок и полетел в сторону лодки. В следующую секунду Донкович развернулся и прыжками понесся с открытого пятачка. Он еще не достиг укрытия, когда услышал: орущие им в след, голоса вдруг взвыли; за воем последовал жирный плеск и, уже ни на что непохожий рев, который, впрочем, тут же оборвался.

До укрытия он все-таки добежал и уже оттуда, прижимаясь к стене, выглянул. На поверхности воды вспух коричневый лохматый пузырь. Илья не сразу сообразил, что это днище лодки. Перевернутая посудина качалась в подобии кипящего супа. На миг над поверхностью вскинулась человеческая голова, но тут же ушла вниз, покрытая тучей пиявок и жаброзубов. Не в силах отвести глаза, Илья сделал несколько шагов к воде. Что его заставило обернуться? Наверное, шестое, или какое там, уже наработанное короткой жизнью в городе Дите, чувство. За спиной на расстоянии десятка метров слоистый розоватый туман взбух наподобие мыльного пузыря. Он вот-вот должен был лопнуть, разлететься, выстрелиться тучей брызг.

— Сергей!

Крик еще не отзвучал, а Илья уже был у кромки воды. Благо — товарищ умел быстро соображать в экстремальных ситуациях. Кажется даже быстрее Ильи. Ухватив Донковича за руку как ребенка, он рванул за угол. Но там плескалось! В подкрашенной кровью густой жиже шевелились продолговатые спины.

На, едва заметный выступ над сомой кромкой воды, они взлетели, когда из переулка докатилось. Места было, только боком поставить ногу. Оба прилипли к стене. Любое шевеление грозило падением в воду. А там их как раз ждали.

Рядом, на расстоянии трех метров разворачивалась вакханалия. Розовые, набирающие с каждой минутой цвет, щупальца выстреливались над поверхностью воды. Они буквально слизывали, неосторожно высунувшихся, речных обитателей. Длинные и короткие, корявые и гладкие тела взлетали, чтобы погрузиться в туман. Щупальца бы и кровь слизали, но каждое прикосновение к воде сопровождалось утюжным шипением.

Жители речки, в конце концов, сообразили, что оставаться в непосредственной близости от выморочного берега опасно и в большинстве своем откочевали. С их уходом, розовая субстанция тоже убралась на исходную позицию. Сергей и Илья остались единственными живыми существами на краешке, на кромке, буквально на ниточке. И что она не порвется, никто не гарантировал.

Оба влетели на кромку лицом к воде, от чего походили теперь, на двух забулавленных бабочек; наблюдали ровную, густо-коричневую поверхность, да гадали, когда появится, если вообще появиться, Руслан. Говорить они опасались. Даже легкое сотрясение воздуха могло столкнуть со скользкого шестка. Только изредка то один, то другой переминались с ноги на ногу.

Когда вдалеке зашлепали по воде весла, казалось: силы на исходе. Честно говоря, Илье уже было по, большому счету, все равно, кто там лопатит водные просторы. Лучше, к каким угодно, но людям, чем в пасть к змеерыбам, или прямиком в утробу розовой жути. И то, что на веслах сидел Руслан, он воспринял не как, законно ожидаемое событие, а, скорее, как чудо.

На ногах Руслана красовались сапоги из крепчайшей кожи песчаного крокодила. Такие выдавали только на очистные, и то не всем. Где добыл, спрашивать было некогда. Парень шагнул в воду и мертво зачалил лодочку, дожидаясь, пока Илья с Сергеем, кое-как переставляя негнущиеся ноги, в нее переберутся.

Они лежали рядышком, тесно, тесно прижавшись друг к другу. Иначе не поместиться. На дно лодки их спровадил Руслан. Илья было полез с вопросами, но Сергей, рыкнув, прекратил лишние разговоры. Велено, лежать — лежи. Сверху Руслан прикрыл их рогожей. Невелика маскировка, но пару раз попадавшиеся на пути лодки, не задерживались, и лишних вопросов не возникало. Любопытствующим аборигенам парень отвечал подробно и доброжелательно. Ну, встретился с людьми, ну поговорил: обсказал свои трудности, послушал про чужие и поплыл себе дальше. А под ногами у тебя что, мил человек? Да — манатки. Потоп, знаете ли. Спасаюсь. И спасайся себе. Злодеев не встречал? Нет. На том и проходил мимо очередной патруль, либо такая же посудина, груженая недоутопленцами.

Илья слышал, как по днищу лодки кто-то шуршит. Однажды показалось, оно пытается прогрызть дыру. Донкович запаниковал, но Руслан успокоил: не прогрызет, повозится маленько и отстанет. Днище обшито кожей того же песчаного крокодила, что и его сапоги. Сергей опять велел, помалкивать. На горизонте плескалась очередная посудина с любопытными.

Греб парень изо всех сил, но едва справлялся с течением. Даже у берега, далеко от стрежня, тащило со страшной силой, а что будет на середине? Но тут Илья сообразил: когда они выйдут на основное течение, падет ночь. Можно будет сменить Руслана и грести вдвоем. А потому Илья Николаев сын Донков успокоившись задремал. И спал бы себе, кабы не судорога, прошившая насквозь. Во сне он опять попал в Сытый Туман и увидел, как тот вцепляется в Сергея. Но тут же, во сне, сообразил, что смотрит кино, что Сергею помочь не может, за то сам — в безопасности. Потом в зале вспыхнул свет… а Илью подбросила та самая судорога.

Над ним полыхал факел. Сергей уже выбрался из-под рогожи и теперь менялся местами с Русланом. Осторожно, как канатоходцы, они мелко-мелко скользили навстречу друг другу. Опаска вполне понятна. Перевернись лодка — всем прямая дорога в рыбное царство в виде корма.

К концу размена Илья покрылся потом — теперь ползти на место гребца, предстояло ему. Мелькнула мысль, отказаться, забастовать. Пусть, что хотят с ним то и делают. Но на глаза попался Углов. Лицо товарища озаряло такое «понимание», аж шрам побелел.

Руслан осторожно опустился на дно лодки и теперь лежал неподвижно, почти как мертвый. Илья пополз. Сначала весь собрался в гармошку, потом сел, потом встал на колени — так преодолел метр шаткой, склизкой дороги. Под самыми ногами Сергея он повторил разворот и осторожно, задницей вполз на скамью. Какая там легкая испарина — рубашка к спине прилипла. Однако на переживания времени не осталось. Из темноты на них наплывали огни города Дита. Их сносило обратно.

Вот тут-то и стало понятно, почему Руслан пал как подкошенный. Давешнее сравнение с густым супом оказалось весьма приблизительным. Первые слабенькие гребки не дали практически никакого результата. Единственное: огни стали приближаться не так быстро..

Потом они поймали ритм. И пошло.

До островной республики под названием Крюковка было вроде рукой подать. Еще при свете то Илья, то Сергей вглядывались в Крюковский берег, сплошь застроенный невнятными сараями и домишками. Где приставать — не понятно. И фиг с ним, на месте разберутся.

Оказалось, что до места надо как минимум добраться. Длиннорукий и широкоплечий напарник мощно греб время от времени поглядывая на Илью — притабанить, сообразил Донкович, если он начнет отставать. Иначе их развернет, и вывести лодку обратно станет невероятно трудно.

Сергей не знал, что за плечами Ильи имелся кое какой опыт гребли по пересеченной, так сказать, водной местности. В последние годы, правда, выбираться на воду получалось все реже и реже. Зато на мелководные и спокойные речки он вообще не разменивался, так что, выгребаться умел одинаково на перекатах, порогах и бочках. Средняя жена, кстати, покинула его, пеняя именно на это нестандартное хобби. Полгода, мол, по ночам строчишь свой катамаран, месяц кувыркаешься в компании таких же придурков, потом полгода руки ниже колен висят. Выводить такого мужа в богемную тусовку, слегка развращенную новорусскими деньгами, было не комильфо. А он туда не особо и напрашивался. Его мало занимали: бесконечная говорильня, плетение интриг и интрижек, непрерывное поглощение спиртного и травы, да беспорядочный, часто случайный секс, сродни собачьим вязкам. Конечно, и там встречались люди. С ними Илья дружился и после развода с Машкой. Но они являлись скорее исключением, нежели правилом.

Илья с Сергеем слаженно делали два мощных гребка, но стоило чуть зазеваться, река тут же восстанавливала паритет. Они будто топтались на месте. Примерно через полчаса титанических усилий, Сергей предложил возвращаться к берегу, где течение не так свирепствовало. Пройдя вверх мимо острова, обратным ходом они могли выскочить на стрежень. Оттуда их естественным образом снесет на заветный клочок суши, со всех сторон окруженный кишащим людоедами питательным бульоном.

Остаток ночи прошел в немыслимой борьбе, и то, что к рассвету они наконец неслись на дощатый, подмытый течением забор, казалось почти чудом.

Руслан очнулся как нельзя вовремя — когда увлекаемая течением лодка уже готова была разбиться о доски.

Это оказался не забор, по недосмотру сползший с косогора в воду, а щит, специально установленный туда, где течение било в берег. Правда, на данный момент он являлся остовом прежнего величия и мощи. В некоторых местах доски обломились целыми секциями. Сдирая кожу с ладоней, оживший Руслан, загнал посудину именно в такой пролом. Там их маленько покружило и покачало, но, в конце концов, ткнуло в вымоину глинистого косогора.

Глава 6

Надо было оклематься. Илья не желал встречи с новой действительностью. Голова отказывалась соображать. Из всех чувств осталась усталость. Хуже — тупое болезненное состояние, когда ничто, даже трубы Страшного суда не способны поднять и заставить двигаться. Если сейчас его поволокут, знакомиться с местными экзотами, он сломается. Он просто не мог идти, тем более, вливаться во враждебную среду. Еще в Алмазовке мороз продирал по коже от рассказов о Крюковских порядках. Игнатовские приключения несколько притупили страх, но сейчас на вожделенном берегу все ужасы всплыли и заставили наотрез, до истерики, бояться любых новшеств. Он будет сидеть тут.

Сергей матерился. Руслан как всегда молчал. Выспался на дне лодки, в то время как они, отрывая руки, гребли, и теперь излучал, бесившее Донковича, спокойствие.

Илья, что называется, заколодел: сидел на влажной глине, ни мало не заботясь о сырости, которая уже пропитала штаны; о чавкающей в сапогах жиже, о голоде; сидел в позе вертикально выведенного эмбриона, и только изредка постанывал, когда молниеносная боль простреливала руки от шеи к пальцам.

Место, к которому в результате титанических усилий прибилась лодочка, казалось на первый взгляд не жилым и не посещаемым. Другое дело, забрести сюда ради пустого любопытства было крайне сложно: над вымоиной, которую проделала вода, отвесной стеной поднимался глинистый берег. Когда приставали, не обратили внимания — лишь бы к тверди. Теперь встал вопрос: как выбраться из глиняного капкана. Сергей ушел в одну сторону, Руслан — в другую. Вернувшись, оба только развели руками. Промоина кончалась крутыми скользкими обрывами. Сверху, над головой доски щита почти соприкасались с краем обрыва. Пролезешь, конечно, если сильно занадобится. Только туда еще надо взобраться. Если Руслан и Илья встанут на плечи друг другу, — благо, оба длинные, — верхний дотянется до щели. Но Илья находился в такой степени утомления, что и разговор не заводили.

Трое до головокружения голодных, уставших, затравленных, если не сказать, загнанных мужчин сидели теперь рядом на бережке. Руслан наблюдал за близкой кромкой воды, дабы отогнать любую ползущую, летящую или ковыляющую на ластоногах оттуда нечисть. Ладно, хоть таких любопытных представителей местной фауны было не много.

Сергей, матом выплюнувший раздражение, рационально задремал. Рассудил, наверное, что через некоторое время Илья придет в себя, и до него можно будет достучаться. А потому, ткнулся носом в колени. Илья сам не заметил, как привалился к нему боком…

Руслан безжалостно растолкал обоих, не дав заспаться. Сергей тут же вскочил и исчез из поля зрения. Илья еще некоторое время таращился на круто убегающую из под ног скользкую, коричневую поверхность.

— Это что? — идиотский вопрос в никуда. Но Руслан добросердечно отозвался:

— Китайцы перекрыли воду. Должно быть, внеочередная очистка. После потопа столько грязи по воде тащило!

Спокойный, рассудительный, бедный эмоциями голос вернул Илье некоторое душевное равновесие. Он попытался подняться и чуть не соскользнул, в открывшийся овраг, по стенкам и дну которого ползали удивленные речные обитатели. Руслан удержал. Прижимаясь спинами к влажной, стене, они пошли по следу Сергея. За поворотом открылась отмель. Руслану в его сапогах пройти — делать нечего. Зато Сергею и Илье — в принципе невозможно. И идти-то всего ничего — метров тридцать. Но к концу пути у обоих от ног останутся, начисто обглоданные, кости.

— Я вас перенесу, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, сказал Руслан, выслушав причитания товарищей.

— Рехнулся? — Сергей с недоверием поглядел на тонкого в поясе, высоченного парня, — Ты меня даже не поднимешь.

А после Илья наблюдал, как субтильный Руслан, взвалив на закорки центнер живого Сергеева веса, осторожно бредет по жиже. Что интересно: вокруг сапог Руслана, проваливавшегося кое-где по халявку, не взбрыкнуло ни одно охочее до живой плоти существо. Обратно парень возвращался легко, будто и не тащил только что груз тяжелее себя. Вспомнив почти запредельные усилия, с которыми на рассвете выводили вдвоем лодку на стрежень, Илья прикинул, что Руслан, перед этим выгребавшийся весь вечер и пол ночи в одиночку, должен обладать просто-таки нечеловеческой силой.

Путешествие на спине парня через разверзшиеся хляби прошло без приключений. Вскоре все трое собрались на пятачке, с которого на косогор убегала крутая тропинка.

Первым пошел Руслан. На самом верху он, сторожко, припал на тропу, но потом поднялся и уверенно взошел на ровное. Двое за ним карабкались не так ловко, но в конце концов тоже достигли плоского, поросшего мяконькой травкой участка посреди развалившихся сараев, домов, погребов и башенок непонятного назначения.

Выморочка? Но Сергей и Руслан вели себя спокойно, да и сам Илья не чувствовал памятного дискомфорта. Стало быть, просто, заброшенное место. Осматриваясь, они не торопились покинуть укромный пятачок. Илье надоело топтаться на месте и он присел на корточки. Рука сама потянулась погладить шелковую, совсем как дома, траву. За время от проявления он еще не встречал нормальной, пусть и чахло-городской, но все-таки зелени. Прилечь бы на нее. Но Руслан дернул за плечо.

— Что еще? — обозлился Илья.

— Нельзя. Не встанешь потом.

Свинство! Даже простая, до боли желанная трава, могла в этом мире оказаться отравой, мороком, притаившимся зверем. И не поспоришь. Поднимайся и топай следом за товарищами.

Смеркалось. Когда только успели растерять день? Или время не имело здесь простых линейных законов и извивалось, как ему нравится? Опять же не спросишь, дабы не показаться сумасшедшим.

Полосу разрухи удалось преодолеть, пока совсем не стемнело. Ко времени густых, тяжелых сумерек они уже успели перелезть через страшное количество обрушенных стен, обогнули столько же ям, не по одному разу провалились в погреба и канавы. Последним бастионом оказалась насыпь, изрытая норами. Кто рыл: человек, или представители местной фауны? Да какая разница! Даже тени любопытства не возникло. Они так устали, что окружающее их интересовало только на предмет, где прилечь и что съесть, чтобы тебя не съело или не высосало. Только Руслан сохранял подобие активности, чуть передохнув, он начал шарить по норам.

Вернувшись с изысканий, парень поинтересовался:

— Есть хотите?

Совершенно издевательски вопрос был воспринят как оскорбление. Сергей разъяснил это Руслану быстро и доходчиво. Тот молчком развернулся и ушел, оставив их гадать и дожидаться.

Возвращался он неуклюже перешагивая препятствия. Руки были заняты широким куском доски, на котором лежали вялые, гниловатые на вид луковицы. Овощ, кроме того, распространял мускусный, прям-таки животный запах.

— Ешьте. Только осторожно. Торопиться нельзя.

— Рог потом на лбу не вырастет? — склочно поинтересовался Сергей, однако, дожидаться ответа не стал. Они уже и забыли, когда ели в последний раз.

На что оно было похоже? Илья не мог разобраться в своих ощущениях. Его поразил необыкновенный, потрясающий вкус мягких клубней. Он, почти не разжевывая, проглотил первый корнеплод и оторопел: по языку разливался сладковато-терпкий вкус клубники, смягченный и разбавленный, или наоборот, дополненный пряной экзотикой. Вторую луковицу он поклевывал. Брал в рот маленькие кусочки, долго держал их на языке, и только когда оставалась тоненькая, высосанная пленочка, проглатывал. Съев второй плод, он заметил, что Сергей замер в позе спящего Будды. Челюсти едва заметно двигались. Руслан тоже отрешился.

Углов опомнился первым:

— Ты чего нам принес? — заорал, будто, его не деликатесом кормили, а коровьими лепешками.

— Лук.

— Какой, мать твою, лук! Что это такое?

— Не знаю. Лук.

Илья поразился. Парень походил на аборигена, который пытается донести до пришлых очевидные вещи, но не знает как.

— Ты в Алмазовке его пробовал?

Руслан чуть замешкался с ответом, но потом покорно кивнул. Илья уловил заминку, однако, дальше расспрашивать не стал. Не стал и Сергей. Но потребовал, чтобы Руслан отвел его на место, где нашел клубни. Тот махнул рукой в темноту:

— Видишь, вся насыпь изрыта? Там крысы жили. Они любят… По дороге сюда я заметил стебли, вернулся и выкопал.

Понятно, что ничего не понятно. Илья видел: от Руслана они толку не добьются. Парень поднялся над ними во весь рост. На фоне темного, подсвеченного дальними огнями неба, проступал красивый, горбоносый профиль, крутой подбородок. Веки, как всегда, чуть прикрыты. Уснул стоя?

— Нашел — так нашел, — тем временем примирительно проскрипел Углов. — Садись рядом. Сейчас передохнем и — топать.

— Что? — очнулся Руслан.

— Пойдем, говорю. Надо как-то обустраиваться. С местными все разговоры только через меня. Тут народ ушлый. И не разбегаться. Тебя, — Сергей ткнул пальцем в Илью, — это касается в первую очередь. Руслан тертый уже из передряги и сам вырулит, а ты точно завязнешь. Держись рядом и нишкни!

Крюковка отличалась от остальных районов города Дита большим количеством деревянных сооружений. Оно и понятно: камня на высоком глинистом острове просто не имелось. Может, он и залегал на приличной глубине, — чем еще объяснить тот факт, что остров до сих пор не смыло агрессивным течением? — но докопаться до твердой породы, никому не удалось. Раскопки предпринимались, главным образом, по приказу местного пахана. Именно: ни убавить, ни прибавить — пахан.

Крюковский голова, секретарь, президент, король… Название должности включало одновременно: характеристику социума и принципов обитания в нем. Давно отмечено, что блатные кликухи необыкновенно метко отражают сущность носителя.

О деревянном изобилии позаботились сами жители островного государства. Они вылавливали лес, срубленный «бойцами» особых отрядов. Едва ли половина леса доходила до официальных дистрибьютеров, то есть до Алмазовки и Игнатовки. А в отрядах, по официальной версии, люди надрывались, выполняя план поставок. За хорошую работу, приговоренных обещали вернуть под городской кров. Однако возвращенцев ни Илья, ни Сергей не встречали. Лозунг: «Работа делает свободным» лгал, в условиях отдельно взятого Ада, равно, как и дома.

Мало, ох мало приходило даров природы из расположения отрядов, да и те по дороге, — как, впрочем, в любой части посюсторонней и потусторонней действительности, — растаскивались. Крюковцы вот лес вылавливали и пускали на свои исконные крюковские нужды.

Пока компания из трех оборванных, но отдохнувших и сытых людей, пробиралась от полосы разрухи к центру, каких только шедевров местного деревянного зодчества ни насмотрелись: от собачей конуры размером с ангар, до пряничного дворца из щепочек и лыка. Последнее сооружение, по виду, готово было рухнуть от грубого слова, но не падало. Больше того, по нему как по годовым кольцам, считывался возраст от сотворения. Встречались и небольшие добротные избы, самой, что ни на есть, банальной деревенской архитектуры. Одно отличие: окна в них отсутствовали напрочь. И еще двери. Притворы в домах стояли, мало сказать, серьезные — крепостные ворота. На заборы леса все же не хватало. Дома окапывали, пуская по периметру водичку, и в нее уже заселяли рыбок. Штурмовать такой дом, — прикинул Илья, — пришлось бы с применением камнеметных машин, катапульт или на худой конец рогаток системы мастера Трибуше. А такими конструкциями в городе Дите и не пахло. Во всяком случае, до сих пор ничего сложнее примитивного палаша Илья не встречал. Револьвер Ивашки не в счет — не стрелял. Или стрелял? Когда их гнали к мосту, а потом ввиду Игнатовских стражников крутили руки и крушили ребра, Илье померещился выстрел. Но, во-первых, ни в кого не попали, а во-вторых, за кучей наворотов и поворотов в судьбе впечатление стерлось и теперь казалось игрой, битого в тот момент, воображения. Что стрелял не Ивашка, Илья мог побожиться. Вертухай как раз охаживал его ногами, стоя в непосредственной близости.

Ночные улицы Крюковской окраины пустовали. Дома были наглухо закрыты. По причине отсутствия окон не поймешь, дома хозяева или, наоборот, ушли прогуляться.

Беглецы пробирались почти на ощупь. Первым осторожно шагал Сергей. Темень стояла такая — в трех пядях ничего не видно. Один раз они налетели на стену, но это еще ничего; в другой — Сергей чуть не завел их в канаву к змеерыбам. Илья вовремя остановил. Сбитый с шага Сергей, недовольно забурчал. Илье пришлось объясняться.

— Так и шел бы вперед, раз в темноте видишь, — выплюнул Углов, как выругался. Илье не мешало бы и самому додуматься, а не баюкать собственное многократно попранное достоинство. И ладно бы предъявлял претензии только к власть предержащим, тем же Алмазову и Святому Прелату. Нет! сносило на Сергея. Ну, не мог Донкович смириться с собственной несостоятельностью. Он — не орел, а насквозь темная личность — Углов — да. Своего рода ревность. Еще лучше сказать: пакость, которая разъедает изнутри. Когда в минуты относительного покоя, Илья пытался разложить по внутренним полочкам свои эмоции, становилось стыдно. Потом накатывали суровые будни города Дита непременно норовящие загнать новопроявленца в позорный угол.

Дальше Илья пошел первым, подсказывая товарищам, где свернуть, где обойти.

На широкую по сравнению с остальными улицу они выбрались после долгих осторожных блужданий. Несколько раз Илья замечал движение в простенках домов, но значения сему факту не придал и, соответственно, Сергея, который зло сопел в затылок, и Руслана, монотонно топающего в арьергарде, не предупредил. Сказались: усталость, запредельное напряжение последних дней и жуткое неудовлетворение собственной персоной. Последнее, — Илья знал за собой такой грех, — исподтишка толкало на неосторожные поступки, долженствующие оправдаться в собственных глазах. Или на лихое начхательство. Вижу ночью как днем! Поняли! Все за мной!!!

Приплыли!

Они не прошли и десяти шагов по относительно ровной поверхности, как прямо под носом у Ильи вспыхнул ослепительно яркий, брызжущий искрами огонь. Зрение мгновенно вырубилось. Мозг застила тьма. Он отшатнулся, налетев спиной на Сергея. Тот сам удержался на ногах только благодаря Руслану:

— Да, мать твою! Ясноглядец, бля!

Но разбираться было поздно: из переулков валили люди. Одномоментно запылало несколько факелов. Их окружили. Вперед вышли звероватые мужики с ножами наголо. Сзади, куда Илья опасался поворачиваться, чтобы не пропустить удар, тоже колготились. Через мгновение галдели со всех сторон.

Донкович воробьиными шагами попятился, наивно желая обрести, попранные темноту и покой. Но тут его просто таки отнесло назад. Это Сергей клешнястой десницей отправил спутника себе за спину. Последовавшие события Илья наблюдал из-за его квадратного плеча.

Аборигены особенно не церемонились:

— Шпионы! Из Алмазовки! Бей-убивай!!! Кончай, братва, сук. Во морды отъели…

— Погоди. На другое сгодятся.

— Старые.

— И старых опустим. Пришить, всегда успеется.

— Правильно. Должны порядочные люди от шпиков пользу поиметь.

— В следующую очистку пойдут лес собирать, а щас — попользуем.

— Кончай базар! — покрыл общий неслабый гомон крик, по силе сопоставимый с иерихонским ревом. — Пока Крюк не решит, не моги трогать пришлых.

— Да ты кто такой? Обчество решило, а ты вали отседова, пока самого не опустили, — говоривший выскочил вперед. Теперь он стоял справа от Сергея. Углов развернулся. В заведенной за спину руке притаился тесак найденный в Сытом Тумане. Илья стоял почти вплотную к Сергею, так что нападающие оружия пока не заметили.

— Кто такие? Обзовитесь, — приказал обладатель громкого голоса, пропустив мимо ушей демарш соотечественника. — А ты, корявый, руку из-за спины вынь. Руку, говорю!

Дебошир, призывавший к быстрой расправе, однако, не утихомирился. В сторону Сергея полетел кулак. Блеснула сабелька. Илья представил, как отрубленная конечность падает на землю. Человек, обвешанный лохмотьями, как манекен старьевщика, согнулся пополам, истошно заорав, но конечности остались при нем. Гуманист Углов не рубанул, а только ударил плашмя. С оттяжкой и очень сильно, разумеется. Не ожидавший такой наглости крюковец, теперь держал здоровой рукой поврежденную и надрывался:

— Падлы! В клочья порву, на кобылу поставлю! Хватай!

Несколько человек действительно качнулось в сторону «шпионов». Но из толпы повелительно прозвучало:

— Назад!

Илья присмотрелся. За рядом факелов стоял, — откуда только взялся? — куцый переносной помост, с резным деревянным стулом. На нем восседал сухонький скрюченый человечек в пиджаке из папира. Такие же штаны с напуском заправлены в изящные сапожки. В одной руке он держал кнут, другой ухватил нечто, висевшее на толстом поблескивающем гайтане. Все лица обернулись в ту сторону. Стало тихо. Илья понял: перед ними — хозяин, секретарь, президент, он же король. В общем — пахан.

— Ну что, Мамонт, покомандовал? Ха-ха, — пока речь предводителя была обращена исключительно к пострадавшему крюковцу, носящему историческое имя Мамонт. Тот дернулся:

— Требую, кончать их! Видишь, искалечили. Так каждый начнет честного пацана… — мозгов у Мамонта было столько же, сколько у его мохнатого тезки.

— А ты не лезь. Не позорься. Ты на кого руку поднял? Баклан! На кого, говорю, вякнул?! — теперь голос старичка звучал резко, визгливо, так что пробирало до костей. Илья поежился. Но примитивный Мамонт не понял пока все щекотливости момента:

— Алмазовсвие шпионы. Сам позырь.

— Кто еще так думает? — пахан оглядел, враз присмиревшую толпу. Там ворохнулось. Несколько голосов отозвались, в том смысле, что да, дескать, имеют быть шпионы на нашей священной земле. Ходют невозбранно и честных граждан калечат.

— Сова, — позвал хозяин. — Иди сюда. Тут виднее. Тут тебе сподручнее будет народу доложить, кто к нам припожаловал.

Из задних рядов выдвинулся совершенно кругломордый мен, на вид лет сорока, а, может, и всех шестидесяти. На шаровидной физиономии, плошками поблескивали круглые, темные глаза. Короткий нос имел вместо горбинки закругление, от чего походил на плоское выпуклое ребро. Безрукавка из загаженной джинсы расстегнута. Живот и грудь покрывала сплошная татуировка. Обманчиво дряблые бицепсы тоже пестрели синими картинками.

— Ну что, Совушка, узнал свово дружка? Вижу, узнал. Доложи народу, кого они опускать собрались. Заодно Мамонту растолкуй, кто он тут будет.

Сова надвинулся на незадачливого бузотера. В руке у него, как и у пахана, поигрывал изящный хлыст. Не замахиваясь, он коротко полоснул. На лице и на голой груди у провинившегося проступили черные полосы. От второго удара он согнулся и завыл в голос.

— Хватит, Сова. Довольно ему. Другой раз не полезет против старших тявкать.

Сова, как показалось Илье, с сожалением отошел от поверженного Мамонта, окинул блестящим, но такое впечатление, не видящим взглядом толпу и коротко гавкнул:

— Шрам.

— У-у-у-, - только и ответили. При чем, не разобрать, не-то с уважением, мол, такой человек! не-то с сожалением, что аттракцион отменяется.

— Гости у нас не часто бывают, — продолжал пахан. Но его тон успел поменяться со вкрадчивого на угрожающий. Разобрался, значит, со своими теперь с пиршлыми будет выяснять кто кому вася. Спина Сергея закаменела, руки свисли кривыми грабками, колени чуть спружинили. Илья шкурой чуял, исходящее от него напряжение.

— У нас не то, что в Алмазовке. У нас — порядок. Пришел — доложи, кто таков, зачем пожаловал; отдай обчеству, что ему причитается. А после живи, сколь хочешь и как умеешь. Ха-ха.

Смешок жидко поддержали в толпе. От подиума отделилась, сливавшаяся до поры с тенью длинная фигура и, коротко подергиваясь, пошла на Сергея.

— Давай, Удав, поспрошай дорогого гостя, с кем в слободу пришел, да чего здесь ищет.

Только когда означенный гад выполз на свет, Илья разглядел его руки. Еще длиннее и массивнее чем у Сергея, они свешивались аккурат до колен и были чужеродны, что ли. Будто, конечности гигантской гориллы, приставили к нормальному человеческому телу. От самых кончиков пальцев по локоть их прикрывали щитки из кожи песчаного крокодила. Такие сабелькой не урубишь.

— Колись, Шрам, зачем к нам приканал? — приступил к допросу Удав.

— Спасаюсь. Меня в Игнатовке к костру приговорили.

— А чего не спалили?

— Дождь пошел.

— Вреш-ш-шь, — Удав растянул слово в шипение. — Проверим. Сам знаеш-ш-шь, у нас люди везде есть.

— Проверяй.

— С тобой кто?

— Его тоже.

Диалог походил на культурный обмен на разных языках. Удав шипел, Сергей сплевывал слова, ни на минуту не расслабляясь.

— Клянись пахану.

— Не присягал.

— Присягнеш-ш-шь.

— Мое дело.

— Законна не занешь-ш-шь?

— Знаю. Мое дело.

Неожиданно, обезьянья лапа по ошибке доставшаяся человеку описала в воздухе короткую дугу. Удав метил в Сергея, но тот нырнул под руку. Противник вместо Углова цапнул Донковича.

Илью потянула вперед немерянная сила. Если бы не Сергей, он влепился бы с размаху в грудь Удава.

Углов, чудом избежав захвата, согнулся и нанес Гаду сокрушительный хук в солнечное сплетение.

Рухнули все. Но Сергей таки сумел не попасть под обвал.

Илья еще поднимался, стараясь отцепиться, от потерявшего сознание Удава, а Сергей уже стоял, хищно улыбаясь и поблескивая саблей.

Тут-то Илью и ожгло. Такое впечатление, на спину и шею высыпали пригоршню горячих углей. Сразу стало тяжело дышать. Воздуха вроде хватало, но он сделался вязким, как вода в речке, которая омывала берега Крюковки. Из-за невозможности использовать сию субстанцию по назначению, Илья даже не мог крикнуть. Тонкий на пределе слышимости писк потонул в общем гаме. Но сознание не отключилось. Наоборот, будто прорезались резервы слуха.

— Оглянись, Шрам, оглянись, — визгнул пахан. — Сейчас Сова еще раз по твоему другану пройдется, и кранты ему. Ты-то отобьешься. Ты у нас боец известный. Только не поверю, чтобы ты притащил за собой пустого человечка. Не верю! А раз тебе нужен, значит и нам пригодится. Боюсь, если Сова его жизни лишит, обчество наше пострадает. Вдруг он из говна золото варить умеет? А? Так что не упорствуй. Тебе ж, сам знаешь, ничего не сделают. Вот и докажи, что с открытым сердцем к нам пришел. Будет тебе почет и уважение. Рядом с собой поставлю.

Сергей обернулся, мельком глянул, на корчившегося под ногами Илью, потом поискал глазами по толпе — не нашел — и пустил саблю. Сова, стоявший над Ильей с занесенной плеткой, оглянулся в сторону помоста. Оттуда вяло махнули. Он еще раз огрел Илью и только тогда отступил, предоставив шестеркам тащить, обмякшее тело.

* * *

Над головой нависал щелястый потолок. Илья уже изрядно отвык от деревянных конструкций, а тут: слои, сучки, разводы сырости. Есть чем любоваться. Уже не плющило и не душило. По местным реалиям — почти курорт. В соседнем помещении разговаривали. По журчанию голосов, по отдельным высоким нотам понятно: идет допрос с элементами милой беседы. Допрашивал старец по прозвищу Крюк. Ответствовал Сергей. Кто-то еще прошаркал, пошептал, не разобрать. Его выгнали баз особой деликатности. Собеседники остались тет-а-тет. Лежа в кромешной теме, Илья рассматривал детали интерьера и прислушивался.

— …опять не туда. Я спрашиваю, откуда сырье, а ты мне — про вчерашний дождь. Так наша беседа не пойдет. У нас с тобой базар не за рыжье, а за жизнь. Усек?

— Крюк, ты часом не из интеллигентов?

— А что?

— Фильтруй спик. То как профессор заворачиваешь, то на феню переходишь. И слэнг у тебя какой-то…. Давай уже что-нибудь одно. Не серьезно.

— Заткнись. Если бы меня на сходе короновали, ты бы вполне мог свои претензии предъявить и потребовать разборки. Тут иной расклад. Меня тут поставили полным хозяином. Я делаю, что хочу и говорю, как хочу. Только дело-то не в моих вопросах, а в твоих ответах. Я пока ни одного не получил. Юлишь, выкручиваешься. Можно, конечно, и силу применить. Никто в моей слободке против не попрет. Тут правильных воров всего — ничего. Остальные — пристебаи. Прижились. Привыкли. Значит им наш порядок важнее и жизнь наша спокойнее. А чтобы жизнь стала еще лучше, скажи-ка мне, друган, где ты все же сырье берешь для своей самогонки. Пиво — понятно: водорослей наквасил, рису туда всыпал для угару и — готово. Но ведь ты навострился на другой продукт, и, говорят, получил. Некоторые даже пробовали. Вот я и интересуюсь, так сказать, технологическим процессом.

— Говорил уже: из браги гоню. Ты ж не полный дурак, знаешь из чего первач получается.

— По третьему кругу пошли. Ты мне про брагу уже заправлял. Не возгоняется брага-то, — пахан возвысил голос. Илью обдало миллионом мелких иголочек.

— У вас может и не возгоняется. А мне один умелец такой агрегат изобрел — из пресной воды можно коньяк варить.

— Где агрегат?

— При потопе пропал.

— А умелец где?

— Под облаву угодил и на очистке сгинул.

— Врешь, сука!

— За суку ответишь, — в тон ему взъелся Сергей.

— Не перед кем мне отвечать, соколик. Похороню я тебя тут. И записочку напишу: покоится раб Божий Шрам, за плохой характер, пошедший на корм рыбкам. У меня прямо в доме аквариум выведен. Проточную водичку один, тоже умелец, пустил. Сеточки там, подсветочки… Интересно же: в речной-то воде не разглядишь, что с человеком рыбки делают. А тут — все как на ладони. Людишки моего аквариума сильно опасаются. И чего бы казалось? Скажи. Река рядом. А они лякаются. Но мы отвлеклись. На вопрос о самогоне ты мне отвечать не хочет. Зачтется тебе такое. Ох, зачтется. Теперь поведай, коли знаешь, куда ваш третий делся? Вас же трое было. Втроем приплыли, втроем по городу шастали. А он — как испарился. Не нашли паренька-мальчика-красавчика. Хотя, мои ухари иголку в стоге сена отыщут, да ей же друг дружку поубивают. Куда мальчик пропал? Сам понимаешь, не для себя стараюсь. Мне оно уже и не надобно, так если, изредка. Для редкой то потехи и женщину приведут. А пацанам, как теперь модно говорить, мальчики годятся. Особенно, если свеженькие. За этим они у меня всю слободу перепашут. А ты мне щас скажешь, куда парня дел.

— Ты, Крюк, сбрендил на старости? Я ж перед тобой как на ладони стоял. Куда я мог его деть? Он вообще к нам на вашем берегу прибился. Из лодки выходим, сидит. Не разговаривали даже. То ли снулый, то ли по жизни такой. Не понял.

— Ой, врешь!

— Ты меня на фуфло ловил?

— Сейчас и поймаю. Харитошка! Харитонушка, иди сюда, родимый. Докажи плохому дяде, что не все тут дураки, как он думает. Есть и умные, навроде меня.

Затопали, но осторожно, мяконько. Кто-то вошел в допросную через наружную дверь.

— Расскажи, Харитоша, с кем господин Углов в Алмазовке жил-проживал, за кем ухаживал как за красной девкой?

— Ой, век воли не видать, ой, гадом буду, расскажу. Он рядом завсегда хлопчика держал. Видный хлопчик, молоденький, но страсть какой красивый. Танька еще с ними крутилась.

— Про Таньку не надо. Давай про парня.

— Так чего же-ж? Утекли все вместе в Игнатовку. Сам видел. Хлопчик первым утек. От этот и еще один, подлюка-москаль, прикрыли. Той хлопчик по мосту утек, а они в трибунал пошли. Да потом с очистных, все одно, в Игнатовку сбегли.

— Как парень выглядел?

— Як уси. Тильки красивше.

Тенорок был знаком до боли — харьковчанин из сорок четвертого. Знаем, помним, встречались. Нестерпимо захотелось выйти и поздороваться. Как-то удивится бывший житель Алмазной слободы, как-то обрадуется!

Руки не привязаны — прекрасно. Ноги? О — тоже. Странно, однако. Хозяева демонстрируют тотальное недоверие пришлым, а сами ртом мух ловят. Полежав еще немного, Донкович тихонько сел. Лежанка скрипнула. Илья насторожился, однако, в соседней комнате были заняты разговором. Стараясь не шуметь, он опустил ноги с лежака и, нащупав босыми ступнями пол, пошарил: вдруг под ноги попадет ненадежная дощечка, да запоет дурным голосом, или хуже — подломится.

Ступня оборвалась. Только тогда он удосужился, как следует, всмотреться. Черное на черном. Но то черное, куда чуть не провалился, волновалось и вздрагивало, как разболтанное масло. Поверхность плавно прочертило движение. Голова змеерыбы чуть приподнялась над водой. Да и не голова это вовсе, а острый затылочный плавник.

Не привязали, значит. Иди, мол, добрый человек — прогуляйся.

Ладно, хоть не раздели донога. От холодной испарины в миг застучали зубы. Чтобы немного успокоиться, Илья лег обратно и потуже запахнул на себе балахон. Из соседней комнаты доносились обрывки разговора. В который раз морозом по коже продрал голос пахана:

— Лучше скажи! Ой, лучше! Иначе я при тебе твоего другана рыбкам скормлю. Сейчас крикну мальчиков, они тебя вместе с табуреткой к аквариуму поднесут и наклонят, чтобы виднее было.

— Ты не понял, — очень глухо с присвистом отозвался Сергей. — Он ничего не умеет.

— Врешь. Ты за собой пустышку таскать не станешь.

— Можешь считать — я сбрендил от вашей похабной жизни. С катушек съехал. Да и не таскаю я его — сам за мной топает. У тебя такой найдется, который сам по доброй воле за тобой пойдет, да еще будет тебя из дерьма вытаскивать по дороге?

— Не лепи горбатого!

Дальше — свист плетки, а за ним хрип. Сергея истязали. Вполне возможно, тем же самым кнутом. Незабываемые впечатления. Особенно, когда начинаешь задыхаться.

У аквариума имелся узенький поребрик. Илья не сразу его нащупал, нашел и пулей пролетел по шаткой досточке.

Осторожные попытки приоткрыть дверь, успехом не увенчались. Оставалось, засесть возле порога. Когда-нибудь дверь отопрут? Отопрут! И первый же, кто войдет, полетит в аквариум.

Сергей, наконец, отдышался. Крюк несмотря на многократные угрозы подмогу пока не кликнул. Те в минуту дело сладят, а пахан на завтра сообщит пастве: не сошлись карактерами. Возражения есть? — возражений нет!

— Это ты, Крюк, горбатого лепишь, понты развесил, козел петушенный, шнырь затраханный! — слова вылетали из Сергея как плевки. — Зови своих горилл. Я им кое-что выложу, пока меня до аквариума понесут. Например, про ваши сходняки. Как ты с Гасланом договариваешься, а Прелат кивает да поддакивает.

— И это знаешь, — почти шепотом, но и шепот какой-то визгливый. — Тем лучше. Тем лучше, господин Углов. Значит, тебе не придется втолковывать некоторые прописные истины. Ты против меня — баклан. Понял? Тебя на свете не было, и отец твой под стол пешком ходил, когда меня на Соловки… потом Устьвымлаг, потом Колыма. Я выжил. И там, и на воле выжил потому, что знал: власть даже самая ничтожная дает тебе шанс. И при ее наличии, конечно, можно сковырнуться. Аквариум с рыбками всегда рядом. Но без нее улетишь в сто раз быстрее и дальше. А чтобы ту власть поиметь, надо знать, с кем и как жить. На воле я с большими людьми ручкался, на вытяжку стоял и глазами начальство ел. Передо мной тоже тянулись, на руках носили, чтобы ножки не промочил. Я и за колючкой приспособился, опять власть в руки пошла. И здесь она у меня была, есть и будет! И ты ее у меня не отберешь!

— Да на хрена она мне сдалась!

— Не хочешь, значит? Завязал. От честной братвы морду отвернул? Другим чем поманили? Я давно за тобой смотрю — все принюхиваешься. И много нанюхал? Что трое город в кулаке держат? И знай себе на здоровье. Знай еще некоторое время. Сам понимаешь, тебе теперь прямая дорожка в аквариум. Я больше скажу: над нами еще хозяева есть, да такие, что и мне, старику не зазорно им сапоги вылизать.

Думаешь, я тут с тобой цацкаюсь потому, что ты мне нужен? Ты ИМ нужен. Но ОНИ могут и не дождаться тебя. А я скажу: ушел Шрам. Не захотел с вами, вязаться. А куда ушел, кто ж его знает. И другана своего, Илюшку, который вам тоже за чем-то надобен, за собой увел, и мальчика-красавчика. Мне ИХ игры не понятны. А я чего не понимаю — боюсь. И еще, кажется мне, друг мой сладкий, что ОНИ тебя могут сунуть на мое место. А я такого не позволю. Так что, Шрам, купаться тебе сегодня вместе с подельником. Аквариум у меня большой, на всех места хватит.

Илью продрало ознобным визгом:

— Удав!

За стеной бухнуло, громко протопали.

— Обоих! — коротко приговорил Крюк.

Дверь, лязгнув щеколдой, распахнулась. В светлый проем вписался длиннорукий силуэт. Похожий на высокую обезьяну человек стремительно шагнул и… так же стремительно полетел в черную воду. Илью обдало тучей брызг, и тут же накрыло диким, нестерпимым криком. Не смог удержаться, посмотрел. Действительно — аквариум. Все видно: как подплывают, как окружают, как тычутся мордами в барахтающуюся плоть. Поверхность быстро заволокло красной пеленой. Смотреть стало не на что.

Голый по пояс, привязанный к стулу, Сергей походил на анатомический муляж. Илья в первый момент испугался, что с него сняли кожу; присмотрелся — нет, только исполосовали. Напротив сидел всклокоченный старик. Уже и пасть раззявил, вот-вот закричит.

Некогда было затыкать рот пахану. Илья метнулся к входной двери и кинул массивную щеколду в паз. Теперь можно, не опасаясь вторжения, обстоятельно поговорить. Ручки привяжем, ножки — тоже. Скомканная тряпка, прервала поток на грани ультразвука, который таки выдал старичок. Дальше Илья занимался Сергеем. Сабелька, с которой они явились в Крюковку, пребывала на столе, видимо, как вещественное доказательство их неблагонадежности. С ее помощью Илья перерезал веревки. Думал Сергей свалится со стула кулем, — ни фига, — поднялся и походкой робота двинулся на Крюка.

Плетеный шнурок, намотанный на широченную Сергееву ладонь, сыграл роль удавки. Кляп он вытащил, но постромку затянул по самое некуда. Глаза старика полезли из орбит.

— Кому я нужен? Говори! — и чуть отпустить. Если Крюк примется за старое — натянуть шнурок не долго. Пытуемый понял и начал тихо, почти шепотом:

— Хозяевам, Шрам. Хозяевам.

— Кто они?

— Не знаю. Верь мне. На смертном одре не врут.

— Зачем?

— Мое дело — исполнять. Вопросы там не задают. Страшно.

— Илью и Руслика тоже они затребовали?

— Нет. Эти нужны… — речь Крюка прервалась. Он шлепал губами, силясь выговорить, но ни Сергей, ни Илья не разобрали больше ни слова.

Голос, прозвучавший за спиной, ожог не хуже давешнего кнута. Обоих подбросило. Но Сергей шнурка не отпустил, еще и натянул потуже. Теперь одно движение, и старичок навсегда замолчит, шнурок просто перережет ему трахею.

— Отпусти его, Шрам, — Сова двигался от стены, в которой никакой двери в помине не было. Зато в уголке болтался коврик. Живенько так болтался, доказывая, что именно из-за него появился Сова. В руке у круглоголового, как и раньше присутствовала плетка. Илья невольно стал пятиться. Отведать второй раз такого угощения — лучше сразу на корм рыбкам. Так и так там окажешься. В другой руке Сова нес длинный очистной крюк с отточенными краями. Металл отливал зеленью.

Илья все еще сжимал сабельку. Сова, не глядя на него, бросил Сергею:

— Скажи, чтобы стоял смирно. Ты знаешь, что у меня в руках, он не просекает.

— Отойди подальше и не шевелись, — скомандовал Углов.

Напряжение буквально высосало силы. Илья собрал остатки воли. Сейчас только чуть распустись — покатишься по полу и завизжишь в истерике. Его плющило.

А Сова с Сергеем боролись. Секунды растворялись в противостоянии. Оба замерли и глаза в глаза ломали друг друга. Одно движение, и голова Крюка свесится как у куренка. Другое — и Сергей рухнет, пронзенный отточенным оружием.

Когда от тишины уже зазвенело в ушах, Сова заговорил:

— Оставь, Шрам. Не пугай меня смертью этого пидора.

Илья глазам верил — Углов покорно отпустил шнурок и сделал шаг в сторону.

— Совушка, — задавленно прошипел старик. — Совушка, покажи им, родной, век у меня в первых будешь. Озолочу. Вся слобода под тебя пойдет.

— Она и так подо мной будет.

— Ты что?! Ты на кого меня променял? Тебя ж мои мальчики завтра загрызут. С живого кожу снимут.

— Заткнись! — И Сергею: — Я тебе задолжал тогда, ну ты помнишь, считай, должок покрыт. А ты, — он придвинул к старцу, поблескивающий ядовитой зеленью крюк, — ты мне сейчас скажешь, когда у вас следующий сход? Когда Гаслан с Гинькой тебя ждать будут и где?

— Харитошка с малявой из Алмазовки приканал, Совушка. А я так и мерковал, что ты на сход от нас пойдешь. Стар я уже такие дела делать. Так что иди, Совушка, благословляю.

— А и соврал — не страшно, — проговорил Сова в пространство и слегка полоснул старика по шее.

Плоть по краям пореза тут же начала сворачиваться. Ее всасывало вовнутрь. Вниз, на грудь побежали «резиновые» складки. В рану с тихим хрустом завалился сначала рот потом нос. Илья остолбенел. Одна часть сознания жадно наблюдала, другая осознавала, что следующим в очереди на сворачивание может оказаться он сам.

К оставшемуся от Крюка, слизистому клубку Сова поднес факел. Субстанция, вспыхнув, мгновенно превратилась в горстку пепла. Рукоятью плетки он столкнул подстилку с прахом на пол и сел, держа крюк и плеть в руках. Фараон, блин, татуированный, истерично хохотнул про себя Илья.

Сергей закаменел. Рубец на лице ветвился белым морозным рисунком.

— Сам, значит, править будешь, — наконец выдавил Углов, чисто из вежливости. — Ты, Сова…

— Я теперь не Сова. Я — Крюк.

— Дальше что?

Для двоих наступил момент истины. За спиной плескался аквариум.

— В отряды пойдете. Все.

— Теперь за мной должок… Крюк, — вскинул голову Сергей.

Когда в комнату ворвалась охрана, «шпионы» стояли рядком у стены, не думая сопротивляться. Илья еще толком ничего не понимал, но чуял: они вновь остались живы.

* * *

Трое суток в подвале без пищи, воды и света сказались на обоих самым плачевным образом: Сергея шатало, Илья засыпал на ходу. Крюковка отличалась от остальных районов города Дита еще одной странностью: здесь водились крысы. Не крысы, конечно — зверьки, отдаленно напоминавшие обитателей земных трущоб. Да и то только размерами. В остальном они представляли из себя гибрид хомяка, зайца и крота. Они делали норы и подкопы в глинистой почве острова, питались исключительно растительной пищей и никогда ни на кого не нападали. Но, несмотря на это, приход крысы в дом, считался плохой приметой. Народонаселение острова на протяжении всей своей истории, как могло, избавлялось от соседей. На что крыски стали со временем отвечать некоторой агрессией. Собравшись в стадо, несколько десятков зверьков за ночь могло подгрызть опору, и сооружение на утро рушилось от малейшего чоха. Однажды крысы соорудили нечто напоминающее волчью яму. И человек, — кстати, лидер антикрысиного движения крюковской братвы, — пройдя по тоненькой корочке, оставленной хитрыми зверьками, провалился в каверну, куда уже успела набраться вода, и наползти земляные пиявки, твари не смертельные, но, все равно, очень неприятные. Поговаривали, однако, что в слободе существует страшно законспирированная секта, которая крыс почитает, и что мерзкие твари в благодарность таскают этим отщепенцам всякую всячину: от риса, до золота из слободского общака.

Илья посчитал, что Сова-Крюк выказал излишнюю жестокость, отправив их в глинистый, темный подвал, сооруженный по типу восточного зиндана: вместо двери — дыра в потолке, забраться в которую можно только по приставной лестнице. Позже, когда Сергей немного пришел в себя, и остатками рубашки Илье удалось кое-как перевязать ему раны, Углов объяснил: Сове еще предстоит утверждаться в качестве пахана. Знаменитый крюк, смазанный ядом, рецепт которого никому не известен, да горстка весьма малочисленных на первых парах сторонников — единственная его опора. Защитить их в такой ситуации Сова бы не сумел. Конечно, проще было уничтожить обоих. Обвинить, например, в убийстве предшественника. Свидетели потом подтвердят, что именно они пришили старого Крюка. Илью и Сергея — к стенке. Новому пахану — кое-какие дивиденды. Сову удержало слово, когда-то данное Сергею.

Их обоих, тогда еще новопроявленцев, занесло в страшную передрягу, и Сергею пришлось тащить раненого Сову на себе через пески и выморочку. Потом их дорожки разошлись. Сова был крюковцем по сознанию, подсознанию и физиологии потрохов. Сергей же, сильно удивив подельника, наотрез отказался идти на жительство в воровскую слободу. По понятиям — завязал. Потом они не раз пересекались, но — никакой дружбы. Дружба исключалась как этическое понятие. Однако свое слово Сова не забыл, что, безусловно, относило его к старой воровской формации. Слободской молодняк из более поздних проявленцев в большинстве своем, на данное когда-то слово, чихали с высокой колокольни.

Двое суток, прошедших после смены власти в слободе, Сергей лежал пластом. На третьи начал ворочаться. Раны не очень-то спешили заживать. На воздухе и свету, уже подернулись бы тонкими рубцами. В темноте и сырости — гноились. Местные подпольные обитатели сбежались не иначе на запах. Их светящиеся зеленые глазки Илья сначала принял за галлюцинацию. Топота слышно не было. Только через некоторое время он сообразил, что в подвале появились какие-то твари, и испугался до умопомрачения. Все время пока Сергей метался в бреду или стонал во сне, Илья сидел рядом со скрученной в жгут хламидой. Единственное, что он мог: изредка махать по сторонам своим весьма сомнительным оружием, не давая крыскам приблизиться. Однако к концу высидки его стал посещать сомнения. Зверьки не нападали, вели себя очень мирно: посмотрят, побродят кругом, уйдут, через некоторое время придет другая партия. Или те же? Как на дежурстве.

Когда за ними пришли, Сергей уже мог двигаться.

Поднимали в дыру на веревке, пропущенной подмышки. Сергей повис в обвязке мешком. Илья сам чуть не задохнулся, пока тащили наверх.

Отупевшая с недосыпа голова, отказывалась соображать. Когда выдернули на свет, он долго стоял с закрытыми глазами, потом завязал голову остатками ряднины и пошел, куда повели. На казнь? Неприятно конечно, но сопротивляться он уже не мог. Убьют? Да и хрен с ним! Лишь бы все как-то кончилось.

Мимо деревянных, безглазых бастионов, мимо прянично-щепочных домиков, мимо лесопилки. На пути попадались люди. Отворачивались. Редко кто провожал процессию малозаинтересованным взглядом: не меня, и ладно.

Их привели на берег. Между двух деревянных опор был закреплен толстый рельс. К нему цеплялась довольно вместительная люлька. Рельс уходил вниз. Его дальний конец крепился на противоположном пологом берегу между такими же опорами. От люльки тянулся еще один канат поменьше — тащить обратно. При наличии стремительного течения, людоедов в речке и полного отсутствии мостов, сия конструкция являлась единственной связующей Крюковку с большим миром нитью.

Не замедлил явить себя и переносной подиум с троном. По тому, что в руках Совы уже не было страшного крюка, по тому, как он держался, стало ясно — победил. Легитимирован, возможно, даже прошел инаугурацию. За спинкой трона стояли амбалы в татуировках. Еще четверо собирали в бухту веревку-поводок, протянувшуюся от днища люльки. И больше ни души.

Их в полном молчании подвели к ковчегу. Сергея под руки втащили в тесную коробку и бросили в угол. На прощание он оглянулся в сторону бывшего подельника. Илья тоже кинул косой взгляд. Сова сидел чугунно. Памятник самому себе. Ни слова, ни жеста; кажется, даже не мигал. Хотя, может, тут именно так принято, отправлять людей на верную смерть. Но после всех испытаний Илья уже не воспринимал перспективу, оказаться в дикой сельве, как летальный исход. Выжил среди людей, среди дикой природы подавно выживет. Там по крайней мере агрессия объяснима, понятна и ожидаема. Песчаный крокодил не станет прикидываться другом, чтобы половчее продать тебя своим собратьям, и мучить на потеху не будет. Просто сожрет.

Илья больше не оглядывался. Шагнул в деревянный шаткий короб и ухватился за поручень. За его спиной хлопнула дверь, прогремел засов. Все в полном молчании. Так и не разродился Сова на прощание словом. Миг, и канатная дорога заработала.

Петля легко скользила по натертому жиром рельсу, но люльку придерживали тросом, иначе она могла со страшной скоростью вылететь на тот берег, никакой стопор не удержит.

Глаза быстро привыкли к щелястому полумраку. И тут Илья решил, что опять мерещится. В углу над распростертым телом Сергея склонился Руслан. Илья даже глаза начал протирать, прогоняя морок. Но парень не растворился, наоборот, кивнул головой в знак приветствия.

— Ты как сюда попал?

— Ночью пролез и сидел, вас дожидался, — покладисто сообщил Руслан.

— Внизу тебя могут схватить! — Илья заволновался. Казалось, они уже никогда не встретятся со странным парнем, к которому, несмотря на все непонятки, успел привыкнуть и проникнуться симпатией. — Не доезжая до опор можно спрыгнуть. Там невысоко. Если повезет, у тебя будет возможность уйти, убежать, спрятаться.

— Не волнуйся. Там нас будет встречать стража, которую отправили с осужденными из Алмазовки и Игнатовки. Они не знают, сколько крюковцев пойдет по этапу. Трое — так трое. Никто не спросит. Только, пожалуй… — Руслан замялся. — Не стоит называть наших настоящих имен. От Китайской горки они могут сообщить в город, тогда нас вернут.

— Откуда ты все знаешь?

— Ходил, слушал, — скромно потупился Руслан.

Илья только сейчас сообразил, что парень собрался с ними в сельву. Добровольно. Вон даже просит не волноваться, возьмут, мол, его, ни куда не денутся.

К концу их короткого путешествия, Сергей пришел в себя окончательно. Руслан привалил его спиной к дощатой стенке, достал из складок балахона скляницу с темным раствором, обтер лицо друга тряпочкой. Сергей сразу порозовел. Глаза ожили, Илье даже показалось, прищурились в усмешке. Нет. Наверное, отек так преобразил господина Углова. Не мог он смеяться, глядя на крюковский берег, на бывшего друга, восседающего на троне, на подгнившие деревянные терема, вообще на тех, кто остается, в то время как он — вырвался.

Процедура приемки новой партии осужденных прошла споро и без лишних формальностей. Илья напрасно присматривался к стражникам — Мураша среди них не было. Да и зачем бы отправлять в дальнее опасное путешествие бессменного стража римского колодца, благонадежность которого гарантировала надломленная китайская статуэтка.

— Иван, — отрекомендовался Сергей.

— Петр — следом за ним Руслан.

Илье ничего не оставалось, как представиться Сидором.

— Фамилия?

— Мы — крюковские, нам не положено, — ответил за всех Углов.

— Мне фамилии в книжку писать, велено, — повысил голос высокий задастый стражник, похоже, командир.

— Пиши: братья Пантелеевы.

— За что в отряды? — он действительно достал из кармана нечто вроде записной книжки, сшитой из маленьких листиков папира.

— Так ни за что, начальник! — только вот Сергей лежал на дне люльки, белый как те странички, а уже паясничает. Но стражник подвоха не почуял, куда ему!

— Говори, за что в отряды определили? Иначе загоним обратно в коробку вашу и пусть тянут назад. У нас — договор.

— Не кипишись, начальник. Такое дело: старый Крюк в воду упал, а мы рядом были, да спасти не успели. Так уже его уговаривали, палку совали, чтобы уцепился. Утоп пахан. А нас обчество за оплошность приговорило. Конечно, если бы мы его туда сами толкнули — никаких отрядов. За мокруху — смерть на месте. А так…

Стражник поменялся в лице. Он уже ничего не карябал в своей книжечке, весь внимание, слушал разглагольствования Сергея. Да и остальные служивые, которым процедура знакомства с самого начала была откровенно до фонаря, подтянулись ближе.

— У вас там, что теперя, революция? — подал голос один.

— Это у вас в Алмазовке, чуть что — кипеш. У нас — порядок. Старый Крюк еще при жизни себе заместителя назначил. Сейчас он правит.

— Ага, ага, — задумчиво подтвердил командир охраны. — Вы, значит, вместе с заместителем старика в речку кунали?

— За что, начальник?! — Сергей только рубаху на груди не рванул. И рванул бы, но таковой просто не имелось.

— Пишу: Иванов, Петров, Сидоров. Пойдет?

— Ага, — Сергей, наконец, выдохся. Лицо опять стало серым, на лбу выступили крупные капли пота. Руслан тут же оказался рядом, подставил плечо.

Как ни слаб был сам Илья, но подошел к Углову с другой стороны. Вдвоем им удалось дотащить друга до ближайшего песчаного бархана. С седловины открылась сюрреалистическая картина. Между ровными серыми холмиками лежали человек пятнадцать. Вокруг них прохаживалась охрана. При появлении, отряженного за пополнением конвоя, этапников начали поднимать на ноги. Сначала ставили на колени и только потом развязывали руки. Далеко не все легко принимали вертикальное положение. Трое или четверо — в такой свалке не сразу разберешь — вообще не смогли подняться.

Стражники сильно-то не усердствовали. Не заметно среди них было сверхположенного рвения; тех, которые не могли встать, распутывали прямо на земле. Помогать друг другу предоставили самим этапникам. Так что и самые слабые, в конце концов, заняли место в шеренге. Теперь их связывали гуськом. Ладно, хоть не за шею, подумал Илья.

Руслан наотрез отказался расстаться с Сергеем. На него прикрикнули. Парень заупрямился. Кто-то из стражников гнусно посетовал: не могли на месте добить, теперь грех на душу брать. Илья обернулся глянуть, кто это в городе Дите заговорил о грехе? Но быстро сообразил: охрана набиралась поровну из каждого района, исключая Крюковку, разумеется. Для игнатовца в отличие от жителя Алмазовки поминание греха было вполне допустимым, обыденным, проходным. ДОМА, например, поминали в разговоре черта, совершенно не подразумевая под словом конкретного носителя мирового зла.

С Сергеем было неладно. Конвой собрался в кружок, посовещаться. Не исключено, они имели полномочия, в случае отказа или невозможности самостоятельного передвижения этапника, бросить его или отправить обратно. Если бросят… а не мастырку ли ладит г-н Углов? Однако на притворство состояние Сергея походили, как настоящая сметь — на опереточный эпизод, когда застреленный с грохотом падает на подмостки, а потом еще полчаса поет заключительную арию.

Когда стража, решив свои дела, поворотилась к зекам, Руслан уже успел взвалить Сергея на плечи, обвязать себя и его веревкой и последним встать в строй.

Главный рявкнул:

— Далеко ль дотащишь? До первого бархана?

Но ему возразил конвоир ростом поменьше, однако, силой на вид поматерее:

— До китайцев донесет, а там видно будет.

За узкой ложбинкой поднимался высокий песчаный холм. По мощеной камнем дорожке, их вывели на гребень. Сверху открылась монотонная равнина, посеченная сыпучими закосками. Твердая земля между ними походила на подметенный пол. Все остальное пространство — волнистый песок.

— Идти строем, по сторонам не шарахаться. Кто новенькие — не знают: тут крокодилы появились. Если песок шевелится, замри и заори одновременно. Остальным — слушать. Если я прикажу — все встали, и не дыши! Есть, которые, крокодила видели?

— Есть, — хрипло отозвался Руслан.

— Скидай ношу. Первым пойдешь.

— С ним пойду.

— Скидай, кому сказано!

— С ним пойду, — Руслан плевать хотел на приказы.

— А и ляд с тобой. Но если будешь тормозить команду, получишь плетей.

Начальник конвоя вытащил из-за пояса смешную плеточку. Руслана, с повисшим на плечах Сергеем, развязали и перевели во главу колонны. Марш-бросок, наконец, пошел. С бархана спустились по каменной тропе, дальше начиналась целина. На песочек, однако, ступать категорически не рекомендовалось. Между барханами, — Илья не сразу разглядел, — пунктиром вилась тропка, кривая как невероятно усложненный знак бесконечности.

Руслан размеренно шагал впереди. Опасения стражи не оправдались. Тем не менее начальник помахивал плеткой наголо. Не дождешься, — мстительно подумал Илья, Руслик еще и тебя на закорки подсадит.

Подумал и осекся. Странный парень неспроста предложил назваться чужими именами. На них идет охота. Старый Крюк тоже самое объявил в последнем (предпоследнем) слове. Очень может быть, и приметы их охране назвали. Тогда надо быть последним дураком, чтобы не выделить их троих из толпы и не связать с ориентировкой.

Опять же, что в Алмазовке было известно про Руслана? Ну, ходит парень тенью за Сергеем. В Игнатовке, наоборот, именно он интересовал Доброго Пастыря.

Песчаная равнина тем временем поглотила отряд, растворила его в себе и сейчас несла как волна щепку. Накат — откат. Только прошли у этого заметного бархана, и уже вернулись к его поддутому, готовому вот-вот обвалиться, гребню с другой стороны. Немного ровной прямой дороги, и опять в обход, чтобы в следующий виток вернуться к тому же бархану с тыла. Так они до смерти будут вилять и никуда, никогда не придут!

Короткий крик впереди остановил разве что Илью, да еще двоих. Остальные продолжали двигаться как сомнамбулы. Еще крик матюгом. Кажется, со второго раза дошло до всех.

Шеренга замерла, только головами крутили. Тишину нарушал лишь свист ветра, да шорох песчинок. Впереди опять заматерились. Теперь — адресно. Начальник конвоя напустился на Руслана. Но его вопли заглушил грохот — с вершины бархана оборвался, готовый рухнуть надув. До него не дошли шагов пятьдесят. Подойди колонна ближе, всех бы накрыло многотонной массой.

Они ждали, пока остановятся последние струйки песка. Начальник караула и Руслан о чем-то тихо пререкались. Начальник требовал, парень отрицательно мотал головой. Остальные стояли, как велено. Наконец передовые договорились, и караван потащился прямо через песок.

Вот тут-то Илья и вспомнил, что совсем он не молодой да прыткий. Не мальчишка, готовый с одинаковой резвостью бегать по ровному, по хлюпкому и по рыхлому, — до колен провалиться, — песочку. Уже через несколько шагов пот залил глаза. Пришлось навялить остатки рубашки еще ниже. Так хоть глаза не заливало. Каждый шаг давался невероятным напряжением.

Этап остановился только раз, когда упали сразу двое. По цепочке передали головным, те притормозили. Одного из упавших подхватил худой, высокий, заросший седой щетиной мужик. Ломая строй, они пошли рядом, в обнимку. Второй рухнул рядом с Ильей. Ругаясь всеми известными ругательствами, Донкович наклонился, взял человека за руку и с натугой стал поднимать. Чуть не упал рядом, но тот выпрямился и пошел, едва переставляя ноги.

Зыбучая каторга кончилась, когда силы были на пределе. Человек, которого Илья волок, дальше зашагал сам. Опять под ноги побежала извилистая, как самая жизнь в городе Дите и его окрестностях, стежка.

Казалось, прошло страшно много времени, а они не продвинулись и до половины пути, когда тропка пошла на подъем. От усталости и голода сильно кружилась голова. Илья даже не сразу заметил, что ступает не по метеной ветрами земле, и не по предательскому песку, а по широкой каменной дороге, с ровно пригнанными булыгами. Отряд полз на гребень очередного холма.

Китайская горка оказалась природной возвышенностью. С высотки открылись: зеленая долина с плосковерхой горой, замкнутая в переплетение сиреневых каналов; приземистые домики, излучина реки и кусочек залитых водой полей. Над всем парила невесомая дымка.

Передохнув минут пять на вершине, стражники погнали людей дальше и остановили только у первого канала. Каменные столбики с той и с другой стороны свидетельствовали о существовании когда-то в этом месте моста. Но перемычка отсутствовала. Неужели станут загонять в воду? Тогда, отряды — миф. А приговоренным вся дорога — до первой лужи. Рачительные вьетнамцы, кажется, удобряли свои поля трупами… что если г-н Алмазов с Его Преосвященством таким образом платят за поставки риса?

Умирать уже не хотелось. Первый раз за много месяцев вырвавшись на волю, — ограниченную шеренгой, веревкой и конвоем! но волю — Илья испытал вдруг прилив сил. Или это последний всплеск, эйфория перед неизбежным концом?

Не одному ему пришли в голову скверные мысли. Шеренга заволновалась. Люди закричали.

— Молчать! Стоять смирно! Кто побежит — смерть на месте! — надрывал глотку начальник конвоя. Остальные стражники шли вдоль цепи, дубинками укладывая людей на землю. Руслан уже лежал. Рядом ворочался Сергей. Лег и Илья.

Положили всех лицом в каменную дорожку. Но кусочек годного для обозрения пространства Илье все же остался. Краем глаза он увидел троих маленьких как подростки мужчин с автоматами.

— Подавай мост, — крикнул главный на ту сторону.

— Сяс подаем. Тех, кого иссют, в васей пальтии нет?

— Нет.

— Отвелнитесь.

— От, поганец, — бурчал рядом с Ильей, вынужденный подчиниться требованию хозяев, стражник. — Сволочи, окопались тут, еще и командуют. Показал бы я им…

— Покажешь, — отозвался другой. Ща переправимся, и пойдешь под дулом как приговоренный. У них тут без разбора.

— А если откажусь?

— Поля видал? Там знаешь, сколько удобрения лежит, которое тоже не хотело приказов слушать? Говорят, на таких полях рис в человеческий рост поднимается.

— Больше слушай, — оставил за собой последнее слово недовольный. Но, ясно: бунтовать против местных порядков поопасится.

Когда отряд подняли на ноги, два выложенных камнями бережка, соединяла металлическая плита. Она выходила из паза на том берегу и перекидывалась на этот в нахлест.

На мостик выпускали по трое, четверо. Металл гудел и пружинил. Илья разглядел в ямке у самой переправы хитрое устройство с системой шестерен. Его приводило в действие колесо наподобие штурвала. Сейчас они пройдут, и переправа опять задвинется на свое место.

От бережка их погнали бегом. Илья, задыхаясь и хватая ртом воздух, все же сумел удивиться: Руслан так и нес Сергея на плече. Погнали еще быстрее. Теперь Донковичу пришлось хватать за руку и тащить своего соседа по веревке. Если упадет, кто знает, как на это отреагируют мелкие хозяева здешних мест?

Их остановили на вылизанном, мощеном пятачке у подножья горы. Люди часто дышали, половина тут же села. Руслан упал как подкошенный. Лицо заливал потом. Ртом парень хватал воздух.

Наконец-то им дали отдохнуть. Час, наверное, попадавших на камни зеков никто не трогал. Стража уселась неподалеку. Часовые хозяев стояли с трех сторон, держа втоматы наизготовку.

Отдышавшись и отвалявшись, приговоренные мало помалу начали шевелиться. Только четверо не двигались. Илья пощупал пульс ближнему: сердце частило с перебоями. Но он глубоко и ровно дышал. Отлежится денек-другой, подкормится, глядишь, потопает дальше как все. Остальных смотреть не стал — недовольно забурчали охранники.

— Якорь в корень! — заковыристо выругался тощий спутник в седой щетине. — Кормить-то собираетесь?

— Ага. Щас попаритесь еще маленько, а потом вам разносолов вынесут, — огрызнулся ближний конвоир.

Крюковчане, — по извлечении Ильи и Сергея из поруба, — завтраком не озаботились, но хоть дали вволю напиться. Правда, по дороге та вода трижды успела выйти потом.

— Дайте воды! — потребовал Донкович больше для ослабленных спутников нежели для себя. Сам еще кое-как терпел.

— Молчать! Кто еще слово скажет, так и знайте, останетесь на энтой горке, бороться за урожай, — отозвался начальник стражи. Вьетнамцы тоже зачирикали между собой. Но как оказалось, совсем по другому поводу. К ним подходили новые люди.

Первым неспешно шагал худой, низкорослый старик в длинной белой рубахе из папира и соломенной шляпе конусом. Наличие обязательного для городского руководства одеяния из замечательного местного материала, натолкнуло Илью на мысль что перед ними сам Вонг Ли.

Осужденных быстро построили в ряд. Веревки укоротили на столько, что этапники сдвинулись плечом к плечу. Сергей, пошатываясь, утвердился возле Руслана. Но его сильно перекособочило. Левый глаз и половина лица замотаны рваной тряпкой, от чего Углов приобрел жалкий и совершенно неузнаваемый вид. Не Серега Шрам — Ванька-маляр с похмелья: старый, забитый — убогий.

— Фамилия? — начальник этапа и Вонг Ли остановились перед Сергеем.

— Петров.

— Дальше?

Руслан отозвался. Пошли вдоль строя. Илья ответил, как договорились, и его благополучно миновали пристальные глаза важного вьетнамца. Тот по долгу задерживался возле некоторых приговоренных, рассматривал.

По причине малочисленности отряда, перекличка вскоре закончилась. Вонг Ли чирикнул своим, развернулся и ушел, потеряв к этапу всякий интерес. Людей же построили друг другу в затылок и погнали вперед, в обход горки.

Гнали почти бегом, так что любоваться окрестностями было некогда. Дыхание начало сбиваться, сосед все больше припадал на плечо Ильи и спотыкался. Когда последовал приказ остановиться, Донкович сообразил: за поворотом очередная переправа.

Хозяева ладили мост. Отрядники топтались на месте, озирались. Но постепенно все головы повернулись в сторону низенького, глинобитного заборчика, за которым стояли… Дети!!!

Трое маленьких загорелых малышей в конических шляпах с интересом глазели на оборванную толпу. Один, похожий на девочку, тыкал, или тыкала, в их сторону пальцем, мальчик чуть повыше ростом что-то важно ей объяснял. На руках у самого маленького копошилась крыска. Длинная, похожая на хоботок выхухоли, мордочка щекотала ему щеку. Ребенок отводил ее ручонкой, но любвеобильная крыска опять добиралась до гладкой детской щечки и начинала свою игру.

Илья внезапно заплакал. Внутри сдавило. Слезы покатились сами. Он только старался не вздрагивать: заметят — будут смеяться. В его сегодняшний день врезался кусочек обычного, человеческого мира. Слезы явились осознанием, навсегда утраченной нормальности бытия.

Когда он справился с собой, детей уже прогнали, — или они сами ушли, наглядевшись на страшных чужих, — а этап повели к мостику.

Сергеи, между прочим, лихо шкандыбал впереди, припадая на внезапно укоротившуюся ногу. Ни дать, ни взять: на деревяшке ступает. Руслан скрючился. Со спины — пожилой мужик. И для Ильи пришло время задуматься над собственной внешностью. Получалось, раз до сих пор никто не заподозрил в нем, объявленного в розыск преступника, суетиться не стоит. Сколько он не брился? Дней десять. Не щетина уже — настоящая неопрятная, забирающаяся в подглазья борода. Волосы на голове страшно отрасли. В зеркало, конечно, не смотрелся с цивилизованных времен, но, что по вискам пролегли густо седые пряди, не мог не заметить. Да и высох как палка. Помесь пустынника с абреком. По одежде тем более не сориентируешься. Из своей, не осталось ничего. Куртку конфисковали еще в Алмазовке, штаны в Игнатовке. Рубашка в виде, неузнаваемо грязной тряпки, намотана на голову по самые глаза.

Оказалось, не просто переправа — они остановились у дальнего рубежа вьетнамских земель. Впереди маячили приметные столбики пограничья. Колонну опять построили, и, непонятно откуда вынырнувший, Вонг Ли во второй раз пристально осмотрел ЗК. Теперь он по долгу стоял возле каждого. Пытал взглядом. Только Руслана миновал, как того и не было. В жутко располосованную и еще жутче измазанную кровью, физиономию Сергея, раскосый ворон здешних мест вглядывался не долго, пошел дальше.

Миновало, с облегчением подумал Илья и тут же напрягся. Его-то, дурня друголюбивого, еще не просвечивали; задергался, было, но потом враз обмяк, и чуть было ни сел на землю. Стоит ли суетиться? В Аду-то? И замер, тупо глядя перед собой.

Из колонны, между тем, выдернули двоих. Третьим оказался обессилевший сосед Ильи. Вонг Ли молча ткнул пальцем человеку в грудь. Двое малорослых подручных тут же кинулись его развязывать. Ну, это надо, так обознаться! Илья достаточно успел рассмотреть соседа. Он не походил ни на кого из их троицы: узкий в кости, белесый, по всему видно — снулый. И пошел спокойно. Только в самом начале ворохнулся, как со сна.

Очередь, наконец, дошла до Ильи.

Сам себе набоялся, или Вонг Ли, действительно, обладал каким-то сверхчувствием? Илья ощущал его взгляд как игольчатый щуп. Тыкает такой в вольно лежащую солому, и вдруг находит в ней живое и упругое. Из-под вороха сухих былинок тут же визг или стон: выдал таки себя захоронник!

Не мудрствуя лукаво, Илья выпялился вьетнамцу за спину, туда, где малой группкой стояли уже отобранные. А они и не стояли вовсе: вяло, как в замедленной съемке стаскивали с себя одежду. Один полностью заголился, второй — почти. Только последний озирался. В глазах тлел испуг. Спросил что-то у конвоира. Тот не ответил. Опять спросил. Получил прикладом по ребрам, и упал.

А старик в мягком снежно белом папире прошел от Ильи к следующему приговоренному.

В итоге, увели четверых. Осталось девять этапа и девять же стражи. На прощание, когда мостик уже выдвинули, и команда готова была ступить на шаткую, дробно колотящую о каменный край полосу металла, Вонг Ли изволил прочирикать напутствие. Один из сопровождающих перевел:

— Васи товалиси остались по уговолу. Такой уговол. Они будут лаботати на насих полях. Остальных мы отпускаем. Зяль, сто следи вас нету тех, кого иссют. Они бы тозе осталися на насих полях. В отлядах вы все умлете, а они могли бы зить.

Не хитрая, в общем-то, хитрость. Вдруг, какой дурак соблазниться даровой едой и милым вьетнамским приютом. Чем в отряды, мол, лучше на «наших полях», а уж в качестве кого — там посмотрим.

Мостик начал втягиваться. Как только последний человек соступил на дикий берег, вьетнамцы принялись за работу. Не успела колонна отойти десяти шагов — уже никакой переправы. Хозяева обитаемого полустанка на пути в вечность не стали задерживаться, сразу покинули берег. Им не интересно. Они таких видели, перевидели. И что характерно, дорожка шла всегда в одну сторону. Обратно — ни-ни. То есть: стража обратно, конечно, возвращается. Но, во-первых: они идут сплавом по воде. Во-вторых: опять же, не все. Дорога уж очень трудна и опасна…

Восемнадцать человек вышло с Китайской горки, и не известно, сколько дойдет, а сколько ляжет в придорожных канавах, или что там впереди, по обочинам?

На вымощенном камнями квадрате дожидался последний привет цивилизации: рядком лежали заплечные мешки. Девять в одном ряду, девять в другом. Стражники споро разобрали свои котомки. Как только они экипировались, командир приказал лишенцам разбирать свои.

Никто не торопился. Лядаще подошли, потоптались, растаскивать мешки начали только после второго окрика.

Первым делом Илья охлопал свой сидор. Внутри пересыпалось мелкими зернышками, но главное — булькало. Не глядя на охрану, — одобрят, не одобрят, — Донкович развязал горловину мешка и вытащил объемистую флягу. Никакая угроза не удержала бы: припал к горлышку и единым духом высосал половину воды. По вискам сразу потекло. Только завернув крышку, он посмотрел по сторонам. Остальные делали то же самое. Только трое сидели неподвижно. Еще крепкие, но уже видно — беспамятные. Такие будут ждать приказа, только после начнут действовать. Начальник караула не торопился. Он сам припал к фляжке. Илья отыскал товарищей. Они так и держались во главе колонны. Руслан выпрямился, расправил плечи; мешок пристроен, сам выглядывает в наступающих сумерках дорогу. Сергей, попив, плеснул воды в ладонь и начал сдирать с лица запекшуюся корку крови и грязи. Тряпка, которой завязывал голову, пошла в ход вместо мочала. Начальник конвоя посунулся крикнуть, чтобы не тратил воду, но встретился с прозрачным Угловским взглядом и мгновенно заглох, будто захлебнулся собственным матом.

— Ты-ы-ы!

— Никак узнал? — не без издевки поинтересовался Сергей.

— Я вьетнамцев кликну, — давясь шепотом, главный конвоир полез за пазуху.

— Зови, — покивал Углов. — Да не забудь рассказать, как от самой Крюковки меня провожал. А что сейчас вскинулся — так поругались, кому верх держать.

Сергей и дальше бы продолжал, но рука начальника как заползла, так же и выползла из-за пазухи, и теперь бессильно повисла. Конвой собрался вокруг своего лидера. Из-за поясов вытащили плети, двое стянули с плеч арбалетики, уже натягивают. Но и приговоренные сгрудились. Только трое снулых неподвижно сидели в стороне.

Назревало нешуточное противостояние. С одной стороны — вооруженные сытые, хоть и усталые, но на многое еще способные бойцы. С другой — крепко помученные, голодные, вымотанные дорогой до сухого звона, смертники. Кто сломается и побежит? Те, кому прямая дорожка из одного круга Ада в другой, куда более страшный. Или те, кому обещано возвращение, кто собирается пройти сельву, прикрываясь приговоренными как живым щитом; кто рассчитывает на богатые поноски, что, с риском, конечно, но тащат от расположения отрядов. А в поносках: папир, кора шоколадного дерева, лечебные травы, орехи, корневища в виде человечков, что дают легкость обитания и наслаждение, долгое как сон.

Сергей, не обращая внимания на арбалетчиков, вышел на середину; руки сложены в замок на груди; ноги попирают твердь — скала, в которую когда-то ударила молния. Но что камню до слабого небесного огня!

За то время, пока он выходил и утверждался, поуспокоилось. Смертники чуть отступили. Конвой — тоже. Арбалеты развернулись болтами в землю.

— Нам вместе идти? — спросил Углов и сам ответил: — Вместе. Дорога, я слышал, тяжелая. Не резон с самого начала друг дружку задирать. Кирюха, тебе ведь с головы платят? Сколько голов доставил до места, такой хабар получил. Приведешь двоих — за двоих и плата. Нет?

— Ну, так, — нехотя откликнулся начальник караула, оказавшийся Кирюхой.

— Значит, зря за пукалки свои не хватайтесь. Один арбалет передадите нам. Так спокойнее будет.

— Не положено, — тявкнул Кирюха.

— Тогда пойдем отдельно. Вы сами по себе, мы — сам. А уж кто дойдет…

— Ты не имеешь права тут командовать.

— Права будешь в Алмазовке качать перед Иосафатом да Ивашкой-отморозком. Здесь сельва.

Кирюха-начальник дернулся, рука опять поползла за пазуху, но обмякла, так и не явив заветный предмет. Что там? Пистолет, переговорное устройство, платочек — сопли утереть?

Слегка запаниковавший в самом начале Илья, успокоился, как только стало понятно, куда кривая вывезет. Интересно, что у начальника припасено? За обдумыванием этого вопроса он не заметил, как кончилась перепалка.

Таким образом, был установлен status qo ante bellum. Один из лучников, в качестве подтверждения благих намерений, передал таки свое оружие Сергею, а тот, в свою очередь — худому мужику в седой щетине:

— Пользоваться умеешь?

— Не велика наука, якорь в корень.

Совсем уже засиреневело. Воздух, наполненный тяжкими испарениями, запахом близких полей, человеческого тела, дымка, ружейной смазки, стал прохладным и тяжелым. Илье хотелось только одного: упасть на все еще теплые гладкие камни и уснуть до утра. Кто-то уже сел, кто-то примеривался, но встрял Кирюха:

— Всем встать! Уходим!

Из стана вертухаев ответили охами, причитаниями и, наконец, отказом. Сергей тоже не торопился исполнять.

— Если не уйдем за край поля, с китайского берега начнут стрелять. У них такие правила, — мирно пояснил широкоплечий стражник, помощник Кирюхи.

Глупый народишко опять недовольно загомонил, но теперь уже подал голос Углов:

— Подъем! Кто остается, сам будет разбираться с китайцами. Илья, иди сюда. С нами пойдешь. А ты, — в сторону новоявленного арбалетчика, — замыкающим.

— Тебя как зовут? — спросил тот, не двигаясь с места.

— Сергей. Серега Шрам. Слышал?

— Нет. А меня — Александром Федоровичем, — встал и пошел в хвост жидкой колонны.

Сначала они довольно резво топали по каменной дорожке. Но уже минут через двадцать эта халява кончилась — перетекла в пружинистую наподобие гати тропу, петляющую среди невысоких зарослей густого мягкого кустарника. Никто, не решался ступать мимо дороги. Как остальные неизвестно, а Илья еще помнил остережение Руслана на крюковском зеленом бережке. Вполне возможно, что и тут оступишься, глядь, а ножек то и нет, одни косточки белеют.

Пока кое-как осваивались с новыми условиям передвижения, навалилась настоящая ночь. Небо заволокло сизыми, рваными облаками. В просветах изредка подмигивало. Звезды? Илья не присматривался, не до того было. Люди шли плотно. Зазеваешься, тут же налетит кто-нибудь сзади, и не дай Бог упасть. Травка уже ждет. Потом над дальним краем земли выплыл мутный, тускло светящийся круг. Идти стало еще тяжелее. Случись сейчас откуда нападение, все ляжем, подумал Илья и пошел очень медленно. Черт с ними, пусть отрываются. Дальше леса не уйдут. Тропку он ногами кое-как нащупает, а там и встретимся.

Сзади поначалу напирали. Сосед бормотал неразборчиво, но напористо. Илью оно не подстегнуло. Он сосредоточился на тропе. Даже голод, который мучил в течение всего бесконечного дня, отступил. Есть, конечно, хотелось, но не так навязчиво. А главное — впереди замреял призрак некоторой определенности: дойдут, сядут, поедят… возможно. Не поедят, так хоть воды напьются и — спать, без постоянного страха, что тебя поймают, без собственного тихого ужаса перед следующим мгновением жизни. Костер, само собой, разожгут, оставят дежурных… Кого угодно, только не его! Он уснет как мертвый. Мертвым сном. Умрет на время!

Мысль, что дежурить все-таки придется, отравила предвкушение отдыха, зато притупилось чувство времени. Что шли часа два, Илья сообразил только, когда впереди загомонили. Препятствие? Оказалось, стоянка. Отставшие подтягивались, кто пришел первым, уже прилегли. Только Руслан ходил, подбирая что-то в траве. Илья присмотрелся. Парень собирал плоские лепешечки и сваливал их в кучу.

Только ведь божился: приду, упаду, не поднимите. А, — от же, бис! — вместе с непонятным парнем полез в предательские травокустики, собирать старые засохшие плоды. В них пересыпалось. Мак что ли? Когда образовалась горка, Руслан пошел к Сергею:

— Нужен огонь. У тебя есть?

Сергей начал с трудом, со стоном даже, подниматься.

— Кирилл! Ты где, начальник?

— Что орешь?

— Огня дай.

— Не дам.

— Я сам добуду, но твоих стражников к костру не пущу.

— Приговоренным огонь не полагается!

— Я тебе уже объяснял, где права будешь качать. Давай кресало.

Илья оторопел, когда Кирюха вытащил из-за пазухи его «Зиппо». Но не отдал зажигалку, сам пошел к сложенным конусом сыпучим коробочкам и, и не особо приглядываясь, что там навалено, собрался поджигать. Руслан предупредил:

— Будет взрыв.

Начальник отдернул руку. Зажигалка исчезла в широкой ладони:

— Ты чего тут накидал?

— Травяных ежей.

— Шрам, он у тебя припадочный? Все ж взлетим.

— Ты ему, главное, зажигалку отдай. Он разберется.

— Нет.

— Кирюха! — в голосе Углова появились низкие рычащие обертоны, — Опять закипешился?

Пока паханы разбирались, Руслан рвал траву. Илья, дабы не втянули в назревающую потасовку, присоединился. Показалось еще чуть-чуть и в темноте пойдет рукопашная. Кто против кого — не важно. Целым останется только тот, кто вовремя успеет отползти от смертельного, психотического заряда, по крупицам набирающего силу в центре человеческого круга.

На этот раз перепалку остановили стражники. Кто-то из них наполз на Кирюху и стал выковыривать у того из-за пазухи, спрятанную уже зажигалку.

— Да я тебя… Я в управе….

— Там и разберемся. Я тут подыхать в темноте вместе с тобой не намерен. Они че, не люди? Тоже, поди, боятся. А ты за власть свою трясешься. Тьфу!

Так или иначе, но зажигалка оказалась в руках Руслана. С массой предосторожностей он сначала поджог сухую былинку, потом поднес ее тлеющий кончик к плоской коробочке, установленной на ворохе травы.

Фейерверк получился неожиданный и нарядный. Засиявшая разноцветными искорками коробочка, начала подскакивать на месте, при каждом падении, пробивая в травяной куче лунку. Сама трава не горела, а фантастично светилась. Сразу четко отграничился круг видимости. Люди поползли к его центру. От костерка к тому же исходил легкий как от газовой горелки жар.

Вся команда, наконец, угнездилась у костра. Не настоящего, конечно: со всполохами, с потрескиванием, со вкусным дровяным дымком, и все же — костра. Люди потянули из мешков фляжки с водой. Некоторые доставали крупу. Патлатый рыжий парень, — борода веником, лицо в крупных конопухах, — запихнул в рот целую пригоршню риса.

Есть захотелось так, что Илья испугался: сейчас потеряет сознание. Он лихорадочно растянул завязки сидора, одним гребком зацепил пригоршню риса и, стараясь не уронить ни зернышка, понес ко рту.

На зубах похрустывало. Но зерна быстро разбухали, становились мучнистыми, клейкими и сами проваливались в желудок. Первую пригоршню он съел, почти не разжевывая, на второй — притормозил, начал катать по языку сладкие, мягкие горошины риса. Аж, глаза закрыл.

Когда Донкович посмотрел по сторонам, почти все спали. У костра остались только: Руслан в своей любимой позе — руки на коленях, подбородок на руках; Сергей устало ссутулившийся — вот-вот упадет; да Александр Федорович с казанком в руках. Видимо, только подошел. Сергей смотрел безразлично, а вот Руслан отрицательно кивнул: нет мол, ничего из твоей затеи не получится. Тот, однако, не уходит. Илья бы упал сейчас и уснул, как мечталось, но стало интересно, прополз полтора метра и устроился у самого огня.

— Водички бы согреть? — проговорил АФ в пространство.

— Зачем? — откликнулся Сергей и прикрыл глаза.

— У меня заварка есть — чай сварганим. Все равно сидеть часа три, не меньше. Раньше они, — АФ очертил рукой лежащих вповалку стражников и приговоренных, — не поднимутся. Притомился народ.

Под заваркой в городе Дите подразумевалась кора шоколадного дерева. Но таковой в слободах по обе стороны речки Алмазки и на ее середине, в Крюковке, было очень мало. Ценилась она чрезвычайно. Но и той малой толики, что удавалось купить состоятельным горожанам хватало на долго. Крупиночка в четверть спичечной головки насыщала целый котел воды и вкусом и цветом. Причем, вкусовой спектр распространялся от легкого аромата китайской розы, до насыщенного, пряно тропического. Разумеется, жители всех трех кварталов неустанно искали замену драгоценному продукту. И сравнительно недавно нашли. Ею оказалась бледная водоросль, обитающая у самой решетки. Не всякий раз, но удавалась унести хоть немного прозрачных, круглых стеблей, что стелились по дну. У берега они почему-то не росли. Потом стебли сушили, коптили в холодном дыму и, измельчив, пускали в дело. Конечный продукт был далек от идеала, но и он шел на меновых рынках нарасхват.

— Водоросли? — вяло поинтересовался Сергей. Спит человек, не до чая ему. Но Илья заметил приоткрывшийся глаз. Кот, следящий за глупой мышкой. Хоть и знает старый хитрец, что мышка деревянная, а все равно, интересно.

— Настоящий.

Сергей Анатольевич, разом проснувшись, вскинулся:

— Руслик, как посудину на костер пристроить?

— Не получится. Но можно и так вскипятить. Вам же кипяток нужен? — спросил, будто сам не понимает.

— Давай, родной, давай. Нужен, конечно. Сейчас чайку сообразим, и будешь спать. Я сам за костром послежу.

Поставив котелок на землю, Руслан ушел в темноту, туда где кучкой лежали плоды травяного ежа. Вернулся, неся в ладони, один очень маленький, сплюснутый шарик и положил его на поверхность воды. Тот поплыл как легкая лодочка. К ежику прикоснулась тлеющая травинка. Вспышка. Шарик погас, а вода в котелке некоторое время еще продолжала бурлить. Когда разбегающиеся во все стороны пузыри полопались, превратились в пар, Руслан выкатил, обгоревший плод, и аккуратно кинул в жерло костра.

Александр Федорович достал из-за пазухи махонький конвертик из твердого папира. На белой поверхности они скорее угадали, нежели разглядели два крохотных, с маковое зернышко, грана. Один он опустил в воду. Над полем поплыло облако сильнейшего тропического аромата. Теперь чаю надо было дать настояться. Котелок прикрыли тряпкой, и впервые посмотрели на Руслана. Тот как сидел, так и лег, свернувшись в позу эмбриона. Илья вздумал, было, разбудить товарища, остановил Сергей:

— Пусть спит. Мы ему оставим.

Откуда такая забота? Старый бандюган трясся над парнем как курица над цыпленком. Знай Илья Сергея меньше, или не знай вообще, счел бы парочку насквозь голубой. Однако в их взаимоотношениях тем и не пахло. Может, Руслан его внебрачный сын? Ага, и сюда они вместе подались, только в разное время и через разные колодцы. Встреча была неожиданной, но трогательной. А, может, человеку, — то есть, любому человеку, — нужна душевная привязанность? Только он, Донкович, как-то так, без нее обходился всю жизнь, и ущербности, кстати, не чувствовал. Хотя, были и друзья и жены. Средняя, например, утверждала, что он похож на Башмета. Ну да, влюбленная женщина свой идеал увидит в любом, даже весьма отдаленно напоминающем. Потом, со временем ее замечания по поводу сходства Ильи Николаевича и Юрия Абрамовича несколько поутихли, потом стали расцвечиваться критическими замечаниями. Илья по-прежнему походил на Башмета, но у того и лицо было умнее, и фигура аккуратней. Обаяние, шарм? Тут и говорить нечего! Когда жена пришла к выводу, что совсем он даже и не похож — так легкое сходство типов — брак неумолимо распадался. Остальные жены, то есть предыдущая и последующая, не отличались особой богемностью, и подобных сравнений не делали.

Чай прихлебывали по очереди. Котелок переходил из рук в руки. Когда осталось на четверть, Сергей двинул посудину поближе к огню — подогреть. Искрящийся ежик в травяном жерле, успел потускнеть. Углов двинулся на поиски топлива. Только в потьмах — не в ту сторону. Илья догнал, указал, где они лежали. Сергей осторожно нащупал верхний шарик:

— Как думаешь, в руке не взорвется?

— А черт его знает. Кидай издалека как Руслан.

— Попробую.

Углов долго метился, но, когда бросил, снаряд аккуратно лег в лунку. Сюрреалистическая конструкция засияла с новой силой.

Подскочил, задремавший Александр Федорович:

— Напугали, якорь в корень!

— Ты из какой слободы? — без обиняков начал Сергей, подсаживаясь к огню. — Нам до места еще пилить и пилить. Давай, представляйся по всем правилам.

— А не захочу?

Углов, испытующе, посмотрел человеку в глаза, дернул углом рта, поскреб пальцем щеку:

— Имеешь право. Не обижусь.

— Из Игнатовки. Пять лет там отсидел.

— На нарах парился?

— Тамошняя жизнь похуже тюрьмы, я думаю. Хотя сравнивать не могу, не сподобился, так сказать. Собор видели?

— Ага.

— Я на стройке работал. В жизни тоже строителем был. Собор в последнее время хорошо пошел. Считай, уже больше половины подняли. Я перекрытия новые придумал. Сделал чертежи, пришел к старшему легату, показал. Тот зарубил. Не по канону, говорит. Будто он в канонах разбирается! Пошел я в секретариат. Выслушали, чертежи забрали. Долгонько ответа не было. Потом мне сообщают: в соборе — не пойдет. Не положено. Зато, в другом месте сгодится. Я — к легату. В каком месте строиться будем? Он на меня глаза выпучил. Я — к секретарю. Он тоже ничего не понимает.

— Тебе новость-то кто принес, про перекрытия?

— Да, такой мозглявый, все: божечки, божечки. .

— Харитошка, — опознал Илья. Сергей кивнул.

— Этот мозглявый и чаем одарил от хозяина.

— Легату, ты про чай, конечно, не сказал.

— Еще чего! И так не жизнь, а сон муторный. Как воскрес — сразу в карантин на полгода. Тюрьма тюрьмой. Работать только заставляют. И каждый день эта каша. Так надоела! Потом допросы пошли: кто такой, да какой веры. Я им про комсомол — в молодости пришлось побывать; про партию — так и не вступил, когда заставляли. Они — про церковь. Я: нет, говорю, не пришлось. Они, давай, меня уговаривать. Чего, тебе? Каких еще доказательств? Помер на земле, возродился тут. Жить тебе придется по канону, иначе нельзя. А я так отупел к тому времени, что плюнул: какая разница в Аду-то. На все, говорю, согласен.

Мне толкуют: самый главный тест осталось пройти, после него выпустим. Загнали голого в комнатку, две свечи горят на столике, посреди кровать, в кровати женщина. Старовата, конечно, но на бабу еще похожа. Я на нее смотрю и думаю: на хрена она мне сдалась? Я и в жизни-то в настоящей не большой ходок был, а уж в Аду оно и даром не надо. Она на меня смотрит, я на нее. Так постоял, потоптался, замерз. Тут меня вытягнули обратно и отпустили в ранге младшего монаха. Отправили на строительство.

Я потом уже узнал: в кашу, все врем пока сидишь в карантине, сыплют отраву, чтобы до баб не тянуло. Многие так и живут потом. Молятся да работают, работают да молятся. Но есть и такие кто избежал. Рыжего видели, борода во все стороны? Этот в отряды попал за жену легата. Совратил бабу. Значит что? Значит, якорь в корень, не на всех действует. Вот так Сократ на каторгу и загремел, хотя в жизни человек пустой и полностью для режима безвредный.

— А ты как? — напомнил Сергей.

— По дурости. Пошел же к легату, потом к секретарю с вопросами, если новую хоромину Прелат строить собрался, так мне бы место для начала посмотреть, чертежик составить…

— Идиоты, — заключил Илья. — За такое человека на каторгу отправлять.

— Постой, — Сергей чему-то ухмылялся. — Тут, Илюха, другим пахнет. С Прелатом тебе, Александр Федорович, поговорить та так и не удалось?

— Сподобился, когда в подземелье угодил. Вытянули на допрос. Сидит худой старец, лицо черное, руки как у мумии. Секретарь все расспросил, ответы записал. Прелат, в лице не меняясь, скомандовал: в отряды. Почему, отчего, кого прогневил, так и осталось за ним. Дальше потоп случился. Нас едва успели из подземелья достать. Перегнали к самым стенам собора. Я видел, как его илом замывало. Подумал еще, вода схлынет, всем работы прибавится, может, и меня от отрядов вернут. А с другой стороны, опять: утро — молитва, день — работа, вечер — молитва. Три раза поел и спать. Раз в квартал премия: кого-нибудь на костре сожгут. Потолкаешься в толпе, на завтра — читай сначала. А как увидел нового Прелата, и вовсе расхотелось проситься — старший секретарь. Да дерганый какой-то стал. На меня глянул, и как заорет: в костер его! Надо показательное аутодафе устроить. К нему некто в черном подкатился, пошептал. Ах, говорит секретарь, жаль, что именно этого нельзя. Тогда — в отряды.

— Что из всего изложенного следует? — Илья глянул на, криво улыбающегося Сергея.

— На очистные кто идет? — спросил Углов и сам себе ответил. — Уголовный и мелко-неугодный элемент. А в отряды?

— Не понимаю.

— Политические. Статья пятьдесят восемь дробь шестьсот шестьдесят шесть.

До Ильи стало доходить. Но соглашаться он пока не торопился. Какое отношение к местной политике может иметь АФ, или Сократ, — борода веником, — умыкнувший чужую жену, или все они… Кто? Нарушители устоев? Не угодные, неудобные?

— А как быть с беспамятными? От них какой вред властям предержащим?

— Пушечное мясо, — отрезал Углов. — На лагпункте стража получает с головы. Политических может не хватить. Вот к ним в компанию и набивают зомби. Часть останется на Китайской Горке, по дороге кто-то погибнет. А город Дит не может без даров леса. Смотри как верно задумано: прекратись поставки из лесу, город останется без лекарств, древесины и пряностей, без папира в конце концов.

— А что на счет добавок в пищу скажешь? Я по себе сужу: никаких особых изменений…

— Черт его знает. Думаю, в разных слободах и отраву используют разную. Тебя ж никто в Алмазовке работать не заставлял. Ешь вволю казенной хавки, спи столько же. И все — тихо спокойно. В Игнатовкее работать надо. Там кумарному делать нечего, на молитве заснет. Чего доброго, и на сожжении уйдет в мир иной под наркозом.

— А в Крюковке?

— Никогда не слыхал. Да и зачем? Там стабильность проистекает от анархии. И от страха, конечно.

В Алмазовке когда-то жил раввин, — задумчиво продолжал Сергей, глядя на переливы света. — Потом пропал. Искали — как в воду канул. Я его спрашиваю: ты почему, рабби, тут поселился? Он мне: а где еще? Здесь я среди гоев, конечно, но ношу своего Бога в себе. Мне хотя бы это оставили. В слободе Святого Игнатия меня сначала окрестят, потом помучают, но, в конце концов, сожгут на показательном аутодафе. Там люди, конечно, работают и ведут очень упорядоченную жизнь, но упаси меня Он от такого порядка! На острове мне тоже долго жить не придется, сам понимаешь. Для крюковцев я в первую очередь жид. Хоть уверен, не все там знают, что это такое. Там меня сначала опустят, потом закопают, и только потом убьют, но так изощренно, что я долго буду помнить сам процесс. Лучше я останусь в Алмазовке, буду есть рис с… Что значит не кошерная?! Так я вам скажу: в Аду вся пища трефная. Но это не причина, чтобы менять сей ад на другой, в котором не будет вообще ничего.

Илью, наконец, сморило. Он уже засыпал, когда его буквально подбросил, выскочивший в голове вопрос:

— Постой! Как же так? Он же католический священник, а у него жену увели?!

— Ну и что? — не понял Сергей.

— Ему жены вообще не положено!

— Где не положено, мил человек? — прозрачные глаза слезились на пламя. — На земле, в той жизни? Или здесь?

Илья уронил голову и уснул уже без всяких вопросов.

Глава 7

Он так устал, что потерял способность нормально видеть. То есть зрение осталось, но какое-то коридорное: видишь только то, что впереди, непосредственно под ногами. По сторонам не то что не смотрел — не было «по сторонам». Отсутствовало в обзоре.

Травка под ногами обычная. Длинные стебельки. Никаких тебе присосок, щупальцев, зубчиков, колючек. Нормальная травочка. Почему же Руслан не дает команды остановиться? Илья подумал об этом мимоходом. Нет команды — топай. Закон!

Заканчивался двенадцатый день пути. На протяжении последней недели они спускались по бесконечному почти неощутимому тягуну. Разлившаяся до неоглядной шири река, приближалась. Воздух пропитался болотными испарениями. Запахи наплывали такие, что голова кружилась до обморока. Иногда Руслан останавливал отряд и передавал, чтобы все завязали лица до глаз. Но и глаза щипало. Пряный, похожий на духи аромат, а не сморгнешь вовремя или вдохнешь поглубже и — кувырк: лежишь уже в мелкой щипучей жижице.

Даже падать почти все научились правильно. Важно, чтобы лицо не ушло в траву или в воду. Случись такое — хана. Тут же какая-нибудь проворная гадость заберется в нос или в рот. В ухо-то ладно, еще успеешь выковырять. Одному из зомби не повезло почти сразу. На третий день пути упал и больше не встал. Думали, захлебнулся. Он рухнул даже не в лужу — в мелкую вязкую жижу. Его попытались поднять. Но Руслан вдруг проявил несвойственную ему резкость: разогнал людей от павшего отрядника, потом придирчиво осмотрел всех, кто к нему подходил и только после этого разрешил идти дальше. Кирюха — капитан заорал матом. Но Сергей пошел на него всей глыбой своего авторитета и заткнул.

В те времена Кирюха еще позволял себе командовать. Вернее, Сергей ему позволял. На привале, на плоском, как лысина пустом пригорке, командир опять попер на Руслана. Тот даже головой не повел, дождался окончания тирады и поведал такое, от чего не только Кирюха присмирел, у всех захолодело внутри. Оказывается, в местных грязях водился червячок — махонькая и до невозможности быстрая тварюга. Встретив большую добычу, он забирался в естественные отверстия жертвы, там внедрялся сквозь слизистую в кровь и как бы на время в ней растворялся. Метаморфозы начинались позже: человек вытягивался, худел, истончался. Тело помаленьку приобретало строение кольчатого червя. Такой червяк — метра два длинной — нападал на все что шевелится. Самым мелким тварям от него урону не было. Зато оно с удовольствием кушало большие подвижные биологические объекты. И не только кушало, но и заражало своими спорами тех, кто по неосторожности оказался близко. Одно хорошо: жизнедеятельность этой твари поддерживала определенная травка. Червь жил только там, где она произрастала. Вскоре после первого превращения весь участок покрытый этой травой кишел червями. Но они, в конце концов, умирали от голода. Даже не умирали — истончались, приобретая первоначальный внешний вид, и… до следующей крупной жертвы. Руслан объяснил, что животные чуяли такие места и обходили стороной. А люди, вот, забрели.

— Откуда знаешь? — налетел на Руслика Кирюха.

Тот сразу поскучнел, уселся в позу скрюченного мыслителя, а на повторный и третьеторный наскок промямлили:

— В городе говорили.

Как Кирюха потом ни подступал, толку не добился. Илья был уверен, ничего подобного в городе Дите Руслан услышать не мог, а это значит… Дальше Донкович обрывал сам себя, вернее внутри срабатывал определенный барьерный рефлекс. Все что касалось непоняток связанных с поведением Руслана не обсуждалось. Такой вот феномен.

На пятый день пути отрядники заметили, изменения в поведении обоих зомби. Те вдруг разом начинали прислушиваться. А однажды так же разом шагнули за пределы тропки, с которой Руслан строго настрого запретил выходить. Их втянули обратно, а парень погнал колонну бегом, только ошметки жирной ползучей травы летели из-под сапог и ботинок. Когда пробежали опасное место, Руслан пошептался с Сергеем; тот пошел и собственноручно связал обоих безгласных. Кирюха начал было препятствовать, но на него наехали уже свои. Стражники во главе с помощником капитана, Василичем, окружили начальника. Оттуда полетели, приглушенные матюки. Его выпустили слегка помятого и очень смурного. С Русланом Кирюха больше не задирался, а по отношению к Сергею, если и допускал выпады, то тихо и издалека. Авторитет капитана сильно пошатнулся. К двенадцатому дню пути окончательно сложилось: Руслан и Сергей идут впереди и полностью определяют стратегию продвижения.

— Привал! — голосом Углова возвестили сумерки. Илья упал, где остановился. Он даже пошевелиться не мог, закрыл глаза и тут же полетел на дно глубокой темной пропасти. Такое с ним случалось последние три дня. Стоило прилечь, и путь вниз открыт. Первые два дня он боролся, сегодня не мог и не хотел. Полет происходил на грани сна и яви. Но он был уверен: летит во сне, а разобьется в реальности. Но от усталости страх смерти притупился. И ни одной мысли, только ощущения: обрыв, невесомость, сопротивление воздуха, разрываемого падающим телом… и чувство приближающегося дна.

Он почти долетел до границы, за которой начиналась настоящая смерть. И тут его дернули и поволокли вверх. Даже некоторое разочарование проклюнулось: почему не дали закончится ВСЕМУ? Зачем возвращают, заставляют чувствовать? Ночной холод, сырость, близкий плеск воды, холодные шлепки по лицу…

Илья открыл глаза. Над ним склонился АФ. В руках — мокрая тряпка:

— Умирать собрался? Я те помру!

— Отпусти, — губы шевелились, но своего голоса Илья не слышал.

— Серега! — позвал АФ. — Дружок твой перекинуться норовит.

Потом его затормошили всей оравой и подняли таки. Только Руслан не участвовал в экзекуции, сидел у маленького костерка и помешивал что-то в глиняной плошке. Когда Илью привели в вертикальное положение, он протянул ему дымящееся варево:

— Пей. Горячо, но все равно пей.

Жесткая привычка, подчиняться его тихому голосу, сработала лучше окрика. Обваривая губы и язык, Илья выглотал пахучую гадость. Что ему дали, спрашивать бесполезно, все равно, не ответит. Главное — наваждение прошло. Даже тупо сам себе удивился: чего это с ним было? А когда осмотрелся, заметил, что в отряде не хватает троих. Все — стражники. Когда их потеряли? Сегодня, вчера? Оказывается из памяти выпал изрядный кусок.

— Это как горная болезнь, — отрешенно, сообщил Руслан. — Раз переживешь, дальше будет легче.

— У всех бывает?

— Нет. Некоторые адаптируются легко и быстро. Сельва сама выбирает себе жертву.

* * *

Стена поднялась прямо из густых, заплетенных лианой, зарослей. Шли к ней три дня. Увидели издалека и ужаснулись, подошли — ужаснулись вдвойне. С дальней высотки она не казалась такой неприступной. Все три дня они шагали вниз, спускались. И теперь из низины взирали на нее как стайка пигмеев на грубый порубежный монолит великанов.

— И как мы туда, якорь в корень, заберемся? Капитан, тебе крыльев на дорогу не выдали?

— Лестница должна быть.

— Где?

— В…

— За что люблю военных, так это за лаконизм, — констатировал, подвернувшийся в разговор, Сократ.

Античным именем парень был обязан папе, преподавателю древних языков. Илья в начале принял имя за кличку и даже поинтересовался у того, как по настоящему. Паче чаяния, оказалось, так и будет — Сократ. Конопухи величиной с советскую копейку, рыжая борода веником; желто-зеленые глаза и те в крапинах. За что бабы любят — понятно. Такой даже в темноте светится рыжим азартом. Попробуй обойди. Еще в начале пути он во всеуслышанье заявил: «Моя — нейтралитета». И некоторое время держался ни нашим, ни вашим. Потом его повело в сторону Сергея. Так что, на стороне стражи на данный момент оставался только Сектант. Вот тут действительно имело место прозвище. А имя было вполне обычное — Толик. Однако кличка настолько прикипела, что на нее он отзывался скорее.

Толика в отряды сплавил сам Святой Прелат. Еще старый, которого убил Илья. И тоже, как Сократа — за любовь. Только не к женщинам (что само по себе почетно) за любовь к самому Прелату. Толик, непонятно как, но объединил вокруг себя таких же сумасшедших как он сам, и объявил Прелата Богом. Люди выходили утром из домов, колонной шли к башне и там служили молебен. В начале такое рвение даже приветствовалось. Прелат не гнал, что послужило примером. Колонна постепенно увеличилась до маленькой демонстрации. Но в какой-то момент случился облом: Толика схватили. Полгода он провел в подземелье. Однажды опальный герой обмолвился, что именно в то время был по настоящему счастлив. Прелат являлся к нему ежедневно, и они вели длинные спасительные беседы, в результате которых Толик окончательно уверился: Прелат и Господь — одно лицо. Толику, якобы, светило почетное освобождение, когда потоп смыл все надежды. Новый Прелат, — Сектант был уверен, что именно он убил своего предшественника, — приказал отправить фанатика в отряды.

— Е-е-есть.

Люди сидящие у костерка ворохнулись. Голос долетел из-за спин, куда на ночь устроили связанных зомби.

— Е-е-есть.

— Один зомби сохранял тупую окоченелость, другой скрюченными пальцами развязывал веревку и на одной ноте тянул: «Есть».

— Что есть? Кто есть? — Александ Федорович вышел из круга. Любопытный, якорь в корень! Старый, битый, но все еще любопытный! Илью продрало ознобом. Мысль дурацкая, конечно, и дикая, но какая кругом природа — такие и мысли: сейчас зомби развяжется и пойдет осуществлять свою заветную мечту — есть всех подряд. Как свидетельствует авторитетная эзотерическая литература, остановить его может только серебряная пуля. Черт бы ее принес в дебри потустороннего материка. Сознание паниковало, но голова, как, впрочем, и у всех остальных, уже поворачивалась в сторону Руслана. Парень поднимался. Обычного полусонного оцепенения, как не бывало. И этот струсил?!

Руслан отошел на край освещенного круга и замер. Народ последовал за ним. Далеко не отбегали. Здесь, на свету, было страшно. Но там, в темноте, еще страшнее.

Пока Илья хлопал глазами и вертел головой, Руслан вообще исчез. Только веточки вздрагивали, на месте где он стоял. Еще: трещал костерок. Еще: голосил полумертвец.

Руслан как неслышно пропал, так и возник, но уже с другой стороны. Они с Сергеем пошептались. Показалось Илье, или Углов в конце разговора отшатнулся. По коже прокатилась вторая волна озноба.

— Александр Федорович, отойди подальше, — сказал Руслан. Не потребовал, не приказывал — попросил: отойди, мол, дядя, сделай милость, я тебе потом отслужу.

АФ обернулся: как же так?! Диво, человек очнулся, якорь в корень, но глянул на Сергея, лицо которого даже в полумраке сдавало бумажной бледностью, и ушел в сторону.

Зомби дергал узел. Веревка начала поддаваться.

— Если он развяжется, нам всем хана, — Сергей старался говорить спокойно, не вполне, правда, получалось. Голос у железного г-на Углова предательски подрагивал.

— Есть! — рявкнуло за спиной.

— Е-е-есть, — потянул второй голос.

Сцена из дешевого американского боевика: ожившие мертвецы в лохмотьях, сгнившей одежды и полусгнившей плоти, бредут на живых. Из темноты уже два голоса взывали о пище.

— Уходить, только по моей команде! — закончил Сергей.

— На ночь глядя уходить?! — подскочил Кирюха. — Да я своими руками их тут кончу.

— Не получится, — попытался урезонить его Руслан. Кирюха не слушая, кинулся к привязанным, сжимая в руке длинный широкий тесак. Илья видел, как нож дважды вошел в человеческую плоть. Однако, крик «Е-е-есть» не прекратился. Наоборот, стал громче.

Они начали подниматься. На Илью пахнуло таким ужасом — в пору бежать в сельву, не разбирая дороги. Но те же сельва с г-ном Угловым успели за время пути вымуштровать: приказано, собраться по ту сторону костра — исполняй. Пошел, вернее, побежал и встал, тесно прижимаясь к людям. Они там сгрудились как овцы. И тряслись. Один Руслан шлындал по окрестностям. Пока оба зомби поднимались и медленно, промахиваясь и возвращаясь, распутывали веревку, Руслик шуршал кустами. Тоже видит в темноте. Однако, пусти туда самого Илью — толку не дождешься. Он ведь не знает, что искать.

Парень вынес на свет кусок лианы и бросил на землю. Длинный похожий на змею стебель шевелился. Руслик с Сергеем растянули древесное тело, взяли за концы и пошли широким полукругом к проснувшимся. Те уже почти распутались. Движения обоих еще оставались медленными и неверными, но заметно убыстрялись.

— Наделали зомбей, мать их за ногу! — ругался рядом Василичь. — Сволочи! Хоть бы предупредили. Вернешься тут за наградой, как же! Эти всех по дороге съедят.

Может эти, может еще какая напасть, какая разница! Люди-овцы, с трудом удерживаемые приказом от паники и общего побега в сельву, — оттуда никто не вернется, — наблюдали, как лиана обвилась вокруг, медленно колышущейся пары. Раз, потом другой, пока вся ни легла кольцами. Концы Руслан завязал и пошел вокруг, проснувшихся смертников. Те голодно поворачивали за ним головы. Их руки шарили по лиане, старались сбросить холодный, шевелящийся ствол.

Руслан подбирался к ним осторожно, по сантиметру, улучил момент, когда руки обоих были заняты последним, хлипким узлом, ухватил одного за плечи и резко развернул лицом к сотоварищу. Спутанные зомби уткнулись лбами друг в друга. Руслан тоже упал. Илья заметил, что один из жуткой парочки успел его схватить. Парень изловчился, вытащил из-за пазухи нечто и бросил между зомбаками, хрипло заорав:

— Поджигай!!!

Сергеи сунул горящую ветку в центр, туда, где валялся пупырчатый шарик травяного ежа. Вспышка. Руслан откатился от спутанной группы. Сергей подхватил друга и отнес к костру.

Двое пробудившихся-в-ночи теперь сидели без движения. Как завороженные они глядели на мячик, что переливался искристыми, неземными цветами. Потом лиана начала сжиматься. Кольца полурастения-полуживотного сходились как кольца удава, плоть сопротивлялась. Тянулись минуты. Наконец вся конструкция замерла.

Лиана больше не сжималась. Тела спрессовались. Из-под лохмотьев чуть просвечивал догорающий ежик. Илье показалось, что головы зомби впечатались друг в друга и сплюснулись. Лиана стала жесткой, стекловидной.

Руслан поднялся на ноги. Рукав куртки оторван. Плечо располосовано до локтя. Вниз, к пальцам текла кровь. Василичь первым очухался от потрясения и полез в свою сумку, достать папир, который выдавался страже для собственных нужд. Но доброхота за руку схватил Кирюха:

— Куда?! Не положено!

Василичь дернулся. Кирюха потянул бинты на себя. Но долго бороться с капитаном не пришлось. Плюха выкинула того из светлого круга. Сергей потер кулак, сплюнул и пошел к Руслану. Вместе с Василичем они перевязали парня и уложили у костра.

— Ты, это… — Василичь далеко не отходил от спасителя, топтался рядом. — Ты…того…

— Говори, — Руслан открыл глаза.

— Огонек-то догорает. Не проснуться они?

— Обязательно. Только их уже скрутило. Не вырвутся. Орать будут.

Не сразу, но зомби начали подавать голос: сначал тихий заунывный вой, потом старый рефрен, потом просто рев. Их корежило, или они сами корчились, стараясь вырваться? Лиана держала. Крики становились все жутче.

С первыми проблесками зари отряд поднялся без всякой команды. Да никто и не спал. Илья опасался, что Руслана придется нести, но тот встал с остальными. И — бегом, по кочкам, по канавам, по едва видимым стежкам — подальше, чтобы скорее стих неумолчный рев двух живых мертвецов.

— Что с ними теперь будет? Ты у Руслана не спрашивал? — обернулся на ходу АФ.

— Нет, — отозвался Илья, — И так понятно.

— Что?

— Съедят.

— Якорь в корень!

Илье самому было муторно и страшно: люди, ведь. Но возвращаться и спасать… Н-е-ет! Нет и нет!

Выходило, тех двоих предназначили в жертву еще в Алмазовке. Жертва принесена. Но подобреют ли духи сельвы, приняв страшны дар?

Каким образом Руслан находил проход среди зеленой кудели, оставалось непонятным. Находил как-то. Шли вперед, хоть и медленно. Стена тянулась слева. Под нее, повинуясь приказу Кирюхи, свернули только раз. За полосой зеленки лежали россыпи камнепада. Огромный булыжник сорвался с карниза и пошел, цепляя по дороге мелкие камни. Ладно, хоть стояли не у подножья. Так бы всех похоронило. Сыпала стеночка. Пока разбирались, рядом, почти на головы рухнул очередной валун. Тут уже на команды Кирюхи начхали не только этапники, но и стража. Отряд откатился от стены и уже из безопасного далека высматривал признаки лестницы, которая должна свисать с верхней кромки обрыва.

— Может, к реке надо было поворачивать? — не в первый раз спрашивал Александр Федорович.

Капитан отругивался. Река обрывалась с плато косматым водопадом. Кирюха в самом начале пояснил: в окрестностях водопада находиться небезопасно. Там обреталась особая местная пиявка, которая летала по воздуху, или прыгала. Цапнет и — все, кранты. Укус смертелен. В таком месте подъемник иди лестницу не поставят.

Назад дороги нет, вверх — стена, в бок — кромка болота. Тащились вперед по очумевшей от испарений сельве.

К тринадцатому дню пути в отряде осталось одиннадцать человек. Трое стражников по дороге просто отстали. Шли себе в арьергарде, семечки лузгали… Когда их хватились, было уже поздно. Звали, колотили железками по деревьям. Сельва только сыто ухала в ответ.

Всеобщий переполох тогда Илья прозевал, точнее, провел в борьбе с дурнотой.

Еще раньше один из стражников, необычно задумчивый и молчаливый в последнее время, вечером на привале тихо отошел от становища и канул в темной гостеприимной чаще. Когда опять же переполошились, кинулись звать, а то и поиск снарядить, общий порыв остановил Руслан:

— Услышал.

— Что?! Что он мог там услышать? — заорал неимоверной злой начальник охраны.

— Зов.

— А я почему не слышу?

— Ты глухой.

Поговори с таким. Илья не единожды замечал убийственные взгляды, которые бросает на их добровольного проводника и трижды спасителя, Кирюха. Сильно опасаться его мести, однако, не приходилось — Сергей не отходил от парня ни на шаг. На скабрезные замечания по поводу их «тесной дружбы» Углов либо не реагировал, — это когда был в настроении, — либо коротко и очень чувствительно бил Кирюху. А тот и рад бы уконтропупить вражину, но тогда ни один не дойдет. Даже обиженному на весь свет капитану, оно было понятно

* * *

Кривобокие ботинки, изделие игнатовских умельцев, что выдавались раз в три года всем строителям игнатовского собора, совсем развалились. Один сильно стоптался вовнутрь, у другого отрывалась подошва. На привалах Александр Федорович регулярно чинил негодящую обувку, а утром для верности привязывал к ногам.

Илья шел следом за Сашей и с нехорошим интересом дожидался, когда отвалится каблук. Тот хлябал: на вязком месте отставал от ботинка и со смачным шлепком возвращался на место. На сухой тропе идти было легче. Жаль, таковой почти не случалось.

Свершилось. Каблук отвалился от подошвы. АФ сделал пару шагов и только тогда заметил пропажу.

— Якорь в корень! Потерял! Все — конец котенку. Мокро. Куда я босиком?

Будто до сих пор шел с сухими ногами. Обувка, поди, с первого шага промокала насквозь.

— Не печалуйся, Александр Федорович, найдется твоя пропажа.

— Нет. Он, думаю, в преисподнюю провалился. Чалится сейчас где-нибудь в седьмом круге.

— А мы в каком?

— Четвертый, или пятый. Не помню. В детстве золотом читал умную книжку. Начало помню, когда такой же как мы, проявленец с Вергилием встретился. Дальше — смутно. Точно помню, что до конца так и не дочитал.

— Чего ты вообще взялся за Божественную Комедию?

— Любовь. Девчонка соседская, Люська… носик остренький в конопушках. На голове синий бант.

— Вместе книжки читали?

— Как же! Она в мою сторону даже не смотрела. Я помладше был. Однажды слышу, она подружке про Данте рассказывает. Та вроде поддакивает, да все невпопад. Люська только фыркает. А я сижу и мечтаю, что она со мной так заговорит. А я — ни бельмеса. Она с третьего этажа. Я из полуподвала. Суди сам. В общем, я как раз половину первой части одолел, когда она возьми и поступи в московский институт. Уехала, а я остался с тяжелым как поддон с кирпичами томом Данте. Так и не дочитал.

— Не женился потом?

— Как это не женился?! Три раза.

— А нам заливал: не ходок, до женского полу интереса не имею.

— Да они как-то все — сами. Первая — из соседнего дома. Погуляли перед армией. Туда-сюда… Меня мать жениться заставила. Антонина, само собой, против не была. Наоборот.

Свадьбу сыграли. Все как у людей. В армии я с год письма получал. Потом она писать стала реже. Вдруг, ни с того ни с сего, присылает телеграмму: «Еду к тебе». Я — звонить. Ко мне в Казахстан добираться неделю, да потом, поди, обратно выберись. Орал, что сам приеду в отпуск. Уговорил. У нас часть была особая — секретная, спасу нет. Только я в отпуск намылился, нам возьми, и на восемь месяцев приказом отмени любые отлучки. Опять звоню: так, мол, и так. Жди.

— Дождалась?

— Ага. Аккурат в день, когда я из армии вернулся, родила.

— Оба-на!

— Не поверишь, как я обрадовался. Вокруг побоище: родственники ее и мои как с ума посходили — стенка на стенку драться лезут. Ее мать передо мной половиком стелется. Моя мать орет: опозорила нас, блядь такая. Я, как порядок велит, ее парня нашел. Петька, ростиком сильно средний вышел, щупленький такой. Смотрю на него и вдруг соображаю: он же ее любит. Меня как ударило. Думаю, какой же я скот, что к нему с разборками приперся. Наслушался родни, и давай рыцарский кодекс нашей окраины блюсти.

— Не соблюл?

— Да на хрена? Собрал манатки и через два дня ушел от матери. Антонина тем же днем сошлась со своим Петькой. Живут, не поверишь, душа в душу. Еще двоих родили.

— А ты как?

— Пошел на завод работать. Специальность в армии еще приобрел и — к станочку! В цеху одна девчонка бегала. Худенькая, маленькая, зубы вперед торчат. И все около мужиков вертится. А и они не прочь: тягают ее по раздевалкам. Бабы, конечно, крыли девку матом, а ей хоть бы хны. Сам не знаю, как получилось, что она ко мне прилипла. В общежитии в одном жили — опять же удобно. Год так прокантовались. Ни проку с нее, ни толку. Как пришла, так и ушла.

— А третья жена?

— Это уже много позже. Ух, помытарила она меня. Два года кругами водила. Вроде вместе живем, она, раз, и уедет. Работа, командировки, слеты, конференции… А то, работу бросит, уволится и в какую-нибудь тмутаракань — к геологам. Сама по образованию геолог. Поработает там сезон; возвращается, вся костром и потом пропахшая. Отоспится, в отпуск съездит — надо полевые изыскания защищать. Месяц она над ними покорпит, побегает с отчетами, надоест ей; и снова да ладом — увольняется. Перебьется где-нибудь до весны, а там — все поновой. Тридцатник уже вышел, а она по бивакам песни про паруса поет. Дочь родила, только после этого на два года осела. Тут-то я и понял почем фунт лиха. Она сама рвется, на руках ребенок, в голове ветер с парусами; и меня на части рвет. Только Ленка подросла, ее мать на бабку стала оставлять. И опять пошло: партии, костры, походы, рюкзаки… Она и меня втянула, да там и разбежались. Я к тому времени окончил вечерний институт и ушел прорабом на стройку. Леночка то со мной жила, то с бабкой. А мать до сих пор мотается, не может ни к какому берегу пристать. Зато я вот — пристал, так пристал! А сам-то ты, Илюха, в той жизни, по бабам бегал, или дома у телевизора в тапочках сидел?

— Давай про баб не будем! Только вспоминаю, начинает колбасить. Меня в Алмазовке тоже кое-чем траванули. Мозги отшибает, но на потенцию — никакого влияния. Потому, мне про баб разговоры заказаны — рехнусь.

АФ остановился, обернулся к Илье:

— Я те по большому секрету скажу: как в сельву пришли, и меня потянуло. Сначала вроде мнилось. А сейчас, веришь — нет, два дня как чумной хожу.

— Зомби наши очухались… Возможно, сельва действует как фильтр: все вбитое городской химией уходит. Радуйся, в отряды прибудем нормальными людьми. Кто дойдет, конечно.

— Капитан говорит, от стены до лагерей совсем немного. У него и карта подробная есть.

— Верь ему, Саша. Если бы ни Руслан, наш сусанин всех бы в сельве положил в первый день.

— Присмотреть за парнем надо. Кирюха — гад может перед самыми отрядами подляну устроить.

— Сергей на что?

— У того тоже не две головы. Я тут заметил, начальник в последнее время все с Толиком-сектантом шепчется, и Гонзаго к ним бегает. Да мало ли?

— Э, нет! Серегу ему не взять. Пока Углов рядом, Руслику ничего не угрожает. Но ты прав, у Сергея не две головы. Слышал, Киррюха вчера предложил разделиться?

— Какого черта? Куда вторая партия пойдет, к водопаду?

* * *

Начальник подкинул иной вариант. Четверым: Руслану, Илье, Сектанту и Гонзаго предстояло уйти на высотку, что пупырем торчала среди болот, и оттуда осмотреть стену. Сергей оставался — накануне вечером подвернул ногу. Так итак терять день. Василичь, было, дернулся не пускать Гонзаго — дурак же неимоверный — но Кирюха наехал на подчиненного, припугнув санкциями по возвращении в город. Сергей дергался, черно ругался с командиром, отговаривал. Тот был неумолим.

Идея Кирюхи оказалась небезнадежной. С плоской вершины холма, сплошь завитого зеленью, им действительно удалось рассмотреть лестницу. Первым ее увидел Руслан. Показал остальным. Самим им никогда бы не углядеть в зеленой растительной буре конструкцию из толстых канатов, перечерченную перекладинами.

На Илью накатило такое облегчение, что он и думать забыл, о данном Сергею обещании приглядывать за Русланом. Парень тоже повеселел. Если они умаялись, как черти, что говорить о Руслане, который всю дорогу шел первым? Илья уже прикидывал, как они выйдут к месту подъема, как станут забираться на скалу, а с ее вершины, кто знает, может, и увидят уже человеческое поселение. Что там каторга — чепуха. Главное: там нет сельвы, нет изматывающего движения в опасную неизвестность, попросту в смерть. Работа? Да хоть какая! Он ее вы-дер-жит, а там, чем черт не шутит, вполне возможно, найдется выход. Они здоровы, с ними Руслан, который, — Илья был в этом уверен, — слышит голос Сельвы и не только…

Гонзаго кинулся на Руслика внезапно. Тот едва успел обернуться. Удар, нацеленный под лопатку, пришелся в бок. Парень шатнулся и мягко осел на лесную подстилку. Синие глаза с укором смотрели на человека, который только вот, радовался вместе с остальными. Рассиропившийся от вида лестницы, Илья еще миг хлопал глазами, но уже в следующую секунду сорвался с места. Не ел толком несколько дней? Ничего! 3а то, легкость в движениях необыкновенная. Гонзаго не успел отреагировать на его бросок, и ножа вытащить из раны не успел. Руслик так и сидел в траве, с торчащим между ребрами клинком. От удара Гонзаго, взбрыкнув сапогами, улетел к краю полянки и там затих. Что не навсегда — понятно, но хоть мешаться не будет. Илья кинулся к раненому. Руслан что-то беззвучно шептал. Донкович склонился к ране, и чуть сам не полег.

Толик не смог напасть тихо. Над ухом взвыло:

— Дьяво-о-ол! Дьяво-о-ол!

Илья развернулся. Толик размахивал над головой толстой палкой. Вскользь зацепило плечо. Сектант опять вскинул дубину. От второго удара Илью спасла быстрота. Он кинулся на землю, кувыркнулся и тут же вскочил.

Внутри распрямлялась жесткая злая пружина. Ненависть обнесла голову мгновенным жаром. Замах Сектанта так и остался втуне. Илья легко уклонился и в прыжке ударил его ногой в грудь. Внутри у Толика хрустнуло. Лицо стало очень серьезным. Он, будто, прислушивался, к происходящему внутри. Потом упал. Что больше не поднимется, Илья не сомневался. Если сразу не сдохнет, загнется чуть позже на этом самом месте. Вон как ловит ртом воздух, а по губам уже расползается кровавая пенка. Это в кино на мощный хук противник только пару раз головой тряхнет. В жизни от таких ударов не оправляются.

Ему, наконец, удалось разобрать, что пытался выговорить Руслан:

— Вытащи нож.

Губы у парня посинели. Размышлять и прикидывать времени не было. Илья одним плавным движением вытянул лезвие. Рубашка Руслика тут же пропиталась кровью. Илья припал ухом к груди парня. Слава Богу, сердце не задето, и без того рана достаточно хреновая. До отряда час добираться налегке, значит часа три с ношей на плечах… не донесет…

Он не донесет Руслика!

Из дальних кустов вылезал Гонзаго. Его шатало. Головкой ушибся, гад? Отцепив от пояса веревку, Илья пошел на стражника.

Тот, кажется, ничего не соображал, пер напролом, не замечая изготовившегося противника. Илья размотал веревку, — откуда только сноровка взялась, — аркан сам сложился сначала в руке, потом на чужой шее.

— Стой, не надо!

Кричал Руслан. Но такого не могло быть. У парня пропорото легкое, в лучшем случае он может просипеть, пуская кровавые пузыри. Однако он именно кричал. Илья чуть не выпустил веревку из рук. Удержался, глянул через плечо. Руслан сидел на том же месте и совсем не умирал. Ну, разве, был бледнее, чем обычно, да на боку подсыхало темное пятно.

Гонзаго, почуяв заминку, осмелел и кинулся на Илью. А тот, совсем замороченный, не успел выбрать веревку. На голову, на плечи, на бока обрушился град ударов.

— Сука. Гад. Получай, дьявол. Убью!

Илья упал. Низкорослый крепыш Гонзаго легко его повалил и теперь месил ногами. В очередной раз затрещали ребра. Илья пытался прикрыться и даже отбрыкивался, но чаше пропускал удары. Так бы и остался на полянке, вздрагивающей кровавой кучей, однако, удары внезапно прекратились. Крики тоже. Полежав еще чуток, Илья отважился поднять голову. В шее сзади противно хрустнуло, а уж боль — не приведи Бог!

Генка сидел в покорной позе у ног воспрянувшего Руслана. Тот, прикрыв глаза, стоял над ворогом с поднятыми руками и плавно помавал ими у того над затылком.

Илью прорвало матом на грани потери дыхания, на придыхании, на хрипе. Он выплевывал все знакомые ругательства на головы своих спутников: на Гонзаго, подлеца и предателя; на мертвого уже Толика-сектанта, что лежал тихой кучкой рядом; на Руслана, который…

— Подожди немного, я и тебе помогу, — не открывая глаз, произнес парень усталым голосом. А Илья рухнул в траву и затрясся в рыданиях.

Всему есть предел! Ему наступил предел. Его пониманию, его терпению, наконец. Ему всему, как организму, неизвестно зачем снабженному мыслительным аппаратом. Аппарат перегрелся, пошел сбой, схемы расплавлены, плата дымит. А над искореженными серебряными дорожками проводящих, шепот мальчика-чародея с синими глазами.

Когда вернулось сознание, перед глазами покачивались зеленые, заплетенные вьюнком побеги. Они мерно кивали толстыми нераскрывшимися бутонами. В такт кивкам бухало в голове. Илья еще полежал и только потом отважился посмотреть по сторонам. Резко подурнело. Пришлось закрыть глаза, переждать.

— Руслан, — голос Гонзаго. — Илюха очнулся.

Последовало перемещение: земля с небом поменялись местами. Как следствие — голова закружилась до потемнения видимости. Когда зрение вернулось, над ним склонялся Руслан:

— Полежи немого. Я помогу. Ты сам сможешь идти.

Все поле зрения заняли руки, и пошло: пассы разгоняли не только боль, непонимание и несогласие — тоже. Они успокаивали разбушевавшееся сознание, готовое разорвать Илью изнутри на тысячу мелких осколков.

Человек взрывается и разлетается не грязными ошметками, а тучей маленьких человечков, в каждом из которых только единственная его черточка: вон тот любит рыбу, тот — синий цвет, тот — первый концерт для альта Шнитке, тот — ленив, тот злопамятен…

Каким чудом Руслану удалось собрать их вместе и впихнуть в утлое, но еще жизнеспособное тело бывшего человека Ильи Донковича?

Стоять и двигаться было странно. Не тяжело иди неудобно, просто странно. Будто только научился, Всю жизнь плавал или летал, а тут приспела необходимость двигаться, перебирая ногами. Так и топал между Русланом, и сопящим за спиной, стражником Игнатьевской слободы Гонзаго, в просторечии — Генкой.

Лежа у костра, укрытый рванинкой, напоенный теплым чаем, в полусне, Илья мусолил и мусолил скверное сомнение: почему Руслан не проявил свои способности, чтобы вылечить больную ногу Сергею? Ведь одним движением мог поставить друга на ноги. И не было бы тогда страшной вспышки, и Толик-сектант убитый Ильей, не лежал бы сейчас на душе холодной рыбой. Но вставать и спрашивать не стал, вспомнил усталое до серых кругов под глазами лицо парня и оставил.

* * *

На лестницу Кирюха попер первым. Давай — начальник! Там на верху уже ждут с докладом.

Выпендривался капитан качественно, — орел-командир, — на остережения Руслика вообще внимания не обращал. А тот как раз не торопился, остальные, глядя на парня, тоже медлили. Кирюха добравшись до середины, заткнулся; поболтался, пока не надоело раскачиваться на кособокой конструкции, и начал спускаться.

Девять человек — половина от вышедших с Китайской горки — мирно дожидались внизу. Каждый получил по приземлении свою порцию мата. Приговоренные, пропустили тираду мимо ушей, как, впрочем, и стражники. Наслушались уже. После разборки, когда стало известно, что напасть на Руслана, дурковатого Толика подговорил Кирюха, авторитет капитана окончательно накрылся медным тазом. Осталась гадливая покорность. Но тот отнюдь не успокоился: слонялся, цеплялся ко всем, и порой получал в морду просто за надоедливость. Ну, чем ему не угодил Руслан? Ведь только благодаря ему дошли.

Один Илья относился к Кирюхе с некоторым сочувствием, не оправдывая, разумеется, но понимая глубинные движения темной Кирюхиной души.

— Сегодня подниматься нельзя, — заявил между тем Руслан. На что даже в стане друзей раздались протестующие крики.

Цель совсем рядом, руку протяни. Нет, жди до завтра. На что парень добавил своим тихим, лишенным модуляций голосом, — хочешь слушай, хочешь мимо ушей пропусти:

— Завтра тоже может не получится.

Кирюха зачастил, со сбоем, с подвывами. Все припомнил: трех потерянных стражников, двух зомби, которые сами погибли, двух пробудившихся, по его, то есть Руслана, недосмотру, Толика конечно, Китайскую горку, город Дит, сладчайшего г-на Алмазова, Папу игнатовского, что недоумков в охрану послал, пока остальные, — еще тупее, — дьявола на своей территории ловили да не поймали!!!

Не разродись Кирюха своей тирадой, напряжение грозило вспышкой. А с другой стороны: ну пошумели бы, потыкали в Руслика пальцем. На большее никто не осмелится. Все равно потом сидели бы и ждали, когда парень прокомандует подъем. Кирюхин демарш снял напряжение, всех потихоньку отпустило, кое-кто уже ладил костерок. Сидеть, так сидеть. Сергей тоже расслабился, растянул в улыбке узкие губы, не важно, что еще минуту назад был готов драться. Против всех, так против всех. Хоть против всего мира.

* * *

Три дня прошли в изматывающем ожидании. На четвертый Руслан поднял всех ни свет ни заря. И пошло: бегом, друг за дружкой они карабкались по осклизлым перекладинам. Одни побеги зеленки, проросшие сквозь лестницу, Руслан пропускал или наступал на них, другие — обходил стороной, еще на земле, перед подъемом, предупредив: идти за ним след в след.

В одном месте парню пришлось дожидаться, пока с ним поравняется Сергей. Руслик показал, где рубить. Углов, ухватившись одной рукой за перекладину, изогнулся и достал таки толстый побег. Тесак долбил по зеленому травянистому стеблю, как по дереву. Наконец лиана сорвалась и пошла вниз, извиваясь как змея. Прорубились и — дальше, вверх, вверх, не останавливаясь. Кирюха шел в арьергарде, мало, не хватая за пятки Василича. Так и выскочили наверх, в сцепке.

Как лестничные первопроходцы выбирались на плато, Илья не видел. Руслан и Сергей шли далеко впереди. А когда сам Донкович вполз на плоскую поверхность, когда чуть отдышался, отплевался и посмотрел по сторонам, интерес к спутникам растворился.

Вокруг БЫЛ Рай!

Не зрительное, не обонятельное, не тактильное — нутрянное убеждение. Он перестал БОЯТЬСЯ, как только нога коснулась плоской, поросшей обычной мелкой травкой, поверхности.

Ромашка. Стоит себе, коротышка с белыми лепестками, с чуть склоненной головкой; тычет в глаз желтой середкой и улыбается. И он, Илья, заулыбался. Ни с того, ни с сего. Пальчиком потрогал — живая.

Вокруг творилась тихая радость. Каждый был сам по себе. Каждый по-своему переживал новое проявление. Иначе не скажешь. На плато, куда вела длинная, смертельная дорога через город Дит, Китайскую горку, сельву, их встретил другой мир.

Люди собрались вместе далеко не сразу. А когда встали рядом и огляделись — Руслана среди них не оказалось. Пропал. Сергей начал звать. Остальные просто стояли. Только Кирюха суетился. Как же! Ему отряд по головам сдавать. Прапор он и в Раю — прапор. Хотя и его суетность выглядела ненастоящей, скорее, инерционной.

Ближайшая роща не только напоила чистой водой без всяких признаков живности, но и накормила: орехи, яблоки, малина… Наелись. Выданный на дорогу рис, давным-давно кончился. Все последнее время они питались подножным кормом, про который даже Руслан иногда сомневался: еда оно, или наоборот.

Костер разводить не стали. Здесь не было тяжкого знобящего тумана низины. Ветерок против ожидания не принес с сумерками колючей прохлады, остался теплым, ласковым.

Отчаявшиеся люди, граждане города Дита, смертники, уже готовые принять смерть, притихли как дети, когда из глубины ореховых зарослей послышался шорох. Кто-то подходил, не торопясь, но и не таясь.

Руслан показался Илье выше ростом. Он двигался плавно, медленно. На губах, впервые! играла легкая улыбка.

Сергей, вскочил, за ним поднялся АФ. Илья догадался посмотреть вниз. Парень шел босиком. Потерял сапоги? Не важно….

Он не касался подошвами земли! Парил в вершке над твердью и, похоже, сам того не замечал. Длинные жилистые голени измазаны зеленью; штаны закатаны по колено. Выше край обтрепанной рубахи, широкая грудь; выше мощная — точеным столбом — шея, над ней квадратный подбородок, впалые щеки… Глаза — синие, синие….

У Ильи звенело в ушах.

Шмяк! Руслан опустился на твердь. Пятки деревянно стукнули. Кажется даже Сергей, ничего особенного не заметил. Ну, стоял человек на цыпочках… Один Илья сидел пришибленным. Выходит, все время с ними рядом был и не человек вовсе. А кто?

Теперь уже Донкович уткнул голову, в сложенные на согнутых коленях руки. Ступор, отупение, прострация.

Руслан, оказывается, успел пробежаться по окрестностям и выяснить, куда дальше двигаться. А что на плато можно, например, босиком по травке, не опасаясь, так, видно же. Всем видно? Ага, дружно откликнулись люди. Видно. Слышно, ощутимо и мыслимо. И тепло и покойно. Только херувимы от чего-то не поют. Должно — к ненастью.

Опять заглючило! Вон же остальные растянулись на шелковой мураве рядышком. Аки агнцы с волцями! Василичь и АФ чуть не в обнимку. Кирюха с Сократом разговоры разговаривает. Одному Илье, как всегда, не в кайф.

Вот уйду в ласковую тень рощи, залягу там под деревце, с которого орехи сами в рот прыгают, и начну тихо умирать. От чего? От последней, предельной, окончательной уверенности: возврата не будет. Не в город Дит — домой, в ТОТ мир. Шел сюда и надеялся, чего теперь-то, перед собой-то вилять. Думал, раз отсюда никто не возвращается… Да кто ж отсюда согласится обратно, когда такая благодать в воздусях?

Он скрутился в комок и тихонько постанывал, перемалывал хрящики почившей надежды.

* * *

По мере того как приближался лагпункт, приговоренные веселели, стражники смурнели. Даже Кирюха-капитан шел не так прытко, как полагалось. Цеплял нога за ногу, отвлекался на местные красоты: то ему орехов занадобится, то воды свежей, то цветок увидел и поплелся к нему. Нанюхал, вернулся еще медленнее. Но дорога таки двигалась к концу.

Среди разбросанных там и сям кущ, блеснуло, потянуло влажной чистой свежестью. Люди, не сговариваясь, повернули к бегучей воде, у которой и нашли лагерной форпост.

Напоследок Кирюха все же выпендрился: построил отряд, как для марша.

— Тебе премию обещали за строевую? — поддел АФ. Впрочем, никто сильно не возникал — встали, пошли.

У самого берега стоял добротный дом. За ним — пристань. Сбитые в полотно, бревна уходили в воду. Сама река неспешно катила чистые прозрачные волны к невидимому краю обрыва.

Сельва вдруг представилась Илье ирреальной ойкуменой, почти философской категорией, — давно ли подыхал в ней? — из которой они вырвались! Первая его реакция не в счет. Завтра ностальгия уймется, спрячется вглубь, истончится, растает, закуклится в кокон с ноготок, чтобы навсегда почить на донышке души.

* * *

На шум из дома вышли пятеро. Все, как на подбор, высокие, плечистые. Рубашки из папира сияли до рези в непривычных глазах. Кирюха оробел, а по тому, наорал на подопечных и подчиненных, и только оправившись таким манером, пошел докладывать.

Этапники рассматривали хозяев, прикидывая в уме, чего ожидать. В плохое как-то не верилось. Очень уж здорово вписывались местные в тутошнюю свежесть и чистоту.

За процедурой передачи приговоренных последовало разъяснение: стражу прямо тут, у причала нагрузят положенным количеством каторжанской дани и проводят по реке до спуска. От подножья им предстоит короткий переход опять же к реке. А уже оттуда до самого Дита стража пойдет на широких плоскодонках. Так безопаснее. Оно конечно, как посмотреть. Но с другой стороны, четверым в сельве, да еще груженым, не выжить, не дойти. Это уж — как Бог свят.

Приговоренных пока оставили. Один из местных вышел к ним, проследовал вдоль жидкого строя, заглянул каждому в лицо. У самого физиономия непроницаемая. Посмотрит — дальше. Мазнет глазами по следующему и — мимо, мимо. Ни слова, ни полслова. Только у Руслана задержался, головой тряхнул, будто сбрасывая морок.

А и не торопился никто. Раз не про нас забота — посидим. Орехов и плодов, похожих на фейхоа, наелись, так что пучило. Можно и поскучать. Не исключено, сей форпост — последнее благостное место в этой жизни.

Стражников завели в дом. Через некоторое время в дверях показался Василич, постоял на пороге, посмотрел в сторону приговоренных, безнадежно махнул рукой и канул обратно в проем. Не понравилось сие явление всем. Эйфория от пребывания в тихом благостном раю помаленьку уступала место настороженности. То, что на них не обращают внимание, только усугубляло: щас спровадят Кирюху со товарищи и примутся за позорную команду. Руслан как обычно — сидел, уткнувшись подбородком в сжатые кулаки. Сергей встал, пошел кругами. Постепенно все пришли в движение, центром которого стал неподвижный парень.

— Может, того… — тихонько начал АФ. — Пока там разборки с угощением, двинем отсюда, лови нас потом по кущам. Руслик дорогу укажет.

— Он тебе что, ясновидящий? — вскинулся Сергей. — Сориентироваться — одно. А поди, угадай, как себя поведут хозяева? Вдруг у них тут местная фауна приспособлена, беглых ловить?

— Думаешь, собак спустят?

— Ага, ростом с лошадь.

— Тьфу на тебя. Наговоришь.

— Сиди не рыпайся.

Илья озлился. Сам только что прикидывал, как половчее смыться.

Руслан прикрыл глаза. Дремлет или слушает? Илья дождался, пока успокоится спор, пошел, тронул парня за рукав. Через толстую ткань куртки прошибало теплом, будто печки коснулся. Синие глаза раскрылись.

— Извини.

— Говори.

— Пока хозяева разбираются со стражей, можно уйти подальше, затаиться. Как считаешь?

— Незачем, — и опять зажмурился, дослушать и досмотреть что-то внутри.

* * *

Они сидели, потом лежали. Илья лениво катал в голове ответ Руслана, пока ни задремал. И никакого ажиотажа. Ждут и ждут. Не поверишь, что три дня назад, за минуту промедления готовы были друг другу в глотки вцепиться. У-м-и-р-о-т-в-о-р-е-н-и-е.

Сначала на пороге показались свои стражники, потом хозяева. Уходящие тащили увесистые мешки. Василич вообще едва шевелился. Кирюха его особо отметил — нагрузил подзавязку. Но Василич — мужик крепкий, до плоскодонки дотянет, а там — само пойдет.

С проводами не затянулось: покормили дорогих гостей на дорожку, прием-сдачу провели, данью нагрузили и — давайте парни, по холодку, пока светло. Местные сели на весла. Стражники разместились пассажирами широкого, похожего на баржу шлюпа; оттолкнулись, и лодка пошла сама, только подправляемая веслами. Течение поволокло ее на быстрину. Шлюп стал мельчать и рябиться, рассеиваясь в бликах солнца.

Сергей решительно поднялся — часа четыре уже маялись отдыхом — и пошел к воде.

— Ты куда? — окликнул неделикатный Сократ.

— Купаться.

Он уже ступил на бревенчатую пристань, когда из домины выгляну местный стражник:

— Погоди немного. Пусть подальше отойдут. Лучше, что бы не видели.

Заявление озадачило Сергея настолько, что он вопреки первоначальным намерениям и собственному характеру, остановился, посмотрел, на удаляющуюся посудину, потом на местного. Тот тоже глядел с интересом. Так и стояли, пока лодка со стражей ни исчезла за поворотом реки.

— Теперь можно? — с вызовом спросил Углов.

— Ага. Только давай сначала познакомимся. Да и с остальными поговорить не мешает.

Остальные не заставили себя ждать. Даже Руслан поднялся.

— Меня Виктором зовут. Должность — начальник кордона. Встречаем-провожаем. Давайте, представляйтесь. Мне ваш конвойный наплел с три короба. Ну, да тут всегда так.

Мужик, прям таки, источал спокойное и терпеливое дружелюбие. Или местный климат так действует? Ага, голосом Виктора пропело внутри, щас придем в лагерь, там тебе пропишут, все как есть по рецепту. А здесь, на лоне, так сказать, почему бы, ни поиграться в доброго дядю. Илья мыслил в привычном ключе и сам же себя обрывал, унимал. Ведь не похоже. Но, учен уже. Лучше затаиться. Лучше держать камень за пазухой, да так, чтобы никто не учуял. В нужный момент пригодится.

— Тебя как звать? — ближе всех стоял АФ.

— Саша. Александр Федорович. Пятьдесят три года.

— Что делать умеешь?

— Инженер-строитель. Могу по металлу работать. Последние пять лет камни ворочал.

— Игнатовский?

— Да.

— Собор достроили?

— Под крышу подвели, да наводнение случилось. Пока отгребут, пока заиленные стены поправят…

А далее, вместо законного в данном контексте вопроса: мол, по какой статье, или, — в демократических традициях, — за что? Виктор закончил опрос энергичным резюме:

— Нам любой строитель сгодится, а инженер — тем более. Очень вовремя тебя к нам занесло.

За спиной Саши топтался Сократ. После представления и обычных заминок с именем, он отрекомендовался химиком. Илья запоздало удивился. Впрочем, поговорить с Сократом по дороге о прежней жизни не пришлось. Главным образом, из-за нежелания самого рыжего такие разговоры разводить. Может, прошлое вышвырнуло его в пространственную дыру мощным пинком под зад, а, может, расставание с ним сидело вечной занозой. Сократ — единственный, кто про свои земные дела не говорил и дом не вспоминал.

— Химик… — Виктор, собрав на лбу обе-две свои складки, думал. — В лабалаторию придется тебя определять.

— К-куда?! — Сократ поперхнулся собственным вопросом.

— Неправильно сказал? — виновато покивал Виктор. — Я ж из деревни. На месте тебе лучше объяснят.

На том и отпустил ошалевшего рыжего. Подошла очередь Ильи.

— Врач.

— Здесь лечил или дома?

«Дома» прозвучало так ясно, осознанно и неностальгично, что Илья враз отмяк и подался. Куда весь скепсис улетел?

— Там был хирургом. Здесь — помощником коновала в Алмазовке.

— Жив еще Гаврила Петрович-то? Не удавили гниду?

— Процветает.

— И Тень при нем?

— А куда он денется?

— Значит, хирург. Ну, это знаешь… это — здорово. Наш-то врач старенький. Здоровья еще хватает, но трудно ему одному. Вдвоем вы много больше осилите. Детишек учить начнете.

Упоминание о детях всколыхнуло всех, кроме, разве, Руслана.

— Дети откуда? — шагнул к Виктору АФ.

— Родятся.

У Ильи пошла кругом голова: Дит — Ад. Сельва — чистилище. Плато — Рай.

Прощен?

Допущен?

Но опять встрял подлый, мерзкий, вечно скептический внутренний спорщик: «Погодь, голубь, щас тебе рай пропишут. Полуплешивый Виктор один среди вас стоит, вот зубы и заговаривает, чтобы не кинулись, не разорвали».

Илья чуть не застонал. Так не хотелось верить.

Следующим шел Сергей. Для начала они с Виктором пободались взглядами. Мужик потупился первым, однако заговорил так же спокойно, как с остальными:

— Представляйся уж и ты, мил человек.

— Углов Сергей Анатольевич. Сорок девять.

— Чего делать-то будешь у нас?

— Не знаю.

— И я не знаю.

Их новый знакомый не стал допытываться. Не иначе, уловил: надави, нарвешься на агрессию, или, наоборот — на словесные кренделя.

Да и какая разница! В Аду-то! Партфункционер Алмазов и тут начальником живет, не кашляет. Следователь НКВД Лаврюшка — судья, Горимысл, буслай новгородский — с боку. Уживаются как-то.

— Ты, парень, кто будешь? — Виктор блестел уже лысиной возле Руслана.

— А? — тот поднял сонные глаза.

— Назовись.

— Руслан.

— Чем дома занимался?

Руслик замялся, опустил очи долу. Илье показалось, сейчас он наберется смелости и выдаст им всю правду. Ну, может, не всю, но хоть кусочек. Руслан коротко ответил:

— Работал.

Где, когда, кем он мог работать! Парень уже опять ушел в себя. Виктор в нерешительности топтался рядом и уже собрался переспросить, когда…

Руслан вдруг подскочил, как ужаленный:

— Бань-ши!

— Ты чего?

— Бань-ши! Ее бьют.

— Хто это?

Небесно синие глаза обежали столпившихся вокруг людей, но встретили только вялое любопытство. У одного Сергея — слепая решимость идти за ним хоть к черту в пасть. Руслан развернулся на пятках и побежал.

— Постой! — крикнул ему в след, не на шутку разволновавшийся Виктор. — Он что, не в себе?

— Якорь в корень! — взвился АФ. — Если Руслик подорвался, значит действительно что-то не так.

— Не понимаю. Он кто?

— Экстрасенс… наверное.

— Да говори ты ладом.

— Что-то вроде колдуна, только попроще, — пояснил Илья, уже на бегу.

— О! Колдуна нам тут как раз и не хватало. Давай, робяты, за ним. А то заплутает, ищи его потом.

Они помчались, за быстро удаляющейся, долговязой фигурой. Лидировал, естественно, Сергей. Однако парня было не догнать. Руслика будто влекло ветром. Доведись, подобраться ближе, был уверен Илья, они бы увидели скольжение босых ног над землей.

Не сразу, но они все же умаялись. Первым остановился Сократ, за ним АФ. Только Сергей так и бежал тяжелой поступью першерона. Этот не остановится. Виктор дал отмашку:

— Постоим малость, деревня за тем холмом. Объясните вы толком, чего он побежал? Не буйный парень-то ваш? Напугает кого, ребятишек, женщин…

— Не волнуйся, — остановился возле Виктора Илья. — Мы за дорогу его хорошо узнали. Он не сумасшедший, и уж точно не убийца.

— А его дружок? — кивнул Виктор в сторону Сергея.

— Ладно, пошли! — непочтительно перебил аборигена АФ. — Нечего топтаться.

Одышливо перхая, они потянулись на высотку. Внизу, под горкой как пестрые коровы по лугу рассыпались домики. Между ними петляли дорожки, сбегавшиеся к центральной площади. И никакой проволоки, колючки, то есть. В центре несколько двухэтажных зданий обозначали административное присутствие. Там же громоздилась абстрактная конструкция из жердей и бревен. Что оно такое из-за расстояние не понять, но люди сбегались именно к ней.

У самого подножья мелькала приземистая фигура. Сергей намного обогнал всю компанию.

Вблизи дома не потеряли сходство с пасторалью. Возле одного росла яблоня, усыпанная яркими плодами величиной с небольшую дыню. Несколько яблок лежали под деревом. Пробегавший мимо шкет, подхватив одно, на ходу вцепился в него зубами. Сбегались женщины. Большинство — женщины. Но попадались и мужчины. Все крепкие, опрятно одетые. Шли не торопясь — целеустремленно. Илье явилось подозрение, что сей массовый ход вызван появлением Руслана. Не к худу ли?

На этапников оглядывались. Одна женщина догнала подругу, дернула за рукав: смотри. Та обернулась, скользнула взглядом и пшла дальше.

На площади толпились. Виктор лавировал между людьми. За ним к ажурной конструкции пробирались остальные. Их никто не останавливал, наоборот, расступались.

Сооружение оказалось клеткой с замысловатой системой дверей и коридоров. Женщины старались держаться подальше, мужчины подходили к вкопанным торчком жердям и доставали оружие: кто короткое копье, кто железный тесак. Но их агрессия была направлена не на пришлых.

Конструкцию запирала жердяная дверь, за ней — такой же решетчатый тамбур три на два метра, за ним — еще дверь. Обе снабжены тяжелыми щеколдами. Руслан стоял у наружного притвора. Он прилип к нему спиной и раскинул руки в стороны. Глаза закрыты. Лицо — белая тряпка. С ним заговаривали, он не отвечал. Да и слышал ли?

В тяжелой, перегруженной впечатлениями, голове Ильи кружили кусочки мозаики. Взгляд — кусочек: хмурое лицо высокого загорелого мужчины, который топчется рядом; пробившийся к Руслану Виктор; женщина с перекошенным лицом… Между отдельными фрагментами — провалы: нет зеленого газона, нет домиков, нет людей, которые собрались в толпу и наступают на парня, неумолимо хоть и не агрессивно. Еще кусочек: Сергей сидит на траве, зажав руками голову. Из-под пятерни капает на плечо кровь. Кто его? И — тишина. Не во вне — внутри. Она как барьер не пропускает посторонние звуки.

Потом прорвало:

— …только сегодня. Новые…

— Куда его понесло!?

— Не трогайте его! Отойдите!

Кровь перестала капать. Сергей отнял руку. На затылке свернулся в трубочку лоскут оторванной кожи.

— Да якорь в… — наклонился над ним АФ.

— Пусть юноша отойдет! Скажите ему. Или он не понимает? — крикнул высокий мужчина в длинной белой рубахе.

Илья пошел к Руслану. Но как только он приблизился, из-за плеча парня, межу прутьями решетки просунулась уродливая, похожая на птичью, голова с длинным костяным клювом. Илья едва успел отдернуть руку, клюв щелкнул, успев прищемить кожу. На запястье осталась красная, сочащаяся полоска.

Руслан стоял.

Мужчины за спиной Ильи начали проявлять нетерпение. В руках оружие. Настроены решительно.

Против кого? Илья прислушался.

Оказалось, во всем виновата птица. Они ее поймали, посадили в клетку, намеревались вскорости поужинать, а она яростно защищалась, не собираясь подпускать к себе людей. Обычно таких птичек били издалека копьями. На воле ее не догонишь, зато в клетке — никаких проблем. Когда удавалось, птицу через систему коридоров загоняли в дальний отсек, где и кормили некоторое время. Потом по случаю праздника, например, убивали и ели.

Откуда взялся парень? Сумасшедший, наверное… кинулся отгонять людей от клетки…

Они все говорили разом. Кто-то объяснял АФ ситуацию, кто-то возмущался поведением новичка. Женщина, склонившись над Сергеем, перевязывала ему голову. Кровь пропитывала повязку. Как только последний узелок был завязан, он встал и пошел к Руслану. Его попытались остановить, он рванулся. Мужчины с оружием зароптали. Сергей не слушал. Он бы и Илью отодвинул или двинул, но тот заорал:

— Не лезь! Она его защищает.

— От кого?

— От всех. От нас.

— Скажи своему сумасшедшему другу, — обратился к Сергею высокий мужчина в белых одеждах, — чтобы ушел от клетки. Страус прячется за его спиной. Так мы его не сможем убить.

— Тебе обязательно его убивать? — спросил Углов.

— Если эта тварь останется живой, обязательно покалечит кого-нибудь. Ночью разобьет клетку и уйдет.

— Они мстительны?

Высокий на секунду задумался:

— Никогда о таком не слышал.

— Отпустите ее.

— Их ловят, чтобы есть.

— Ты тут главный?

— На данный момент — да.

— Тогда прикажи, чтобы Руслана и птицу оставили в покое.

— Нет.

— Значит, так и будете тут стоять. Мальчик не позволит, обижать эту тварь. Понимаешь?

— Нет.

— И я не понимаю, — продолжал убеждать Сергей. — Парень за три километра отсюда почувствовал, что ей грозит опасность, и побежал на выручку. Мы его догнать не могли. Я тебе еще скажу: этот человек не такой как все. Если он что-то делает, значит, так и надо. Поверь. Чем хочешь, поклянусь.

— Ты сам-то кто?

— Никто! — заорал Сергей, наливаясь дурной кровью. — Прикажи, чтобы люди отошли!

Илье показалось, что Сергей вот-вот сорвется в истерику. Наверное, также подумал местный начальник. А еще, что им в этот раз прислали команду городских сумасшедших. Он даже отступил от Сергея на всякий случай. Но Угловский напор возымел действие.

— Всем отойти от клетки! Иваныч, Станислав, Виктор, Курт — ко мне!

Староста коротко с ними перемолвился. Те заворчали, но дисциплина, похоже, была в поселке не на последним месте — разошлись в разные стороны и начали отводит и оттеснять людей.

Толпа расположилась волнистым полукругом. Илья и Сергей остались в центре. Люди приготовились наблюдать. Но даже сейчас, на пике напряжения, в них превалировала настороженность, а не агрессия.

Руслан, наконец, зашевелился, открыл глаза, посмотрел по сторонам. Из-за спины выдвинулся клюв птицы, круглый красноватый глаз уставился на людей. Руслик поднял руку, положил на страшный клюв и прижал его к плечу. Ни дать, ни взять — кошку пригрел. По толпе пробежал шорох. А Руслик, отлепившись от решетчатой двери, развернулся, сбросил щеколду и шагнул в клетку. Староста дернулся, было, остановить, но Сергей ухватил его за рубаху.

— Сожрет, — тихо, почти шепотом, сообщил абориген Углову. — Я такое однажды видел.

— Тебя, может, и сожрет…

Птица действительно напоминала страуса. Массивнее пятипалые ноги несли бочкообразное тело. По хребту тянулся волосяной ершик. А перьев и в помине не было. Бока покрывали блестящие, кое где потрескавшиеся, чешуйки. Некоторые были ободраны. Из ран ручейками стекает кровь. И полное отсутствие крыльев! Даже рудиментов. Даже намека на суставы не было.

Как только Руслик оказался в клетке, птица попятилась. Илье показалось, она готовится напасть, отступает для разбега. Однако, сделав несколько шагов, она опустилась на колени. Руслан подошел, обнял длинную морщинистую, покрытую мелкими чешуйками шею. Уродец гастрономического назначения вдруг затрясся и прильнул к нему всем телом.

Она плакала?! Или что? Хохотала?

У Ильи у самого потекли слезы. Смотрят? Пусть смотрят!

Он сполз на землю. Видно конечно хуже, но и отсюда можно наблюдать. Руслан гладил птицу по бескрылым плечам, гладил шею, некрасивую голову. Но птица вдруг дернулась у него в руках, сделала выпад в сторону прутьев клетки, потом успокоилась, осела и, кажется, задремала.

Когда грозная тварь утихомирилась, Руслик обернулся. Илья впервые увидел на его лице слезы.

Они понуро стояли вокруг клетки, а Руслик сидя за решетчатой дверью — так и не согласился выйти — объяснял:

— Это — бань-ши. Она друг…

— Они убивают людей, — перебил староста.

— Только когда защищаются. А защищаться начинают, если почувствуют… я не знаю, как сказать. Зло… Когда им угрожают. Когда им хотят сделать больно.

— Они нападают первыми. Не всегда, правда.

— Они — Руслик задумался. Илья в который раз отметил, как мал его словарный запас. И ведь удавалось общаться. Не просто общаться — понимать друг друга. Сейчас мальчику было тяжело как никогда. Он старался донести нечто, чему не было определений в человеческом /?!/ языке. Илья решился помочь.

— Руслан, — окликнул он, поднимаясь со своего места, — Скажи, бань-ши умеет читать мысли?

— Нет… Да, и мысли тоже.

— Они чувствуют агрессию?

— Беду.

— Это, когда им угрожают?

— Они — смотрят вдаль. И предупреждают.

Илья ничего не понял, но продолжал в надежде, что все как-нибудь прояснится:

— Они чувствуют чужую беду?

— Да. И предупреждают криком.

— Я не понимаю.

— Их крик слышен не только здесь, но и ТАМ…

— Что он говорит? Ты понял? — вцепился в Илью Сергей.

— Я, конечно, могу ошибиться, но получается: эта страхолюдина чувствует беду, и по возможности предупреждает. Так, Руслан?

— Да.

— Но… нет. Не может быть! Она разумна? — староста подошел вплотную к клетке.

— Да.

— Якорь в корень! — всплеснул руками АФ. — А ее — в суп!

— Кто ж знал! — вскинулся староста. — Точно, ведь — было! Когда восьмой отряд попал в заваруху, страус прибежал и давай орать у самой деревни. А мы его…

— ???

— Так, кто ж знал!

За спиной Ильи послышались всхлипывания. На травке, подогнув ноги, сидела молодая женщина. Одета как все — в рубашку из папира. Лицо обычное, в толпе не заметишь, и плачет по-бабьи, навзрыд. Так жалостно, что за ней потянули остальные.

— Геть! Сопли распустили, — прикрикнул на них староста. Но куда ему было остановить шквал женских слез.

— Чего же теперь с ней делать? От, мать твою! Выпустишь, а вдруг она на ладей кидаться начнет? Поди, натерпелась. Не выпустишь, бабы не хуже страусов заклюют. Слыш, мужик, — обернулся он к Сергею. — Спроси у своего дружка.

Руслик сидел возле птицы и поглаживал ее избитые бока:

— Я все слышал. Она тоже. Она никого не тронет. Только ей далеко не уйти, сильно избита. Мы останемся в клетке. Так ей будет спокойнее. Завтра или послезавтра она уйдет.

— Ты с ней там останешься?

— Она напугана.

— А и оставайся. Мы тебе туда еды принесем, постель…

— Нам достаточно воды и орехов.

Мальчик отвернулся, ушел в себя. Не подойдешь, не тряхнешь: Руслик, объясни. Не объяснит. Не хочет? Не может? Или — дебил? Дуракам — счастье. Он слышит голоса сельвы и животных, но не слышит, или не понимает человеческих… с ним столько пройдено… Нет! Не дебил!

* * *

Опять цветные круги перед глазами. Или на воде? Вынырнет сейчас змеерыб, хватит зубками за белу ручку… Уже хватает, тащит и трясет. Чего тебе, змеерыб? Хочешь кушать?

А я хочу домой!

Хочу выбраться. Или оно — наказание после смерти, и меня давным-давно размазал по стене пьяный грузовик? Просто древние представляли себе это место в виде физической муки, а просвещенная эпоха уродила (уродина уродила) иной Ад.

* * *

Его действительно трясли. Илья с трудом открыл глаза. Сумерки. В них — незнакомое женское лицо. Сосредоточился. Женщина не только дергала за руку, она еще норовила брызнуть в лицо водой из глиняной плошки. По краю миски змейкой вился орнамент с крапинками.

— Плохо тебе?

— Уже нет.

— В первое время так часто бывает. Привыкнешь. Пойдем.

— Куда? — спросил и вспомнил остережение: нельзя кудакать на дорогу — пути не будет.

— Ко мне.

— А что у тебя?

— Как у всех — дом.

— Сейчас… встану.

Она сильно потянула, поставила на дрожащие ноги и поволокла, подставив плечо. Прям — санинструктор выносит солдата из боя.

А, может, так и есть? Илья заозирался. Впереди ползла еще одна скособоченная парочка — Александр Федорович и давешняя, слезливая баба. Сократа не видно. Уже унесли? Только Сергей сидел на траве возле клетки и разговаривал с Русланом.

Из-за сумерек лица спутницы не разглядеть, видно только, что женщина. Значит, вновь прибывших, разведут по избам, пристроят, помоют, накормят и… дальше по списку.

Обдало жаром. Сколько раз в дороге накатывало! Гнал, чтобы не рехнуться. Целибат это вам не ленивое отрешение от сладостей земных. Это — пытка постоянным напряжением, когда только опасность, выгоняя адреналин в кровь, заставляет на время забыться. Когда уже все равно, кто она, лишь бы — самка.

* * *

— Давай! Давай, быстрее…

Илья путался в одежде. В чем там путаться-то? Не получалось. Руки не слушались. Но она-то чего торопится?!! Горячая как печка, только кожа на груди чуть прохладнее. Сейчас он до нее доберется…

Женщина опрокинула его на себя и — пошло.

Любовь тигров, акт зверства. Не в смысле причинения боли или умертвия, в смысле рыка, рычания, рева. В голос! Внутри тоже все ревет и крутится так, что впившиеся в спину ногти, почувствуешь только завтра.

Он изливался и изливался. Накопилось. Только под утро наступило некоторое утомление. Женщина бессильно постанывала рядом и рук уже не тянула: еще, еще, еще…

А на рассвете:

— Дня три или четыре, потом пройдет.

— Что пройдет?

— Сюда все такими приходят. Вели, обрюхатить весь поселок, не остановятся.

— А дальше?

— Несколько дней покуролесят и спать. Отоспится мужик сутки, двое, проснется, а сила на убыль пошла. Не только сила, желание пропадает. Так и живут потом. Два раза в год на праздник слонцеворота — игры, пляски — распалятся, глядишь, кто и сподобится на подвиг. В другое время — нет. Вот бабы и ждут каждой партии приговоренных, как сказки. Ребятишек через год полдеревни народится.

— От пятерых?

— Ты завтра в другой дом пойдешь.

— Но вы ж тут семейно живете. Вон в сенях мужская одежда. Какому мужу такое понравится?

— На то есть уговор. Мужья они не люди, что ли, не понимают? Чтобы нас не смущать, они к приходу каравана перебираются в сельву. Скоро вернутся. Чем вас в дороге поют-кормят, что вы сюда добираетесь голодные как волки?

— Дорога не виновата. Оно еще в городе начинается. Постой! Ты сама откуда здесь взялась?

— Проявилась, как все.

— Прямо тут, на плато?

— Ага. Здесь в основном женщины проявляются, мужчины — редко.

— В городе не была?

— Нет. И ни одной женщины оттуда не видела. Какие они?

— Никакие. Их там почти нет. Куда деваются, никто не знает.

— Ты стену видел?

— И про нее знаешь? Видел. Ее отовсюду видно. Стоит. Один раз видел, как из-за нее сигнальные ракеты летели.

— Что?

— Ты из какой эпохи?

— Что?

— Прости. Из какого года? Хоть век знаешь?

— Нет. Девчонкой пошла в соседнюю деревню и провалилась.

— Хорошо тебе: ни памяти, ни тоски.

— Сейчас нет, конечно, а по началу-то я сильно убивалась. Потом гляжу: места славные, люди хорошие. Только мрет много.

— Где в Раю место для смерти?

— Ты говоришь непонятно.

— Прости еще раз. Спрашиваю: где тут умирать?

— Так в сельве же. Мужчины туда уходят. Работают. Сельва многих забирает. Дети подрастают и тоже в сельву. Так и живем.

Потолок, набранный из чистых широких плах, окрасился розовым цветом. Несмотря на ночную бурю, Илья чувствовал себя отдохнувшим и даже чуть примиренным. Но рассказ женщины осел мутью. Значит — предел. Попрыгает, обрюхатит, кого сможет и — на вечный отстой? Так надо.

Кому?!

Вопрос вопросов. Песня песней. Сказка сказок. Кому надо? Ему, Илье, не надо. Да кто его с п р а ш и в а л?

* * *

За два последующих дня с него напрочь сошли остатки цивилизованности. Так, во всяком случае, казалось самому Илье. Что он делал, или вернее что с ним делали, можно было сравнить с невинным первобытным развратом, который имеет в основе, в базисе, рациональную идею продолжения человеческого рода.

И — служил!

На третий день, сбежав от очередной претендентки, Илья подался в ближайшую рощу. По дороге его нагнал, двигающийся легкой трусцой, отряд во главе с Виктором.

— Гуляешь? — дружелюбно осведомился тот.

— Удираю.

Мужчины понимающе заулыбались. И хоть бы кто наладился в морду дать. Ведь их жен три дня по постелям валял. Он-то, еще ничего. Вот Сократ отличился, так отличился: мирные и благостные райские жительницы рвали его друг у дружки в клочки. Отыгрался Сократ на женском племени и за проявление, и за игнатовскую каторгу, и за сельву. Сегодня утром Илья видел его на дальней окарине деревни в обнимку с очередной претенденткой. Против всякой логики проклюнулось сочувствие к оголодавшим женщинам. Откатают свежих мужиков, и опять год жди. Никто не знает, сколько придет в новом этапе: может, двое, а, может, и ни одного. Такое тоже бывало. На плато поднимется стража, оставит списки тех, кто сгинул в сельве, их по минимуму снабдят данью и отправят назад. А женщинам ничего не останется, как ждать следующего этапа. В поселки стражников не допускали. Если и случался кто излишне рьяный, такого по особой тропе провожали до «потемкинской деревни», показывали бараки за высоким частоколом, пыточный столб с навеки привязанной куклой в лоскутах рваной одежды. А народ где? — спрашивал любознатец. Народ — в поле. Удовлетворенный стражник потом вещал в городе Дите о жути в отрядах. Все ухищрения предпринимались с единственной целью — избежать экспансии города Дита на плато.

Илья представил, как по чистой зеленой траве протопает угрюмое дитовское стадо; как Лаврюшка начнет развешивать по стенам свои рескрипты. Женщины исчезнут, а на сказочных полянах вырастут слепошарые каменные дома. Не то что местным, врагам такого не пожелаешь.

— Вы тоже погулять вышли? — вежливо осведомился Илья у Виктора.

— Мы к подъемнику. Надо своих предупредить про птицу, чтобы не трогали, если попадется.

Илья спохватился: за все время он ни разу не вспомнил о Руслике. Спрашивать чужих людей было неудобно, вернется, в деревне разузнает. Если конечно с полдороги не загребет в постель очередная бабенка.

По опушке он брел медленно. Густая, как на ухоженном английском газоне, трава мягко стелилась под босы ноги. Думал ли он неделю назад, что сможет так пройтись, упереться в землю незащищенной ногой? А из-под нее — кузнечик, совсем как дома. Что солнышко будет припекать, что ближние деревья обернутся только прохладой, а уж никак ни голодными ртами. Глаза закрыл, и ты уже бредешь по свежему летнему лугу дома. Но зенки лучше сразу распахнуть — задержка грозит, падением в отчаяние.

Ну что он там оставил такое? Что зовет обратно? Ведь можно жить тут. Не в городе Дите, конечно, здесь, на плато, в отрядах. Ходить на работу. Руслик научит, дружить с сельвой. Труд станет производительнее — жизнь веселее. Будешь каждый год в ожидании пополнения уходить из дому, чтобы твоя женщина, которая когда-то родила от тебя ребенка, вновь зачала, чтобы детки бегали, сшибали яблоки, потом уходили в отряды, возвращались, заводили свои семьи, здоровые и крепкие — бессмертные.

Хоть закрой глаза, хоть открой — тошно.

Опушка заросла орешником. Листики резные, синими колокольчиками свесились цветы. Рядом с цветами на ветках — зрелые плоды. Дубрава шумит. Грибы, наверное… Или в Раю не бывает грибов? Тьфу! Совсем с ума сбрендил. Так и не пойму, где обретаюсь. Хоть бы кто объяснил. И что потом? А ничего. Дополнительное знание примирит или научит, как прожить здесь свою бесконечную жизнь.

Илья прошел опушку и по тропинке ступил в тень молодых дубов, в спокойную, теплую, но свежую глубину леса. Дорогу перебежал беленький зверек побольше мыши и остановился на обочине. Встал как суслик. Илья его рассмотрел. Зверушке тоже было любопытно. К немалому удивлению своему Илья его узнал. Перед ним вытянулся соня-полчок. Дома осталась до половины прочитанная о них книга, да и встречал однажды на Кавказе, еще в пору походной юности.

Илья обрадовался зверьку как родному, вспомнил крысок в Крюковке и на Китайской горке. Похоже, условия плато ближе к земным. А вдруг и до самой Земли отсюда ближе? Хотя понятие расстояний в данном случае некорректно, попросту — идиотично.

Деревья впереди расступались. Стежка поворачивала, а за поворотом ныряла в чащу, миновав которую, Илья оказался на укромной полянке. Через нее струился ручей, растекавшийся по песчаной отмели, ленивой заводью. Над играющей бликами лужицей нависал огромный выворотень.

На толстом, корявом суку, над водой, сидела женщина.

Илья остановился. Пресыщение последних дней грозило обернуться женоненавистничеством. Ну, может, не так радикально, но видеть здесь существо женского пола не хотелось.

Опоздал, убегать. Женщина обернулась. Лет тридцати пяти. Блестящие черные волосы обрезаны по плечи. Профиль четкий как камея. Высокий прямой лоб, на который косо опускается прядь волос. Прямой крупноватый нос, тонкая верхняя губа и мягкая, чуть выдающаяся нижняя создавали микст властной чувственности. А под ними небольшой, но страшно упрямый подбородок. Женщина чем-то походила на покойную принцессу Диану. Не чертами даже, неким общим абрисом, впечатлением. Та почти всегда улыбалась. Эта смотрела надменно-искоса-сурово. Причем на столько, что сразу засвербило, подойти и заговорить.

И дома бы ни преминул, а уж здесь…

— Оставайся на месте, — голос у незнакомки был низкий, хрипловатый. Пробирающий.

— Вы — мне? — Илья не флиртовал, он был наповал удивлен. Эх, мужеская востребованность! Три дня всего погулял, а уже — лев.

Донкович остался на месте, но голос таки подал:

— Я не причиню вам вреда.

— Конечно. Но и добра мне не надо.

— Простите, если помещал. Я только хотел, отдохнуть, отключиться… — говорил, и чувствовал, на сколько неуместен идиотски игривый тон. Но попробуй не растеряться, когда тебя посреди полного комфорта, теплым деньком вдруг окатят ледяной водичкой. Так-то кобель драный! Другое дело, что в глубине, чуть не в подсознании, при взгляде на насквозь земную незнакомку ворохнулось: вернулся?! Провалился обратно в межпространственную дыру?! Сейчас из кустов вывалит ее муж, и попрет на Илью с кулаками — незамай!

Как же! Она в рубашке из этого… из как его… из папира! А муж, если и объявится, покивает, понимающе, и — обратно в кусты. Не исключено, постережет, чтобы не мешали.

Илья как стоял, так и сел на землю. Голова сама уткнулась в согнутые колени. Захотелось тихонечко — а чего, собственно, стесняться! — завыть.

Босые ноги женщины плескались в воде. Поболтает, вытянет и смотрит, как стекают по коже капельки. Опять опустит. Илья закрыл глаза и прижал веки пальцами до разбегающихся радужных кругов. Открыл, только когда внутри глазных яблок зародилась ломота. Мир пошел разводами. Деревья приняли причудливы позы, изогнулась фигура женщины. Потом помутнело и тихонечко восстановилось. Пора было подниматься и уползать. Мало ли полянок в лесу. Найдет себе другую, менее обитаемую.

— А ваш мальчик с голубыми глазами бежал, — неожиданно проговорила женщина. — Ночью открыл клетку и ушел вместе с птицей.

— Почему обязательно сбежал. Погуляет — вернется.

— Зачем ему?

— Что одному делать? Здесь все же люди?

— Уверен, что они, то есть мы, ему нужны?

— Люди, как правило, стремятся к общению с себе подобными.

— Он не человек.

— С чего ты взяла?

— Он не знает нашего языка, да и других тоже. Я пыталась с ним говорить. Я в прошлом лингвист: восемь языков, два из них редкие. Он не понимает фундаментальных этимологических фонем ни одного языка. За то он прекрасно ориентируется в местной флоре и фауне. Только оперирует неизвестными топонимами. Интересно поговорили.

— Когда?

— Ночью, все ушли, а я осталась.

— Мы с ним разговаривали всю дорогу по сельве и еще раньше, в городе.

— О чем?

— Так, ни о чем.

— Пинжик. Знаешь минимум слов и понятий — можешь общаться. Без затей, разумеется.

— Мне кажется, ты делаешь поспешные выводы, — вступил в полемику Илья, незаметно перебираясь ближе. — Мальчик из глухомани, из горного села, где-то на Кавказе. Языковые группы там очень многочисленны, иногда люди, живущие на одной стороне горы, не понимают, тех, кто ж живет на другой…

— Но всем в детстве поют колыбельные, — перебила незнакомка.

— Может, у него не было матери. Некому было петь?

— Была.

— Он говорил?

— Да. Знаешь, как ее звали?

— Как?

— Дита. Он мне спел на своем языке. Короткий речитатив. Ни на что не похоже. Такого языка не существует.

— Ты здесь давно? — спросил Илья.

— Какая разница! Не удивляйся. Кто прожил на плато несколько приходов, теряет чувство времени. Зачем считать время, если оно бесконечно? Зачем обременять себя учетом дней, если количество собственных детей и то не помнят! Как собаки: выкормила помет и забыла. Новая вязка — новый помет. И так всю, бесконечную жизнь.

— Бесконечную?

— Не думаю, что животные осмысливают начало и конец бытия. Жизнь должна казаться бесконечной, если самого понятия смерти нет в реестре ценностей?

— Можно я подойду поближе? — спросил Илья, которому надоело подкрадываться по сантиметру. — Неудобно разговаривать с твоей спиной.

— Ладно.

Донкович вскочил, но повело, он чуть не упал от головокружения.

— Что, укатали сивку крутые горки? — усмехнулась собеседница.

— Отчитаться?

— Не злись. Я пытаюсь понять, что происходит.

— В городе почти нет женщин. И потом, там видимо особая атмосфера, или испарения…если не превратился в зомби, через некоторое время тебя начинает корежить. В общем…начинается поиск самки. В Алмазовке демократия, женщины общие — плати и пользуйся. В Игнатовке придумали зелье-нейтрализатор. Пожевал, и ничего тебе уже не надо. Ну а в Крюковке — кто смел, тот и съел. Когда шли сюда по сельве два зомби ожили. Представляешь, как оживились инстинкты у нормальных? Но мне говорили, это не надолго. Несколько дней — и все — каюк потенции.

— Не потенции — влечению.

— А у женщин?

— Они не жили в городе, не ходили через сельву. Они нормальны, насколько можно быть нормальным в Раю. Хотя… у них превалирует материнский инстинкт. Размножится как можно больше…Не знаю. Мне трудно судить. Я бесплодна. Уже такой сюда попала. Они любят своих мужей…

— Здесь заключаются браки?

— Нет, конечно. Но есть сложившиеся пары. Если ты успел заметить, тут отсутствует агрессия. Случаются, конечно, конфликты, но по земным понятиям их следует отнести к размолвкам. Никаких роковых страстей. Самое страшное — сельва — проклятие и благословение Рая. В нее уходят, чтобы не вернуться. Если бы ни сельва, на плато уже было бы не повернуться. Сельва селекционер. Есть долгожители. Раньше в экспедиции уходили надолго. Теперь стали посылать отряды на пару недель, или чуть больше. Путь туда — обратно, конечно, не близкий, зато потерь меньше.

— За добычей?

— Не только и не столько. Многие с головой уходят в исследования. Иначе не скажешь. Есть лаборатория. Кто хоть чуть-чуть способен мыслить, работают. Они одержимы.

— Одержание?

— Что?

— Не обращай внимания. Продолжай, пожалуйста. Кстати, ничего, что я разговариваю на ты. Если тебе неприятно, могу перейти на официальный сленг.

— Какие сантименты! Если заметил, я к тебе тоже обращаюсь запанибрата. Мы все тут братья и сестры, выброшенные с Земли в никуда. Кроме вашего мальчика. Не удивлюсь, если выясниться, что вы привели с собой ангела.

Руслик ангел? Проводник, спасатель, советчик и умелец, человек /не человек?/ страшной физической силы, который ни разу не повысил голоса, мухи не обидел.

Мух тут нету!

— А как же ты? — вопрос сам выскочил из Ильи.

— Как все. Живу. Помню восемь языков. Изредка в них является необходимость. Живу одна. Они меня любят, я их тоже. Они все тут такие красивые, сильные, верные, добрые. В общем — деревянные.

Когда приходит партия из города, женщины просят меня уйти. Ухожу. Но все равно кто-нибудь находит меня в лесу.

— И ты…

— А это уж, какое настроение случится.

Илья сидел перед ней дурак дураком. Первый человек в этом мире, с которым удалось нормально поговорить, оказался женщиной, знать про которую кто она и откуда ему совсем не обязательно. Илья испугался, что ему не хватит времени. Они познакомились. Они разговаривают. Она ему интересна, более того он уже чувствует внутри легкий накат более глубокого интереса. Он будет смотреть на нее, слушать, станет ухаживать, претворяя по мере возможностей все, что требует куртуазность. Он сломит ее ленивое, необязательное сопротивление, она сама позовет его. А он… Вполне возможно к тому времени он уже превратится в загорелого, крепкого и доброго как домашний пес деревянного идола. Проще подойти и без лишних слов повалить на траву. Она не будет сопротивляться. Не в обычаях тут. Хотя, от такой всего можно ожидать. Такие и в аду способны установить собственные порядки.

И гася, зарождающееся, но уже сладко тянущее внутри чувство:

— Прощай.

— До свидания.

Илья поплелся в деревню. Она его не остановила. До самых домов, до околицы он ждал. Не окликнула.

Дальше страдать не позволили обстоятельства.

Поселок бурлил. Из сельвы вернулись сразу три отряда. К нему подходили, знакомились. Илья давно не видел такого количества здоровых, улыбающихся, счастливых людей. Женщины метались от дома к дому. Везде стряпали. Мужчины отмывались, отдыхали. Староста объявил о скором празднике.

* * *

Первым выбыл АФ. Не вернулся из последнего дома, где пришлось ночевать. Смущенная хозяйка объяснила Илье: заснул, теперь не проснется дней пять, шесть. Сократ еще держался, но и он был вяловат. Сергея никто не видел. Да и сам Илья все чаще стал уходить в лес; пробирался на памятную полянку, садился на свое место, ждал, что она — даже имени не спросил, дурак — вернется, придет поговорить, просто посидеть. Она не приходила. Так и коротал время. В сон пока не клонило. Бодрствовал — пока! — но каждый раз, засыпая у очередной подруги, пугался: уснет-не-пороснется.

Утром открывал глаза, радовался и — в лес.

* * *

Из ежиков получились прекрасные петарды. Вся округа мерцала радужными всполохами и переливами. Маленький оркестрик из самодельных инструментов выводил мелодию не очень стройно, но душевно.

На столе, развернувшемся в многометровую змею, навалом лежали плоды, стояли миски с солениями, дымилось жареное мясо. Что за зверь Илья не спрашивал — опасался. Из сельвы отрядники принесли деликатесы: ту же кору шоколадного дерева, которой тут можно было дорожки посыпать — так много, прозрачный финик, хвосты местного папоротника, которые, пребывая на корю, шевелились, сорванные же источали одуряющий аромат клубники. Это только то, о чем ему успели рассказать, остальное он пробовал не разбирая. Нравилось почти все. Мужчины пили сидр, яблоки для которого прикатили из дальней рощи. Радиационный фон там, что ли, был выше: яблоки росли величиной с тыкву, сливы — с футбольный мяч. Женщины осторожно прикладывались к посудине с хмельным и, загадочно улыбаясь, отходили. Неужели, думал Илья, они уже ощущают присутствие плода, начало осуществления основной функции, основного жизненного постулата? Он высматривал в толпе незнакомку из леса. Ее не было видно в деревне все последние дни. Не было и сейчас.

Объевшись, наговорившись и даже, спев по случаю нечто, положенное на какофоническую мелодию, он ушел за освещенный факелами круг, побродил маленько и, что бы окончательно успокоиться, забрался в копну свежей травы.

Воспоминания о городе Дите сами собой уползали из памяти. За разлившимся по всем членам покоем, кралась зевота и легкий как вечерняя дымка сон. В нем, как и наяву все перемешалось радужными полосами: змеерыб вынырнул из темноты, чтобы запутаться в этих полосах как в сети, танцующей походкой прошла китайская статуэтка, Ивка, за ней на полусогнутых крался Лаврюшка. Ивка махнула широким рукавом, и Лаврюшка превратился в медузу, беспомощно шевелящую щупальцами. Ивка засмеялась и пошла в освещенный круг, а там выпрямилась, перестала хромать, засветилась и засияла как травяной ежик. По контуру круга бегал Мураш, натыкаясь руками на преграду. Ладони шлепали, распластывались как по стеклу. Он, должно быть, звал жену. Рот широко раскрывался, но крика Илья не слышал. Потом Мураш сгинул. На его место явился г-н Алмазов. Тот сторожко мелкими шагами подкрадывался и — пальчиком, пальчиком — к преграде. От их соприкосновения произошел взрыв-вспышка.

Илья проснулся, мгновенно осознав, что лежит на куче травы, что вокруг — говорят, поют, кричат, пляшут — все смешалось в пестрый ком. Только на окраине, на дальней периферии — темное пятно, сдвоенная тень. Илья напрягся. Там стояла она. Улыбалась, притопывала в такт музыке ножкой, а рядом, по-хозяйски прихватив ее за талию — корягой — Углов.

Пестрое великолепие мгновенно померкло. Сволочь! Зубы ему заговаривала, а сама пошла с бандитом в койку. Вон как светится. Тот, поди, не церемонился, завалил в мягкий мох, там, где нашел и оттрахал по самые уши. Ему не до рефлексий — вырвать свой кусок, хапнуть, нажраться…

А еще дальше, в темноте — разве Илья своим сумеречным зрением мог разглядеть — стояли Руслан и птица бань-ши. Чешуйчатая вестница несчастий прижалась к мальчику, изогнула длинную шею и пристроила голову на другое плечо, будто обнимала. А как еще? ни крыльев, ни рук. Руслан с улыбкой смотрел на разгулявшихся людей. Птица закрыла глаза и замерла, как уснула.

Руслик проводил с ней все свое время, даже в поселок не наведывался, жил на просторе, в поле. Женщинами человеческого поселения он не интересовался. Не это ли наилучшее подтверждение того, о чем говорила незнакомка над заводью: НЕ ЧЕЛОВЕК. Смуглый, высокий, красивый и совсем чужой. Его мать звали Дита, а отца, надо полагать — Дит. Внезапная мысль сродни озарению так захватила Илью, что он даже забыл о своем счастливом сопернике. А когда вспомнил, не нашел. Парочка растворилась в кутерьме. Следом исчезли Руслан и бань-ши.

Пойти что ли, еще браги хлебнуть? От первоначального, мутного всплеска ненависти почти ничего не осталось, осадок разве. За то, впервые с момента подъема на плато по настоящему потянуло в сон. Илья присмотрелся к ближним домам. В нескольких он успел побывать. На дальнем мысике населенного пространства притулилась избушка. В ней ночевать не приходилось. Не звали, не затаскивали, не заманивали… и такое случалось. В том доме он еще не ел, не пил, не спал и в морду, паче чаяния, точно не получит, если ввалится среди ночи. В других, надо полагать, тоже. Но в другие он сам не пойдет, упрямством человека. Пока еще человека.

Порожек из трех ступенек, темные сенцы, хозяйственная утварь в углу… Илья плечом толкнул дверь и, не очень заботясь о тишине, ввалился в горницу.

Они лежали на широкой низкой кровати. Отблески фейерверка влажно играли на потных плечах мужчины, который накрыл собой женщину. Ее круглое колено отсвечивало зеленоватым бликом. Сменился свет за окном, и колено погасло, спряталось в темноту. А из темноты, из-под широченных, тяжелых плеч — стон. С хрипом, с подвывом — такой, что кишки в животе завязались в узел, а все мужское вздыбилось и застонало вослед.

Сергей рывком поднялся, навис над Ильей черной глыбой:

— Зачем пришел? Ты же видел, что она со мной.

— А ты мне в морду дай.

— На.

Он прлетел через полсветелки, сени и порожек… еще немного, и только на воле, на прохладном ветерке пришел спиной на мятую траву. Весь полет освещали искры, сыплющиеся из глаз. По приземлении, однако, быстро смерклось. Левая щека онемела. Зубы с той стороны шатались. Пожалел, однако, г-н Углов силушки для друга. Приложи он во всю мочь, остался бы г-н Донкович в избушке бездыханным укором. А в Раю впервые возник прецедент: убийство на почве ревности (!!!).

— Идиот! — обругал себя Илья. — Нет, что бы спросить, кто в теремочке живет… локоть еще ушиб.

Поле зрения слева стремительно сплюскивалось. Зато, сон как рукой сняло, гуляй — не хочу хоть неделю. Не хочу? Да вообще-то — можно. Любая примет. А муж посторожит, чтобы не обидели или случайно не спугнули. Через год — детишек полный дом. Радость-то какая!

Случки! Собачьи случки. И никто никому не попеняет. Было и было. Ребятишки потом будут бегать мосластые как АФ, или рыжие — понятно, кто погулял. Или вот — чернявые да горбоносые — целая популяция маленьких Башметов. Баньшиньчики народятся с синими глазами… прости меня, Руслик, за чудовищную ересь, которая лезет в голову. Обидели, понимаешь, напомнили, что — человек. А потому, дражайшие жители высокогорного плато, называемого в просторечии Раем, не обессудьте — уйду я. Вот просплюсь, — если утром доведется проснуться, конечно, если остался еще внутри ярый мужской ресурс, — и подамся вниз. Сколько той дороги одолею, и не съедят ли под первым баобабом, не ведаю. Но все равно уйду!

С места приземления он никуда не пошел и не пополз, даже садиться не стал. Куда вынесло ударом в челюсть, там и остался. Лежал, смотрел на очертания созвездий. Они напоминали местную музыку: только нащупаешь форму, начнешь собирать звездочки, ан — нет, у Ориона отрастает хвост, у Кассиопеи — ручка. Алькор и Мицар насмешливо перемигиваются: «Не там ищет! Мы тут — в созвездии дракона. Глаз дракона, присмотрись — зрячий».

Илья проснулся в сером свете не родившейся еще зори, и сразу знобко ощутил и себя и окружающую действительность. Трава серебрилась росистым налетом. Стена избушки снизу от земли казалась неимоверно высокой. Такие ставят для отражения врага. Вот его вчера и отразили. Получил дважды: первый удар — по нервам, второй — по сусалам. Хорошо, хоть похмелье, — прерогатива утра, — почти безболезненно. Ну, получил, и получил.

Вставать, однако, нипочем не хотелось. Илья остался дремать в сизой, ознобной траве, пока ни разбудили легкие шаги. Женщина сбежала с крыльца:

— Сергей! Ты его убил!

— Не может быть, — в голосе хоть бы тень тревоги. Сволочь!

Так и останусь тут лежать, может, обеспокоится, — мстительно подумал Илья. Ага, а потом разберется, что к чему, пнет для удовольствия и объявит: не бойся, голуба, притворяется твой воздыхатель. Или еще что-нибудь обидное.

Илья приподнялся, глянул в полобзора. Один глаз осмотрел свою сторону вольно и глубинно, другой — в ехидный прищур. Слеза размыла контур женской фигурки, приодетой только в легкую сорочку. Одна бретелька соскользнула. Женщина обхватила себя руками за плечи — мерзла на ветру. Все земное, знакомое, понятное и желанное. Картина: «Хмурое утро, после знатной попойки с мордобоем». Так бы и подставил другую щеку.

— Хватит валяться, — позвал Сергей с крылечка. — Вставай, иди в дом. Елена чаем напоит. Согреешь чай, к р а с а в и ц а?

Та молча ушла, едва скользнув взглядом по ожившему Илье и довольной физиономии Углова.

Сергей подошел-таки, и нет, чтобы пнуть униженного соперника — плюхнулся рядом в мокрую траву:

— Я ухожу.

— Далеко собрался? — Илья еще до конца не понял, а в душе уже ворохнулось. Углов говорил слишком серьезно. Неужели он, как и обиженный Донкович, собрался покинуть плато? Покинуть Рай! Он-то ради чего? Илья рывком сел. В голове слегка загудело. Вчерашняя брага пошла кругами, или удар откатился утренним эхом?

— Ты серьезно?

— Рвать отсюда надо. В городе гнусно, — кто спорит, — только и здесь мне не жить. Я скорее руки на себя наложу, чем стану мерином.

— Говорят, два раза в год после какого-то праздника мужские способности возвращаются…

— Не в том дело. Мерин — тот, кто покорно тащит ярмо, лишь бы кормили и не били. Можно трахать все, что шевелится и, все равно, оставаться мерином.

— Алмазов тебя моментально вычислит. Отрядами уже не отделаешься. Убьют на месте.

— Обоснуюсь недалеко от китайцев. С сельвой можно договориться.

— Без Руслана?

— Без него будет тяжело. Ну да, как-нибудь. На шоколадную кору выменяю себе женщину с Горки. Наладится.

— Когда уходишь?

— Завтра. Надо еще кое с кем поговорить, Руслика увидеть, если повезет.

— Он вчера тут был.

— Жаль, не встретились.

— С птицей. Стояли в обнимку, за людьми наблюдали.

Сергей косо глянул на Илью. Тот глаз не отвел и уже собрался выложит свои сомнения, когда их окликнула хозяйка. Илья потрогал подушечками пальцев распухшую щеку:

— Как выгляжу?

— Страшней видали.

* * *

— Я ухожу с тобой, — категорически заявила женщина.

— Нет!

— Я тут больше не останусь. Сдохну, — всхлипнула Елена.

— Останешься, — припечатал Углов. — Там тебе не пройти. Знаешь что такое сельва?

— Ты еще ДОМА в школу бегал, когда я сюда попала. Поживи тут с мое. Я знаю повадки леса… мне рассказывали.

— Ты останешься. Это не обсуждается.

— Одна уйду!

— До первого дерева.

— На себя посмотри, — крикнула Елена. — Протопал всю дорогу под крылом у ангела. А без него справишься?

— Мне с тобой не пройти. Понимаешь? — начал убеждать Сергей. — Там рассчитывают только на себя. Значит, я погибну первым, ты — следом. Не дойдет никто. У одного, у меня, есть шанс.

Елена собралась возразить, но смолкла на полуслове. Должно быть, представила, как этот, чудовищно сильный, умный, уверенный в себе человек, гибнет, спасая ее — неумелую изнеженную дуру. Лицо из разъяренно-розового, стало темным. Женщина опустила глаза.

— Мне будет плохо, когда ты уйдешь.

— Я вернусь.

— Врешь.

— Сука буду.

Нет, чтобы сказать: оставлю тебя на друга. Так именно, по мнению Ильи, должен поступить мужик, которому наскучила любовница, и он готов хоть в джунгли, хоть к черту, лишь бы от нее. Мысль мелькнула, слегка отравила и канула. А Донкович сообразил, что по злобе старается приписать Сергею мысли и поступки, которые, не исключено, совершил бы сам в подобных обстоятельствах. Зря вчера друга сволочью ругал. Сам — сволочь. И быстро, пока не сморило длинным сном:

— Я тоже ухожу. Если возьмешь, пойду с тобой, если нет — один. Здесь не останусь.

Сергей прожег его льдистым взглядом. Илья сжался. Скажет Углов: нет, придется топать одному, как справедливо только что прозвучало, до ближайшего дерева под обрывом. А там уже ждут: рты раскрыли, хлебушек порезали. Пойти на попятный? Встать и сказать со всей определенностью, мол, трус я, ребята. Порывы мои есть порывы рефлексирующего труса. Ярмо на шею, и — с песнями на штурм райской жизни. Стерпится — слюбится. А не слюбится — привыкнется. Сезона не пройдет, как на другой стороне плато, куда уйдут отряды боголюдей, сельва возьмет свой ясак. Вся жизнь в борьбе, мать ее.

— Сам сказал и сам испугался? — Сергей не напирал, ему не соперника унизить, кажется, действительно надо было понять: порыв ли это или трезвое решение.

— Ты прав, испугался! До холода в пятках. Но здесь не останусь.

— Значит, идем вместе.

— Ступайте в поселок, — устало проговорила Елена. — Поговорите с Клавдием.

— Зачем?

— Мне кажется, он знает больше остальных. Еще дольше, чем на плато, он жил в городе. Я пыталась его расспросить, он по больше части отмалчивается. Но даже недоговоренность у него очень значительная. Он много знает. Он единственный, кто протестовал против загонной охоты на бань-ши. Его тогда не послушали. В тот раз птица убила женщину. Никого не интересовало, что в той жизни женщина была охотницей, причем убивала не ради пропитания — ради интереса, забавы. Она сама мне хвалилась, как устраивала сафари. Здесь ей не посчастливилось. Первый же выход закончился смертью. Клавдий пытался ее остановить, она отмахнулась, назвала его старым слюнтяем, ушла и не вернулась.

— Где его искать?

— В лаборатории.

— Слово-то какое!

— Не смейся. Они там действительно что-то исследуют, насколько оно возможно конечно. Во всяком случае, чем-то постоянно заняты.

— Есть результаты?

— Ты прав. Но, чем бы дитя…

* * *

Похожее на барак, двухэтажное здание стояло на другом краю поселка. Дверь распахнута. Никакой охраны, разумеется. От кого прятаться? Илья с Сергеем беспрепятственно прошли внутрь. Коридор был условным: в широкую рекреацию открывались кельи или лабораторные комнаты, называй, как хочешь. Почти все они пустовали. Только в дальней копошились ребятишки, окруживших седого субтильного старика. Если он, не есть Клавдий, то хоть скажет, где того искать.

Ближе стало понятно, чем они заняты. Компания ладила воздушного змея из папира и тонких, связанных между собой палочек. Змей выходил нарядным. Ребятня в несколько рук раскрашивала плоскость. Все, конечно, перемазались, только старик сидел в ослепительно чистой, до пят, рубахе. Складки одеяния живописно спадали к полу. В нем одновременно было нечто апокрифическое и гротескное — микст из былинного волхва и римлянина времен упадка.

Ребятишки заканчивали раскраску. Старик отдавал последние распоряжения. Когда подошли визитеры, он только мельком глянул в их сторону. Сейчас проводит детей и займется гостями. На столе, к немалому удивлению Ильи, лежал рукописный труд, не иначе, самим стариком сотворенный. Рядом — чернильница и ручка-калям.

Наконец старик поднялся, согнал детей в кучку, вручил старшему готового змея и велел:

— Бегите, запускайте своего дракона, а мне недосуг.

Морщины разбежались лучиками. Он вприщур полюбовался на ватагу разновозрастных, загорелых ребятишек. Те не заставили повторять приказ дважды, кучей прокатились по коридору и канули в раскрытую дверь.

Илья улыбнулся такой идиллии, а когда обернулся, нелепая мина так и осталась на лице. В руках старца, неизвестно откуда, появились топорик и стилет. Лицо стало похоже на оскаленную волчью морду.

— Не шевелитесь! — приказал надтреснутый, но властный голос.

Была охота! Двойное лезвие лабриса и грань стилета отливали до боли знакомой зеленью. Крюк в руках Совы выглядел, конечно, посолиднее, но и этих «игрушек» хватит с лихвой. Старик уже примеривался ударить, когда заговорил Сергей:

— Ты Клавдий?

— Кто послал? — вместо ответа процедил тот.

— Мы за советом, — Углов шевельнулся. Старик среагировал мгновенно. Сделал выпад, едва не зацепив человека.

— Кто послал? Отвечайте, или умертвлю без покаяния.

— Охренел, дед?! — Сергей бравировал, но шевелиться не смел. Одно касание, и останется от вас г-н Углов мерзкий слизистый комок. От г-на Донковича, между прочим, тоже. И никто не догадается, куда подевались, приговоренные к Раю, преступники.

— Нас осудили в городе. Мы тут недавно, — осторожно вступил в разговор Илья. — Но мы хотим уйти назад. Нас никто не посылал специально.

— Врете, — Клавдий буравил их глазками. — Верхушка решила меня и тут достать? Нечем больше развлекаться? Всех женщин перевели? Не на того напали! Я вас давно жду, и как видите, не с пустыми руками. Знаете, что это такое? Вижу, знаете. И следа никто не найдет.

Дед на мгновение остановился. Тирада требовала большого количества воздуха, но старческие легкие вдыхали его с трудом. От волнения он прихватил лишнюю порцию и чуть не раскашлялся, икнул, превозмог и опять уставился на друзей.

— Мы только поговорить хотели, — вновь начал Илья. Ему не верили. Лицо Клавдия сейчас походило на древнюю маску гнева. Он уже все решил, не хватало формального повода, чтобы прикончить обоих.

Когда за спиной раздались неторопливые шаги, Илья весь сжался, предвидя скорый непонятный, но, надо полагать, мучительный конец. Дедок двинул одновременно обеими руками, — Сергей и Илья стояли недалеко друг от друга, вполне мог достать, — но остановился на середине движения и замер как муха в янтаре. Больше того, некая сила двинула его к самой стенке. По судорожным движениям деда, Илья сообразил, тот хочет вырваться из невидимого капкана, и не может.

Руслан остановился между Сергеем и Ильей. Развернутые к стене ладони, удерживали кровожадного Клавдия. Такой трюк они уже видели на очистных. Только тогда было заметно, что его сил катастрофически не хватает. Сейчас он держал человека без видимого усилия. Они отважились пошевелиться.

— Вовремя, ты, — Сергей на всякий случай отошел к самому устью комнатки. Зловредный старикашка, если и вырвется, не достанет. Илья последовал его примеру. Руслан тоже чуть отступил и, кажется, ослабил хватку. Клавдий качнулся, топорик выпал из руки. Ладно, хоть не задел владельца.

— Зачем ты им угрожал? — тихо спросил Руслан.

— Они… Они… Они пришли из Дита.

— Я тоже. Нас всех осудили. Нет. Не так. Я пошел добровольно.

— Значит, убить меня должен ты? — Клавдий теперь походил на рваную куклу. Стилет болтался в руке как пришитый.

— Ты бы ножиком не размахивал, — посоветовал Сергей. — Спрячь, еще сам поранишься.

— А? — Клавдий посмотрел на оружие, будто впервые видит. — Да. Какой теперь прок. Вас трое, кто-то да останется, чтобы меня убить.

— Почему ты считаешь, что мы пришли за тобой?

— А? — он отвлекся, засовывая клинок в ножны. Руслан подобрал топорик и аккуратно поставил у стенки, подальше. Но Клавдий даже не посмотрел в его сторону; кое-как справившись со стилетом, опустился на край скамьи и ссутулился, разом превратившись в подобие, изглоданного временем и червями, пенька.

Илья тоже сел. Ну, никак он не ожидал в благостном мирном раю нападения от безобидного, привечающего ребятишек дедульки. Вообще ничего подобного не ожидал. Жизнь исподволь начала превращаться в череду не обязательных обязанностей и вечных, бездумных праздников.

В голове стоял гул. Властно потянуло в сон — улечься прямо тут, на пол, и обо всем забыть. Проснешься новым человеком, строителем светлого Райского будущего.

— Не спи — замерзнешь, — кулак Сергея чувствительно ткнул в бок — Эй, штрибан, — обернулся Углов к хозяину лаборатории, — Кого ждал-то? Расскажи. Нам обратно топать, повстречаем твоих друганов, маляву передадим.

Углов ерничал, скрывая, только что пережитый страх. Клавдий застыл лохматой кучей. Руслик подошел, поводил руками над головой, тот очнулся:

— Я долго ждал. Еще когда уходил из Дита знал, что меня не оставят в покое. Дотянулись. Владыка… старец…

Интересно, кого этот памятник былых эпох назвал старцем, не иначе, петикантропа. В душе Ильи проклюнулась способность к истерическому юмору. Но спросить он не успел. Заговорил Руслан:

— Поверь мне, если не хочешь верить им. Нас никто не отправлял, тебя убить. Здесь вообще нельзя убить человека. Или, почти невозможно. Появись у кого-нибудь такое намерение, сама природа воспротивится. Остановится занесенная рука. Разве ты, прожив тут так долго, не заметил, что люди на плато меняются? Ты сам не смог нанести удара…

— Я бы смог! — перебил старик. — Я готовился к нему много лет. Каждый день я резал себе руку или ногу, терзал свою плоть, только за тем, чтобы в нужный момент вспомнить свою ненависть и нанести удар. Я бы смог!

Он задрал рукав рубахи. От запястья до локтя кожа была исполосована старыми и свежими рубцами. Тоже самое на ногах. Самоистязание — как форма сохранения личности, или способности совершить грех даже в раю? Илье стало тошно до головокружения. Зачем?

— Ты бы умер в следующий миг, после нанесения удара, — ровно сказал Руслан.

— Нет. Мне помогла бы выжить моя ненависть.

— Кончай базар, — Сергей решил перевести разговор из высоких эмпирей в обыденное русло. — Мы вообще-то тебя по делу искали. Елена посоветовала, переговорить с тобой, прежде чем драпать отсюда. — Илья проигнорировал гримасу неверия, что прикипела к лицу старика. — Мы не останемся на плато. Не знаю, вернемся ли в город Дит, возможно, осядем где-нибудь по течению реки, или вообще не дойдем. Дорога не самая простая. Твои советы нам бы очень пригодились. Да и про город ты больше нашего знаешь.

— Я вам ничего не скажу.

— Почему?

— Даже если вас никто не посылал, даже в таком случае вы ничего от меня не услышите. Вдруг вам удастся вернуться и попасть за стену? Там вы быстренько выложите все, что знаете. Они-то, дурачье зажравшееся, считают, что люди идут в отряды на верную смерть. Отсюда не возвращаются.

Клавдий не понимал, что противоречит сам себе. Отправкой в отряды его приговорили к смерти. Зачем тогда присылать убийц? Или синильный сумбур, вне зависимости от желания хозяина, отразил истинное положение дел — те, кто его сюда загнал, не уверенны в результате и по сему устроят-таки инспекцию, посмотреть все ли ладно? А если что не так — исправить. Интересно: стариковская паранойя — результат дитовских передряг, или дороги через сельву?

— Кто живет за стеной? — надавил Сергей.

— Не скажу!

— Руслан, — в голосе Углова появилась нехорошая оттяжка. — Можешь его потрясти?

— Не могу.

Сергей дернулся, но настаивать не стал:

— Мы не собираемся возвращаться в город, но, что там творится, знать не мешает. Я давно подозревал, что за стеной живут люди. Женщин туда уводят? Илья смотрел по приходным книгам. Женщины пропадают сразу после карантина и не возвращаются. А те, которые живут в слободах, все как одна изуродованы. Растолкуй.

— Люди? Ты спрашиваешь, живут ли там люди? Нет! Их так называть нельзя. Они — боги. Они себя считают богами! — внезапно выпалил Клавдий, но тут же осекся и замолчал.

— Вот оно что, — протянул Сергей. — Выходит, ты сам среди них обретался, потом тебя за что-то турнули. Колись.

Илье стало тошно. Сергей издевался над забитым, безумным, поверженным Клавдием. Захотелось уйти не слушать, не смотреть. Человек даже в Раю не смог успокоиться, забыть, простить…

— Сам! Я — сам! Ушел, бросил все. Они сначала отговаривали, потом грозились.

Клавдий затрясся в приступе кашля. Руслик легонько повел перед ним руками, и кашель унялся.

— Шабаш! — резко поднялся Углов. Клавдия шатнуло на лавке. — Пошли отсюда, пока старый хрыч не врезал с перепугу. Нехай живет. Будет время, потолкуем.

У Ильи опять муторно зашлось внутри. Но и Сергею было нехорошо. У самой двери его шатнуло.

— Что с тобой?

— Елена сказала: еще день, два, и впадем в спячку. Кто сопротивляется дольше, может или рехнуться, или умереть. Такое бывало.

— Давай, прямо сейчас уйдем.

— Старого козла бы еще потрясти.

— Не думаю, что он сменит гнев на милость. Разве, Руслан с ним как-нибудь договорится.

— Руслан не станет.

— Не захочет?

— Не его это дело, — с необычной для себя тоской отозвался Углов.

— Думаю, — жестко предположил Илья, — мы вообще его интересуем постольку — поскольку. Нечто вроде увлечения экзотическими бабочками. В городе и в сельве он нас не бросил, допустим, по доброте душевной. А здесь? Не могу понять.

— Пошли к старосте, — не стал вдаваться в прения Сергей. — Нехорошо удирать втихаря.

— А если нас не отпустят?

— Я так понял, тут насилие не приветствуется.

А ведь можем застрять, тем не менее подумал Донкович. Встанут местные обыватели кругом, и прорывайся. Убивать, тут заказано, драться, возможно, нет. Но попробуй, одолеть толпу матерых, сытых, здоровущих мужиков. Да и не сможет Илья колотить непротивленцев. Углов, тот пойдет через них как нож сквозь масло, а Илья не сможет.

Так и шел за Сергеем, накручивая в душе клубок из сомнений и противоречий.

Староста ладил деревянную лавку возле своего дома. Когда двое подошли и молча нависли, не споро, поднялся от работы, разогнул могучую спину, по очереди оглядел одного, второго:

— Дело ко мне?

— Уходим. — Сергей был краток.

— Чем наш поселок вам не приглянулся? В других все, как у нас. Есть такие, где молодежи больше, а детей совсем нет.

— Мы обратно уходим, в сельву, а дальше, как карта ляжет.

Лицо старосты закаменело. Он шатнулся от пришлых. Сергей тоже сделал шажок назад, обозначая дистанцию. Но минута прошла, а действий со стороны местной власти так и не последовало. Противники расслабились, однако разошлись еще дальше.

— Про себя говоришь или про него тоже? — кивнул староста в сторону Ильи.

— Он сам за себя скажет. Хочешь, спроси.

— Хорошо ли подумали?

— Подумали. А что торопимся, так сам понимаешь…

— Сельву два раза пройти, никому еще не удавалось.

— Стража возвращается по реке.

— Верно. Есть такой путь. Только вдвоем будет трудно управлять плотом, а на маленькой посудине не пройдете.

— Как уж получится.

— Спрошу еще раз: хорошо ли подумали?

— Что еще дельное посоветуешь?

— Думайте.

Илья приготовился услышать злую матерную отговорку Углова, но тот настороженно перепросил:

— Ты о чем?

— Вернетесь в город, а дальше?

— Видно будет.

— Подумай, что станется, если оттуда к нам попрет толпа? Ладно, если из Алмазовки или Игнатовки, а если крюковцы кодлой нагрянут? Плато, конечно, всех меняет, а как не опасаться…. Вот и думаю, стоит ли вас отпускать?

— Сможешь остановить?

— Нельзя силой загнать человека в счастье. Рай надо выстрадать. А потом смириться с тем, что он такой, какой есть.

— Не отпустишь, я лучше руки на себя наложу, чем обращусь.

— А твой друг? — староста обернулся к Илье.

Вполне подходящее время, чтобы пойти на попятный. Скромно и с достоинством. Философская база уже подведена. Осталось, согласится и — в светлое будущее.

— Не отговаривайте меня, пожалуйста, — мирно попросил Донкович. — Только время затянем. А оно, как я понимаю, дорого.

— Пошли.

Староста бросил недоделанную скамейку и зашагал к околице. По дороге не оглядывался, только однажды кликнул Виктора себе в подмогу. Илью, в который раз за сегодняшний день, замутило, захотелось остановиться и присесть. А лучше лечь.

Ни фига! Он быстрее заработал ногами. Сознание, что для его же блага, однако, против его человеческой воли, плато пытается его удержать, заставило упорно, сквозь дурноту шагать вперед.

Отпустило только у кордона. Дом стоял пустой, двери — настежь. Им махнули проходить. Сергей первым шагнул сквозь сумрачную границу света-тени. Илья — следом.

Вдоль стен на полках громоздились тюки и кипы. Запах стоял как дома в магазине «Колониальные товары», где Донкович иногда покупал чудовищно дорогой, божественный «Эрл Грей»: кофе, пряности, сушеные фрукты, выделанная кожа, благовония. Но здесь ароматы были намного гуще и чище одновременно.

— Собери им чего, Витек.

— Много?

— Как страже. Эти, пожалуй, дойдут, а если и пропадает… Вон, заплечные мешки, — обернулся он к друзьям. — Тащите сюда.

На дно мешков аккуратной кипой лег папир. Твердые обработанные специальным составом листы придали мешкам подобие коробов, сверху укладывали все подряд. Но не навалом. Виктор действовал осторожно и с умом. Когда мешки наполнились, их натуго завязали и перенесли на пристань. Там у самой кромки воды телепалась на конце лодочка. Мешки заняли свое место, однако, староста не торопился садиться на весла:

— Оглядитесь хоть на прощание.

— Да, ладно, тебе, хитрец. Не видишь, нас уже шатает. Будешь тянуть, тут и свалимся.

— Не со зла я! Посмотри, вдруг не доведется увидеть еще раз.

Он прав, Илья обежал взглядом горизонт. Мир плато оставался, невыносимо прекрасен. Они уходили.

* * *

Стоя на краю пристани, над лодочкой Сергей спросил:

— Так и отпустите? В том смысле… сам говорил, вдруг приведем всякую сволочь.

Волнуется, что ли, железный Углов? Его речь показалась Илье не очень связной. Но абориген, против ожидания, не насупился, а махнул рукой:

— Сомнения, конечно, есть. Но думаю, эта земля любого сломает. Не сломает, так сотрет. Здесь — сила. Против нее никакое зло не мочно. Однако и добром ее так вот просто не назовешь. Сила. Не человеческое оно. А жить где-то надо. Езжайте.

Сергей крабом перебрался в лодочку, сел у весла. Следом за ним, как богомол, заработал сочленениями Илья. Чуть лодку не перевернули, пока угнездились. Виктор уже собирался шагнуть к ним, когда от рощицы протрубила птица. Человек, даже очень умелый подражатель, на подобное не способен. Трель переливалась от высокой, чистой, на пределе слышимости рулады до трубного лая.

Староста дернулся. Они с Виктором выпрямились, развернулись и встали плечом к плечу, загородив уходящих от опасности.

К пристани бежали Руслик и бань-ши. Сергей, кряхтя, полез из лодки. Как же! Уйдет он, не обняв на прощание друга. Илья вдруг сообразил, что и сам уже стоит на пристани. В руках у Руслана как мячик на веревочке подпрыгивала малая котомка. Бань-ши приплясывала у него за спиной, подстанывая и норовя коснуться: то голову на плечо опустит, то потрется круглым боком.

— Что с ней? — спросил Сергей буднично, будто Руслан бежал от леса, абы поговорить об орнитологии.

— Не хочет расставаться.

— Не понял?

— Я ухожу с вами.

Илья не поверил своим ушам. Руслан ведь, как будто к себе домой попал. Он тут был свой, а они — люди — чужаками. Илье казалось, скорее старожилы добровольно покинут плато, нежели Руслик согласится отсюда уйти. А оно — вот оно! Стоит и виновато улыбается: простите, люди добрые, что помешал торжественному отплытию.

— А как же… — староста показал на несчастную бань-ши. Та насторожилась, перестала причитать.

— Просто. Говори с ней. Мысленно говори, что хочешь, она поймет. А чтобы услышать ответ, расслабься. Разреши ей проникнуть в твои мысли.

— Как это?!

— Не бойся. Вы все заражены страхом еще с Дита или с Земли. Не надо ее бояться. Она очень добрая. Она спасает. Только не пугай ее, пожалуйста. Она мне поверила. Я обещал, что люди ее больше не тронут.

Пока Руслан говорил, староста осторожно, мелкими шажками двигался в сторону птицы. Подошел и вперился в круглые, фиолетовые гляделки. Напружинился. Пискни кто рядом — рванет во все лопатки. Однако прошла минута, а нападения со стороны пернатой твари не последовало. Староста начал расслабляться, потом обернулся к людям:

— Если что — держите меня все, — и враз обмяк. Руки повисли до колен.

Они неподвижно стояли, боясь спугнуть мгновение. Птица сначала отпрянула, мотнула головой в сторону Руслана, потом, прислушалась, переступила лапами ближе…еще ближе. Голова с огромным уродливым клювом потянулась к человеку, похожие на костяную хлеборезку, челюсти тихо защелкали. Потом птица положила голову человеку на плечо, глаза прикрылись.

— Они очень страдают, если остаются одни. Когда рядом нет человека, который стал бы спутником, бань-ши может умереть, — тихо пояснил Руслан.

Птица подняла голову, освобождая человека. Староста обернулся к людям. Илья никогда раньше не видел выражения абсолютно чистого, детского счастья на лице грубого, взрослого мужика. Позавидовал. Как никогда остро, захотелось остаться. Будет, как Руслан, ходить по плато со своей спутницей, иногда сворачивая в поселки к людям. Потом визиты станут реже и реже, потом у него отпадут руки. Ноги превратятся в чешуйчатые ходули. Разве, нос останется прежним…

* * *

С уступа вниз падала веревочная десница. По такой же они поднимались на плато. Но эта была поосновательнее. Растительность в окрестностях лестницы отсутствовала. За этим хорошо присматривали.

Трое подхватили мешки. Им предстоял спуск. Двое оставались. Староста непрерывно оглядывался. На приличном от них расстоянии из густых зарослей выныривала и пропадала голова бань-ши. Она кормилась, склёвывала орешки.

Староста — так и не спросили, как зовут — чувствовал ответственность. Или связь? Или зависимость?

На краю плато Илье стало, как будто, легче. Не так мутило. Сергей тоже приободрился. Он первым подошел к лестнице, но спускаться не торопился:

— Раньше кто-нибудь уходил?

— Было такое. Трое. Один вернулся от подножья. Мы еще не успели уйти.

— Остальные?

— Не вернулись. Раньше, давно, Клавдий рассказывал, тоже уходили. Вестей — ни каких. Я хотел…вот что…если внизу прижмет, скрутит, так вы назад идите. Никто не осудит. Примем. Мы сейчас все родные. Помните, вас тут всегда примут.

— Спасибо на добром слове.

Не оборачиваясь, Углов канул за край обрыва. Илья с опаской вытянул шею, заглянул. Внизу мелькала круглая, коротко стриженая голова. Чтобы больше не думать, не взвешивать или, не дай Бог, не испугаться, он молчком, полез следом.

Хорошо, когда все силы, все внимание уходит на какое-нибудь конкретное дело, на выполнение простой как мычание задачи. Сорвись он сейчас, даже костей не найдут. Разве, мешок останется. Хороший мешок, прочный и не тяжелый совсем.

Рука — нога, рука — нога. Плечи налились тяжестью, еще чуть, и появится боль. Не лазали вы, господи Донкович, в окна к любимым женщинам. Ступенька, мать ее! скользкая, Углов, гад, наплевал, что ли? Уф. Остановиться, отдышаться. Во рту сухо, язык превратился в пупырчатый деревянный брусок. На плато пить не хотелось. Там вода всегда была рядом. Внизу за каждую чистую каплю надо будет бороться. Другой всякой жижи — хоть отбавляй. В ней: черви, пиявки, личинки — живые-живехонькие. И каждая норовит тебя за палец цопнуть. Борьба. Борьба, мать ее! Неужели, за ней попер в бездну, рискуя, еще на спуске свернуть шею? От, дурак-то!

Отдохнул? Все. Пора. Вниз.

Руслан спускался, как скользил, ни разу не остановился, чтобы передохнуть. Так что, вскоре они уже стояли на плоской каменистой площадке. От нее вниз к реке уходила широкая мощеная камнем дорога, которую отделял от обочины каменный поребрик. Валуны были не просто навалены — выложены аккуратно и даже раствором кое-где прихвачены. За ним — густо, зелено, влажно, сочно и непролазно. А еще: обло, омно, озорно, стозевно и завывай!

Илью не отпускала неуместная, лишняя в нынешних обстоятельствах и совершенно необъяснимая, эйфория. Чего разлетелся?! Козел! Сергей вон сосредоточен и собран как никогда, каждый шаг выверяет.

Углов обернулся. На узких сухих губах змеилась глупая улыбка. Тоже рехнулся! Один Руслан спокоен. Он и по райским кущам с тем же выражениям скакал. Что с него взять — ангел.

Когда показалась река, они уже поуспокоились. Руслан в одном месте перешагнул за поребрик и нарвал мелких, крученых листочков. Ни Илья, ни Сергей не спрашивали зачем. Чай заварит, или в воду накрошит — в речную воду — чтобы зуборылые к плоту не цеплялись.

По мере продвижения от подножия плато, возвращались нормальные ощущения. И на верху: горячее жгло, холодное щипало. Но там на все накладывалась бархатная пелена комфорта. Душа, — выражаясь языком бульварной поэтики, — не бурлила — лениво плескалась. Здесь, внизу, проклюнулись здоровые инстинкты. Илья вновь начал ощущать себя человеком. Или зверем, вставшим на две ноги и возомнившим? Плевать! Обратного хода нет. Уже не было.

Небо посерело. За короткое время они успели отвыкнуть от пленки вечных облаков. Над плато всегда ярко горела синева. На поречье надвигались сумерки, а с ними новые-старые заботы.

Но паче чаяния, все оказалось менее трудным, чем ожидали. Выложенная камнем тропа привела на ровную площадку. Посередине черной кляксой сиротилось кострище. Рядом лежали дрова. Осталось, сложить их горкой и поджечь. Староста передал Углову трут и огниво. Дрова, правда, сыроваты, но — ничего, не впервой.

Листики пригодились очень быстро. Они вспыхивали как порох, рассыпая вокруг малиновые искры. Разгорелось. Из рук в руки пошел котелок с чаем. Мирные, мать-перемать, туристы. Завывает, правда, по периметру, и тени мечутся. Но в круг никто не лезет. Значит, можно еще на вечерок продлить очарование Рая.

Илья задремал. Понеслись белые кони. В детстве сон часто начинался с лошадей. Бабушка говорила: «Лошадь — лож», но он-то знал: просто снятся. А дед, страстный любитель конного дела, тайком от суеверной супруги убеждал: лошадь снится к удаче. Илья успел подумать во сне, что удача им очень пригодится, когда разбудил голос Сергея:

— Поговорим?

Донкович, щурясь, воззрился на непривычно тихого Углова. Но тот обращался не к нему — к Руслику. Парень как всегда уткнулся лбом в, сложенные на коленях, руки.

— Руслан, ты заснул?

— Нет.

— Поговорить не хочешь?

— Нет.

Илье сделалось по-детски обидно. Жгучее любопытство прогнало сон и воспоминания. Лучше бы досматривал. Память о той жизни в последнее время посещала очень редко. Со временем земные воспоминания вовсе сотрутся, останутся только местные в, большинстве своем тягостные.

— Нам идти вместе, — не унимался Сергей.

— Пойдем.

— Я не знаю, кто ты.

— Руслан.

— Так тебя назвал осетин, который нашел в горах потерявшего память юношу. Ты сам рассказывал. Оно не давалось тебе в детстве. Как тебя звали раньше? Откуда ты вообще?

Руслан молчал. Только голова сильнее вжималась в руки. Постепенно от Сергеева напора мало что осталось. Начал громко, закончил — шепотом.

Придется принять, все — как есть. Собрался парень с ними? Пусть идет. Кто спорит, с ним будет легче. Другое дело — Сергей вправе обижаться: он подобрал Руслика на последнем издыхании. Мальчик терял интеллект, на глазах превращаясь в зомби. А вдруг парень трудно и тягостно восстанавливает свое прошлое, собирает по крохам и сам мучается? А чужие, назойливые вопросы только бередят больное, дырявое сознание?

Завернувшись в теплое одеяло с головой, Илья отгородился от них обоих, оставив снаружи и непонятки, и обиды. Время покажет, каким бы банальным не выглядело это утверждение.

* * *

— Держи правило!

Река делала крутой изгиб. Точно по курсу, несущегося плота, встал обрыв. Волна била в него, вымывая мягкую почву. Только издалека можно было принять берег за отвесный скользкий монолит. Вблизи видно: поток вымыл у основания длинный, плоский грот. Если плот забьет туда, им век не выбраться. Хуже: от малейшего сотрясения, масса мокрой глины осядет. Тогда смерть будет быстрой, но мучительной.

До сих пор путешествие проходило относительно спокойно. Не очень смутило даже появление в воде знакомых, почти родных жаброзубов. В верховьях они не водились, попадали в реку из притоков, рассеянных по сельве. Летучие пиявки, кстати, оказались апокрифической дрянью. В природе таковые не встречались, только в воображении перепуганных стражников.

По карте, выданной на дорожку, от прижима надлежало идти ближе к левому берегу. Река дальше распадалась на два рукава. Всегда ходили левым. Он шире и спокойнее. Правый — мало хожен, можно и в завал угодить, и под расческой прокатиться, так что всех до смерти причешет.

— Налегай! — опять заорал Сергей. — Сейчас все к черту в пасть пойдем!

Илья и рад бы, но гребь, подломившись, пружинила, не держала волну. Плот прямиком несло в промоину.

— Выгребайте сами, — проорал Илья, перекрывая шум течения. — Руль сломался!

Руслан обернулся. Он, стоя на правом весле, греб изо всей силы. Сергей, наоборот, притабанивал. Если бы кормовое весло выдержало, вполне возможно, они бы уже шли вдоль бережка, любуясь красотами сельвы. Оценив обстановку, Руслан, вместо того чтобы налечь на весло, совсем его бросил и пошел к передней части плота. На ходу обернулся, показал Илье занять свое место. К тому времени гребь окончательно переломилась. В руках Ильи остался бесполезный обломок. Он в сердцах забросил его в воду и прыгнул с кормы на правый борт. Плот развернуло, и несло теперь на промоину боком. До глинистой ловушки оставалось метров пятьдесят. Илья налег на весло. Сергей на свое тоже. Все бестолку! Гребок, еще. Они лихорадочно лапатили воду. Илья безнадежно посмотрел вперед. Показалось или нет, что плот сносит в ловушку не так стремительно. Руслан стоял на носу неуклюжей водоплавающей посудины, развернув в сторону берега руки. Илья отвлекся, а когда опять посмотрел на парня, тот уже пал на колени. Но рук не опускал.

Сколько они выгребались? Руки онемели, одежда давно промокла. Руслан лежал ничком на досках плота, а сама посудина уходила по бурному, но прямому как проспект правому рукаву.

* * *

Весло выпало из, сведенных судорогой, ладоней. Рукав, сделав плавный поворот, разлился безопасной лужей. На дальнем берегу горел костер…

Глава 5

У костра сидел дед. Сквозь дыры в несказанно грязной рубахе просвечивало такое же грязное и старое, но вполне упитанное тело. На приближение плота он отреагировал разве что легким поворотом головы. Не сдвинулся с места даже, когда посудина ткнулась в мшистый берег, и проявил некоторую активность только, когда Илья и Сергей осторожно потащили на берег Руслана. Под ногами вовсю сновали змеерыбы. Спасение из пасти промоины могло оказаться краткой передышкой перед встречей с вечностью.

Илья согнулся в три погибели. Неимоверно тяжелое тело Руслика давило как три, набитых камнями мешка. Сергей мертвой хваткой держал плот. Умудрившись не споткнуться и не поскользнуться ни разу за три шага, Донкович доставил себя и ношу к краю тверди. Еще три шага. Теперь уже можно было опустить Руслана на землю. Не аккуратно получилось. Что делать, сил осталось только, самому пасть рядом. Из партера Илья наблюдал, как Сергей, надувая жилы, тащит плот на сухое. Вытащил и тоже прилег… вполоборота, слегка внапряг. Если в руках у деда появится оружие, Углов успеет…

Старик как сидел, так и сидел. Ни удивления, ни агрессии. А костерок, между прочим, оказался не простым. Вокруг ровного пламени, напоминающего лепесток керосиновой лампы, сплелись остекленевшие лианы. Красиво, удобно. Но главное — многое сообщает путнику о хозяине здешних мест.

Еще отдыхая, но уже помаленьку приходя в состояние настороженного любопытства, Илья перевел взгляд за спину скучного деда. Часть видимого пространства перегораживала стенка из того же стекловидного материала. Это какой же костер надобно развести?!

Идиот! Спохватился Илья. Руслан лежал рядом холодной и неподвижный, как покойник. Донкович на четвереньках пополз к нему, приложил ухо к груди. Сердце редко, но сильно сокращалось. Однако холодная, вся в пупырышках кожа напугала Илью до икоты. И еще: Руслик не дышал. То есть, может, и дышл, но делал это незаметно для посторонних глаз. Задрав рубаху, Илья прижал ухо плотнее. Ждать пришлось долго. Наконец в груди слегка ворохнулось и зашипело.

— Жив? — Сергей уже встал на ноги.

— Вроде.

— Растирай его! Да шевелись, ты, лекарь хренов!

Сам начал, споро, тереть лицо и шею Руслана. Илья занялся руками. Приходилось пользоваться насквозь промокшими тряпками. Руки юноши окоченели. С таким же успехом Илья мог растирать деревяшку. Он быстро вспотел и устал. Руслик не шевелился.

— Отойдите-ка, — раздался из-за спины ровный голос. Ни Илья, ни Сергей не обратили внимание. Тогда говоривший просунул между ними корявую клюку и пошуровал, как дрова в костре, а когда они чуть расступились, потыкал ею тело мальчика.

— Надорвался, — равнодушно констатировал старик, отступил, развернулся и пошел в глубь поляны.

— Стой! — взревел Сергей.

— Растирай, растирай. Чего орешь? — на ходу бросил хозяин берега.

— Да, мать твою! Знаешь что делать-то?

— Знаю. Сейчас вернусь.

Они взялись за дело с удвоенной силой. Результата — ноль. Несколько раз Сергей вскакивал, искал старика среди, кудельно заплетенной зелени. Тот канул, и след простыл.

Наконец оба выдохлись. Углов еще пытался тормошить Руслика, Илья же, вымотанный разворотом на стрежне, ткнулся рядом в траву и затих.

Рокот шел изнутри земли. Там в черной бездне рождались томные длинные вздохи, устремлялись вверх, ломая и раздвигая пласты, чтобы, насытившись их мощью, вырваться на поверхность. За каждым ударом начинался оргастический спазм, и тут же отпускало. По телу расходились волны.

Бо-м-м-м! Сотрясалось тело, вместе с телом сотрясалась душа.

Бо-м-м-м!

Удары подняли Илью. Он встал на четвереньки. Мир был фиолетовым. Старик стоял в стороне. Перед ним на козлах лежало полое бревно. Дед колотил по нему, обмотанной тряпками, палкой. Звук будоражил, кажется, само мироздание.

Уже стоя на ногах, Илья пережил еще пару ударов, разрывающих тело изнутри. Каждый мог оказаться последним, и каждого последующего он ждал как избавления. Потом тишина затянулась, ожидание стало болезненным, но и спасительным, как перерыв в икоте. Прошла еще одна волна спазмов, теперь уже самостоятельная — эхо старикова боя — и отпустило. Илья свалился.

Рядом зашевелились. Не было сил смотреть, он догадался — поднимается Руслан. Тот немощно завозился, потом начал подбирать под себя ноги. Но только после длинной передышки — Илья уже очухался — парень встал во весь рост. Лицо серое. Ему нужна была помощь. Илья пополз. Очень медленно, упорно и почти на месте, но пополз.

Потом случилась немая безболезненная вспышка, за которой накрыла чернота.

* * *

Вода наполнила рот, в носу ломило. Илья закашлялся до слез, но услышал:

— Хватит. Он захлебнется.

— Ни хрена! Быстрее в себя придет.

Первый голос принадлежал Руслану, второй, естественно, Сергею. Человеколюбия ни на грош.

Старик сидел у «музыкального ящика». Руслан нерешительно топтался с одного боку, а корявое чудовище со шрамом — с другого. В руке экзекутор держал ведерко воды, готовясь продолжать.

— Говорил же, очнется, — подтвердил Углов свою правоту. — Вон глазенки открыл.

Руслан присел на корточки:

— Как ты?

— Спасибо, было очень вкусно, — сказал Илья и сам понял — зря. Руслан никогда не понимал шуток. Сейчас тоже: с недоверием покосился на Углова, чем тот попотчевал. Сергей кинул кожаное ведро в сторону и пошел к старику:

— Дед, ты случайно на Страшном суде играть не подряжался?

— Плохо было?

— Не то слово. Показалось, опять проявляюсь только уже точно на тот свет.

— Первый раз всегда так. Потом привыкаешь.

— Надеюсь, второго раза не будет.

— Ладно, чего языками чесать, пошли на хозяйство.

Руслан подставил Илье плечо. Ворон здешних мест с Сергеем ушли вперед. Илья с Русланом сильно отстали.

— Что это было? — спросил Донкович.

— Ты про голос земли?

— Наверное.

— Хорошее средство. Только, как это называется… радикальное. Или поднимет или убьет. Нам повезло.

— Как…

— Дерево коб. Его корни растут из самого сердца земли. Если поселиться под таким деревом, будешь жить вечно, постепенно прирастешь к нему, станешь его частью. Но и дерево коб когда-нибудь умирает. Из его ствола делают полый барабан.

— И что дальше?

— Силы земли, — заключил Руслан. Илья догадался — все, других пояснений не будет, да и пришли уже.

За стеклянной изгородью пряталась настоящая изба. Из трубы сочился слабенький дымок — только затопили. Дверь нараспашку.

Одна большая комната без перегородок до половины была разгорожена печью. Самая настоящая печь! Правда, сложенная из дикого камня.

— Неужели ты все это сделал своими руками? — спросил Илья.

— Сыновья ладили. Я только проектировал.

Мудреное, чуждое сельве и всему здешнему миру слово слетело и вплелось в разговор вполне органично. И сам, обряженный в драное рубище, дед не казался инородным в чистой, просторной комнате. Скорее, выглядел экзотично.

— Сейчас кашки поедим.

Илья насторожился, в стойку стал и Сергей.

— Рис?

— Выращиваю помаленьку. Как-то от китайцев перепало. Развел. Растет, конечно, не такой, как у них. У них высотой с осоку прет. У меня, как дома, с полметра, и зернышки мелкие.

Дед зачерпнул пятерней из мешка. Посыпались совсем обыкновенные, слегка красноватые, длинные зерна.

— Что вытаращились? Риса не видали?

— Мы его столько съели… едва живы остались.

— В городе?

— Ага, в Алмазной слободе.

— Это которая теперь так называется?

— Слева по течению, у стены.

— Не разъело еще…

— Что? — не понял Сергей.

— Ты сколько в городе прожил?

— Года два примерно, Илья — с полгода, Руслик — год.

— Вся слобода заселена?

— Нет. Выморочка большая, но не продвигается. Так говорят, по крайней мере.

— Значит — остановили.

— Слушай, дед…

— Меня зовут… впрочем, дед — так дед.

— Я хотел спросить, не знаком ли ты с Клавдием?

— А что, встречались?

— Еще как. Он нам не обрадовался. Скорее, наоборот.

— Клавдий, поди, до сих пор ждет, что за ним придут?

— Даже подарок для визитеров приготовил. Так, ты его знаешь?

— Давно. Еще с города, вернее с Элизиума.

— Это где?

— Место такое за стеной. Раньше называлось Элизиум, теперь — Джудекка.

— Говорил же я, что там живут! — встрял Илья.

— Как догадался?

— Увидел сигнальные ракеты, решил, померещилось. Я тогда был не совсем здоров.

— Скажи, чуть коньки не отбросил. Еще бы маленько, и в зомби превратили, — напомнил Сергей.

— Живут там, а как же, — подтвердил дед и пошаркал к выходу.

— Пойду баню затоплю. Не мыты, поди, с самого проявления?

* * *

— Слышь, как второй раз проявляюсь! — Сергей лежал на полке. На полу валялся облетелый веник. Широкая спина Углова пылала. Руслик сидел ступенькой ниже и чуть покачивался. И его укатали. Илья встал, поддать пару.

Дедок соорудил себе славную баньку. Все настоящее: каменка с прямым дымоходом, полки, влажные, черные бревна стен. Будто обратно родились. Сейчас выйдут, а там: самовар, водочка и сугробы за мутным, морозным окном.

Парились уже который час. Наружу почти не выглядывали. Только вначале Сергей придирчиво проверил, не придумал ли дед кой каверзы. Однако дверь открывалась вовнутрь — не подопрешь; дрова в топке полыхали самые обычные. И никакой ядовитой живности вокруг. Так и сидели, гоняли пар, да изредка выходили подбросить дровишек. Бочка с холодной водой стояла у входа на улице, по дороге ополаскивались и — опять в пекло.

— Предполагаю, это и есть Ад, — вдруг заголосил Илья. — Шестой круг, где грешников жарят. А дед — штатный черт.

— Это ты врешь, — в тон ему откликнулся Сергей. — Нам с тобой, понятно, тут самое место. А Русланку с нами за что?

— За компанию — не водись, ангел, с темными личностями.

— Я не ангел, — неожиданно отозвался Руслан. Думали, уснул, ан нет — открыл глаза и блаженно улыбается. — Ангелы живут на небе.

— Это тебе наврали, парень, они живут везде, только встречаются редко.

— Ага, — подтвердил Илья. — Вымирающий вид.

— От, ведь гад! Всегда норовит испортить разговор, — ругнулся Сергей и завозился, переворачиваясь. — А не пора ли нам, господа грешники… и праведники, того.

— Чего, того?

— Топать отсюда, кто еще может.

— Слушай, как не хочется-то.

— Скоро угорим. Я уже поплыл. Лежу и кумарю.

— Тогда пошли. Тебя, кабана, потом втроем не вытащить.

Пора. Не хватало, подраться вениками.

О чудо! В избе на столе стояла глиняная бутыль, от которой за версту сдавало сивухой. Щас снег пойдет. Но таких изысков уже никто не ожидал. Ад он и есть ад, никогда в нем не достичь полного счастья.

В мешках для каждого нашлась чистая одежда. Староста верно рассудил: сами не сносят, так поменяют на что — пригодится.

После третьей или четвертой — старик пил со всеми, Руслик отказался — потянуло на разговоры.

— Давай, дед, колись. Кто в теремочке живет? В смысле — за стеной?

— Люди.

— Не финти, старый. Рассказывай, давай. Или ты тоже, ждешь посланца оттуда?

— Пожалуй, уже не жду. Не скрою, сначала такая мысль посещала. Я ловушек вокруг настроил. Ну, думал, придут гады — нарвутся. Я ими все припомню. Не пришли. Может, и не дошли, конечно. Я в сельву ходил, глядел, но там, сами знаете: день — и следов не останется. Был труп, нет трупа.

— Хорошо излагаешь, старый, душевно.

— Охальник, ты, резаный.

— Тогда давай еще по одной, и мы тебе байку расскажем про наше житье-бытье. Насоветуешь чего.

Выпили. Местная самогонка забирала неспешно, но мощно. Илью распирало изнутри желание выговориться. Пришлось обождать, пока Сергей закончит свое повествование. Тот говорил и за себя, и за Руслика, и за историю города Дита. Многое Илье было известно. Однако случилась незнакомая байка:

— …они называли ее дикой охотой. Раз в сто лет из-за стены наезжала орава и крушила всех в куски. Кто спрятался, тот — жив. Остальных — в куски. Слышал о таком?

— Ага, ага, — пьяненько поддакивал дед.

— Ты не агакай, ты толком скажи, было такое? Сам я, конечно, не видел, но разумею, неоткуда им вылезать, кроме как из-за стены.

— Да оно и было-то несколько раз всего, давно уже. Клавдий резал.

— Сморчек, который на плато в святые подался, детям игрушки ладить? — ощерился Сергей.

— У него девиз был: режь все, что дышит, топчи, все что шевелится. Сколько он баба извел?! Или: догадался ночью с факелами по слободам шастать. Там, вишь, подземные коммуникации. По ним даже верхом можно проехать. Наедут, вынырнут где-нито в центре слободы, и давай вышелушивать обывателя из домов. Ох, и порезал он народу! Я видел одно возвращение: кровь коркой с лица свисала, вся одежда в потеках.

— Ни хрена себе, святой! Он на плато от возмездия смылся?

— Как же. Смыли вашего Клавдия. Пришел Старец — молодой прохиндей, сволочь и любознатец; а по внутренней сути — нелюдь. Клавдию — пинка под зад. Тот, было, заблажил. Старец его чуть в котел не наладил, но смилостивился. Пошел Клавдий в отряды под двойной охраной. Новый Владыка если б знал, что долгих лет извергу наворожил, сам бы с досады повесился. Говоришь, игрушки детям мастерит?

— Сам видел.

— Плато — дело известное. Там совсем другим становишься. Ваш парень, который прогуляться вышел, долго ли там пробыл?

— Сколько и мы. Он другой. Некоторые говорят… и не человек совсем, — вставил Илья.

— В Элизиуме болтали, что за морем живут здешние настоящие обитатели. Аборигены. Будто даже видели одного в городе. Наврали, конечно, с три короба: рогат, хвостат и ликом черен. Не могу судить. Сам не встречал. Но смотри: с нашей земли сюда попадают? Попадают. Кто поручится, что из других земель — нет? Вполне возможно, заблукал парень в мирах. Сам что говорит?

— Молчит. То ли не помнит, то ли не хочет рассказывать.

— Имеет право.

— Да мы и не пытаем.

— А ты, носатый, как жил в славном городе Дите? — сварливо спросил дед.

Илья в несколько фраз уложил то, что хотел растянуть на длинный рассказ. Оказалось, всего-то: проявился, провинился, потом провинился еще больше. Путь в отряды ему светил хоть из Алмазовки, хоть из Игнатовки (там, правда была альтернатива — костер) хоть из Крюковки.

Возможно, я еще не дозрел до Ада, пьяно подумал Илья. Вытолкнуло как пузырек воздуха из мутного потока, и несет булькой по поверхности. Нет бы, раствориться в атмосфере, слиться с райскими эфирами — полез обратно на дно. Еще староста на прощание заронил зерно, хрен знает чего, не то сомнения, не то надежды. Сила, говорит, и — все. Мол, никакого Рая нет. Просто, место силы. Значит, нечего рефлексировать. Физика одна. А раз так, надобно сохранить в себе Бога, хотя бы как комплекс. В конце концов, вера во Всевышнего, в Горние силы, и есть самый большой комплекс человечества. И пока я — человек, — внутренне набычился Илья, — буду лелеять и нянчить этот свой комплекс. А без него я, либо жаброзуб о двух ногах в сельве, либо, травоядное на плато.

— Дед, что ты там про котел рассказывал? — перебил высокую мысль Сергей?

— Есть такой.

— Опять отговорками заблеял. Говори толком. В нем людей варят и едят?

— Бывает. Старец или Владыка, как он себя величает, изредка прикладывался к человечинке. Клавдий, тот — нет. Тот был воин. Что, мирных резал — жажду крови утолял. Старец же подвел свою философскую базу: мол, поедая мясо врага, становлюсь сильнее и умнее ровно на его силу и его ум. Не велика хитрость.

— Дикость. Палеозой! — вознегодовал Илья.

— Позвольте с вами не согласиться, милостивый государь. В означенный вами период никакой философской базы под съедение себе подобного не подводили. Так кушали.

— Котел! — напомнил Сегей.

— Вы, господа, из какого времени будете? — манерно вопросил хозяин, утративший с трезвостью простонародный говорок.

— Конец, двадцатого века.

— Должно быть, прекрасные времена. Электричество вошло в жизнь, я слыхал… и машины. Двигатель уже изобретен. Машины…Да. Я на сто лет раньше сюда угодил. Но имея ученую степень, и будучи знаком с механикой и электрикой, рассудил, что котел, установленный в Элизиуме, неизвестно кем и неизвестно когда, предназначен для химического извлечения энергии. Нечто аналогичное гальваническим батареям. Но мощность дает поразительную. На очистных работах бывать приходилось?

— А как же!

— Помните удар? То включается подача электричества на решетку. Тварь его не любит. Что во время включения могут пострадать люди, никого, никогда особенно не заботило. Сами понимаете. Остальное время тем же электричеством поддерживается охранный контур Элизиума. Так, что не проехать, не пройти. Пытались даже соорудить нечто вроде электрической пушки, черепах пугать.

— Морских?

— Да. Занятная тварь. По слухам, раньше их приручали. Сам я такого не помню. Если наблюдать за морем достаточно долго, видно, черепахи приходят через определенный промежуток времени, подплывают к самому берегу и даже выбираются на сушу. Еще Клавдий приказал у самой кромки прибоя выстроить дополнительную стену. Без нее черепахам было бы раз плюнуть, забраться в сады. А так, придут, покрутятся и — назад.

— Они большие?

— Самая крупная, которую я видел, с мой дом… Линкор Стремительный. Только без руля и ветрил.

— Как часто они приходят? — На пороге стоял, вернувшийся с прогулки, взволнованный Руслан.

— Вот ведь незадача, молодой человек, никто счетом времени в городе Дите и его окрестностях себя не обременяет. Трудное это дело, считать годы в Аду. Я пытался вести календарь и пришел к очень неутешительным выводам: увы, моих познаний о столь тонкой и неуловимой материи, как время, недостаточно. Оно там течет не линейно, а, как бы, петлями. Как вам это объяснить? Пример: смена сезонов. Жара — лето. Прохладная погода с дождичками — зима. Так вот, сезоны могут продолжаться помногу дней, а могут заканчиваться в две недели. Смена идет по обычной, природной схеме: весеннее цветение, осеннее увядание и, жди зимы. А уж, какая она выдастся, один Создатель здешних мест ведает. Нет года с четкой сменой погодных периодов. Нет и четкой периодичности вращения звезд и планет. Хотя, признаюсь, я в этом вопросе не силен, а создать академию на крохотном пятачке, заполненном случайными людьми, которые зачастую теряют и память и всяческое любопытство, не смог бы никто. И не пытались. А просто делать зарубки, как Робинзон на своем острове, поверьте, лень. Люди, особенно в Элизиуме, живут помногу столетий, если возможно так выразиться, помногу периодов не знаю чего. Время там дается в ощущении, а не в счислении.

— Ты там не задержался? — Сергей уставился на старика своими пронзительными глазами.

Тот, не заметив пьяного наката, продолжал раздумчиво:

— Интересен еще один факт. Сразу хочу предупредить: не ведаю, насколько объективно рассуждаю, и насколько в моих рассуждениях, присутствует истина. Люди попадают в Элизиум из разных эпох. Но и в нем точка проявления тоже может приходиться на любой буквально период.

— Не понял? — вскинулся Сергей.

— Погоди, — остановил его Илья. — Получается, человек пропавший в царстве Урарту или в древнем Риме может порявиться одновременно со мной? Или, наоборот: человек двадцатого века — явиться в Элизиуме тысячелетней давности?

— Получается. А вот на плато временной поток линеен, и проявления идут в строго хронологическом порядке. Зато сила этого места превращает любого в адепта.

— А ты значит, тут пришипился? — гнул свою линию Сергей.

— Очень правильное слово выбрали, милостивый государь. Именно! Шипом, впился в сей кусок, отвоеванной у сельвы земли. Бог даст, еще ни один сезон на нем просижу.

— Вы сказали, — ввернул Илья, — что дом строили сыновья. У вас была семья?

— А как вы думали? — вдруг вспылил старик. — Проявиться можно только на пыльных площадях города или в райских кущах плато?! В сельве — тоже! Только от проявления до момента последней и окончательной смерти и растворения в природе этого мира, проходят мгновения, редко часы. Я нашел ее случайно. Она при мне проявилась.

— На что это похоже?

— На складку пространства. Сознание заволакивает на мгновение, не больше. На реальный мир как будто накладывается сетка из чужих образов. Ты отвлекаешься, а в следующую минуту перед тобой уже лежит человек. Мне повезло, она была прекрасна.

— Умерла? — брякнул Углов.

— Не твое дело, урод.

— Да успокойся ты. Давай еще по стопарю, и ты мне обстоятельно расскажешь о подземных коммуникациях и электроконтуре.

— Ничего я тебе не расскажу. Ты уже навострился на Элизиум. Только заруби на своем перебитом носу: ты можешь вернуться и жить на плато, можешь обретаться в Дите, можешь, как я, сидеть в сельве. В Элизиуме тебе не выжить.

— Что?! — взревел Сергей, — Ты меня с другими не путай. Я везде пройду. Понял!?

— Дурак, ты, хоть и меченый, — в речи старика опять появились простонародные интонации. — Элизиум не ломает. Ты, пожалуй, любую ломку превозможешь. Он разъедает и растворяет.

— Посмотрим.

Сергей, пьяно шатаясь, встал, оперся руками о столешницу, покачался и понес свое крутое тело в угол на лавку.

* * *

Хозяйство старика не ограничивалось избой да банькой. За живой изгородью, сквозь которую не проскочила бы и самая худая ласка, курчавился огород; веселым болотцем зеленело поле. Хозяин поскромничал, его рис мало уступал китайскому. Вокруг усадьбы и за полем, скорее угадывалась, нежели просматривалась стекленистая изгородь.

— Сюда ни птица не летит, не зверь не идет… — процитировал Илья.

— А? Ага, — подтвердил Сергей, — Хрен, сюда влезешь. Руслик говорит, если эту загородку ломать — что само по себе трудно — образуются чрезвычайно острые сколы. Если кто и пробьет брешь, в ней же изрежется. А в сельве только каплю крови урони, набегут и дожуют, чирикнуть не успеешь.

— Как он ее строил?

— Спроси.

— Чего зря воздух сотрясать? Все равно или соврет, или свернет разговор на другое.

— Хитрый черт.

— Про электрический контур ничего не удалось выяснить?

— Молчит как рыба. Про ромашки-лютики, что здесь развел, может час толковать, про городские нравы еще дольше, про подземный ход или систему электрозапоров — ни-ни.

— Ты действительно туда собрался? — Илья в упор смотрел на Углова. — В смысле — в Элизиум? Или притворяешься? Ты ведь хотел осесть где-нибудь по течению речки и заниматься мирной контрабандой.

— И не мирной — тоже. Каждый период вниз по реке идут груженные стражники. Нам прямая выгода, устроить засеку на перекате ниже по течению, и ловить этих пентюхов. И — все наше. Будем потом возить в Дит, продавать. У старика закваски выпросим, наладим производство водочки. Забогатеем.

Сергей говорил серьезно, даже слишком серьезно. Тон уверенный, напористый; на челе решимость и деловая сосредоточенность. Прежний Илья, как пить дать, поверил бы и, ужаснувшись, перспективой стать разбойником, открестился от Углова. Нынешний — только скептически хмыкнул: говори, говори. Нечто зрело, или уже созрело у Сергея в голове. А разбоем и участием в черном, убойном деле, он пугает, чтобы Илья не лез со своими вопросами. Когда Углов все окончательно надумает, измерит и взвесит, представит народу в деталях разработанный, и вполне может статься, беспроигрышный план.

* * *

Обыденный день клонился к вечеру. Небо из светло-серого сделалось темно-серым. За воротник пополз влажный, прохладный воздух. Деревья, что старик допустил в свои владения, устало шелестели. Хозяин копошился в доме, гости выбрались на улицу. Руслик, как часто бывало, ушел в заросли и, как сгинул.

Сели на завалинку. Тупо уставившись перед собой, Сергей вертел в руках замысловатый сучок. В последние дни его только таким и видели. Крепко о чем-то думал г-н Углов. А Илья курил. Не просто курил, а курил!!! Впервые от проявления ему в руки попал табак. Дед дал. И не табак это был, разумеется, но Илья так обрадовался, аж руки тряслись. Свернул из папира самокрутку, затянулся… и понял что, кажется, бросил — ни тени былого кайфа. А ведь как раньше глушил бурные адреналиновые всплески! Вычитал где-то, что никотин не дает адреналину в организме преобразовываться в почечные конкременты. Полная фигня, разумеется, но для самооправдания — вполне.

— Не кумарит? — спросил Сергей, глядя в пространство.

— Отвык, наверное.

— Может, отвык, а может, что другое.

Нечто подобное Илье и самому приходило в голову. Менялись ощущения. Менялся он сам? Или уже изменился? Или рефлексия, привычная как собственная кожа, плавно перетекла в шизофрению?

— Я думаю, — Илья выбросил недокуренную самокрутку, и пошел в разговор как в омут. — Я думаю, не все так просто, как кажется на первый взгляд.

— Эк тебя проняло — со мной мыслями делиться начал! Конец света приближается, не иначе!

— Да пошел, ты!

— Извини, братан, — откликнулся Углов совершенно другим тоном. — Крутит меня всего. Который день сидим, а никак не могу к одному берегу прибиться. Ну, это — ладно. Время есть. Еще подумаю. Говори.

— Слово поперек скажешь, замолчу, — предупредил Донкович.

— Заметано.

— Город стоит на берегу. Плато — в глубине материка.

— Это не новость.

— Не перебивай. Посередине — пространство, в котором течет своя жизнь. Получается: в Дите свои законы природы, человеческой природы в том числе; свои законы психических взаимодействий. На плато — почти полностью противоположные. По середине — отдельная жизнь. В уравнении не хватает одной малости: если плато принять за положительный заряд, то за стеной Дита, у кромки прибоя, должен находится отрицательный.

— То есть?

— Человек, попадающий на плато, теряет часть своей индивидуальности, приближается к полной гармонии — если хочешь — к ангелу. За стеной он должен отклоняться, — не он, его психофизиология, — в другую сторону.

— Ближе к черту?

— Как это ни прискорбно.

— Почему тогда жители Элизиума не извели людей в Дите? Черт, нечистый, Сатана… они же человека ненавидят.

— Мы все разные. В Дите ко всем применяются определенные методы воздействия. Кто-то превращается в зомби. На кого-то не действует. Такие приспосабливаются и молчат. Приходилось встречать?

— Сколько хочешь!

— А кто те хочет молчать….

— Тех в отряды, на перековку.

— Это не все. Есть индивидуумы…

— Проще будь, умник.

— Заткнись. Есть люди, которые не поддаются воздействию никакой силы.

— Ага. Соображаю: наш лесовик жил в ихнем гадюшнике, да не оскотинился.

— А Клавдий — наоборот. Столько периодов прожил в Раю, а оружие сохранил. Или охотница, которую бань-ши заклевала… Их не подмяло. Может, и нас…

— Думаешь, проспались бы и опять по бабам?

— Вернемся, проверим?

— Вернемся, только не туда. Ты как хочешь, а я иду в город. Слово за слово, старичок кое-что интересное все же рассказал. Знаешь, откуда берется зеленый яд?

— Откуда?

— Из котла. Я так понял, у них там, нечто вроде электрохимической станции. С нее заряд уходит на решетку и дальше, к китайцам. Перед очистными реку приходится перекрывать. Как полагаешь, это хозяева расстарались, в такую даль линию протащили?

— А если не они, тогда кто??

— Те, кто построил город, кто электричество из морской воды варить умел, кто на черепахах ездил.

Илья хотел уже поделиться догадкой, когда из кустов, совсем рядом с ними, вышел Руслан.

— Идти в город или нет, что посоветуешь? — спросил его Сергей.

— Нет. Но пойду с вами.

— За стену, в пекло?

Руслан не ответил. Развернулся и канул в зеленке. Поговори с таким.

* * *

Еще несколько дней они отъедались на стариковых харчах. С ним по честному поделили драгоценный чай. Старик обрадовался. А когда гости засобирались, поскучнел, сделался немногословен. Сергей еще несколько раз подступал к нему с расспросами. И кое-что выведал! Его круглая, прочерченная грубым рубцом, физиономия сейчас напоминала морду сытого кота — добрался таки хитрец до заветной сметаны.

Перед выходом старик предупредил, чтобы шли вдоль противоположного берега протоки. А по этому?

— Сынки мои по этому берегу сидят. Как раз вам напороться. Мало, пограбят — намучают. Совсем одичали. Сельва и та перед ними отступила.

Сергей посунулся с уточнениями, но Илья буквально оттащил его от деда. Тому явно были неудобны и неприятны расспросы. Кому захочется расписывать житье бытье собственных детей, на природе вольно превратившихся в нелюдей. Какая природа, таков и продукт. Мать, как понял Илья, живет с некоторых пор с отпрысками. Почему ушла? Дед опустил подробности. Ушла и ушла. Может, тоже встретила в сельве новопроявленца, кинула старого мужа и отправилась к детям на поселение, новых индейцев плодить. Так глядишь, пройдет несколько сезонов, и лес по обе стороны тропы заселится. Тогда уже сами насельники станут регулировать движение от ада к раю.

— Мне жаль вас отпускать. Я с вами душой отмяк. Так ослабел! Сижу думаю: к детям, что ли, податься? Давно не видались.

На вскинувшего голову Илью старик посмотрел неожиданно весело:

— Не забьют, поди, деточки? На жену посмотрю. Поживу у них, пока новый рис поднимется.

Вот и вся цена твоим домыслам. Не исключено, дед сам отселился от родственников, по прихоти старого анахорета. Или суета, внуки, заботы надоели. Вот и ушел старый в одиночное плаванье.

— Очень уж вы разные, — сменил тему старик. — Я такой разницы никогда не встречал. Удивляюсь, как вы вместе сошлись. Взять тебя, Илюша: тебе самое место в зомбях. Кормился бы от щедрот Старца, да свою думу внутри себя мусолил. Хотя, кто его знает, сохраняется ли способность мыслить у заснувших посреди жизни. Ты, меченый, вообще чудом живешь. Где б не появился, — сам, поди, замечал, — везде тебя боятся, даже если ты с дарами и наилучшими намерениями пришел. Сила в тебе немерянная. Но нездешняя. Здешняя — человека ломает и обращает в нечеловека. Твоя — совсем человеческая. Сила на силу… должно, от того и жив пока. Здешняя жуть тебя гнет, а ты ей со всем земным упрямством противишься. И еще неизвестно, кто кого переиначит.

А уж про мальчика вашего и сказать страшно. Ты не обижайся, малец, — Руслан только беспомощно улыбнулся. — Берегите его, а он вас побережет… Как умеет.

Глава 6

Плот вяло поддержало течением и повлекло на стрежень. Старик остался на берегу. Дыры в рваной рубахе, давным-давно не мытое тело… от чего, имея баню и новую одежду, так себя содержал, узнали только вчера.

— У меня друг был. Из сельвы пришел. Проявился он в городе, пожить там успел; на плато побывал, даже задержался неприлично долго, и оттуда ушел по сельве сам-один путешествовать. Такого ума, такой силы и такого таланта человек, что его наша старая Земля, думаю, просто не выдержала, извергла сюда. Мне кажется, он со здешней силой заключил договор, или пропустил ее через себя — слился, иначе говоря. Одним простым словом мог камни двигать. Что уж говорить про деревья! Кто, думаешь, мне стенку поставил? Он ушел… давно. Двое моих сынов пошли с ним. Я их благословил на дорогу. И сам себе, старый дурень, обет положил: не стану мыться и переодеваться пока они ни вернутся. Хожу грязный и рваный, и представь, никакой тяготы не чувствую. Некто внутри меня точно знает: пока я свое слово держу — они живы.

В этом мире, подумал Илья, вполне возможно, обет старика удерживает кого-то на поверхности бытия. А сам старик ждет и счастлив, что есть, кого ждать. Sic tranzit gloria mundi. Так топает, походкой свихнувшегося слона, жизнь планеты Дит.

Оказалось, под самым берегом не пройти. С веток в воду свешивались тонкие шевелящиеся плети. Руслик, разглядев, что к чему, велел, держаться от них подальше. Пришлось выходить на стрежень. Деревеньку, что раскинулась на, полностью расчищенном, берегу, проскочили с налету. Селяне, постреляв для начала из луков, столкнули в воду лодку. Двое гребцов налегли на весла, и посудина с нешуточной скоростью понеслась наперерез.

— Топи их! — крикнул Сергей Руслану. Зря, между прочим. Все равно парень не послушается. Тот, как и следовало ожидать, мотнул головой и отвернулся. Только, когда стрела воткнулась в бортик плота, Руслан зашевелился. Но причинить вред живому и разумному, он не мог или не желал.

Стрелы начали падать в воду, не долетая до края плота. Илья догадался: Руслан держит, свою много раз испытанную, защиту. Он с опаской покосился на парня. Не дай Господь, опять свалится. Тут некому его будить, голосом проснувшейся Земли. Второго такого старика им на пути не встретить.

Все обошлось. Преследователи быстро сообразили, что легкой добычи им не видать, и отстали.

Дальше река делала поворот, за которым начиналась пенная щивера. Плот легко проскочил перекат, чиркая дном о камни. Пиратская лодочка за ним не сунулась. Сыновья-разбойнички поорали, погрозились и отвалили восвояси. Красивые парни. Даже издалека заметно: сильные, до черноты загорелые, но светловолосые как скандинавы. Наверное, в мать.

Через вереницу шивер плот вынесло на широкое слияние рукавов. Пришлось грести, так что вскоре Илья и Сергей едва держались на ногах. Руслик неподвижно лежал на корме. Никто уже не обращали внимания, на вцепившихся в борта и висевших наподобие бахромы, жаброзубов.

За слиянием пошла новая напасть.

Бурная в верховьях речка, разлилась здесь бессовестным болотом. Берега тянулись на пределе видимости тонкими, негостеприимными полосками. Хоть туда греби, хоть сюда, полдня пролопатишь, а там — топкий берег, на котором обязательно сидит и ждет, не ужинавший сегодня тварь.

— Суши весла, — прохрипел Илья. Сергей не сразу отреагировал. От мощного гребка плот развернуло так, что он пошел правым углом вперед. А и хрен с ним, решил Донкович, порогов не предвидится; лег и расслабился, насколько позволяли, сведенные болью мышцы.

— Ночевать собрался? — зло окликнул со своего места Сергей. Однако и он поднял гребь и забросил за край бортика.

— Дай отдышаться.

— Руслану надо помочь.

— Как?

— Не знаю. Ты у нас доктор.

— Я на земле был врач, а здесь — не пришей кобыле хвост.

— Хорошо сказал. Самокритично.

— Я все спросить собирался, да недосуг было: ты откуда столько слов знаешь? — в свою очередь поддел Илья. В ответ у самой головы шмякнуло весло. На лицо упали мутные брызги.

— Еще чего хочешь знать? — голос Сергея не обещал ничего хорошего. Вполне мог г-н Углов тем же веслом сковырнуть непочтительного г-на Донковича в теплые объятия речных вод. Илья на всякий случай отодвинулся.

— Сразу драться! Мне ж интересно. Слово сказать не дадут.

— У меня брат доктор наук.

— Иди ты!

— Сам иди.

— Как же его угораздило?

— Не его — меня. Отвяжись. Веслом достану — мало не покажется.

Илья послушно заткнулся. Неисповедимы извивы ген и хромосом. Он читал давно, в той жизни, что существует блуждающий ген преступности. Англичане, как будто, даже учитывают наличие такового при вынесении приговора. Хотя, глядя на Сергея, никогда не скажешь, что он патологически беззаконен. Просто, законы писаны без учета его темперамента, силы, чувства справедливости и жизнелюбия. Народился такой йети в нормальной интеллигентной семье и пошел крушить нравственные устои, ориентированные на шепот по кухням, на страх, который становится частью физиологии. Бесстрашный вышел ребеночек. И общество его отторгло. А другое общество приняло и обкатало. И стал ребеночек резаный и ломанный. Но не сломленный. Илье вдруг стало завидно, что он сам не такой.

— Чего притих?

— Сейчас встану, на Руслика посмотрю.

Тяжело отдуваясь, Илья поднялся на четвереньки. Пейзаж за бортом не вдохновлял. Не понятно, двигается плот или стоит на месте. Дрейф-ф-ф!

Руслан лежал на досках и тихо посапывал. Илья потряс его за плечо. Небесного цвета глаза раскрылись:

— Сейчас, — глаза захлопнулись. Руслик засопел дальше.

— Как он? — донеслось с Угловского борта.

— Спит.

— Ладно, ползи на середину. Там встретимся.

Угроза, получить веслом по башке, как будто, миновала.

Из мешка достали снедь. Дед наварил им в дорогу риса с приправами; сунул корчагу с квашеной, похожей на мясной студень, лианой. В колебасе плескалась чистая вода. Надолго, конечно, не хватит, но забортную пока не пили. А ведь придется. Илью аж передернуло, представил, как набирает коричневой жижи. Старик научил быстрому способу очистки, но придется потратить кусок папира, который мог пригодится в Дите.

* * *

Люди!

Люди были совсем рядом — километра три, четыре.

Всего-то! Изрядно размокший и побитый плот, дотрюхал таки до обжитых мест. За мысом раскинулись, сочащиеся молоком и медом, шелестящие рисом поля Китайской горки.

Известно, что китайцы, то бишь вьетнамцы, в общем, хозяева здешних палестин за свою территорию не выходили. Известно-то, известно, да вдруг молва врет? По тому, друзья сидели тихо, костра не разводили, шума не поднимали; шепотом договаривались, как бы миновать узкоглазую напасть. Они еще с реки приметили высокие стены шлюза. Шесть черных плит-дверей перегородили поток от берега до берега. Створки стояли приоткрытыми. Вода вблизи них вспенивалась и вливалась в створ со страшной скоростью.

По правде сказать, ни фига бы они сами не рассмотрели, Руслик рассказал. Они с Сергеем только и увидели шесть косых плоскостей, разделенных узкими просветами. Если под водой существовал электропривод, а он наверняка там был, створки в любой момент могли захлопнуться. Дело не в том. Даже в открытые ворота плоту не войти.

Ничего не оставалось, как загнать посудину в тихую заводь, и затаиться. Даже на бережок выбираться не стали. Мало ли какая нечисть в травке пасется. Отвыкли. Илью передернуло и тут же окатило страхом: действительно, отвыкли. Или привыкли?

Тьфу! Хватит копаться в собственных ощущениях. Что прилично рефлексирующему интеллигенту, неприлично бродяге-смертнику.

— Я пройду, как только стемнеет, — зашептал Руслан. — Проберусь к ним, поищу обход, дорожку… Вы за меня не бойтесь.

После отпора диким сынкам, после того как Руслик в очередной раз отлежался — чуть не сутки — только-только ожил. И уже рвется белым днем идти в разведку. Бдительный Углов схватил его за руку.

— Да не увидят меня, — виновато оправдывался Руслан.

— Уймись. Сиди и жди ночи.

— Не тревожься так.

— Сиди.

— Они не могут меня увидеть.

— Почему?

— Я не знаю, как объяснить. Такое состояние: я — есть, но меня, как будто, нет. Чуть быстрее, или чуть медленнее…

— Ни хрена не понятно. Но я тебя добром прошу, не рыпайся, подожди ночи. Мне так спокойнее будет.

Руслик притих, глядя на берег глазами голодной собаки, которой принесли миску костей, а она вынуждена, для забавы по команде хозяина таскать поноску — тоска вперемешку с азартом.

— О чем он толковал? — спросил Сергей, когда Руслан таки вырвался из-под его опеки и исчез в сумерках.

— Спроси чего попроще. Думаю, в трех словах пытался объяснить, как стать невидимкой.

— Угу, — отозвался Углов.

— Ты об этом и раньше догадывался?

— Он как-то пытался объяснить, да ему слов не хватило, а мне тямы. Сюда бы моего братца… Тьфу, ляпнул сдуру! Никому сюда не надо. Веришь, нет — врагу не пожелаю.

— Кто бы не поверил…

— Разговорчивый стал! — то ли осуждающе, то ли одобрительно пробурчал Углов, — Так, глядишь, еще человек из тебя получится.

— Кому это здесь надо?

— То-то и оно. Все приходит, в конце концов, только приходит почему-то поздно, когда тебе оно уже до лампочки.

В голосе Сергея внезапно проклюнулась столь лютая тоска, что Илья испугался. Видеть Углова в таком состоянии, пока не доводилось. Лучше бы матерился, или кулаком приложил. Илье стало стыдно, что больше за себя испугался. Жил-был рядом несгибаемый, прочный как скала, человек и вдруг ни с того, ни с сего начал заваливаться подмытым глиняным колоссом. И не укрыться уже за ним от злых, Дитовских ветров.

Ой, мозгляк-то вы, Илья Николаевич!

Но, прорвавшаяся слабина, так же быстро убралось — не нащупаешь, не ухватишь. Сергей подобрался.

Кусты у самой воды шевелились. Углов удобнее перехватил весло. Засопожный нож и так всегда под рукой. Илья ближе подтянул тяжелую гребь.

Руслан вышел совсем не там, где шевелились кусты, проявившись в темноте, как негатив.

— Кто с тобой? — рявкнул Углов.

— Никого.

— Кусты шуршали.

— Это я сам немного промахнулся. Пришлось возвращаться, обходить баньян.

— Баньян, бля! Я ж тебя пришить мог! — Серега не на шутку озлился.

Руслик перешагнул через бортик, плот заплескался. Привставший на одно колено, Сергей чуть не плюхнулся за борт. Некоторое время над речкой летели тихие матюги.

— Что разведал? — наконец спросил Углов, деловым тоном. Илью всегда брала оторопь, от его способности, переходить от крайней степени раздражения к полной эмоциональной неподвижности. Актер из погорелого театра, мать его!

— Мост с этой стороны на ночь не убрали.

— Страх потеряли узкоглазые. Дальше?

— За мостиком, если немного пройти по кустам, начинается склон холма. Там тропа. Только…

— Чего мнешься?

— Система… ловушки.

— Ты видел?

— Я чувствую. Там можно пройти, но не плохо бы разведать еще раз. Мне пришлось вернуться с полдороги.

Оживленная поначалу речь Руслана стала отрывистой и косноязычной. Сергей порывался расспрашивать дальше. Илья его остановил:

— Пусть посидит. Не торопи. Он сам все вспомнит и расскажет. Да?

Парень коротко кивнул и уселся в свою любимую позу — лбом в коленки. Просидел так, заерзал, потом заговорил:

— Тропа уходит к двери в подземный ход.

— Повезло! — вскинулся Сергей, Илья опять его придержал, испугавшись, что сбитый с мысли Руслан зазбоит. Но запал еще не кончился.

— Тропинка очень узкая, мне пришлось встать на самый край ловушки. Мимо, знаешь, кто протопал?

— Говори, не тяни.

— Алмазов.

— Та-ак, — протянул Сергей. — Тропочка, говоришь, с ловушками? Какие?

— Через каждые три шага надо останавливаться. Под тропой располагается система противовесов, во время остановок, срабатывает механизм. Постоял, можно идти дальше. Если не останавливаться, провалишься, в отстойные ямы. Из них не выбраться.

— Так всю дорогу?

— Не знаю. Я прошел только половину.

— А как ты… — начал, было, Илья, но Руслик, как никогда резко, перебил:

— Я чувствую.

Он чувствует! В Илье начала закипать давно забытая, беспричинная злость на парня. Или это в воздусях сгустился призрак города Дита?

* * *

Отвернуться. Сосредоточиться. Припасть на досточки щекой…. на влажные доски настила. Полежать… сейчас отпустит. Злость схлынет грязным потоком.

Доски были плохо струганы. Заноза стояла торчком, упиралась в щеку, но Илья не сдвинулся, наоборот, сильнее нажал. Стало больно, а следом и легко. Не дожидаясь, полного успокоения, он поднялся и пошел к друзьям:

— Мужики, я, кажется, понял, что с нами происходит.

— Ну? — скептически вякнул Углов.

— Абстинентный синдром.

— Переведи, — зло потребовал Сергей.

— Смена поля. Не знаю, как точнее сказать. Помните, старик говорил про разницу сил на берегу и на плато. Так вот: на плато сила, скажем, со знаком плюс. Мы там хоть и не долго, но пробыли, и естественно, оказались носителями положительного заряда. Пронесли его через всю сельву. Сельва-то заряда не имеет. Сейчас мы на границе отрицательной зоны. Положительный заряд исчерпан, отрицательного пока не накопили. Накатывает, в общем.

— Ну, заплел, — разочарованно протянул Сергей.

— Нет. Да. Погоди… — Руслик мучительно подбирал слова. — Он прав, — наконец выдавил парень. Лицо Углова вытянулось.

— Что будет, если мы тут останемся?

— Привыкнем? — спросил Илья у Руслана. Тот кивнул.

— Ладно, перетрем при случае, — подытожил Углов. — Лучше, повращайте мозгой, как в подземный ход попадать.

— Ты уже что-то надумал? — предположил Илья.

— Тропинка ведет к двери в скале. Из двери выходит г-н Алмазов. Усек?

— Нет.

— Входит и выходит. Входит и выходит.

— Допер.

— Нам надо только войти.

— Выйти, мечтаешь за стеной?

— А это уже без разницы. Я знаю, как туда добраться из города. Но если, минуем городские кварталы — тоже ничего.

— Стой! Мы вроде так не договаривались.

— А мы вообще никак не договаривались. Сейчас все и обсудим. Руслан, тебе в город надо?

— Нет, — лаконично отозвался парень.

— А тебе, носатый?

— От гада слышу. Нет, тоже не надо.

— У китайцев не хочешь задержаться? Тут два варианта: могут отправить, улучшать породу, могут — урожайность. Сам знаешь, какие они удобрения на полях используют.

— Китайцы отпадают. Но ты же собирался осесть в сельве, хозяйство завести…

— Кто? Я? Не помню.

— Говорю же — гад! Сам к черту в пасть лезешь и нас тянешь.

— А вот это ты брось! Никто тебя как телка на веревке не тащит. Не хочешь за стену, чеши по бережку в сторону плато. Желаю тебе встретить в лесу молодую интеллигентную новопроявленку. Глядишь, заживете, детей народите белесеньких да носатых.

Сергей откровенно издевался, прекрасно понимая, а Илья понимал это еще лучше, что никуда ему не деться — пойдет. Хуже — увяжется, даже если гнать будут.

Детали, которые обсуждали Сергей и Руслан, Илью уже не интересовали. После расскажут и научат, как спасаться на тропе. Он отполз подальше. Опять потянуло лечь на досточки и прижаться щекой к мокрому дереву.

Сильно хотелось есть. Припасы кончились. Жевали, что ни попадя, иногда такую дрянь — хоть глаза закрывай. Но что примиряло: впервые за очень долгое время, именно, хотелось есть. В таком желании было нечто, абсолютно человеческое. Будто побыл Илья Николаев Донков в ангелах райских, и вот, возвращается с небес в свою собственную шкуру с ее нормальными земными потребностями.

Илья затих и даже придремал, пока друзья кумекали, как пробраться на вражескую территорию.

* * *

Назавтра Руслан чуть свет канул в зеленке и вернулся только в густых сумерках. Они прождали его, лежа на плоту. Есть обоим хотелось до головокружения. Руслик, кстати, озаботился за обоих: принес горсточку красного крупного как финиковые косточки риса. Размочили снедь в мутной, процеженной водице и, наконец, поели, после чего пришлось спешно собираться.

Руслан за день прошел по тропке туда — обратно дважды; видел, кстати, возвращение г-на Алммазова. Заприметил и часового на посту у двери в подземный ход. Про стражу он рассказал удрученно, мол, теперь весь план придется менять. Но Сергей успокоил: ничего страшного, часовой нас, вроде как, не заметит. Руслан с надеждой глянул на друга. Лицо у Сергея было ясное-ясное — чистый ангел. Илью же только слегка помутило от догадки, и забыл, как выкинул. Придется часового утишать — утишит. Сам. Только, пожалуй, прикинуться овцой как Углов, не сможет. Не дорос еще. Опять замутило, и это перемог.

Если он день-два еще проваляется в затончике, на постепенно оседающем плоту — взбесится! Пойдет крушить направо и налево. Если его рывок прозевают, Илья дорвется до китайской границы, передушит и перережет на своем пути все живое, чтобы в конце концов нарваться на пулю из до боли родного калаша, и лечь в рисовое поле новой порцией удобрения. Внутри бродило. Если из этой бутыли не вытащить пробку — разнесет.

* * *

Три шага. На черной тропе поперек белела тонкая полоска папира. Руслан и Сергей были уже у двери. Так. Постоять. Только не считать быстро! Надо ориентироваться по стуку сердца. Хрена тут сориентируешься, если оно несется как бешеная кошка, толкается в грудь изнутри. Три шага. Так. Две полоски. Что там Руслик втолковывал? Ой! Илья плюхнулся на четвереньки. Вовремя. Над головой просвистело, шевельнулись волосы. По самому краешку прошло! В голове мигом все перепуталось. Он забыл, что делать дальше! Так и стоял, наливаясь темным отчаянием. Казалось, еще вдох, и начнется. Что? Крики, свет прожекторов, выстрелы, урчание… Именно урчание. Некто голодный должен подползти, вцепиться и рвать…

В секундное просветление, в краткий пробел влетело: надо ползти или идти на четвереньках. И все!

Как он добрался до крохотной площадки, на которой прижались к стене друзья, не помнил. В голове гудело. Сердце, кажется, вырвалось из реберного плена и колотилось прямо под кожей.

Когда Илья выполз на площадку и наткнулся на Угловский сапог, так обрадовался, чуть ни закричал. Сверху ухватили за шиворот, вонючая твердая как деревянный черпак грабка зажала рот. От грубого обращения с организмом, страх начал стремительно убывать, пока не растворился в возмущении. Илья дернулся. Его отпустили.

За выступом скалы перед дверью сидел часовой. Склон холма мертвенно светился. Откуда идет свечение, понять было невозможно. Но его хватало, чтобы не спотыкаться друг о друга.

Сергей, вжимаясь в стену, двинулся к краю площадки. Следом за ним качнулся Руслан, но Углов вскинул руку. Все замерли. Ночь голосила, иначе их давно бы услышали. Кто-то орал в отдалении голосом дурной обезьяны. Что-то с прихлюпом ухало. Верещали ночные обитатели близкой сельвы — не видно, но слышно и страшно.

Илья отвлекся, а когда глянул на Руслана, парень стоял белый как известковая глыба. Даже руки побледнели. Илья инстинктивно шагнул и прижал мальчика к стене. Тот дернулся, но мгновенно сник. За выступом коротко вякнуло и затихло.

— Сюда, — позвал Углов.

Илья отступил, было, но Руслик начал оползать на землю. Пришлось звать на помощь Углова.

Вместе они перенесли парня к дверям. Он не закрывал глаза, однако, похоже, ничего не видел. Друзья, кряхтя, усадили чудовищно тяжелого Руслана у стены. Сергей оттащил труп часового подальше, потом пригляделся и просто спихнул его с уступа вниз. Теперь уже все равно. Или они войдут в портал, или останутся здесь и примут смерть на месте. Наличие отягчающих обстоятельств в виде трупа ничего ни убавит, ни прибавит.

Руслан тихо застонал, пошевелился. Сергей присел рядом на корточки, куском папира обтер ему лицо.

— Зачем? — губы парня едва двигались.

— Он хотел меня убить, — твердо ответил Углов. Руслан встряхнулся, попытался сесть.

— Где он?

— Внизу.

— Ты его сбросил?

Слова падали как свинцовые капли. Но Сергей выдержал напор.

— Да. — Выпрямился, глянул на Руслана сверху вниз.

— Иначе нельзя было?

— Нет.

Руслик поднимался тяжело как старик. Пошатался немного и, только окончательно утвердившись на ногах, обернулся к двери. Мальчику стоило приложить ладонь к камню, как плита отошла.

На Илью повеяло холодком. Постепенно эфемерный холодный хвостик-струйка превратился в настоящий Борей. За ним пришел ледяной шквал: сковал, забил в глотку дыхание и согнул бы в хрупкую, звенящую спираль… если бы в единый момент не кончился.

Распахнутая на всю ширь проема, дверь зияла могильной тьмой. Руслан, покачиваясь, стоял на пороге. Справа притопывал, закоченевший Углов.

— Пошли — прохрипел он и, отстранив Руслика, шагнул в темноту.

Их ждал спуск, похожий на затяжное, захватывающее дух скольжение. Уклон выравнивался в похожей на чашу рекреации. Здесь они отдыхали, восстанавливали дыхание Дальше — короткий подъем в десять острых ступеней и опять — вниз.

Когда Илья закрывал дверь, по тропе к порталу бежали люди. Он даже успел разглядеть, ковылявшего в арьергарде, старейшину. На Вонг Ли, как на колу, развевалась белая просторная рубаха. Тропинка-то — всего, ничего — коротенькая, но преследователям пришлось двигаться точно так же как беглецам, с остановками. Донкович притянул за скобу тяжелую холодную плиту, дождался чавкающего звука — дверь уверенно стала на место — и лихорадочно зашарил по внутренней поверхности. Кнопка? Ключь? Рычаг? Выше? Ниже… пока ни наткнулся на стальной брус, потянул железяку на себя и успел загнать ее в паз. По тягуну он несся со скоростью курьерского.

Тем не менее, приотстав от товарищей, Илья забеспокоился. Оставаться одному в зловещем, черном лабиринте, мягко говоря, не хотелось. Но вот впереди обозначились движение и голоса. Его звали. В очередной лунке-отстойнике они, наконец, встретились, чтобы идти дальше вместе.

За всю дорогу они столько спускались, что, кажется, должны были уже достичь центра планеты, но почему-то не достигли. Постепенно на всех включая Руслана, накатило отупение. Спуск начал вызывать тошноту сродни морской болезни. В очередной рекреации они решили отдохнуть — как свалились кучей, так и уснули на гладком полу. Здесь было тепло и влажно. Достаточно тепло и влажно для состояния утробного комфорта.

— Эй! — Илью тормошили. Глаз бы не открывал. Но он совершил усилие и в тусклом рассеянном, непонятно откуда льющемся свете, разглядел, нависшего над собой, Углова.

— Заспались, парни. Пора дальше топать.

— Куда, — невпопад спросил Илья.

— На кудыкину гору. Раскудахтался. Вставай!

Легко сказать. Илья с самого начала усвоил, что удержаться в вертикальном положении можно только при полной неподвижности или на коротких подъемах — выходах из отстойников. Предстоит подъем? На такое насилие над собственным организмом он спросонья был не согласен, и потому отрицательно замотал головой.

— Чего трясешься как припадочный?

— Не пойду.

— Вставай, — в голосе Углова звенел металл. — Если еще чуть-чуть задержимся — кранты. Есть хочешь?

Не то слово. Не есть — жрать! Дикий голод заставила сесть. В голове несколько прояснилось, зато в желудке, наоборот, засосало. Скажи раньше, что от голода можешь сгрызть собственную руку, принял бы за неумную шутку. Ни фига! Сейчас он смотрел на свою сухую жилистую конечность и готов был впиться в нее зубами.

— Атас, — медленно проговорил Сергей. — С тобой тоже?

— Ага, — кое-как разжимая губы, мыкнул Илья.

— Надо выбираться отсюда, пока друг друга не пожрали. Руслан!

Тот вскочил как ужаленный и тут же упал, поскользнувшись.

— Выбираться надо! — объяснил ему экстренную побудку Углов.

Но Руслик его уже не слушал. Очень осторожно парень поднялся на четвереньки, сунулся, было, к короткому подъему — выходу из отстойника — потом в другую сторону, оскользнулся и сел.

— Плохо. Нет ступенек, — сказал он. И совсем уже тихо, но они услышали, — ловушка.

— Что делать? Соображай быстро!

Лицо Сергея налилось темной кровью. Сквозь, терзавший Илью, голод пробилось краткое удивление: Углов впервые кричал на Руслана.

— Надо уходить и, как можно скорее, — пояснил парень, совершенно очевидное.

— В чем суть ловушки? — Сергей не говорил — рычал. Илье пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы понять ответ.

— ОНИ делали такие каверны, чтобы надвигающаяся сельва не добралась до поселения. В каверне существует свое особое… не знаю, как назвать… пространство, настроение…нет — поле. Попав сюда, любое живое существо начинает испытывать чудовищный голод. Не найдя пищи, оно съедает само себя… по частям. Когда твари из сельвы добирались до таких каверн, они съедали друг друга.

— Нашел время теорию перетирать!

Илья обернулся. Углов стаскивал сапоги. Один уже лежал на дне каверны. Второй скоро оказался рядом. Затем Сергей стащил куртку, майку, вернее ремки, что от нее остались, покидал пожитки в мешок, и быстро-быстро прядя пальцами, завязал горловину. Все три мешка он прихватил одной постромкой.

— Раздевайся, чего уставился! — крикнул он Илье. — Русланка, пойдешь последним, на тебя здешние жути меньше действуют. Только смотри, чтобы дохтур мне ногу не отгрыз, пока я буду выбираться.

Илья, честно говоря, уже ничего не соображал. Перед ним маячил огромный кусок съедобной плоти. Живой сэндвич двигался и даже говорил, но это уже почти не имело значения.

Руслан зачем-то улегся в ложбинку на дне каверны, а живая лакомая плоть рывком подхватила Илью, и приставила к вогнутой стенке. Дальше последовало уже совсем неожиданное и крайне обидное: энергично орудовавший и манипулирующий вещами и людьми кусок мяса, огрел Илью по голове. Сознание на некоторое время полувырубилось. Илья мог наблюдать и даже чувствовать. Сергей лез по нему как по шведской стенке, а в конце встал Донковичу на плечи. Затем по полубессознательному человеку простукали мешки. Один рассадил щеку острым углом. Боль привела в сознание, но только для того, чтобы с невозможной уже силой обрушился голод. Разум, подавляемый страшным инстинктом, самоустранился, и Илья, до хруста вывернув шею, попытался вцепиться в Угловскую лодыжку.

Она исчезла!

Илья чуть не рехнулся. Только вот была…

Последовал болезненный рывок наверх, и он оказался на ровной площадке. Еще один — совсем легкий — удар по голове уложил его рядом с мешками. Перед глазами поплыли радужные круги, затошнило. Расплывающимся сознанием он успел зафиксировать, как Сергей вытягивает наверх Руслика.

Они пролежали не меньше часа. Есть расхотелось. Илью время от времени скручивал рвотный спазм. Он закрывал глаза, но от этого только сильнее мутило; старался смотреть вдаль, глубоко дышать — ничего не помогало. Перед глазами стояла волосатая лодыжка Углова, а на нее накладывалась картинка: обглоданный мосол — кость с остатками сухожилий и розовой, погрызенной надкостницы. Не убери Сергей вовремя ногу… Того тоже пару раз вывернуло, но он быстро успокоился и даже придремал.

* * *

— Вставай, людоед хренов, — Илью опять трясли.

— Отвяжись, идите дальше без меня. Я остаюсь.

Вставать действительно не хотелось. Хуже — не моглось. И не по тому, что все болело, Илья испытывал некое отвращение к любому виду движения, не важно, физическое и ли мысленное усилие придется совершить. Лежать! И все! Пусть идут. Тут до преисподней совсем немного осталось: все вниз и вниз, уже почти доехали. А там, вас ребята, ждут трое с вилами, один со сковородкой. Я же, грешный, остаюсь тут. Есть уже не хочется, двигаться — и подавно.

— Не пойду!

— Еще как пойдешь! — рыкнуло рядом. — Руслик, хватай его за ноги.

Подхватили и потащили. Илья не упирался. А его просто пихнули в наклонный желоб. Дальше поволокла сила тяготения.

Их несло по, гладко отполированному коридору, чем дальше, тем быстрее. Это в начале пути, у Китайской горки, приходилось топать ножками, сейчас ехали как на санках. Штаны бы не протереть до дыр, а с ними и задницу.

— Вижу впереди свет, — миновав очередной поворот, прокричал Сергей. — Руслан, что там может быть?

— Выход.

— Куда?

Ответ не понадобился. Их вынесло. Желоб кончался привычной каверной. Движение само собой прекратилось.

Они лежали, в матово поблескивающей, чаше неопрятной кучей и прислушивались, поскольку приглядываться мешали высокие стены. Снаружи не доносилось ни звука. Сергей первым попробовал подняться. Результата — ноль. Тихо матерясь, он стащил сапоги и, по отработанной методике, выбрался на край каверны. Опять по Илье пропахали сначала руки и ноги г-на Углова, а затем жесткими углами все три мешка.

За краем оказалась узкая площадка, опоясывающая емкость. Вниз вела грубая, приставная лесенка. Рядом с сюрреалистической конструкцией она выглядела инородно, как вампум индейца на программисте.

Спускались осторожно, по одному. Не столько по причине опаски, сколько потому, что хлипкая лесенка не удержала бы двоих. Мешки на землю побросали загодя.

— Ну что? Куда двинемся? Руслик, ты тут ориентируешься, или как? — Сергей обернулся к парню. За ним обернулся Илья.

Руслан сидел на каменном полу в своей любимой позе. Только сейчас она была избрана не для отдыха. Кататония! Сергей осторожно тронул его за плечо, Руслан качнулся. Его тело напоминало закоченевший в труп.

— Илюха!

Пульс едва пробивался. Кожа на ощупь была холодной. Мальчик не умер, но его состояние напоминало парабиоз — ни жизнь, ни смерть. Плохо соображая, что делает, просто выполняя нечто, оказавшееся в прошлом эффективным, Илья встал на четвереньки и ладонями начал выбивать на гладком гранитном полу, навсегда запомнившийся ритм. Старик лупил тогда по полому стволу. Да какая разница! Ничего иного на ум не приходило.

Он бил очень долго, ладони онемели. Если бы ни признаки некоторого оживления, Илья бы уже бросил свое занятие. Но вот мальчик пошевелился, задышал глубже, по телу прошла легкая судорога, дернулась голова.

— Руслан, что с тобой? — Сергей походил сейчас на старую няньку с разбойничьим прошлым.

— Дит, бацан, галеа…уарду… — губы мальчика едва шевелились, но он упрямо повторял непонятные слова, пока голос не обрел твердость.

— Напугал ты нас, — Сергей присел рядом с ним на корточки.

— Мне плохо.

— Вижу. Что случилось?

— Плохо. Я…

— Что? Говори.

— Я вам тут не помощник. Не могу…

— Чудеса, что-ль, руками разводить?

— Да… Чудеса.

— И не надо. Идти сможешь?

— Попробую.

Сначала получалось плохо. У Руслана заплетались ноги. Пришлось подпереть парня плечами с обеих сторон. От места приземления в стороны расходилось пять коридоров. Из веера выбрали средний. По аналогии: на право — женату быть; на лево — коня потерять, прямо — от полцарства до летального исхода.

Стало быть, двинулись в неизвестность.

Руслик уже шел сам, только слегка покачивался. Коридор вывел в рекреацию. Во всю длину обширной сводчатой залы тянулись столы. На них навалом громоздилась снедь: рис в больших мисках; некая закрученная наподобие лапши, нежно зеленая трава; кусочки студенистого продукта, в которых Илья сразу опознал щупальца; с широкого блюда таращились головы жаброзуба, приправленные все той же нежной зеленью.

Проклюнулся голод. Не тот, что обуял в ловушке, вполне нормальный — человеческий. Есть, однако, не торопились, по привычке ждали Русланова вердикта.

— Ты как, что-нибудь чувствуешь? Ну… можно это есть или нет? — осторожно спросил Сергей.

Руслик подошел принюхался, сунул палец в одну из мисок, лизнул:

— Можно, но не все. Зеленую массу видите? Ее лучше не трогать. Вредно.

Кто б спорил. Ели молча, быстро. И только когда уже основательно насытились, заметили аборигена. Тот лежал в уголке — из-за столов не видно.

— Чего это с ним? — ни к кому не обращаясь, спросил Сергей. Илья пошел смотреть. Кожа холодная, зрачки узкие, на прикосновения не реагирует.

— Похоже на наркотик.

— Спит? Живой?

— Чуть живой.

— Не трогай его. Очухается, еще хай поднимет.

Илья не стал спорить. Пошел к своим.

Они прикидывали, куда двигаться дальше, когда в покой вломилась большая компания.

Во главе жидкой колонны с факелами вышагивал юноша в коротком хитоне из белейшего папира. Все, включая лидера, пьяные вдрызг. В центре шествовали две женщины. Их тела прикрывали только растрепанные волосы. Но дамы собственной наготы уже не замечали. Ни мало не интересуясь «гостями», компания подкатила к столу.

Они не столько ели, сколько разбрасывали содержимое тарелок, кидались друг в друга кусками щупальцев, горстями рассыпали рис. Одна из женщин потянула в рот щепоть зеленой массы. Лидер шлепнул ее по руке.

— Совсем дура? Хочешь загнуться раньше времени?

— Хочу-у-у, — протяжно затянула пьяная и вновь потянулась рукой к миске. Удар сбил ее с ног. Женщина отлетела от стола и растянулась на полу без движения. Лидер шагнул к ней, но потом махнул рукой и отвернулся.

Однако женщина не осталась без внимания. Сначала вокруг выстроился веселый кривой хоровод. Ее забрасывали огрызками, поливали из маленьких кувшинов белесой брагой. Потом из круга выступил один, и стал на нее мочится. Компания хохотала. За ним последовали еще двое, после чего спутники потеряли всякий интерес к своей индифферентной подруге. Однако лидер не дал им разойтись, он вытолкнул на середину низкорослого человека в лохматых штанах.

Илья сбился с дыхания. При ближнем рассмотрении оно оказалось не штанами. Ниже пояса тело человека прекращалось — переходило в ноги животного. Из паха свешивался мужской орган. Когда урода вытолкнули в центр, и крики на мгновение прекратились, Илья отчетливо услышал дробный стук его каблуков, присмотрелся и чуть не грохнулся об пол. То были не каблуки! Лохматые ноги заканчивались круглыми копытцами.

— Мать ее ети! — прошептал рядом Сергей. — До чертей добрались.

Однако больше ничего демонического в индивидууме не было. Лидер ему что-то несколько раз настойчиво прокричал в ухо. Что именно, стало понятно, когда мужской орган козлочеловека начал увеличиваться в размерах. Его толкнули в спину. Козлоног пал на женщину.

Илья отвернулся. Была бы возможность, бежал бы, не оглядываясь, чтобы не слышать хриплого клекота, смачных шлепков и рева человека-козла.

Они, не сговариваясь, попятились, но Руслан опять начал заваливаться. Сергей придержал. Только когда Углов в очередной раз глухо заматюгался, Илья вышел из ступора, помог.

Идти обратно? Прямо посередине коридора, по которому они пришли в залу, выпятив голый зад, на четвереньках стояла вторая женщина. К ней пристраивался лидер. Рядом встала очередь. Козел продолжал буйствовать, его окружили и ухали в такт фрикциям. Свободным оставался только проход, по которому пьяная компания ввалилась в рекреацию.

— Не зря дорожка все вниз вела, — сокрушенно проговорил Сергей. — Кажется, до настоящего Ада дотопали.

Илья молчал. Вдвоем они тащили неподъемного Руслана, да еще мешки. Бросить бы. Черт с ними, с пожитками. Но команды от Сергея не поступало, а на самовольство Илью как-то не тянуло. Он мельком ужаснулся метаморфозам собственного характера и тут же забыл. За поворотом коридора оказался ни чем не перегороженный выход на улицу.

Выложенную камнями площадку у широкой, похожей на вход а пещеру, арки окружали высокие узколистые деревья. Над головой синело почти родное небо. Они плутали в подземелье так долго, что вид неба превратился в целое событие. Сергей тоже остановился, задрав голову:

— Ничего не понимаю. Мы же все время вниз катились, — пробормотал Углов.

— Забыл? Старик рассказывал о фокусах местного пространства.

— Атас! — предупредил Сергей. По аллейке, вьющейся между чинарами, пробиралась еще одна кодла.

— Аккурат к празднику подоспели. Вишь, гуляет народ. Надо бы с дороги убраться.

Предложение не было лишено резона. На этот раз они столкнулись с довольно большой группой. Если учесть, что раньше их не заметили по причине тусклого освещения, на высвеченной факелами площадке, да еще перед единственным входом, вряд ли такое везение повториться.

Они двинулись к стене, но дойти до тени не успели. На площадку ввалилась толпа. Ее вел высокий узкоплечий парень в хитоне. На поясе у него болтался короткий меч. Но воспользоваться им он сейчас вряд ли смог бы. На каждой руке у него висело по расхристанной девчонке. Эти хотя бы во что-то были одеты. У порога парень сбросил их на землю. К девчонкам потянулось сразу несколько рук. Через минуту обе были раздеты.

— В лабиринт удовольствий! — взревел лидер и первым кинулся в коридор. Толпа повалила следом.

Двое замыкающих шли неспеша: не толкались, не лезли вперед. Один остановился у самого входа и посмотрел на безмолвно застывшую группу у стены. Илья стоял столбом. Сергей наоборот, низко склонился, сложив руки лодочкой.

— Рабы? — спросил первый.

— Странные какие-то, — отозвался его спутник.

— Сейчас тут полно всякого сброда. Гаслан таскает из города, кого ни попадя.

— Прикончить?

— Видишь мешки? Наверное, послали. Пусть топают. Эй, отродье, двигайте, куда шли. Проваливайте!

Опять пронесло. Они остановились за углом, присели на корточки. У Ильи тряслось все внутри.

— Руслик в себя приходит, — толкнул его в бок Сергей.

— Да, — тихо откликнулся парень.

— Молчи. Не напрягайся. Отсидимся маленько, и двигать надо, пока еще кто бдительный по дороге не попался.

Но спокойно перевести дух не удалось. С дальнего конца улицы долетел грохот. Такое впечатление, между домами, рождая дробное эхо, катилась небольшая лавина. Все трое разом вскочили и вжались в стену. Руслик слабо трепыхнул руками, но тут же опустил свое бесполезное оружие. Сергей прикрыл его плечом. Не нарочно, не демонстративно — инстинктивно.

Лошадь пронеслась мимо, обдав брызгами пота. За ней по брусчатке прыгала, привязанная к хвосту, железная болванка. Животное взбрыкивало задними ногами, трясло необычно маленькой, круглой головой. Грохот катился за ней, подгоняя, и она мчалась дальше обезумев от страха. На повороте животное попало в полосу света. Железная болванка подскочила, загремев особенно сильно. Лошадь в очередной раз подкинула крупом. К людям обернулось бородатое ощеренное лицо с, выпученными, совершенно безумными глазами. Мгновение, и несчастный кентавр исчез за поворотом.

— Ну, паскуды! — Сергей бессильно привалился к стене и начал сползать вниз. — Я им тут за эту лошадку всем ноги повыдергаю.

Посидели еще немного теперь уже в тишине. Но покой теплой ночи был ненадежен. Все каменное вокруг мелко подрагивало, не то от далекого землетрясения, не то от звуковой какофонии, исходящей из центра здания. Да и гуляки могли возвратиться в любой момент.

— Вставай, — скомандовал Углов. — Пошли.

Илья даже не спросил как обычно: «Куда?» В темноте могло прилететь от доброго друга по башке.

Аллея утопала в зелени. Над высокими густыми кронами по обеим сторонам улицы поднимались стены домов. На фасадах темнели стрельчатые окна. Руслан окончательно пришел в себя и топал наравне с остальными. Только мешок ему Углов так и не отдал.

Пройдя немного по прямой, они свернули в переулок, и двинулись вверх по пологому подъему. В конце переулка чуть брезжило.

Широкая дверь была распахнута прямо на улицу. Порожек вел с брусчатки в большую комнату, пришибленную низким потолком. У дальней стены, за столом, над пластом папира восседал благообразный старик. На шум он поднял голову, безразлично покосился в сторону незваных гостей и вернулся к своей работе, будто ни глумилось, ни гуляло, ни совокуплялось и жрало все в округе. Прибежище мыслителя и гуманиста.

Комнату поперек перегораживала, натянутая в несколько рядов проволока. И калиточка имелась. Отворил калиточку — вышел в мир. Затворил — сидишь сам по себе. Удивило? Не то слово! Старика внешние непотребства будто и не касались.

Однако над своим манускриптом он пребывал не долго. Тут же и оторвался, вытаращился на гостей.

— Откуда будете? — спросил хозяин комнаты.

— Издалека, — брякнул Сергей, и смело шагнул через порог. За ним втянулись остальные. Углов посунулся, было, к проволочной сетке, но его остановил Руслан:

— Не ходи.

Старик усмехнувшись чуть подвинул светильник. По проволоке заиграли знакомые зеленоватые блики.

Илья попятился. Хороша загородочка!

— Мы — с миром, — устало сказал Сергей и опустился на приступочку у стены.

— Здесь с миром не ходят. Или впервые довелось попасть в Джудекку? — в голосе старика слышалась откровенная издевка.

— Угадал.

— И друг твой в первый раз?

— Оба.

— Я про человека спрашиваю. Выродок с вами зачем увязался? Они здесь дохнут как мухи.

— Они? — переспросил ошарашенный Илья.

— Черепахи изредка приносят.

Руслан слабо шевельнулся. В глазах парня смешались надежда с долей не свойственной ему неприязни, и даже ненависти. Он качнулся в сторону заграждения. Сергей остановил, спросил у хозяина комнаты с нажимом:

— Может, расскажешь, про черепах-то?

— Зачем тебе?

— Интересуюсь.

— Спроси у выродка.

— У него память отшибло. Зато у тебя, смотрю, все с этим в порядке, мемуары пишешь.

— Ничего я тебе не скажу. Не хочу. Дознавайся сам. А мне недосуг. Убирайтесь!

Ленивое любопытство сменилось у старика внезапным приступом раздражения. Лицо потемнело. Глаза засверкали.

— Не надо его спрашивать, — внезапно вмешался в разговор Руслан. — Ему неприятно мое присутствие. Пойдемте. Я и так узнал все что хотел.

— Зато я — не все! — рыкнул Сергей. — Придется тебе, хрен собачий, все же со мной поговорить.

Углов достал из-за голенища плоское, короткое почти без рукояти лезвие. Лепесток привычно лег в ладонь. Такому способу дознания не могла помешать ни какая решетка. Но старик, паче чаяния, не испугался, наоборот, расхохотался издевательским, каркающим смехом. А когда просмеялся, резво как молодой вскочил, задрал рубаху и выставил гостям тощий, голый зад:

— Поцелуй меня в гузно! Если попадешь!

Железный лепесток вместе с кистью двинулся вперед, но движению помешал Руслан:

— Нельзя!

Пожалуй, Илья в первый раз слышал, как парень кричит. Сергей обернулся. Илье показалось, тот сейчас кинется на Руслика. Но Углов как всегда не оправдал. Отшатнулся, руку с ножом спрятал за спину.

— Зачем ты меня остановил? — вопрос прозвучал не зло, скорее, с досадой.

— Здесь другие физические законы, — сообразил Илья. — Да, Руслик? — Тот кивнул. — Кинешь нож, а он к тебе же и вернется или к кому-нибудь из нас.

Илья еще говорил, а Сергей уже развернулся к хозяину дома:

— Прощевай, почтенный. Увидимся.

Тот оправился, встал во весь рост у стола. Ладонь — на недописанном листе. Статуя. Памятник! А гости попятились, не решаясь показывать спины. Даже Сергей.

Хозяин проследил за их маневром и, когда люди вышли за порог, крикнул:

— От вас завтра уже ничего не останется. Завтра! Сегодня ночь праздника, все перепились, иначе вы и шагу бы не ступили в Джудекке. Гуляйте, пока не рассветет, а там — котел. Слышишь, Шрам?

— Сергей дернулся.

— Я и второго узнал. Носатый, худой, черный — хирург. Гаслан обещал его сюда на веревке притащить и заставить работать. Ну, Гаслан — известный дурак. И про выродка говорили. Всю вашу компанию утром схватят. А пока гуляйте. Дышите.

На улице обдало влажным ветром. В воздухе присутствовала близость огромной, воды. Выйти бы сейчас к берегу и хоть на досточке, только — подальше… Ага, а рядом пристроится Большая местная Достопримечательность и проводит прямехонько к себе в желудок.

Они, не сговариваясь, повернули на встречу ночному бризу.

Руслан как никогда выбился в лидеры. Но, когда компания вывернула из узких переулков на площадь, выяснилось, что дорога к морю перекрыта. Перед ними встала еще одна стена поменьше: с бойницами по верху, с массивным замковым зданием. Между зубцами крепостной стены горели факела, мелькали силуэты дозорных. Стена охранялась.

Люди устало опустились на землю. В безлюдной, беспросветной ночи ничего не оставалось, кроме как сесть у края надежды и ждать рассвета.

— Ты чего к морю побежал? — устало спросил Сергей Руслана, впрочем, кажется, не надеясь на ответ. Но тот отозвался:

— Если у пирса лежит хоть одна черепаха, мы бы ушли.

— Куда?

— Отсюда.

Илья с ним согласился. Главное — отсюда. Куда, в сущности, значения не имеет. Так вдруг потянуло вырваться из смрадного города, из лабиринта, в котором блуждал уже так долго. Сколько? Он задумался над протяженностью времени и понял, что не понимает, сколько его прошло с проявления. Полгода? Год? Три? Бродил чего-то. Искал кого-то… Дошел до ручки, и сейчас хочет одного — вырваться. Пусть та земля будет совсем чужой. Абсолютную чуждость будет легче принять, нежели, похожую на родной мир, злую карикатуру — жизнь города Дита. Осознание и сожаление придавили, заставили стонать и корчиться. Встрянь сейчас в его терзания Углов — убил бы друга. Но тот сидел понурясь, даже на стену не смотрел.

Но, долго маяться от пустых мечтаний, было не с руки. Того и гляди, набегут, и в соответствии с прогнозом благообразного старца, утащат на правеж. От тутошних, пожалуй, каторгой не отделаешься, пристроят в котел, клювом щелкнуть не успеешь. Как только проползла тихой змейкой эта мысль, Илья загнал тоску-печаль подальше, и первым поднялся на ноги. Мешок привычно лег на плечи. Он еще пободается. Один ли, с ними ли вместе — не важно. Затеряться можно не только в большом городе или сельве. Вон сколько улочек. Ну и что, что в них по два три дома, важно: залечь и оглядеться.

Только хотел предложить свой план, как весенним медведем завозился Углов; встал, начал трясти мешок, укладывая пожитки ровнее. Руслика пришлось поднимать вдвоем.

— Идти сможешь? — Сергей уже взвалил на плечи оба мешка.

— Куда?

— Сховаемся. Спрячемся пока. Дальше — видно будет. Нет таких крепостей, куда бы, ни проник русский мужик, если его не пускают с парадного хода.

— Я не русский.

— На мне поедешь. Проползем. А Илюшка следы заметать будет.

И в очередной раз отлегло. Даже если ему не вырваться, не уйти — рядом люди, с которыми можно жить. Не посторонние, не случайные — те, кто нужен тебе и кому нужен ты. Пожалуй, в той давней, нормальной жизни таких было… А может, и не было?

* * *

Они свернули в первый попавшийся переулок, миновали три дома в курчавой зелени, прошли в короткий тупичок, и — о диво — опять освещенная, распахнутая дверь.

Ученые уже! Но тихо убраться не удалось. На пороге показался хозяин и заголосил на всю округу:

— Да, какие гости у нас! Проходите скорее. Все у меня есть: и одежда, и еда, и вино, и травка, если желаете. Если имеете, на что менять — не пожалеете!

Готовый юркнуть в первую попавшую щель, Сергей остановился и твердой походкой, вразвалочку, пошел к освещенному прямоугольнику. Остальным ничего не оставалось, как следовать за ним.

Они попали в магазин! Сергей даже матюгнулся — перешагнул порог и чуть не налетел на прилавок, с выставленной всячиной. Нормальное сельпо. На дощатом прилавке, вытянувшемся от стенки до стенки, лежали куски мягкого и твердого папира, украшения из кости и камня, железные ножи и даже мечи, замки, шпингалеты (!); обувка: от античных сандалий, до почти новеньких кроссовок фирмы Адидас. Рядом: рис, мясо, кувшины с пивом, мелкие глиняные флакончики, очень может быть, что и с благовониями. Хотя, Илья такого изыска в здешних землях еще не встречал. За прилавком на стене, между прочим, висели натуральные колбасы. Копченая шкурка отсвечивала красно-коричневым глянцем.

Хозяин раньше них взошел в свой храм ночной торговли и успел спрятаться за прилавком. Однако гости не торопились подходить. Кто знает, вдруг у самого прилавка вынырнет из под снеди и товара некая зеленоватая гадость, и никуда уже не двинешься, попросту не успеешь.

Видя замешательство гостей, продавец вновь заголосил:

— Меняем, продаем, выдаем по карточкам и документам.

— Зачем орешь? — мирно поинтересовался Сергей.

— С соседями такой уговор. Тут, в тупике, все торговцы. Если ночью к кому гости нагрянут — оповести. Так что, весь квартал уже знает: ко мне пришли трое с мешками. Сразу видно — стража из похода вернулась. Мешки тамошние, хорошие. А что в мешках, сами покажете. Зачем еще ночью беспокоить честного торговца?

— Так и будешь орать, пока соседи ни прибегут, и не отобьют выгодных клиентов? — на всякий случай спросил Илья. Торговец задумался на секунду, а потом выдал, правда, на половину тише:

— Еще посмотрим, с чем пожаловали, а то, как бы кричать вдвое ни пришлось. В Джудекке, сами знаете, а если не знаете, скоро поймете: фарт незнамо кому в руки пойдет. Или вы меня зарежете, или я вас осилю. Только лучше бы договориться. И вам, пришлым да диким — польза, и мне — прибыток.

Речь торгаша лилась плавно, но Илья заметил, что руку он держит наготове. Только пришлые рыпнутся грабить, он тут же врежет билом в медный гонг. Донкович и не заметил бы, да его именно гонг и заинтересовал. Вещь была старинной, настоящей, оттуда. Неисповедимы пути провидения и вещей земных! Как-то здесь оказалась дворцовая, восточная цацка, которая, к слову, поднимет страшный шум, шарахни по ней торговец железякой.

Илья мигнул Сергею, тот и бровью не повел, сделал шаг к прилавку. Железное било чуть вскинулось в готовности.

— Тебя как звать? — просто спросил Углов.

— Так я тебе и сказал, — торгаш, похоже, опешил, но быстро пришел в себя. — Имен тут, если не знаешь, не спрашивают. Сегодня ты у меня рухлядь сторгуешь, завтра фарт повернется — и меня же вытягнешь на казнь или забаву. По имени найдут… Хотя, может, и не найдут, но поопасится стоит.

— Разумник! По адресу тебя не проще разыскать?

— От и говорю, ни черта вы не знаете! Это в Дите можно по месту жительства дознаться. В Джудекке — нет. Ты уже на рассвете переулка моего не найдешь, даже если специально станешь искать. Путанный городок. Он каждый день новый. Другое дело — стены: что морская, что городская… Постой! Да как вас сюда допустили, а такие простые дела не обсказали? Здесь не ведая, можно так наблукать, аккурат к Старцу попадешь и начнешь дорогу спрашивать.

— Спрошу.

— Он тебе укажет! Только по той дороге ближе всего до смерти. Да не простой…

— Золотой?

— Шутник. Ладно, показывай, что принес.

Сергей достал из мешка выделанные шкурки неизвестного зверя, достал и аккуратно поставил туесок с медом. Или это был не мед, но запах похож. Их предупредили, что масса высоко ценится в Дите, и идет как лекарство — на граммы. Под конец Углов достал из недр мешка мягкий, сложенный во много слоев, папир и пакет с корой шоколадного дерева. Илья не смотрел на торгаша, — наблюдал за манипуляциями Сергея, — а когда глянул — насторожился. Глаза у того вылезли из орбит. Сергей тоже заметил перемены в лице хозяина заведения, и тут же принял привычную стойку: ноги расставлены, руки висят чуть не до колен.

На этот раз торговец не сразу пришел в себя, а когда, наконец, обнаружил против прилавка двух, не на шутку встревоженных, готовых к атаке и, отпору людей, чуть с перепугу ни влупил железякой в гонг; дернулся, заметался в своей щели, да так и осел, прижав било к груди:

— Не губите! 3а чем пришли? Берите, что хотите, и идите себе. Стойте!

Они и стояли. Тот еще причитал, а выражение нешуточного страха на его физиономии уже начало уступать место нормальной, понятной на всех меридианах, во всех странах и даже мирах, алчности.

— Стойте!

— И так стоим. Погоди, в штаны гадить. Сейчас поменяем у тебя товар на одежонку, еще чего прикупим. Добра у нас на все хватит.

Теперь торговец рисковал впасть в другой вид транса. Он лихорадочно перебегал взглядом с одного, выложенного предмета, на другой, потом на пришедших, потом на свои запасы — прикидывал, хватит ли товара.

— И чего же вы хотите? — осторожно поинтересовался он у Сергея, но если рассчитывал нарваться на дурошлепа, сильно ошибался. Углов придвинул к себе основную массу барахла, оставив перед торгашом только туесок с медом.

— Доставай весы. На граммы будем вешать.

И тут Илья опять поразился, происшедшей с продавцом перемене. Азарт разом схлынул с вислых щек. Даже жирно блескучий носик потускнел. Он весь как-то съежился, промямлил:

— Откуда ж вы взялись? Никак с Земли…

— Ага, оттудова. Каторга называется, или отряды, по-здешнему.

— Неа. Может, вы там и были, только не стражниками. Неа, — протянул с ужасом, — Беглые. Вы беглые!

— Давай тогда ори, собирай народ, — угрожающе навис над прилавком Сергей. — Но учти, только вякнешь, тут же словишь вершок стали под ребро.

В подтверждение своей угрозы, он достал короткий нож.

— Не поверят мне, — вдруг сокрушенно заявил хозяин лавки. — Только добро растащат. Лучше я вам за ваше барахло все обскажу, одежку дам, какую захотите, и припасов. А вы пойдете себе в город, да и затеряетесь. Говорят, под стеной есть ход. Или околич… Нет. Там Сытый Туман. Там не пройти. Даже с железом не прорветесь.

Сергей между делом спрятал нож, и начал щупать, разложенные на прилавке манатки.

— Обжулить хочешь, — веско отозвался он на тираду хозяина лавки. — Ведь обманешь обязательно.

— А как не обмануть? В Джудекке без этого не проживешь. Вот не обману я тебя — утром либо кирпич на голову с чистого неба свалится, либо от Старца за просто так явятся и на спрос потянут. Значит, я про вас там должен все выложить и весь товар ему передать.

— Со Старцем, значит, честным хочешь остаться, а нас можно кинуть?

— Ну, совсем дикие! — сокрушился торговец. Однако, против ожидания, не забился под прилавок, наоборот, вышел, принес от стены скамью:

— Садитесь, чего стоять-то. Разговор, смотрю, длинный будет.

— Некогда нам. Скоро рассвет.

— Успеете. Я вам укажу, куда спрятаться до следующей ночи. А к послезавтрему тут опять все поменяется. Никто вас не найдет. Разве, имя выкрикнут. Да кто ж ваши прозвища знает? Или знают? Если так, то — беда. Однако сидеть посреди площади и ждать, когда стража за вами прибежит, вы все равно не будете. Если фарт откроется, утечете в город.

— Любезный, — откуда только выскочил анахронизм. — Давай по порядку. Что за фарт? — вступил в разговор Илья.

— Это, когда желания начинают сполняться. Захочешь, вода в вино превратится; захочешь, конкурент прямо у тебя на глазах сдохнет. Как фарт подоспеет, так и Старец тебе не помеха.

— А вот…насчет…Как бы сказать, — Илья и сам не мог точно сформулировать вопрос. Нечто, в предыдущей речи торгаша, его сильно смутило, — соврать, предать, гадость сделать… оно тут обязательно?

— Можно что-нибудь одно, — просто ответил хозяин лавки.

— Не понятно. Объясни.

— Ну, допустим, живет человек с каким-никаким фартом. Мы большой фарт не берем — малый — когда жить дают: стража за тобой не гоняется, соседи отравой не потчуют, торговлишка идет себе. Тихо сидишь, в общем. Но если от канона отойти, враз твой фарт малый и оборвется. Мне вот каждого, почитай, обсчитывать приходится. В торговом деле оно не трудно. На малую толику обманул — очередь отвел — живи дальше спокойно. За большой фарт, и плата повыше станет.

Торговец сидел, по-бабьи перебирая, край, заскорузлого от грязи, фартука и нет-нет да косился на дверь. Но оттуда никто не набегал, клиентов перебить не пытался.

Все просто: в Аду не прожить без греха. Хочешь дышать, греши. Ерунда! Понятие греха неоднозначно у разных народов, тем более, в разных временных слоях. Для дяди из каменного века зарезать соседа, который у него помаленьку ворует и на его жену глаз косит — прямая заслуга. Для современника Ильи — преступление. Хотя, по сути оно, что в замшелые времена, что в нынешние — одно прямое паскудство. Зато безоговорочно и абсолютно понятно: Руслику здесь и дня не протянуть. Значит, надо выбираться, идти за морскую стену, искать пресловутую черепаху. Можно подумать, она на отмели сидит и их дожидается.

Илья поднялся, Сергей остановил:

— Куда наладился? Торговаться будем. Глядишь, и мы доброго хозяина на маленько разведем. Нам лишний грех запишут, под ним и переконтуемся.

Далее последовал торг: с уговорами, разновесками, пересчетом, руганью матом и хватанием за грудки. Угомонились, только когда за дверью забрезжило. Умаявшийся хозяин, стоял на своем: за тугой пакет коры давал три папирных хитона, чеканные пояса, сумки на пояс — у каждого уважающего себя жителя Джудекки такая есть — одни сандалии, одни глухие, но легкие полусапожки. Отдать за ту же цену почти новые адидасы он наотрез отказался, мотивируя тем, что вещ случайная, особо ценная. Неровен час, по ней начнут хозяина искать. Объяснение звучало, по меньшей мере, нелогично. Но Илья списал сии несуразности на счет здешних нравов.

В предложенном ассортименте, Сергея далеко не все устраивало. Например, он категорически отказался одеваться в широкий хитон из благородного папира. Илья с ним согласился. Штаны в сочетании с хитоном выглядели сугубым декадансом, а без штанов Углов на улицу не выйдет.

— Не пойдет, хозяин. Ищи портки.

— Не носют тут.

— Да на кого я буду в твоей рубахе похож?!

— На дворцового ключника, а как морду отворотишь от света — вообще, одно лицо.

— Штаны давай!

И опять — чуть ни за грудки. Лавочник, устав ругаться, плюнул, пошел в подсобку, покопался и вынес таки Углову требуемое. Но предупредил, что цена повышается вдвое.

— Ты мне еще впарь, что чай у вас не в ходу, и что пакета тебе на новый магазин не хватит, — рыкнул Сергей.

— Я другое скажу: завтра, много послезавтра сидеть тебе в яме под дворцом. Ты ж меченый. Хуже — прятаться не станешь. Одежонка ему наша не глянется! Штаны ему подавай! А в штанах, между прочим, трое, не то четверо всего гуляют. Как раз те, кого простые люди за версту обходят. Когда Алмазов однова по нашей улочке гулял, не поверишь, страх впереди него летел. Двери сами захлопывались.

— Гляди-ка, — задумчиво бормотал Серегй, примеряя штаны. — А на вид — лох лохом.

— Шепчутся, он у Старца скоро всю власть заберет, и сам править станет.

— К добру или к худу? — спросил Илья старым ночным заговором.

— Ой, не знаю! Может — ничего, а может, поселок кровью зальется как в былые времена. Прежний-то правитель половину жителей вырезал. От рока одна отмазка была — кровь. Не прольешь, фарт уйдет. А без фарта ты тут чихнуть не успеешь — уже покойник.

За разговором, за примеркой Илья краем глаз заметил, как словоохотливый хозяин стянул под прилавок кусок мягкого папира. Увидел и не стал придавать значения. Не исключено, тот прав: манатки, что так трудно добирались за стену от самого плато, никому из них завтра уже не понадобятся.

Но тут же нечто встало отрыжкой поперек пищевода. Как так?! У, рожа красная!

Илья шагнул к прилавку и без предупреждения вмазал по гладкой торгово-обменной харе. Тот в последний момент успел пригнуться. Удар пришелся вскользь. Злость тут же откатила. Илья с удивлением, и как бы, со стороны посмотрел на себя и своего визави. Тот прекрасно понял, в чем дело, но сознаваться — дураков нет. Заорал:

— Разбойник, щас стражу кликну! Щас соседей позову. Шас… — еще бормотнул и успокоился. Все — путем. Так и должно быть. Илья выхватил глазом неподвижную фигуру Руслика у стены. Так выглядит безнадежно больной или смертельно уставший человек, которого поставили вертикально и безжалостно фиксировали к этой вертикали, чтобы умирал стоя.

Кое-как переоделись, напялили хитон на неподвижного Руслана, обвязались поясами. Торг пошел на съестное. Опустевший, было, мешок Сергея вновь наполнился, отяжелел. Напоследок Углов ткнул пальцем в колбасный крендель, масляно поблескивающий на стене.

— Давай для полного счета вон ту каральку и — конец.

— Что?! — густые, пшеничные брови хозяина встали снопиком. — Зачем тебе?!

— Жрать хочу, — исчерпывающе пояснил Углов.

— Это?!

— Она что, бумажная?

— Я ж забыл, что вы дикие.

— Диким западло копченую колбасу есть?

Вместо ответа хозяин заведения поднырнул под прилавок, и схватил в руки било.

— Ты, мужик, дерганый какой-то, — Углов сам дернулся. Сейчас только шума не хватало: квартал просыпается, самое время сдать государственных преступников соседям, а там и власти подоспеют. — Ты не сикоти. Не хочешь колбасу отдавать, так и скажи. Может, мы за нее тебе еще товару сменям.

— Голову вы мне за нее отрежете. Вот что.

— Отравленная? — полупошутил Илья.

— Не надо вам ее, — голосок у хозяина поплыл. Того и гляди расхлюпается мужик.

— Эй, — позвал его Углов. — Вылазь. Рассказывай. Теперь точно не отступлюсь.

— Еще как отступисси. Бежать отседова будешь. Ты уж беги себе. Только меня не трогай.

— Т-а-ак, — протянул Углов. — Из чего, говоришь, колбаска твоя сварена?

Илье одновременно сделалось смешно и зябко. Смешно потому, что хозяин лавки совсем втянул голову в плечи и стал похож на испуганного Виннипуха. Зябко — от вороха домыслов. А когда тот, наконец, отозвался, смех испартлся, остался, гуляющий по спине холодок.

— Старец свою последнюю подругу так приговорил. Чтобы на всех хватило, и в землю ушла без остатка.

— А ты, значит, оптом взял, теперь продаешь? — Не зря мужик трусил. Углов весь закомковался и побурел лицом.

— Приказ вышел. По всем перекресткам читали. Куды деваться? Пошел, получил для реализации.

— И много продал? — Сергей навис над прилавком.

— Одну каральку. Ферт в хитоне купил, да прямо за порогом и съел. Видно было.

Расправы, которой так опасался хозяин, не последовало. Сергей откачнулся от прилавка, чуток задержался и будто личину сменил, опять стал спокоен и расслаблен. Только багровость прикипела к скулам.

— Врешь, не врешь, как проверить? Живи. Что человечинкой торгуешь, похоже, не твоя вина. Но смотри, если узнаю, что колбаска твоего собственного изобретения, я тебя найду. И не надейся, что мне удачи в вашем гадюшнике не будет. Я — фартовый.

И — остальным:

— Пошли!

Только на улице Илья сообразил, что за потрясением забыли спросить о местах, где можно, схорониться. Возвращаться было поздно. Не пошел бы обратно только по тому, что на стенке сияет бочком красно-копченая каралька, бывшая некогда подругой местного царька.

Сергей уверенно топал впереди, за ним тянулся Руслан, между прочим, прекрасно выглядевший в своем коротком хитоне. Илья в длинной тоге завершал шествие. Заплечные мешки несколько умаляли внешнее достоинство. Но не бросишь ведь.

За поворотом они попали в тупик. Нехорошо помянув рогатого, который настроил тут лабиринтов, Сергей повернул налево, но там где только прошли уже загибалась другая улочка. Оставалось, двигаться наугад.

За очередным поворотом, привалясь к стене, сидела женщина. Худое тело едва прикрывал драный, в красных пятнах хитон. Голое бедро исцарапано, патлатая голова свешивалась на грудь. Лица не разобрать. Руки сверху донизу покрывала татуировка и… тонкие золотые браслеты.

Сергей, крякнув от неожиданности, остановился. Еще бы шаг и налетел на даму. Та подняла глаза. На людей уаставились выпуклые, черные козьи гляделки. Лицо узкое, длинноватое, не лишенное, впрочем, приятности. Только сильно пьяное и грязное.

— Стр-а-ж-а, — она произнесла слово нараспев, так не повторишь. Каждая буква стоит отдельно. И понятно: говорящий к концу забыл, с чего начал.

— Стра… — то ли звала на помощь, то ли пыталась определить профессиональную принадлежность, окруживших ее мужчин.

— Ага, они самые, — Сергей присел рядом с женщиной на корточки. — Видишь, из похода воротились. Дела сдали, гуляем. Хочешь, тебя в свою компанию возьмем? Покажи, где живешь. Мы тебя до дома проводим. Тебя как зовут-то?

— Ха-ха-ха! — за каждым вздохом-взвизгом шла приличная пауза. Дама подняла кверху тонкий с оточенным ногтем палец, и покачал им прямо у носа г-на Углова:

— Имя тебе… больше ничего?! Ко мне хочешь? П-шли.

Вставала она долго. Сергей подхватил, желая помочь, но дама внезапно завизжала:

— Стража!!!

Сергей отпустил. Мадам стукнулась о мостовую худым задом, но вместо ругани пробормотала:

— Так то лучше.

Далее пошло переворачивание на живот, подтягивание коленей к локтям, наконец, сама коленнолоктевая поза с покачиванием корпусом, и отдельным вилянием задом. Под хитоном у дамы была только грязная кожа. Но оно не возбудило и не настроило. Так и стояли полукругом, ждали, пока она водвориться на две конечности.

И ведь поднялась! Есть, оказывается, женщины не только в русских селениях, но и в совсем даже адских. Встала! Покачалась, обдала компанию мужчин презрительным, мутным взглядом; процедила нечто вроде: «Козлы», и — по стеночке, по стеночке зазмеилась в переулок.

Опять лабиринт! В последовательности попаданий в запутанные и сверхзапутанные строения прослеживалась некая закономерность. Пожалуй, только на плато все было линейно. В остальных регионах (частях, пунктах, закутках) Дит тяготел к извилистости и запутанности.

Они опять потеряли направление. Вихляющаяся незнакомка, привела их в свой дом. Тот оказался неподалеку, за углом. Но от порога пошли повороты, темные немые переходы, спуски и зигзаги. Вскоре появилось ощущение, что как минимум вышел уже из-за стены и путешествуешь где-нибудь в районе Китайской горки. Но, когда женщина вывалилась в освещенную, просторную залу, за широким без переборок и ставень окном, курчавилась та же чинара, какую видели перед входом. Илья для верности выглянул на улицу. Так и есть: тротуар, дверь, порожек. Какого она их водила по подвалам, если можно было подняться по одной единственной лестнице в двадцать ступенек?

Захотелось вспылить. Больше того, появилось желание, подскочить к пьяной твари и врезать ей как следует, ухватить за грязные патлы и влепить опухшую морду в столешницу.

Опять подвох! Не может он, Илья Николаев сын Донков так думать, не должен так чувствовать. И что, что женщина неприятна, что загадочно-опасна сама, и дом ее не лучше?

Но врезать, все равно, хотелось!

Илья ушел в дальний угол и сел прямо на пол. Больше не на что было. Руслик последовал за ним, сел рядом, привалился к стене. У парня закатывались глаза. Того и гляди, придется искусственное дыхание делать, или сразу стучать известный мотивчик по полу чужого дома.

Одному Углову — хоть бы что! Обошел комнату, в окошко глянул, хмыкнул, гад твердокаменный, и только после тщательного обследования, развалился на деревянном диванчике. Тот походил на садовую скамейку, втетеренную посреди нарядной средневековой площади. Дизайн — лавка, сколоченная пьяным плотником. Зато дамочка плюхнулась в совершенно офигительное кресло с высокой резной спинкой. Патлатая принадлежность для еды и питья уже не свешивалась на грудь, дамочка подобралась и выпрямилась. Ни страха, ни закономерного удивления. Наоборот, Илья уловил в ее взгляде прямо-таки торжество. Хуже — торжествующее презрение. Иди, пойми, от чего мадам так завелась? Радуется, что трех производителей заполучила, или, наоборот, что столько мяса собралось в одном месте? Глядишь, завтра в лавке за углом колбасы прибавится. Хозяин новые ценники развесит: «Копченая подруга» — товар известный в рекламе не нуждающийся. А вот у нас — жирная полукопченая, по вкусу напоминает конину; а вот — сухая тверда. Есть нежная вареная. Вкус — ангельский.

Накручивая жутковатые гастрономические фантазии, Илья вспомнил, как незадолго до проявления, зашел в случайный магазин и на, заваленной красивыми упаковками витрине, прочел: «Грудинка копченая. Галина». Ей Богу! Так и было написано. С тем и ушел. Покупать в таком магазине уже ничего не хотелось.

На всякий случай, скорее по привычке, нежели ожидая реальной подляны, Донкович мысленно измерил расстояние до окна. Если что — высигнет, лететь невысоко. Вот только Руслик… как прислонился к стене, глаза закрыл, так больше и не шевелился. Илья тихо потыкал в него пальцем. Тот слабо застонал. Ладно. Живой.

Молчаливое разглядывание на середине зала несколько затянулось. Утвердившись в своем углу, Илья посмотрел в ту сторону, и насторожился. Пьяная шмара преобразилась. Перед ними восседала, по крайней мере, матрона, мало ни королева. Это ничего, что ее надысь попользовали всем гарнизоном местные гладиаторы, — у них были школы, а не гарнизоны, но — не важно, — потом вываляли в грязи, надавали пинков и бросили на улице. Она достаточно быстро пришла и смотрела на них, как на рабов. А когда заговорила, перспектива, сигать в окошко, стала вполне реальной.

— Что пялишься, урод? — Сергей молчал, только весь подобрался. Для него перемена, произошедшая в тетке, тоже не осталась незамеченой. — Думаешь, не знаю, кто ты? Думаешь, вы тут всех провели? Явились, просочились через запоры, шляетесь по городу. Вам это так не пройдет!

— Успокойся. Мы люди мирные, никого не трогаем, а гуляем исключительно для моциона. Нам бы — к морю, воздухом подышать. Видишь, мальчик у нас приболел? Ему морские ванны желательны.

— По вашему выродку котел плачет. Меня не проведешь! Я его еще на улице узнала. Только зачем нормальным людям якшаться с нелюдями? А? Отвечай, или пойдешь в котел вместе с ним.

— Не твое дело! 3аткнись, прошмандовка! — Сергей вспылил. Женщина, может, и поверила в искренность его порыва, а вот Илья — нет. Не стал бы многомудрый, ушлый, бывший… просто так пылить. Задумал что-то. И ему, то есть Илье, надобно быти начеку. Если что — прийти на помощь. Только, похоже, с гневной блядью Сергей и сам справится.

А та, между прочим, ни капли не обиделась. Наоборот, вся расплылась и даже на спинку кресла откинулась расслабленно — беседу продолжать:

— А ты ничего — крепкий и злой. Я люблю сильных. Так и быть, котел подождет. Останешься при мне. Но эту привилегию надо заработать. Сейчас ты и твой товарищ подержите выродка, а я сделаю из него мужчину. Говорят, для них такое — хуже котла. За то, ты останешься жив, и даже Гаслан ничего тебе не сделает.

— Больше ниче не нада?!

— Будешь вторым, а там — посмотрим. Я сегодня устала.

— Так иди спать. Отдыхай.

— Ты не понял! Мои приказы не обсуждаются. Их выполняют. Иначе…

Звук родился сам собой. Зазвенело наподобие комариного писка. Потом звучание стало нарастать, пока не перешло в надсадный вой и, наконец, нестерпимый визг, на пределе восприятия.

Женщина побелела, закрыла глаза. Сергея сложило пополам, и вывернуло желчным комком. Илья даже бороться с дурнотой не стал, как сидел, так и рухнул на пол, но тут же подскочил. Звук, внезапно, остро болезненно оборвался. Вовне уже замолчало, а внутри еще вибрировало — рвались на мелкие клочки аксоны. Он на время оглох. Сергей что-то кричал, широко разевая рот. А жуткая баба валялась рядом со своим креслом. По плитам пола расползлось кровавое пятно. Илья не сразу даже понял, что садовой скамейки больше нет в живых. Мебель почила на мелкие кусочки после того, как Углов приложил ею хозяйку.

Сквозь ватную пелену прорвалось:

— Уходим! Хватай Руслика, и — в окно!

Самое время сматываться. Со всех сторон, даже с потолка бухали торопливые, тяжелые шаги. Казалось, топает целая рота.

Руслан успел очухаться. Он первым кинулся к окошку, но и первым отшатнулся. Илья — за ним. Внизу, на глубине этажей эдак шести-семи едва прослеживалась улочка, зеленела пыльной кроной чинара.

Клятое пространство! Оно тут менялось само по себе и когда ему того хотелось, совершенно не сообразуясь с человеческими привычками.

Углов заглядывать за подоконник не стал, высигнул, только ноги в воздухе мелькнули.

— Прыгайте быстрее. Тут всего-то метра полтора, — донеслось снизу.

В залу уже вбегали. Думать было некогда. Первым выбросился в окно Руслик. За ним последовал Илья. Неудобно приземлившись, он подвернул руку. Ошпарило болью, но та же боль заставила вскочить и кинуться за Угловым в первый попавший переулок.

Ух, как они бежали! Дома, деревья, редкие прохожие мелькали и смазывались. Уже и дыхание клокотало на пределе, а Углов все гнал вперед. Руслик, слава Богу, только вот помирал, а уже мчался наравне с Ильей. Откуда прыть взялась.

Бег кончился внезапно: они влетели в тупик и ткнулись в глухую стену. Стоять, даже сидеть сил не было. Все трое просто свалились под стеной, в тени, и захрипели, закашляли.

Мешки остались на месте преступления. Пьяная шмара на их беду оказалась совсем не простой. Откуда у грязной шлюхи возьмется столько стражи? Ворвавшиеся в покои мордовороты, больше всего походили на гвардию. Все как на подбор рослые, тяжелые, в белых коротких хитонах, с тесаками на поясах. Как же хорошо, что для данной местности метательное и иное оружие дальнего боя не годилось. Иначе, лежать бы им сейчас рядком у подоконника в проклятом доме.

— Все целы, не побились? — спросил Сергей.

— Я руку подвернул. Руслик, ты как?

— Нормально.

— Слышите хорошо? — продолжал допытываться Углов.

— Так себе.

— И я, как сквозь подушку. Чем она нас?

— Специальная… — Руслан замешкался, не умея объяснить.

— Машина? Приспособление? Да черт с ним. Для чего она нужна-то? Людей пугать или Дуру гонять от решетки?

— Для призыва черепахи.

— Не далековато ли от моря?

— Манок можно перенести с берега.

— А и хрен с ним! Живы до сих пор, и ладно. Мешков жаль. Даже пожрать не успели. Есть хочется, спасу нет.

— Плохо, — невпопад, отозвался Руслан. На памяти Илии мальчик впервые заикнулся о еде. Но Руслик, как оказалось, говорил о другом:

— Плохо, что они умеют пользоваться манком.

— Почему? — насторожился Сергей.

— Если правильно позвать — любой отзовется. Не справится никто. Даже глухой… Даже мертвый. Помнишь, в сельве…

— Призывают как?

— По имени, — просто ответил парень.

— А ведь нам кранты, — констатировал Сергей, немного подумав. Надо уходить в город. За стеной, думаю, нас не достанут.

— Надо, — согласились с ним, без всякой, впрочем, надежды на успех. Сюда они попали совершенно случайно. Выходов не знают. Но сидеть и ждать… Нет!

— Встали! — скомандовал Углов и первый зашевелился. Получилось не сразу. Пока корячился, поднимаясь из пыли, окончательно извозил белые штаны. Кроссовки уже покрылись толстой коркой грязи. Рубашка на локтях порвалась. На груди расползлось зеленоватое пятно.

Илья начал подниматься вослед, и тут понял, от чего Сергей так кряхтел. Тело не слушалось. Организм сопротивлялся на грани с полным отключением. Если бы ни Руслан, Илья бы улегся обратно в пыль.

Они ковыляли вдоль стены, переходя из одного тупичка в другой. Такое впечатление: все дома отвернулись. То стояли все передом. Раз — и уже все — задом. Ни двери, ни подвальчика — забиться, отлежаться, сховаться. Так и ковыляли сквозь налезающую дурноту, поворачивали, опять забредали в тупики.

Одно хорошо — деревянная задубелось в мышцах прошла, стало легче двигаться. Остановившись в одном из переулков, Сергей задрал голову. По солнцу хотел сориентироваться? Забыл, что вблизи моря солнце сидит за толстым слоем сплошной дымки? Илья и Руслик тоже встали, подивиться на безгласный небосвод.

— Руслан, — вдруг строго обратился к парню Сергей, — когда нас позовут, когда мы пойдем на манок, за нами не ходи. Выбирайся в город. Дальше — как-нибудь. Главное — добраться до сельвы. За стеной твои силы вернуться. Там им тебя не взять. За нам не ходи! Слышишь?

— Его тоже позовут, — безнадежно вставил Илья.

— Они его имени не знают. Наши с тобой известны, а его — шиш. Никто не знает, как парня зовут. Русланом тебя нарек осетин, который в горах нашел?

— Да. Но…

ШРАМ!!! Шра… Шра… Шра-м-м!

Донков!!! Донко… Донко-в-в!

Шея Углова вывернулась так, что затрещали позвонки. Он сопротивлялся: лицо побагровело, на лбу вздулись вены. Илью развернуло. И он заскользил. Движение происходило само по себе, без приложения сил. Сергей, как ни упирался, тоже пошел. И никакой возможности сопротивляться! Их спеленало звуком и потащило.

Углов опять оказался прав…

— ДИТ!!! Дит…Дит…Дит-т-т!

Руслан двигался с закрытыми глазами. Ноги шли сами. Даже колени не сгибались. На свои Илья не смотрел, не чувствовал, не хотел ничего чувствовать.

Площадь, та, что перед морской стеной, оказалась за ближайшим поворотом. Так долго блуждали, и — вот оно. Людей на ней толпилось не в пример больше нежели в переулках. Как сквозь глицерин, искаженно-отчетливо, проступили лица. Отдельно, рядком, даже двумя, с обеих сторон стояли мордовороты, которые спешили на помощь своей хозяйке, да не поспели. Отдельно вылепился и проплыл рядом вчерашний лидер под ручку в козлоногом. У сатира отвисла губа. Илья разглядел тонкую нить слюны, свисающую на подбородок. У самой стены стояли двое. Они вчера крикнули их рабами и велели убираться.

Сил обернуться, посмотреть, что с Русланом не было. Илья скоро перестал о нем думать. В голове поместилось только собственное имя, разбухавшее по мере приближения к морской стене.

Потом перед ними растворились монументальные ворота и трое вошли в портал. Лязганье и грохот, запираемой двери, слились с последним аккордом призыва. Люди на миг остановились, а потом рухнули на плиты.

Глава 7

— Мать ее ети! — первое, что услышал Илья, придя в сознание. Сергей как всегда очухался первым. — Да сколько ж меня тут будут таскать!? Чуть что, сразу по башке и волокут. Илюха! Руслика толкни, он, что, заснул?

Но толкать Руслана было бесполезно. К тому же из темноты прилетел хлесткий удар, вскользь по плечу. Били не разбирая, лишь бы острастить.

— Эй, кто тут? — спросил Сергей, пока Илья поднимал ушибленную голову с пола.

— Молчать! Не разговаривать! Владыка придет, тогда наговоритесь. Наперегонки.

Они полежали в неудобных позах еще некоторое время.

Постепенно к Илье вернулось сумеречное зрение. Так, после короткого обморока, не сразу начинаешь ощущать запахи. Сначала — ничего, потом — предвестники, и только через некоторое время возвращается обоняние.

Вокруг них происходило тихое копошение, туда сюда неслышно перемещались темные фигуры. Готовится спектакль, долженствующий вогнать преступников в последний смертельный ужас? И так, вроде, настроение не самое лучшее. А с другой стороны — понятно и извинительно: надо же хозяевам как-то развлекаться. Праздник позади, а тут — дармовое представление.

Пространство осветилось мгновенно и ярко, до рези в глазах. Сразу потекли слезы. Илья кинулся их вытирать, за что тут же получил по затылку. На слезную пелену наложились разноцветные круги. Но даже когда они уплыли, он еще некоторое время ничего не видел. Зато услышал: им приказали подняться. Голос, хоть и не черепаший манок, но таков, что от него хочется, или как можно дальше убраться, или, наоборот, выполнить все, что прикажет.

Илья не смог самостоятельно подняться: извивался как червяк, собирая руками мелкую пыль. Со стороны трона послышались смешки. Илья старался, пока ни вздернула мощная лапа. Углов, как всегда, первый справился и, в непонятной своей заботе о ближнем, пришел на помощь.

Их обоих тут же ожгли кнутом. Перепоясали. Слезы опять потекли. Илья уже не пытался их вытирать. Стоял и смаргивал в надежде, что сами кончатся.

Из смазанного марева сначала вычленились ближнее: три охранника, которые не догнали в доме матроны. Все с плетками, какими впору, упряжку погонять. Лица довольные, довольные. Ближний примеривался, пустить свою плеть в дело, но косился в сторону трона. Оттуда команды пока не поступало, однако, рука уже отведена. Илья видел только эту руку, но команды бить, так и не последовало. Рука начала опускаться. Илья глянул вперед. Там клубились те же лица, что и на площади. К ним еще примкнул господин в отглаженных белых брючатах, рубашечка на пуговках. Лицо сытое, гладкое. Оливковая кожа, мясистый нос с толстыми крыльями. Г-н Алмазов смотрел серьезно и заинтересовано. Душевно, можно сказать, смотрел. Ни дать, ни взять — заседатель товарищеского суда. Сейчас из «парткома», что за спиной, придет отмашка, и пойдет судить.

Илья быстро покрутил головой. Сергей стоял — ноги раскорякой. Подошвы кроссовок вцепились в плиты пола. Попробуй его свернуть — камень раскрошит. Врос! Руслан лежал. Так и не пришел в себя. Может, оно и к лучшему, подумал Илья. Парню отсюда одна дорога — в котел. Пусть хоть не почувствует того ужаса, что уже накатывает на него самого. Каково оно, вариться живьем? Скоро узнаешь, пискнуло внутри, главный повар уже половник в руки взял.

И вот тут то Илью настигло новое потрясение, да такое, что чуть не брыкнулся рядом с Русликом.

На Главном Месте, на Троне, в белых одеждах в тиаре на жидких, пегих волосенках восседал…

* * *

С кем Илья тогда зашел в магазин? Со второй женой или с третьей? Забыл. Она сразу вникла в ближайший прилавок. Магазин был из дорогих, только что народившихся бутиков, позже оказавшихся пародией на роскошные храмы красивой жизни. Пестрота такая, что сразу понятно: вся «франция», которая пялится со стен, имеет китайское происхождение, и только самая дорогая — турецкое. Но жене сие объяснять было бесполезно — ухнула в оборки с рюшами. Кто-то фамильярно дернул Илью за рукав. Он недовольно оглянулся, и не сразу узнал дальнего родственника, троюродного, что ли, братца. Их матери были какими-то сестрами.

Суффикс «юрод» всегда вгонял Донковича в некоторое беспокойство, заставляя чувствовать себя, обязанным людям зачастую просто неприятным. С такими бы не встречаться вообще, обходить их третьей дорогой. Но — родственник! И будь добр, окажи воспитание. Мать на сетования Ильи по этому поводу пеняла: нельзя отворачиваться от близких. А какие они ему близкие? Тот же Колька. За всю жизнь они виделись считанные разы.

Тем более странно, что «юрод» по-свойски ухмылялся.

— Отовариваешься? Мой брат тоже в таких магазинах все покупает. У него, знаешь, какая зарплата?

Илья вежливо пожал плечами.

— Пять тысяч! (в то время — действительно не малые деньги) А у тебя?

Не хватало только обсуждать с «юродом» свои обстоятельства. Илья промолчал. На что Колька пустился в пространные рассуждения о заработках, которые на него буквально сыплются. Перед Донковичем стоял Крез в обтрепанных понизу брюках и заношенной болоньевой куртяшке. Пришлось спешно изображать помощь супруге, лишь бы это ничтожество отвязалось.

Среди детских воспоминаний затесалось очень неприятное, связанное с совместным пребыванием на даче. Колька, будучи двумя годами старше Ильи, взялся верховодить в компании ребятишек. Сначала он им рассказал, какой он крутой, потом напугал малышей до плача жуткой историей. Дальше он зачем-то полез в штаны. С ними еще была девочка. Ее Колька заставил снять трусы и начал щупать. Илья тогда его толкнул, и увел покрасневшую, озирающуюся девчушку. Матери он ничего не сказал и долго потом избывал чувство душевного, детского дискомфорта. Уже в нормальном мужском возрасте, изредка встречая Кольку, он всегда с гадливостью нормального мужика вспоминал тот случай.

А Николай Серафимович между тем вырос в чистого, без подмеса неудачника с кое-каким гуманитарным образованием и непомерными амбициями. Притязаний и претензий с годами у него становилось все больше и больше.

Лет пять, как он пропал? Нет, четыре. То есть, до моего проявления…

Оба!

Не смерти! Что бы мы там между собой не перетирали, каждый в душе либо был уверен, либо сомневался и сильно сомневался, что ДОМА не помер по настоящему, что просто исчез. А разгадочка — вот она — братец скольки-то-там-юродный!

Илья невольно шатнулся в сторону трона; получил острастку кнутом, но, считай, не заметил. Только не отмахнулся — чего, мол, пристали. К нему придвинулись двое и зажали — не вздохнуть.

Сидящий на троне родственник, его тоже узнал, подался вперед, ожил, завозился, но паче чаяния обратился не к Илье, а к Гаслану:

— Что же ты меня так надул? А? Что ж ты мне сразу не сказал, кого надыбал? Ух, Гасланчик, тебе это так не пройдет. Расстроил ты меня. Ведь могло статься, что сдох бы мой кровный родич в лесу. Котел по тебе, Алмазов, плачет.

Вальяжный придворный находился рядом, в непосредственной близости от трона, и по тому, Илья во всех подробностях разглядел преформцию его гладенького оливкового лица. Мордочка сморщилась до размеров кулака. Он попятился, но его тут же прихватили с обеих сторон. А Гаслан, не будь дурак, повис в рученьках у стражи да ножками пару раз в воздухе лягнул. Хватка чуть ослабла, тогда опальный царедворец бухнулся-провис на колени:

— Я докладывал, Владыка! Говорил! Ты изволил, отдать приказ выпустить их из слободы. Я только подчинялся. Прости, если недопонял, недослышал. Мы все только несовершенные отражения твоего гения. Мы только жалкие глупые рабы. Брось меня в котел. Я хоть так послужу тебе. Пусть моим кратким светом озарится твоя жизнь. Я буду счастлив. Бросьте меня!

Голос г-на Алмазова к концу тирады окреп. Стража ослабила хватку.

— Прикажи, Владыка, и я сам взойду на эшафот к вящей славе твоей. Прикажи…

— Прикажу… чуть погодя. А сейчас ты мне ответишь, почему такой заметный проявленец ускользнул от моего внимания? Для себя старался или для своей Арзиты?

— Не думал, не умышлял. Она подтвердит. Спроси ее, Владыка.

— Что скажешь, лапа?

Худая невысокая женщина выдвинулась вперед, вышла и встала на середину. Хитрый прищур обежал сначала толпу своих, потом пленников. На Гаслана она, считай, и не смотрела, так, мазнула, походя.

— Ну, лапа, ответствуй своему Владыке, что вы с Гасланчиком удумали? Зачем от меня специалиста скрывали?

— Я? Скрывать? — Губы женщины сложились в невинно-недоуменную улыбку. — Алмазов мне толком ничего не говорил. Сулился подарок сделать к празднику. Обещал девочку-змею. А что, почему — я не спрашивала. У нашего Гаслана, известно: никакой фантазии. Ни удовольствия от его подарков ни развлечения. Если бы я предполагала, что он действительно нашел человека, который может делать живых уродов, первая бы к тебе прибежала. Гаслан только все испортит. Ты, Владыка — другое дело.

— Ей — верю! — Колька пафосно простер вверх хрящеватый палец. Даже в Аду не вывелось вечное табачное пятно на фаланге. — А тебе, Гаслаша — нет! Просил котел — получи. Только сперва посиди в яме. Да не один! Одному тебе там скучно будет. Стража! Нукеры, гоплиты и ландскнехты, отведите всех в подвал под башней. Руки связать. Ноги оставьте развязанными, не на руках же их тащить. Гаслана не связывать! Ты мне, мил дружок, для другого надобен. Если сумеешь двоим из них перегрызть горло, так и быть, отпущу. Живи в слободе, питайся моим рисом. Не сможешь — разговор короткий — котел. Но родственничка моего чернявого, уж пожалуйста, не трогай. Начинай с нелюдя. Ему так и так — один конец. Можешь начать и с урода. Ты мне, Шрам, достаточно крови попортил. В котел, все равно, какого кидать живого или мертвого. А ты, Илюша, готовься. Тебе особая судьба предстоит. Страшная! Но если на меня работать станешь, с выдумкой, с настроением, тогда поживешь еще чуть.

— Какая работа? — Илья спросил, лишь бы подать голос. Вроде, вот он я, и не боюсь нисколько.

— Доктор наш преставился. Пожил маленько и перекинулся. Всего-то один раз у него получилось к человеку козлиную задницу пришить. Остальные умерли. Невинные жертвы эксперимента, можно сказать. Я, если хочешь знать, исправляю ошибку здешней природы. Ад должен быть населен монстрами! И я его населю, с твоей помощью. Не договоримся — пеняй на себя. Я тебе ничего не забуду. Вместе вспомним, как за дурака меня держал, как руку брезговал подать. Жил припеваючи, как сыр с масле катался… я тебе все припомню! Увести!

* * *

Сыро. Не жарко. Руки за спиной онемели. Если родственник собирается его использовать как хирурга, ни хрена, однако, не получит. Еще немного и ручки — того, отпадут сами.

Сергей сидел в неудобной позе, нога подогнута. Руки тоже связаны за спиной, но он сжимал и разжимал кулаки. Лицо кривилось. Руслан ожил, хлопал глазами. Вся торжественная часть прошла мимо него. С одной стороны: слава Богу. С другой — не знает ведь, что его первой жертвой г-ну Алмазову назначили. Отбиваться он не станет. Руслик и насилие несовместимы даже в последнем круге Ада.

Сам г-н Алмазов покоился в уголке.

А хрена бы он лежал так спокойно и мирно. Как же! Это родная, земная кроссовка г-на Углова его туда наладила.

Только Гаслана бросили в подвал, он тут же кинулся на Руслика. Сергей только того и ждал. А родственничек оказался не только свиреп, но и хитер. Подлец, одним словом. Ноги не велел связывать… да Сергей Гасланчика этими ногами так уделает, тот забудет не только, как кидаться на живых людей, но и как писать. Некоторый дискомфорт в этом плане ему уже сейчас обеспечен. Жаль, тут у них все быстро зарастает. Г-н Алмазов уже не воет, не хватается за штаны. Ноги только подобрал. Надеется отлежаться и привести приказ в исполнение, когда они с Сергеем уснут? Не дождется.

Или мы не дождемся?

На всякий случай Илья переполз ближе к Сергею. Сидели теперь плечо в плечо. За их спинами тихонько шевелился Руслик.

— Попробуй развязать мне веревку зубами, — Сергей говорил шепотом, но дурное эхо подвала тут же донесло его намерение до Гаслана. Тот, оказывается, достаточно оклемался, чтобы повторить свою попытку.

Илья завалился за спину Углова и уже примеривался, как лучше ухватить зубом узел, когда его стряхнули. Не вежливо, конечно, но он простил и еще откатился, чтобы тут же вскочить на ноги и добавить г-ну Алмазову от себя. Жаль, в мягких чеботах хорошего пинка не отвесишь. Пришлось восполнять недостачу жесткости силой. Пальцы на ногах заломило до воя. Илья охнул, но уже в следующую минуту был готов запинать паскудного соседа по камере насмерть. Не понадобилось. Г-н Углов приложил его по голове. Г-н Алмазов лужицей растекся по полу камеры. А г-н Углов еще поддал лежачего под дых.

— Пусть остынет, — двусмысленно прохрипел Сергей. У него под ногами валялась тоненькая жилка. С ней Алмазов и намеревался исполнить урок, заданный Колькой.

Больше пока никто не мешал. Илья, ободрав десна, ослабил таки узел Сергеевых пут. Дальше тот действовал сам: хитро выгибая и протягивая суставы, вынул руки из веревочных тисков, размял, покряхтываая, затряс кистями.

— У, мать ее! Ничего не чувствую. Потерпи маленько, сейчас тебя развяжу.

Илья терпел, хоть терпеть уже было особенно нечего. Кисти онемели. Мука началась, когда веревка упала на пол. Слезы сами побежали из глаз. Он не Сергей! Он — бывший интеллигент, бывший врач, бывший каторжанин, ныне — государственный преступник седьмого круга Ада. И — такое! Чем там грозил родственник? Вот они кары…

— Тебе местный хмырь кто? — Сергей уже развязал Руслика, оттащил Гаслана в угол, а заодно спутал его всеми благоприобретенными веревочками.

— Больно — простонал Илья.

— Врешь, однако, — сволочь все же Углов, Руслику вон сам руки растирает. Ага, и мне бы так, еще: по головке погладить и сопли утереть.

Илья отозвался, как только боль стала терпимой:

— Родственник. Виделись в детстве. Редко. Взрослыми почти не встречались. Он года четыре до моего… исчез.

— Врезал?

— То-то и оно, что — нет. Исчез, испарился. В розыск объявляли. Перед этим умерла его мать. Сразу после похорон его как ветром сдуло. Говорили, будто он мешок с деньгами из-под бабульки вытянул. Лежала матушка на них, и никому невдомек. Он пошарил, нашел, а чтобы старушка не голосила, подушку ей на голову приспособил. Может, врут, а может, нет. Он на глазах у людей исчез, завернул за угол и пропал.

— Ты сам с очевидцем разговаривал или сплетни слушал? — напряженно спросил Углов.

— Сам. Его бывшая жена приехала на похороны. Я так понимаю, она явилась денег с него потрясти. Брательник отродясь нигде по долгу не работал, и заботой о детях себя не обременял. Нина отважилась явиться, напомнить, что алиментов никогда в глаза не видела.

— А он?

— На порог ее не пустил. Квартиру — на ключ, сам — в бега, в прямом смысле. Она его пыталась догнать. Говорит, почти нагнала, шага три не добежала, когда он за угол свернул. Она за ним, а там — никого.

— В подъезд заскочил, или в подвальное окошко.

— Она мне вот с такенными глазами рассказывала, божилась: ничего подобного за поворотом не было. Не куда было ему деваться.

— Какие делаем выводы?

— Вполне определенные: мы не умерли! Понимаешь? Мы не умерли! Мы живые! А значит, всегда останется возможность, не возможность, так хоть надежда, не знаю…

— Вернуться?

— Да!

* * *

Это надо было переварить, пережевать, осмыслить. Но с пониманием, с глубинным осознанием, вернее, вслед за ним, накатило: это их последние минуты. Братец наверху не дремлет, готовит ужасную, изощренную, невиданную казнь для трех бандитов. Посулил, оставить в живых, если Илья согласится сотрудничать? Если и согласится, — а он этого не сделает, — его используют, а потом казнят с еще большей жестокостью. Хуже — родственничек уже тем будет доволен, что сломал таки благополучного, правильного Илью. Ему желательно не просто убить, а предварительно вывалять в грязи, уничтожить все, что осталось человеческого внутри.

Как жаль! Как жаль-то! Вот бы оказаться на Земле, с людьми, которые никогда не были жителями города Дита, не потеряли имена, время и пространство; не потеряли представления о добре и зле.

— Знаешь, как я сюда попал? — Сергей говорил тихо и печально, что натуре его отнюдь свойственно не было.

— Ты никогда не рассказывал.

— В мой город воры съехались на толковище. Такой, знаешь ли, представительный саммит собрался. Считай, со всей ближней Сибири. А меня только-только положенцем определили. Это до короны… Не важно. Или важно, как посмотреть. Накипало нешуточное дело. Кое-кто рамсы попутал. Мне пришлось разводить. Там и выяснилось, да не впрямую, обиняками, что из моего города зауральские, в обход авторитетов, решили отстойник сделать. Пустили партию наркоты немерянную и не проверенную. Им удобно тут рынок держать — город богатый, менты куплены. Мне они через людей передали, мол, не гоношись, братан, тебе отстегнем манехо. Я этих отморозков никогда за людей не держал. А тут смотрю, совсем охренели от бабок. На на сходняке, и вывел их. Меня поддержали. Зауральские побыковали, постреляли и убрались. Все чин-чинарем год прмерно шло. Корону на меня надели. Но я помню, что про меня не забыли. Утром двадцатого июля проснулся, чую: не то. Будто голову обнесло с похмелья. Ни есть, ни пить, ни идти никуда не хочется. А идти надо. Мне накануни стрелку забили. Туда мертвый поползешь.

Пошел. Спускаюсь по лестнице, ступеньки считаю, а перед глазами картинка: выхожу, а из кустов очередь. Не поверишь, так ярко представил, что из подъезда не вышел, выпрыгнул и — в сторону. Там выгородка для мусорных машин. Только за нее прыгнул, прижался и… В общем, именно оттуда, откуда думал, начали из автоматов поливать. Как они меня проворонили?

— Не заметили?

— Заметили. Когда моих парней замочили и джип расстреляли, пауза образовалась. Слышу — бегут. У меня даже ствола с собой не было. Меня тогда здорово менты пасли. С оружием не ходил. Охрана всегда при мне, по всем правилам: с документами.

Стою, слушаю и понимаю, что жить осталось шагов десять, пока эти волки до выгородки добегут. Шаги приближаются, я в стенку вжимаюсь. До того в голове замутилось, стало мерещиться, что она мягкая, и я в нее как в перину ухожу. Но перина глубокая, вроде колодца. С его дна, из глубины уже увидел, как они подбежали. Последнее что помню: хари их удивленные.

Проявился здесь в мраморной лохани. Рядом Мураш топчется. Я на него поглядел, на белое небо, на чинару — или хрен ее знает, как она называется — с пыльными листьями, и впервые в жизни слезу пустил. Лежу, морду в рукав куртки уткнул, и реву как ребенок: что не почувствовал, как в меня пули входят, что и на этой стороне — жизнь. Именно тогда, у лохани, еще в ней лежа, решил — завязываю. В другой жизни будет другая жизнь. Оказалось, от судьбы не уйдешь. Что там, что здесь: конвой, тюрьма, каторга.

— Согласись, здешние несколько отличаются от земных.

— Суть та же. И убивать меня завтра будут по настоящему. Тем более что, как оказалось, я и не умирал — провалился в черную дыру и вылупился с другой стороны. Значит, после завтрашнего убиения может настать последний и окончательный конец. Обидно.

— Тебя, скорее всего, на десерт оставят. Не забывай, я — родственник. Мне первая честь.

— Руслана жаль. Берег — не уберег.

— Я знаю, что такое котел, — не в тему откликнулся парень. — В Смутном Мире, который вы зовете домом, его бы назвали синтезатором. Это агрегат. Он дает тепло, свет, может давать пищу, одежду… Туда надо раз в день доливать морскую воду. Почему здесь его используют для казни?

— Здесь все используют не так, как надо. Жизнь — шиворот навыворот.

— У нас сегодня вечер воспоминаний, — невесело пошутил Сергей. — Руслан, давай, колись, кто ты и откуда. Я тебя никогда не пытал. Видел — не хочешь говорить. Но и так понятно было, что ты — другой. Расскажи. Жить нам осталось всего — ничего. Колись, а то до котла не дотяну, сдохну от любопытства.

— Я - дит.

— Здесь так люди называются? — спросил Илья.

— Нет. Люди — везде люди. Что в Смутном Мире, что у нас. Они живут на островах. Здесь нет больших материков, есть острова. Диты жили только на двух из них. На том, где мы сейчас находимся, и на том, что на другой стороне планеты. Раньше. Сейчас только на дальнем остались. Отсюда пришлось уйти.

— Люди выгнали?

— Сельва. — Руслан замолчал, будто все уже было сказано. Однако Сергей и не думал от него отставать:

— Давай с подробностями. Руслик, что мы теряем?

— Человек, которого ты связал, тоже слушает.

— Это мы — мигом, — Сергей легко поднялся, оторвал от рубашки полоску и свернул из нее два плотных шарика. Мало того, что заткнул Гаслану уши, еще и глаза завязал другой полоской. Стал бы он церемониться! Просто не хотел расстраивать мальчика. Не любит мальчик, когда в его присутствии убивают.

— Когда-то очень давно, много поколений назад диты жили на обоих островах. Люди никогда не враждовали с нами. Наоборот. Дита призывали, если требовалась серьезная помощь. Дит мог вылечить, мог остановить войну, мог призвать дождь, если случалась засуха. Обидеть или убить дита, считалось самым страшным преступлением. Этот остров назывался Дигем, тот — Сав. И на том и на другом острове всегда существовали Ворота, — мальчик произнес это слово так, что сразу стало понятно, о каких именно воротах идет речь. — Диты живут очень долго. Детство длится столько же, сколько жизнь человека. Потом диту, вошедшему в возраст ранней мудрости, предстоит путешествие или квест. Его приводят к Воротам, он проходит через них в Смутный мир. Дит должен в течение двух земных лет жить на вашей планете. Иначе он никогда не постигнет сути члеовеков, не поймет всей сложности их взаимоотношений; и никогда не научится любить людей и прощать их. Диты почти бессмертны. Отношения между нами сильно отличаются от человеческих. У нас нет имен. Нам не нужно знать слово. Можно просто один раз почувствовать ауру и ты никогда не перепутаешь ее владельца ни с кем другим. Каждый дит рождается со своей аурой и несет ее всю жизнь. У тех, кто вернулся из Смутного мира, она немного меняется. Дит там видит столько страданий, испытывает столько соблазнов, — не удивляйтесь, любое живое существо подвержено соблазнам, — нас и посылают туда, чтобы укрепить, но главное, наверное, чтобы каждый дит со многия человеческие печали приобрел и многую человеческую мудрость.

— Еще, наверное, чтобы ценил мир, в котором живет. У вас нет войн?

— Нет. И не может быть. Противоречия, конечно, случаются, но никогда диту не придет в голову решать их силой.

— Допустим, убеждали некоего спорщика, — не унимался Илья, — заставили согласиться с большинством. Но в душе-то он остался при своем. Может ведь в последствии взбрыкнуть. Нереализованная обида, знаешь ли, страшна своим потенциалом: чем дольше копится — тем весомее.

— Для того и придумано испытание Смутным миром. Научишься, гасить в себе обиду, ненависть, злость, раздражение — возвращайся.

— Где-то я нечто похожее читал… — Илья вдруг почувствовал себя необыкновенно уютно: идет нормальный разговор, собеседник ему не просто приятен, чрезвычайно интересен. Жгуче интересна сама тема. — Да, читал. Там из верхнего мира ходили в нижний, но если согрешил, обратно не попадешь.

— Почему?

— Ворота не пускали.

— Такого не может быть. Это же просто ворота. Они ничего не могут решать. Решает дит. Если он готов вернуться — возвращается. Если нет…

— Остается на Земле?

— Задерживается…

— Я, кажется, знаю, то есть видел, — Илью слегка потряхивало. — В каждой церкви портреты висят. Но как же так, Руслан… ведь само слово дит значит — Люцифер…

— Люди как всегда все перепутали, — перебил Углов. — Однажды так перепутали — собственного спасителя распяли.

Руслик не ответил. Да от него и не требовали. Догадка имела право на существование.

— А после возвращения? — подал голос Сергей.

— Дит становится взрослым. Он выбирает себе жену или подругу. Они могут жить вместе, могут расстаться. Никто не регламентирует их отношений. Диту не надо ничего говорить, объяснять, объясняться. Мы чувствуем друг друга. Не возможно исказить истину.

— А дети?

— За всю жизнь у пары рождается только один ребенок. Очень редко — два.

— У вас есть города, промышленность?

— Ты спрашиваешь про машины? — Руслик проявлял почти фантастическую способность, свободно оперировать некоторыми весьма отвлеченными понятиями и тут же приходить в затруднение из-за простого технического термина.

— Да. Ты видел там, на Земле.

— Нам не нужно. Можно просто жить в гармонии с миром. С живым и неживым, со сферами. Можно слышать время. Я не смогу этого объяснить.

— Что произошло на Дигеме?

— Оба острова устроены одинаково. По краю, вдоль береговой линии, тянется узкая полоса зыбкого времени. За ней — широкая полоса — устойчивого. В центре на обоих островах располагается плато. На плато сила дита возрастает многократно. Там живут старики и дети. Кто еще не окреп, и кто уже ослаб. Остальные — в промежуточном, устойчивом пространстве. Только Посвященные живут в полосе зыбкого времени. Они — охрана. Именно отсюда может грозить беда всему нашему миру: и людям и дитам.

Однажды случилось непредвиденное. В Ворота прорвался кусочек совершенно чужого мира. Такое и раньше случалось, но только на узкой прибрежной полосе. Даже не на всей, а в определенных местах. Там ставили каменные укрепления. Ворота закрывали навсегда.

— Диты строили сами или… нанимали людей?

— Для возведения города не нужна какая-то особенная физическая мощь. Не нужно много людей. Ты, наверное, подумал, что город строили рабы, как пирамиды на земле?

— Согласись, вариант вполне проходной.

— Нет нужды. Избранные могут объединяться и воздвигать здания силой мысли. Машины создавать — тоже. На Земле мы не только воспитываемся, мы учимся. Я учился рисовать. У каждого дита как и у человека свое дарование.

Сельва прорвалась на нескольких участках сразу. Но диты, уважая любую форму жизни, решили оставить все, как есть. Однако сельва оказалась ненасытной. Она росла и расползалась. В ворота полезли страшные твари. Диты спохватились слишком поздно. Только и удалось: уничтожить ворота, через которые она проникала. К тому времени она уже прижилась и начала воспроизводить саму себя. Осталось, ее уничтожить. Но тогда пришлось бы выжигать большую часть острова. Долго, много поколений, по людским меркам — тысячелетия, на этой земле никто не смог бы жить. Хуже, она могла стать причиной бед для остального мира.

Диты решили уйти с острова. Сторожить берег осталась субстанция, которую тут называют Сытым Туманом. Только форт им не занят. Диты должны изредка сюда наведываться и проверять, как идут дела. С плато сельва не совладала и никогда не справится. Плато защищает себя само.

Но мы не могли предвидеть всех последствий. Мы не предполагали, что со временем на Дигеме откроются ворота из Смутного мира. Выходы на Дигеме уничтожены, а входы могут… меняться.

— Мигрировать?

— Да. Ворота, ведущие из Смутного мира, невозможно закрыть. Так сюда попали люди.

— Сам ты как здесь оказался? Надо полагать, точки входа и выхода на Земле определены? Почему ты оказался вместо Сава на Дигеме?

— Случайно. Провалился в неизвестную дыру. Несколько дитов пропало бесследно. Даже памяти ни в одном из миров не осталось. Теперь я знаю, что с ними произошло.

— Погоди! — вскочил Илья. — Получается, можно прийти к воротам на Саве и… шагнуть? Окажешься на Земле? Так просто?!

— Да.

— Серега! Та понимаешь? Так просто!

— Чего орешь?

Действительно. Чего орать-то уже? На Илью сначала навалилось оцепенение, потом крупная, до подпрыгивания дрожь. Напряжение было такое, казалось, искры из глаз полетят, а стена разъедется в стороны от одного касания. А Сергей тем временем подробно расспрашивал Руслика о способах передвижения на черепахах, о голосе сельвы, даже о Большой Дуре, что жила у решетки.

Оказалось, тварь, наводящая ужас на жителей города Дита, когда-то была ласковой и послушной морской привратницей. Нечто вроде лоцмана для человеческих кораблей. Она и к новопоселенцам Дита приплыла. Но люди, легко освоившись с местными непонятными по сути, за то вполне пригодными в хозяйстве механизмами, замкнули ее в узком пространстве под башней. Жизнь спруты ограничилась проточным каменным коридором. А потом, — Руслик грустно опустил голову, — она сошла с ума. Такую лакши остается только убить. Но ни у одного дита не поднимется на нее рука, впрочем, как и на бань-ши. Мы связаны. Эта лакши потеряла связь с миром и превратилась в монстра. Мне за нее больно.

Углов продолжал допытываться.

— Скажи, те, кто жили в городе, избранные, они поддавались влиянию местности?

— Не понимаю.

— На плато, грубо говоря, все превращаются в праведников, здесь, за стеной, люди похожи на бесов. Ты жил на Земле, должен понимать, о чем речь.

— В бастионе действительно иное состояние пространства и времени, но оно не злое и не доброе. Оно такое, каким его делают поселенцы. Не зря сюда уходили самые сильные. На Земле таких называют, — Руслик смутился, — Святыми.

— Эй! — друг в упор смотрел на Илью, — Очухался? Я спрашиваю, уже соображаешь? — Перед Ильей встала жуткая, собранная из мысли, воли и силы, машина по имени Сергей Углов..

— Как выбраться? — Илья ни о чем другом не мог думать. — Руслан, как отсюда выбраться?!

Углов остановил парня.

— Иди, тресни кулаком в стену! — Сергей ухватил Илью за тогу, попросту сгреб за грудки. — Давай, ломай! Вперед! Иначе я тебе шею сверну. Рохля интеллигентная. У меня не получится. Я — другой. Иди, или убью!

То было ослепление, или, наоборот — просветление? Угловский рык лишь слегка подхлестнул. Илья и так чувствовал в себе совершенно необъяснимую, жуткую, едва удерживаемую внутри силу.

Он легко стряхнул с себя железные грабки Сергея, пошел к стене и с размаху врубил по ней, сжатыми в замок, руками.

Гром зародился глубоко в каменных недрах башни и пошел по восходящей, сотрясая стены и воздух. Мимо пролетали камни, рухнула стена. Раскатились валуны. Ни один камешек не зацепил, не чиркнул. Илья не удивился. Некогда было удивляться. Слово стало делом.

Он шел.

Раскаты нарастали, чтобы превратиться в нескончаемый, пульсирующий звуковой ужас. Но ему не было страшно.

Он крушил.

Там за стенами ждали свобода и дом. Он шел и сокрушал, зная, что каждый шаг-удар подводит ближе к заветным воротам.

Солнце на мгновение ослепило. Человек остановился. За его спиной лежала груда разбитых, вывернутых из стены камней. Рядом встали двое, как и он, перемазанные пылью и плесенью. У того, кто слева к старому корявому рубцу во всю щеку добавилась кровавая ссадина. У того, кто справа — белое отрешенное лицо нечеловеческой красоты.

До тронного зала осталась маленькая крытая галерейка. С нее открывался вид на набережную. В волны плавно уходила, мощенная огромными плитами площадка, сплошь заваленная мусором. Видно, что туда давно не ступала нога человека.

А над всем этим — слоистая облачная даль.

Толстяк в длинной тоге вывернулся на галерейку внезапно. И безнадежно близко. Нет чтобы раствориться, размазаться по стене, ужиком юркнуть в щель и сидеть. Сидеть! Не дышать, не шевелиться, да молить неведомо кого: пронеси! Но, как известно, высокая должность и длительное существование под боком у власти, лишает необходимых сноровки и быстроты: безнаказанность бесконечна, как бесконечен вечный порядок вещей!

Ключник заступил дорогу и даже гавкнул. Вернее начал с высокой ноты и…

Разваленная стена…

Илья двинулся на человека в тоге. Руки, сцепленные в замок, взлетели над головой.

* * *

Солнце, выглянув из слоистой толщи, ударило по глазам и высекло слезу. Капля размыла контуры и очертания. На краткий миг, придя в себя, Илья вдруг осознал… перед ним же человек.

И что?!

Они, меня…

…человек…

* * *

А ключник, задохнувшийся от возмущения, уже тянул из-за пояса тесак. Илья видел, как лезвие ползет из ножен. Осталось сокрушить, раздробить на кусочки и железо и его носителя.

Убью — переверну свой мир.

Почему?

Нельзя убивать.

Руки уже нависли… не до конца растраченная сила толкала изнутри.

* * *

Нельзя!!!

* * *

— Посторонись, — прохрипел Сергей. Илья, готовый уже к неминуемому, последнему в жизни страшному и непоправимому шагу, глянул в его сторону. Углов оттеснял, а, оттеснив, занял его место:

— Теперь — моя работа. Ты с ней не справишься!

Глава 8

Тело незадачливого ключника осталось далеко позади, в самом начале галерейки. Не разглядеть в груде других тел.

Сергей прокладывал им дорогу. Шел неумолимо как ледокол, только брызги по стенам летели.

В зал они вошли друг за другом. Последним держался Руслан. Его шатало. Илья все время на него оглядывался, опасаясь, что мальчик упадет, и его засосет в кучу мертвечины.

Дошли.

В зале, против ожидания, было почти пусто: горстка людей у высокого кресла, да пара в углу: штатный палач и человек, подвешенный на дыбе. Голый по пояс, но в колпаке по средневековой моде, палач шурудил железками в ведре. Подвешенный с трудом поднял голову. Сквозь, залепившие лицо, длинные мокрые волосы смотрели глаза, в которых плавала боль и покорное отупение. На дыбе корчился их старый знакомец Горимысл.

Зрители не сразу оторвались от развлечения. А вот палач замер, недоразогнувшись. Так и стоял с клещами в руках в полупоклоне. Потом обернулся один из приближенных и то же замер. Только, когда и второй перестал интересоваться пыткой, Колька глянул в сторону двери.

Илья в подвале, чего только ни сочинял. Предполагалось последнее слово. Усовестить? Обличить? 3аклеймить?

Бездарная интеллигентская мечта. Разве такого усовестишь?!

Владыка развернулся в кресле и вытянулся как струна. Даже воздух вокруг, будто, загустел. Ближних, между тем, отнесло. Только женщина, бывшая подруга Гаслана, осталась рядом на стульчике поменьше.

Перед Ильей были весы. Люди, окружающие трон сейчас представляли собой гирьки. Двинутся к Кольке — его чашка перевесит, отшатнутся — победит Шрам.

Первым упал на колени советник, за ним палач, за ними поползли в сторону Углова остальные. Некая сила ломала их и гнула. Только родственник продолжал охранять свое место. Женщина сдалась последней. Но уже когда сдалась — ползла на животе, извиваясь и пристанывая.

Сергей на них не смотрел. Так же как по коридору с живым заслоном, медленно, жестоко и неумолимо, он приближался к трону. Два шага осталось, когда Владыка потянул за подлокотник кресла. Из него послушно выдвинулось узкое, плоское лезвие, отливающее зеленым.

Как только оружие оказалось в руке у Кольки, те, кто успел отползти, замерли, будто марионетки, оставленные кукловодом.

Илья озирался. Хоть что-нибудь в руки! Шевельнись, эта падаль — он наплюет на смертный грех. Схватку, в которой решалась отнюдь не только их личная судьба, нечто гораздо большее, нельзя было проиграть. Он, не думая, не взвешивая, пустит оружие в ход. На глаза попался Руслан. Мальчик мягко опустился сначала на корточки, потом завалился вбок.

У трона шла схватка: Сергей стоял. Со стороны — загородился упругой стеной. Толи она сама образовалась, толи он ее воздвиг, защищаясь от смертоносного яда?

А потом явилось чудо.

Простое как в детской сказке. Не было смертельной борьбы. Или была, но не видимая глазу? Не было ни крика, ни хрипа, ни торжествующего рева. В полной тишине, в гробовой тишине — люди не дышали, не моргали, подавно не шевелились — кончик, измазанного зеленью ножа сам собой вдруг завернулся. Невидимая рука смяла стальную полоску, и та чиркнула по голому колену бывшего, — уже бывшего! — владыки. Маленький желвачок на глазах начал разрастаться, втягиваясь сам в себя, как в воронку.

Только тогда Колька закричал. Илье было нестерпимо слышать этот крик. Кричал не мерзкий слизень, готовый их растерзать, случись оказия, готовый растерзать любого. Кричал просто человек. И если бы крик не оборвался — всосалась голова — Илья бы сошел с ума или кинулся… Спасти? Помочь? Нет! Самому умереть прикоснувшись. Но не видеть, не слышать, не осознавать…

Следом закричала женщина. Это Колька успел бросить кинжал. Метил, разумеется, в Сергея. Не задело. Как потом говорили, обогнуло и впилось, в распластанную по полу женщину. Или он в Руслана метил?

Два скользких комка пульсировали: один на полу, один на сидении трона.

И уже как завершение, как акт восшествия на престол или как первая часть инаугурации — Сергей, взявши факел, припалил его из палаческой жаровни и поочередно поднес к обоим комкам.

* * *

Ноги двигались с трудом. Но Илья старался уйти как можно дальше от тронной залы. Происшедшее, легло невыносимой тяжестью. На все! Не осталось чувства победы. Победы не было, было: поражение внутреннего мира перед миром внешним, который в очередной раз подмял под себя нежную, блин, романтическую натуру.

Вслед за вспышками, унесшими прах былых правителей, с полу, поднялся вой. Илья подхватил обмякшего Руслика и уже примеривался, куда отступать, когда понял: они не угрожали, даже не оплакивали своего владыку. Они выли от восторга! Потом они по одному стали подползать к трону и замирать, уткнувшись головой в пьедестал. Когда в ряд улеглось человек шесть, Илья глянул на Сергея. Ни тени смущения или сомнения, даже чуточки презрения не отражалось на неподвижном, изуродованном лице. Он воспринимал все, как должное. Особой радости не испытывал, но и прекращать церемонию не спешил.

Руслик неподъемным кулем висел на руках. Илья оттащил его к лавке в углу, пристроил. Сам упал рядом, будто и его поразила странная неспособность дитов, существовать рядом со злом.

Как в тумане плыли мимо разные люди. Шествовали тоги и плащи, шаркали старые кроссовки, шлепали самодельные опорки и сандалии. Народ шел поклониться новому владыке. Кланялись, отходили, отползали, сдвигались, уходили в тень, уступая место новым. Сергей неподвижно восседал на троне. Только рука вцепилась в эфес кинжала, который он подобрал. Новый Владыка мог чувствовать себя в полной безопасности.

И еще. Илья почувствовал: меняется атмосфера или аура места, или черт его знает чего, но меняется. Душная гниль, сменилась гнетущей, тяжелой как колосник волей нового Владыки.

Шрам вступал в права владения городом Дитом.

Тащить с собой Руслана Илья бы просто не смог. Сил не было. Да и вряд ли парню что-то угрожало. Углов приказал, перенести его ближе к трону, устроил справа от себя. На виду, так сказать. А на недоуменный ропот поднял свои прозрачные глаза. Этого хватило.

Так-то вот! Прикажет новый Владыка, будут диту ноги мыть и воду пить. И вроде оно — ладно, а с души воротит.

* * *

Илья Николаев сын Донков, пребывал в смертной борьбе с самим собой. Даже то, что Горимысла сняли с дыбы и уложили рядом с Русланом, не умилило.

Сам не прочь оказаться на троне? Мысль нелепая, а с другой стороны…. Сидел бы сейчас и почести принимал.

Нет!

Нет?

Приказал бы убить их всех? А? Или выгнать за стену? И кому интересно приказал? Мордоворотам, которые давеча в подвал гнали и гыгыкали за спиной? Им бы и приказал, предварительно приняв присягу на верность.

Замкнутый, порочный круг! Никуда от него, из него, не вырваться. Так и буду всю жизнь в нем бегать, как белка в колесе. Только иллюзия движения при мне и останется.

Шел, а на плечи давила чужая воля. Вот он, значит, какой — местный фарт. Пофартило, и ты уже не просто царь, ты — бог.

Не такая уж крамольная мысль. Волей Шрама теперь будет твориться история города Дита.

От размышлений и терзаний оторвал до тошноты знакомый запах морга. Не раздумывая, Илья вступил на порог перед широкой, обитой кожей дверью. Красивая дверь. Дома такие ставят в домах, которые стерегут вежливые консьержки в камуфляже. Порожек деревянный, крашеный. Илья умилился. Никак, набрел на обитель коллеги. И моргом сдает.

Дверь открылась легко, как в другой мир, только без потери сознания с последующим воскрешением. За порогом обнаружился чистенький кабинет, до боли напоминающий приемную врача. Из него вела еще одна дверь. Илья постоял некоторое время, озираясь. Стол с исписанными и исчерченными листами, кушетка, покрытая белой тканью. Шкафчик без стекол, но тоже вполне медицинский. На полках — инструменты. Не «Эскулап», конечно, и даже не «Красногвардеец», но — все же.

Вторая дверь отворилась сама. На пороге стоял моложавый, коренастый мужчина с правильным, красивым даже лицом. Темные волосы коротко стрижены. А прикид! Белые брюки, белая майка и поверх — белый как снег, отутюженный халат. Никак, на прием попали, Илья Николаевич, к собрату эскулапу? А моргом-то как сдает!

— Что нужно? — хозяин кабинета смотрел твердо. В вопросе сквозило некоторое презрение. Такой, пожалуй, и обидеть походя способен. А с другой стороны: явился какой-то невежа, от дел человека оторвал…

Местный лекарь с первого взгляда не понравился Илье, да так, что захотелось двинуть в правильную морду, а заодно разнести все ту тут к чертовой матери. Не иначе перед Ильей стоял приемник доктора, который пришивал к телам людей конечности животных, да только не преуспел. Всего-то раза два и получилось: один раз козлиную задницу пересадить человеку, другой — человеческую голову — коню.

Докторок внезапно переменился в лице: ни вызова, ни презрения, ни издевки; радушно как старому знакомому улыбнулся и припоклонился:

— Вы друг нового Владыки?

По воздуху здесь, что ли, новости распространяются?

— У тебя тут что? — попер напролом Илья. — Врачуешь?

— Пойдемте. Я вам все покажу, объясню. Я тут недавно, но уже достиг хороших результатов. На трупах методика пересадки органов уже отработана. Пойдемте. Я вам продемонстрирую мои достижения. Я приказал здесь прибраться. Все вымыли, постелили свежие простыни. Я считаю: во всем должен быть порядок. Я еще и инструментов просил сделать дополнительно. Составил спецификацию. Мой предшественник, кроме того, что был бездарен, еще и неряха. Люди умирали скорее от грязи, нежели от операций. Да и делать он ничего толком не умел. У меня, в отличие от него, хорошая подготовка. Если прикажете, уже сейчас могу продемонстрировать пересадку. Только без анестезии. Ее запретили. Бывший Владыка не обладал достаточным умом, вы, наверное, заметили. Он приказал… Я сейчас объясню, что такое анестезия. Вы поймете.

— Илья приподнял край простыни. На столе лежал частично препарированный труп женщины без головы.

— Голова где?

— Вы не в курсе?

— Говори, — зарычал Донкович.

— Бывший Владыка приказал доставлять к нему женщин с уже отрезанной головой. Я слышал, одна пыталась его укусить. Старец не желал видеть сопротивление.

— И что он с ними делал? — тупо поинтересовался Илья.

Собеседник ухмыльнулся. Илье тонко давали понять, о дремучести его представлений.

Теперь бы не спугнуть, не сорваться. Заткнется, падаль, ничего больше не узнаешь. А хочешь знать?

Он вспомнил стену в доме Мураша: череда уродливых, изломанных фигур. Некоторые действительно не имели головы. Не фантазия — реальность. И все — вот этот чистенький докторок? Ах, нет, были еще и предшественники. Их, правда, всех — в котел. Не угодили. А этот, стало быть, угодил! И мне старается угодить. Придет Углов, эскулап на колени кинется, поползет в ноженьки. И Углов примет клятву верности. Где еще такого преданного раздобудешь!?

Илья начал говорить доверительно, спокойно, мягко до смертельных обертонов:

— Поподробней, пожалуйста. Я — не о развлечениях владыки. Что вы еще тут делали? Мне интересно. Если чего не пойму, вы уж объясните, не сочтите за труд. Например, всех ли женщин подвергали… обработке?

— Конечно. Строжайший приказ. Поголовная кастрация. Всем удалялись яичники. Владыка не без основания опасался, при вольных местных нравах, стихийного прироста населения. Женщин кастрировали. Это — гуманно.

— Всех?

— Конечно. Есть еще один аспект. Преступление или неповиновение должно караться не только котлом. Это я предложил! Зачем истреблять ценный биологический материал? Можно, пускать его в дело. Если правильно поставить работу, — а я ее поставлю, — уже скоро я получу очень хорошие результаты. Надеюсь, Вы и Новый Владыка по достоинству оцените результаты.

— А как же!

Оборачиваться было трудно. Позвоночник налился тяжестью. Илья знал, кто стоит за спинной. Почувствовал: сейчас докторок падет ниц и поползет под благословение господина. Вполне возможно, и ему, Илье, в ножки, аккуратно стриженой головой, ткнется пару раз.

— На стол! — глухо сказал Сергей.

— Кого? Его? — недопонял товарищ всей серьезности момента. — Здесь нет свободного…

— Сам ложись! Простынку скинь и ложись прямо на НЕЕ.

Слова нового владыки скручивали не хуже веревок.

Такой чистенький, такой талантливый, такой исполнительный! 3а что?!

— Зачем?

А сам уже лезет, ножку в отглаженной штанине закинул, но еще старается не вляпаться, в подкисшие ткани.

— Ложись!

Его придавило, вдавило в обезглавленный труп.

— Илья, найди веревку.

Только тут Донкович обернулся и увидел, что физиономия у нового владыки багровая, а глаза белые, страшные. Еще слово — изо рта вылетит столб огня.

— Привязывай.

Илья не понял, откуда в руках взялась веревка, но пустил ее в дело, не задумываясь.

— Через рот не пропускай — перегрызет. Он мне тут нужен. На этом самом месте. Сколько проживет, столько и ладно.

Дверь Сергей приказал заколотить.

На Илью Владыка даже не глянул. Боялся убить старого друга за компанию с его коллегой? А Илья вдруг осознал, что уже никогда не быть ему врачом. Не сможет. Не получится у него. Сам он, конечно, ни в чем не виноват…

Не виноват!!!

3а другого виноват!

Сдохнуть бы сейчас, — пронеслось в голове. Так вдруг поманил покой: не слышать, не чуять, не видеть. Не гнать коней в гору, надрывая жилы. А на горе — разлагающийся труп в обнимку со своим палачом…

* * *

Сознание возвращалось. Медленно выплывали из тумана детали. Мозжило и покалывало.

Потом на лоб легла прохладная сухая рука, и стало легче. Совсем легко. В тело вливались уверенность и покой, коего только вот жаждал и призывал. Звал смерть, а вливали жизнь.

Илья лежал на широкой лавке. Рядом на краешке сидел Руслан, очень бледный, но улыбается.

А дальше на табуретке — сам местный Владыка. Согнутый. Собственной волей, что ли придавило? — злоехидно подумал Илья. Сергей как услышал — сурово глянул из-под прямых бровей:

— Вставай!

— Зачем? Вставать, потом падать на пузо, ползти, ножку лобызать… — сказал и устыдился. Может, зря? Может, друг совсем для иного призывает? А я его — под дых. Видел, как они к тебе на пузе-то, как прикладывались с благоговением… Значит, надо тут всех распустить? Идите, вольные парни, живите, как хотите; творите, что кому черт на душу положит. И пошли бы. Да хоть с давешним доктором во главе — ко всеобщему порядку и расчленению. Нет. Пожалуй, за тем бы даже здешние не пошли; пожалуй, им бы даже тутошние гурманы побрезговали.

И как я, интересно, выгляжу в роли судии? Сергею в глаза смотреть стыдно и страшно. Но придется.

Углов не набычился, не налился густой яростью. Наоборот — обмяк. И что самое поразительное, закручинился. Печально оглядел Руслана, потом самого Илью. Смотрел, будто ждал от них приговора. Или действительно ждал?

— Мне надо уходить, — разорвал ожидательную, нервно замершую, тишину Руслан.

— Куда? — спросил Илья. Сергей даже не пошевелился. Знал, надо полагать, куда. — Т Ты уходишь и город?

— Нет — к себе домой.

— Черепаха приплыла, — пояснил Сергей.

Ах, вот оно что! Прибыла, оказывается, самоходная, живая баржа, и тем все решилось. Уже решилось! Иначе не сидел бы Владыка так обреченно. Г-н Углов успел все обдумать и взвесить, решение принял и теперь Илью разбудил, что бы спросить: с нами идешь или остаешься?

Да что тут думать! Илья осекся, в который раз уловив себя на том, что приписывает другим свои мысли и порывы. Ему стало страшно.

Он никогда не понимал Углова. То есть понимал, разумеется, но не до конца. Там, где Илья давно бы скапустился, сдох, Сергей выходил, если не победителем, то, во всяком случае, живым. А там, где путь казался Илье ровной дорожкой, Углов вдруг принимался петлять и кружить, непонятно, что выясняя, непонятные выводы делая; и, исходя из них, совершая глупые нелогичные поступки. Но — гадство! — опять оказывался по большому счету прав.

Ой, тяжел чужой потенциал! Не вынести его чахлому бывшему интеллигенту, тем более, что жив до сих пор только благодаря вон тому горрилоподобному, корявому мужику.

Илья уже некоторое время сидел, обхватив голову руками, будто собирался скрутить ее как пробку. За плотно закрытыми, прижатыми веками, вспыхивали радужные овалы и сплывали вниз. Мысли тоже схлынули. Голове стало легко.

— Ты уходишь со мной, или остаешься тут? — спросил его Руслан.

— С тобой?

— Да. Черепаха ждет. Мы доберемся на ней до Сава. Оттуда ты можешь попасть в свой мир. Если захочешь, конечно.

— А если нет? — машинально спросил Илья. Спросил, не ожидая ответа, но Руслан отозвался:

— На Саве люди не живут. Им там трудно. Но ты можешь остаться в этом мире. Здесь есть другие населенные острова.

— Погоди… Почему ты спрашиваешь только меня?

Сергея Руслик не спрашивал, даже в его сторону не смотрел.

— Я остаюсь, — глухо обронил Углов.

Вот значит, откуда рожа печальная взялась. Оплакивает г-н Углов, навсегда потерянный, родной мир, но покидать благоприобретенный трон не собирается!

— Остаешься?!! — Илья заорал, позорно распуская нервы. Хотелось не просто кричать — бить кулаками в красную, перекошенную рубцом, рожу. — Царствовать будешь?! Народ рисом кормить, женщин кастрировать, чтобы не плодили неудобных подданных? Только не забывай отправлять самых отчаянных в отряды, иначе останешься без тамошних подношений. Да не лютуй тут особенно, а то не кем станет править. В нелюдя собираешься превратиться, или уже?

Орал и понимал всю непоправимость своего прорыва. Распустил язык. Распустился. Надо было просто… Ударить? Заставить идти с собой? В голове лихорадочно плясало и дергалось. Вот-вот, — сообразил Илья остатками разума, — грохнется в обморок.

Удар, примерно такой же хлесткий как тот, что вынес его из дома Елены, швырнул Илью в угол. Голова бумкнула о стену. Из глаз в стороны брызнули фонтанчики белых искр. Стало больно и обидно. Он рванулся к Сергею: ответить, приложить от всей силушки, чтобы тоже… чтобы затылком о камень…

Отрезвление наступило мгновенно. Только сделал шаг, в голове прояснилось. Илья остановился и впервые увидел, как осунулось, почернело лицо Сергея. Тоска полоснула по глазам.

Они уходили, он оставался.

И тогда Илья встал на колени:

— Пойдем с нами. Я тебя прошу. Представляешь? Снова оказаться дома? А не получится — заживем среди местных. Не пропадем.

— Дома? — Углов скосил зажатый в нитку рот. — Меня там, конечно, встретят с полной радостью. Корону вернут. Править стану. Как тут. Только там я ничего не смогу изменить. Понимаешь? Ни хрена ты не понимаешь! Я там до конца обязан блюсти чужие законы. Они мне не нужны. Не хочу! Я лучше тут попробую. Уходите. Вижу, как тебя ломает, а сделать ничего не могу, разве в котел отправить, чтобы не мучился. Ты вот-вот с ума съедешь. Не можешь ты по краешку бегать. Тебе можно только в серединке, чтобы взвесить все и отмерять. Край тебя разотрет и развеет. Следа не останется. Возвращайся в нормальный мир. А я тут попробую.

И дальше, напирая, или просто являя свою обычную почти нечеловеческую волю:

— Пойми, меня там по настоящему никто не ждет. Постыло там. А здесь… видно будет.

* * *

Морская башня вымерла. Углов разогнал придворных. Пусть отсидятся. Перестройка в массах должна сопровождаться определенными болезненными проявлениями. И хрен с ними: перемучаются, зато, завтра легче встанут под новую волю. Скорее всего, подумал Илья, запоздало кляня себя за давешнюю вспышку, Серый прогонит отсюда всех, останется с горсткой самых нужных, или найдет кого-нибудь себе под стать. Только — вряд ли. Ну, ему виднее. Что ему виднее, сам недавно только понял.

Они поднимались, наверное, по сто пятьдесят первому пролету лестницы. Сергей гнал их наверх. Вернее, гнал только Илью. Руслик козликом скакал впереди обоих.

Лестница вывела на смотровую площадку, ограниченную высокой балюстрадой. По углам — массивные колонны подпирали крышу.

В середине площадки высилось каменное сооружение с лесенкой. Там был вмурован круглый чан.

Котел, сообразил Илья. Сразу повеяло жутью. Битый загривок заморщился. Он собрался остановить Руслана, но тот уже влез на узкую, опоясывающую сооружение, площадку; качнулся к котлу, отпрянул.

Сергей двинулся за ним. Несколько шагов, и встанет рядом…

Илья усилием воли — что там от нее осталось — одернул себя, матом прошелся по собственным достоинствам. Не мог Сергей задумать плохого.

А если мог? Заманил их к котлу, сейчас спровадит, и останется последним носителем тайны Дитов.

И что он с ней сделает? Поведет на Сав войско зомби по воде аки посуху? А диты его там встретят как родного и покорятся. Дурак вы, г-н Донкович, прости Господи. Вам, г-н Донкович, просто страшно: освобождение рядом, совсем чуть-чуть осталось. Всего-то — на черепахе полмира отмотать, да потом через Ворота в свой мир провалиться. Желательно не попасть в процессе под машину или под бомбежку. Желательно вывалиться на ту сторону живым…

Илья, оказывается, не стоял уже — сидел. Опять ручонками голову обхватил, а в себя пришел только от Руслановых пассов. Углов тоже над ним склонился. Заботливый. Дать бы в рожу напоследок. Улыбается, гад, криво.

— Наверх подняться не хочешь? Посмотри, что такое котел. Никто за тобой не пойдет и урона тебе от меня никакого не будет. Не дождешься. Иди, погляди на изобретение местных богов.

Илья постоял у края ровной, круглой посудины диаметром метра в три. Золото? Похоже. Ну и что? Боги же делали. На дне плескалась зеленоватая лужица. Такой же налет поднимался до середины стенок. Илья, — вот что значит эмоциональная перегрузка, — не сразу сообразил, откуда ему знакомо именно такое, насыщенное слегка опалесцирующее свечение. Вот дурак-то! Оно же — самое страшное оружие этого мира. Оно же — основа власти.

* * *

Черепаха дремала на пляже. Огромная, похожая на бревно, голова высунулась из панциря. Круглый величиной с параболическую антенну глаз открылся, на подходивших людей.

Руслик сорвался и побежал. Глядя на чудище, Илья вспомнил фильм из очень далекого детства. В нем примерно такая же громадина захлестнула клейким, узким языком ногу человека. Никак, режиссер тоже имел несчастье, обретаться под знойным небом города Дита?

А черепашка тем временем беспрепятственно дала парню, возложить руки себе на морду. Мальчик и с бань-ши так разговаривал.

Илья отвлекся от занятной пары, обернулся к Сергею. Что, вот так вот постоят друг против друга и — все? В последний раз видятся-то. И прости, прощай любезный друг. Сергей не разделял его истерического легкомыслия, стоял угрюмый, сосредоточенный. Илья шагнул к нему, оступился, чертыхнулся. Секунды вырывали у них драгоценное время. Они никогда больше не увидятся. Илья вдруг осознал это так отчетливо, что болью засосало под ложечкой.

— Давай прощаться, — прогудел Углов.

— Идем с нами!

— Нет.

— Тогда… удачи, что ли? Не знаю, что тебе пожелать.

— Жизни.

— Может…

— Заладил! НЕ МОЖЕТ! Давай, отваливай. Миру нашему — привет от меня. Если припрет, найдешь Бучу. Зовут так. Скажешь: от меня. Он поможет.

— В дурку меня сдать?

— Скажешь: с того света прошу. Понял? Он поможет.

— Да хрен с ними со всеми. Ты понимаешь…

Бежали плечо в плечо по страшной полосе препятствий. Ругались до драки, до кровавого боя, вытаскивали друг друга из смертельных ловушек, а обнялись в первый раз.

И в последний.

Потом тычок — иди. Илья пошел.

На спине плавучего пресмыкающегося, между гигантских пластин нашлось специальное углубление под костяным козырьком. Илья с Русликом, тесно прижавшись, угнездились в узком пространстве. Человека трясло. Дит закрыл глаза и сосредоточился. Постепенно явилось шевеление. Под ними в недрах живого корабля происходила необходимая работа. Зверюга, пятясь сползла в воду, покорячилась разворачиваясь, прошлась по дну и, наконец, поплыла. Толчки, от которых их бросало друг на друга, прекратились, сменившись плавным покачиванием.

Расстояние, отделяющее их от берега, увеличивалось, и по мере того как за спиной ширилась полоса воды, уходило наваждение. Перед глазами отчетливо встала фигура одинокого, страшного, умного, близкого, последнего…

Илья рванулся. Если бы ни Руслан, он бы вплавь пустился к берегу. Там остался человек. Сергей недопонял, что ЭТО — навсегда, что он никогда не сможет выбраться из страшной ловушки, называющейся городом Дитом. А город примет его сначала владыкой, потом — возможно — последним рабом; потом — только прахом.

Руслан слушал бессвязные крики. У него в руках бился большой, взрослый, грязный, страшно усталый человек.

— Почему ты его не уговорил? — Илья без сил свалился на пол живой пещерки.

— Он так решил. Мы уважаем чужую волю. Он решил — не ты.

— Но это не правильно!

— По твоему — неправильно.

— Да, я — эгоист. Я привык свои мысли и порывы приписывать другим. Но, Руслик, он же никогда не вернется! Он не понимает.

— Он не хочет. Вы — два мира. По этому: тебе необходимо вернуться, а ему — нет.

Прописные истины? Каждое слово падало в Илью как зерно, что тут же дает росток — новую мысль. Руслик не сказал ничего особенного. Но почему мудрость обязательно должна быть изощренно сложной? Главное — чтобы зерно нашло свою почву, чтобы его не унесло космическим ветром, не размололо, не развеяло.

Илья уснул, но и во сне продолжал думать над словами мальчика, которому оказалось двести лет.

К рассвету небо над головами приобрело совершенно особенную, морскую голубизну. Только наблюдая рождение из волн океана нового дня, Илья почувствовал настоящее освобождение. Не было больше давящей ауры города, не было цепкой созидательной воли нового Владыки, не было легкого флера Плато, сладостно порабощающего своего адепта.

Была свобода, путь домой и надежда, что он этот путь пройдет.

ЭПИЛОГ

После сна остается память о сновидении. После потери сознания тоже какие-то ощущения. И в том и в другом случае сохраняется непрерывность временного потока.

После перехода осталось ощущение прорехи в бытии. Человек вынырнул из пустоты, ослепленным и оглушенным. Чувства возвращались постепенно. Первым появилось неудобство от острого предмета, под боком. Человек пошевелился. В следующую секунду внутреннюю и внешнюю тишину разорвала… автоматная очередь. Пули чпокали в камень высоко над головой. Вниз брызгали соколки камня, сыпалась земля. Слева грохнул взрыв. Опять заложило уши.

Высокий, страшно худой мужчина в бесформенной серой от грязи длинной рубахе и замшевых опорках лежал на дне воронки в позе эмбриона.

После взрыва автомат замолчал.

Постепенно вернулись приглушенные — как из-под подушки — звуки. Человек отважился еще раз пошевелиться. Тишина. Он, как мог, распрямился, поднял голову.

Над ним стоял осенний месяц. Деревья отряхивали вялую желто-зеленую листву. Листья падали на землю, вернее, в хаос рытвин и кочек. Сам человек лежал в листьях.

Обрадовался: только что он сделал умозаключение. Невесть что, но, кажется, интеллект сохранился.

Совсем недавно он стоял перед каменным порталом. Его привели сюда высокий голубоглазый дит и Руслан. Иди, — просто сказал старший. Младший только легко и радостно улыбнулся.

Илья понял смысл его улыбки. Другой мог бы и обидеться, что дит расстается с ним легко как со случайным попутчиком. Другой, не Илья. Руслан радовался. Мечта, ради которой Илья проделал путь длинной в целую жизнь, в целую историю, в эволюцию, вот-вот должна была осуществиться. Еще шаг, и он будет у себя дома.

* * *

Теперь стреляли одиночными с другой стороны. Пули ложились далеко. Вероятность быть подстреленным — небольшая, почти никакой. Но человек не спешил выползать из укрытия. Знать бы, с какой стороны свои.

Вот, мать ее! — шел-рвался — только бы в свой Мир. На тебе на лопате.

Второй разрыв лег совсем рядом. Его предваряло короткое гудение. Человек даже не понял, что за тем последует. Сбоку поехал огромный валун. Хорошо, что не сверху — накрыло бы как могильной плитой.

Взрыв оказался последним. За ним потянулась длинная, деятельная тишина, в которую вошли люди в зеленом камуфляже.

Сначала на Илью наставили автоматы. Он лежал неподвижно. К нему подошли. Что, спрашивают и вообще говорят, он понял по движению губ. Сам, как ни пытался, не смог ничего вымолвить.

Его перенесли на носилки. Четверо солдатиков, подхватили ношу и поволокли. Человека болтало из стороны в сторону. Над головой мелькали, посеченные осколками, почти голые ветки. На миг показалось: провалился в чужой Мир.

Но тут в ватную тишину ворвался мат, а за ним вопрос:

— Как он там оказался?

— А хрен его знает, товарищ капитан.

— Местность проверяли?

— Сам все излазил. Только мы оттуда свалили, началась стрельба. Выходит — подбросили. Только…

— Что?

— Переговоров не было. Не собирались они в ближайшее время пленных менять. Не на кого.

— А хрен их поймет. Ладно, подбросили и подбросили. Тащи домой, там разберемся.

К О Н Е Ц

Content

Вера Евгеньевна Огнева
Кольца Джудекки

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глаза 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЭПИЛОГ