Николай Ашешов

Раны любви

Гречанка

I

Наташа больна… Больна гречаночка…

Гимназист пятого класса Петя Антонов узнал об этом от кухарки Зои.

Старая Зоя смеялась беззубым ртом, смеялась хищно и развратно, подмигивая одним глазом. Другой у нее был стеклянный, вставной, неподвижный. И всегда страшный. И когда Зоя смеялась и прищуривала один глаз, другой мрачно и тупо застывал, — и от этого и все лицо старухи казалось мертвым, побывавшим в могиле и принесшим оттуда свой землистый зеленый цвет.

— Наташа, ваша гречаночка, лежит. И уже был доктор. Поди-ка, теперь поцелуйся с ней, кадет ты этакой!..

И Зоя заливается своим грязным смехом, и ее старые, отвисшие груди трясутся, и колышется необъятный живот, покрытый засаленным и черным от грязи фартуком, а мертвое лицо искажается в гримасе…

Петя стоит перед ней застенчивый и красный от смущения и волнения. И слова, толпящиеся в мозгу, замирают на побледневших губах, и, замирая, еще больше мучат его маленькое, юное сердце. И, ничего не ответив Зое, Петя быстрыми шагами подымается по лестнице и, как змейка, быстро и, как змейка, увертливо, пробегает мимо сестер и, не внимая их веселым окрикам, скрывается у себя в комнате.

Как нехорошо и неуютно в этой комнате. Сюда даже солнце, южное, всегда влюбленное в землю солнце, не любит заглядывать.

Жесткая кровать с жестким тюфяком. Крошечный стол и стул. Под столом корзина, в которой хранится все юное богатство Пети: книги, тетради, заветный дневник и три письма.

Три коротеньких письма — одно на голубой, два — на розовой бумаге. Но какую длинную и прекрасную историю его сердца рассказывают и напоминают эти три коротеньких письма.

А теперь эта «история» обрывается сразу, грубо, неожиданно и такими печальными аккордами.

Наташа больна!

Петя сидит, съежившись, точно зайчик во вьюгу, на своей кроватке, и в его голове пляшут туманные мысли, и в сильно и порывисто бьющееся сердце острыми и колющими струйками вливается острая и колющая тревога, погружающая его в холодную и мутную жуть.

Наташа больна.

Это не может быть. Еще вчера вечером…

И Петя вскакивает, как брошенный с силою резиновый мячик, и мечется по комнате, хватаясь тонкими руками за свою стриженую голову.

Все в тумане. В тоскливом и ноющем тумане. Ни о чем он не думает. И думать не о чем.

Наташа больна, — о чем же думать?

Петя остановился у стола и машинально стал чертить пером по пропускной бумаге какие-то таинственные знаки и фигуры.

И из спутанных штрихов, нелепых букв и уродливых фигур четко и ясно вдруг обозначились слова:

— Я люблю Наташу.

II

Эти слова он — нечаянно, совсем нечаянно! — сказал только так недавно своей гречаночке Наташе.

Он сидел с ней в садике при Покровской церкви. Вечер прозрачными сумерками окружил их точно кружевом, легким, со светлыми просветами и белыми тенями. Липы белели своими молочными цветами и дышали на них своим ароматом. Падал городской шум. Изредка звенели пролетки. Шуршали все реже резиновые шины. Сквозь металлическую решетку виднелись мелькавшие фигуры. Все — парами.

Шли юноши и девушки. Шли старики и пожилые женщины. Шла любовь и дружба. Шло искательство и искренность. Юные порывы и истаскавшаяся страсть. Восторг молодого, свежего тела и гнилой опыт. Любовь продажная и любовь девственная. Шла жизнь, многокрасочная, многоликая, святая и порочная, радостная и усталая, согбенная под тяжестью мук и выпрямившаяся в гордости своих светозарных порывов.

Наташа и Петя следили за всеми этими тенями жизни. И ничего, кроме радости, не видели в них, потому что радость заполнила их юные существа, радостью бились их сердца и радостно дышала на них мимо и скоро проходящая жизнь.

Жизнь пока не давала им испить своего яда. Жизнь любит более зрелые жертвы.

Жизнь им улыбалась и поворачивалась к ним своей нарядной стороной.

Они сидели и видели впереди себя, как и в себе, только радость.

И Наташа тихо сказала:

— Кого вы любите, Петя?

Петя нервно задвигался и, чувствуя, как горит плечико Наташи около его плеча, и как вдруг загорелись огнем его щеки, пробормотал:

— Мамашу…

Звонкой, серебряной песенкой зазвучал звонкий, серебряный смех Наташи. Зазвучал и заструился по крошечному саду, взобрался наверх к зеленым липам, окунулся в их ароматный белый цвет, перелетел через решетку и, как одуванчик, под ветром, понесся по улицам города.

— Какой вы смешной, Петя!

И опять льется серебряный смех, а Петя растерянно смотрит перед собой и ничего не видит. Хочется ему обернуться и хоть искоса поглядеть на Наташу, но тело застыло конфузливо и неподвижно и он сидит, как статуя, робкий и боязливый.

А плечу жарко…

Ах, как хорошо бы поглядеть теперь на Наташу!..

Петя закрыл глаза и так четко, и ярко видит Наташину головку.

Вот она сидит, по обыкновению, у своего окна. Бледно-розовая занавеска и цветы касаются ее лица. И, как рама, оттеняют ее черные, как южная ночь, волосы, опускающиеся, как ласка, на низкий лоб. А в темную, черную южную ночь как сверкают звезды! Но разве можно сравнить их холодный, далекий блеск с близким и горячим искрящимся огнем Наташиных глаз?

О, как жарко смотрят эти глаза. Смотрят то открыто и смело, — и дрожат тогда счастьем длинные ресницы. То затуманятся, замлеют, прикроются ресницами и оттуда посылают свои искорки.

И тогда, точно горячие руки схватывают горло Пети и он летит вниз в пропасть, страшную и сладкую пропасть, от близости к которой такие же, как у Наташи в глазах, искорки, пронизывают все его тело, — и оно туманится и млеет, как Наташины глаза.

А губы… Что алее — румянец щек или краска этих губ?

Губы полные. Даже Зоя смеется над этими губами, и говорит, что это — «сальник», а не губы, и называет Наташу «губошлепом». Но Зоя — отвратительна. И отвратительны ее слова. И подло, нечестно, нечестно, нечестно вспоминать все Зоины гадости.

Но губы все-таки непомерно полные. Кажутся они такими, быть может, оттого, что ротик у Наташи крошечный, маленький, точно бутон розана.

И полные губы венчиком прикрывают белые зубы, правда, крупные, острые зубы. И от белой, сверкающей полоски зубов еще ярче вишневый цвет губ.

Губы, губы… Полные губы… Петя коснулся слегка один раз этого вишневого рая, — и горит на его тонких губах этот острый, пряный след и теперь. И сейчас, когда дразнящая память заставляет его вспоминать ту сладко промелькнувшую минуту, — точно красными углями прикоснулась чья-то волшебная рука к его устам, и они пылают, и их магнитом тянет к пламени Наташиных губ.

III

— Какой вы смешной, Петя! А кроме мамаши вы никого не любите?

Голос Наташи прозвучал после долгого молчания, и Петя с трудом проснулся от нежных очарований нежных воспоминаний.

Пришел в себя и обернулся.

Наташа, Наташа! Как горят ее звездно-яркие глаза, как алеет огонь ее щек и губ… Как быстро и смело дышит она, и стальная грудь как решительно и высоко подымает тонкий шелковый покров, — и как сладко видеть эту мягкую волну, колеблющуюся здесь, рядом, близко…

Прильнуть бы к волне устами… Прошептать бы сумасшедшие слова… Окунуться бы в бездну этого неизведанного счастья… Забыть все… и умереть, умереть… Как прекрасна смерть!

И глубоко вдохнув в себя липовый воздух, Петя, не думая и не сознавая, шепчет:

— Я люблю Наташу…

И невольно наклоняется он к ней и ищет воспаленными юными глазами ответа на свои дерзкие слова и видит раскрытые алые, как вишня, губы, сверкающие глаза и дрожащую волну стальной груди.

И в памяти чеканится недавний вечер, первый вечер после их знакомства…

То было на первый день Пасхи. Петя стоял у окна Наташиной комнаты и смущенно рассказывал ей, что делал он в этот день. Говорил бессвязно, краснея, путаясь. А Наташа серебряно смеялась и вдруг спросила:

— И вы христосовались?

— Да.

— А как?

Петя покраснел.

— Отчего вы молчите? Ну, скажите, как вы христосовались?

Наташа близко подвинулась, наклонилась из окна, и ее черные волосы задразнили щеки Пети.

Он молчал.

И тихо, тихо, как шепот первого всплеска весенней тихой волны, она ароматно вздохнула и прошелестела:

— Если не хотите сказать, то покажите…

И черные волосы, как змеи, обвили его пылающее лицо, и близко затрепетало горячее прерывистое дыханье, и красные розы губ коснулись своими лепестками тонких губ Пети, — и весь мир, весь земной шар исчез, улетел ввысь, растаял. И ничего не было вокруг, — было только пламя роз и огонь только что впервые родившейся страсти.

И когда Петя бросил свои дерзкие слова — «я люблю Наташу» — внезапно вспыхнувшей надеждой он поверил, что повторится опять сладкое мгновенье, и опять жаркие красные лепестки губ Наташи раскроются для него, и он выпьет волшебного напитка, сколько хочет и может.

Но Наташа отстранилась. И стало холодно плечу.

И было тихо вокруг. Шептали листья деревьев свою старую весеннюю сказку. Уносил ее далеко тихий вечерний ветерок. И где-то, далеко, кому-то дарил он эту сказку, навевая грезы.

А Наташа молчала долго, долго.

И вдруг, подымаясь со скамьи, сказала:

— Пойдемте. Уже поздно.

И видя, что Петя сидит неподвижно и весь застыл в ожиданье, Наташа наклоняется к нему — какое пламя, какое пламя! — и шепчет:

— Милый, милый… Но я невеста!..

Зашуршали липы. И, кажется, вздохнули колокола Покровской церкви.

Какая это была темная ночь!..

IV

Тянулись дни за днями. Каждый вечер видел Петя прекрасное лицо Наташи у окна. Шевелилась бледно-розовая занавеска, и черные волосы мелькали и смеялись. Мелькало и смеялось личико, и алели губы.

И звучал ароматный голос:

— Ах, это вы — Петя? Здравствуйте. Письмо получили?

Тонкая ручка, по которой пробежал темный пушок, опускается. Петя жмет пальцы… Поцеловать бы их, молиться бы на них!..

Стыдно!..

И стоит Петя, как всегда смущенный, весь горячий, и сухими губами пытается сказать важные, нужные, страшные слова. Но слова умерли, только что родившись. Замкнулись уста. И тонкий, как тень, стоит Петя пред окном, весь в порыве, в неукротимой жажде прильнуть к окну, к занавеске, к цветам, к черным волосам, к ядовитым лепесткам губ, на всю жизнь отравивших его.

А Наташа смеется звонко и ее голос становится сухим и острым.

— Ах, какой вы трус, Петя, какой трус! Пойдемте завтра на бульвар…

Приходило завтра. Сияло солнце. Сверкало море. А вечером сияли глаза Наташи. Сверкало пламя ее губ. Но не повторялось мгновенье. Не раскрывались лепестки. Молчали уста.

Они шли по боковой аллее, там, где было мало народу, куда доносились мягче и нежнее звуки оркестра.

Наташа весело болтала. Петя страдал. Звонкий голосок девушки мучительным эхо переливался в его душе и ему хотелось прогнать это эхо, заставить замолчать эти лукавые уста, которые так взманили, так много посулили, а теперь раскрываются только для пустых слов и ничего не значащей болтовни.

На последней скамье они присели. Опять горячее плечо жжет. Петя отодвинулся.

— Отчего вы отодвинулись, Петя?

Дрожащими губами, поникнув головой, Петя отвечает:

— Потому что я вас люблю.

Наташа придвигается близко, жжет искрами своих глаз и качает головой:

— Глупый вы, глупый!

Поцеловать? Прильнуть? Заплакать?

Стыдно, стыдно!..

И Петя, делая усилия над собой и тяжело дыша, говорит:

— У Надсона сказано: «только утро любви хорошо».

Как неожиданно сорвавшийся вихрь, зазвенел громкий и раскатистый, серебряно чистый и прозрачный хохот Наташи и она, задыхаясь, положила свою голову на плечо Пети…

Вот теперь обнять бы, прижать, сжать своими руками так, чтобы она перестала дышать. И целовать ее без конца, без стыда, не краснея и не мучась. Целовать открыто, разорвать шелк лифа, так зовущий своим шелестом, разорвать все платье, под которым дрожит это гибкое, наверное, розовое тело…

И прижаться, и замереть. И хоть умереть…

А Наташа смеется, и серебряный звон ее смеха мчится к темному морю… И не он ли это серебрится вдали и змеится светлой полоской по темной воде? Нет, это взошла луна и погрузила свои лучи в блестящую дорожку…

А Наташа смеется и вздрагивает своим телом, и дрожь, как переменный ток, колет тело Пети, и он тоже дрожит от новорожденной, свежей и светлой страсти.

— Глупый, глупый! Ну, разве поможет вам Надсон, когда вы боитесь меня?.. Ну… ну…

И она прижалась к нему. И Петя чувствует гибкую, юную грудь у себя на груди. Так близко-близко. Распались две-три кнопки лифа, — и там… дальше… белеет кружево сорочки, переплетенное голубой лентой… И белеет тело… И легкою тенью темнеет прекрасная впадина между прекрасными округлостями, трепещущими от желаний.

Петя закрыл глаза. Сжал зубы. Бешенство поднялось бешеной волной, залило мозг сверкающими полосами страсти. Жажда сделать больно, искусать, впившись зубами, почувствовать под зубами горячее белое тело и затрепетать под горячим потоком красной крови… Опрокинуть… Свалиться вниз, по кручам темного сада, и катаясь, лобызать обнажающиеся ноги, бедра, вздрагивающую спину… И умереть, умереть…

— Ах, вы глупый…

И Наташа отстраняется, — и холод жжет мозг Пети, и, открыв глаза, как в пропасть, он в тоске безысходной думает:

— Опять ничего… опять ничего…

И подъемной волной прилил к сердцу стыд и точно каясь в тех животных взрывах, которые вдруг слетели на него, он виновато и смущенно, уже чистыми, невинными устами, говорит:

— Наташечка… я вас буду любить всегда… До могилы… Я никого еще не любил…

И опять несется звонкий хохот к морю…

— Никогда никого не любил!.. Это в пятнадцать лет!.. Очень хорошо… Милый мальчик, а я уже любила много!..

И она поднялась и, как ребеночка, потащила за руку Петю. И шли они по задумчивым вечерним улицам, и вела Петю Наташа, как дитятко, и шептала ему нежные, тихие слова сестры.

А Петя думал о темном разрезе, разделявшем белую грудь. О голубой ленточке на белой сорочке. О черном шелке, окаймлявшем розовое тело.

Слышал шелест шелка. Слышал трепет белой груди. И мечтал о том крошечном розовом лепестке, на ней, которого он до сих пор никогда не видел.

V

И это было вчера?

Не может быть! Не может быть!

После яркой ночи, полной ярких снов, таких жгучих и сладостных, снов, среди которых Наташа, вся нагая, как Ева, ласкала его, Петю, дрожа сама и заставляя дрожать и его, — вдруг такой ужас серого, скверного дня.

Наташа больна…

Что с ней? У нее был доктор… Значит, смотрел ее. Заставил снять лиф… Слушал грудь… Ту — молодую, снежно-белую, с темной впадиной…

Нет, нет…

В злобной ревности Петя кусает ручку, ломает ее в мелкие кусочки и выбрасывает за окно… Бросается на кровать ничком и плачет в подушку детскими слезами…

А за доктором на память пришел жених…

Кто он?

Петя его не знает. О нем он слышал только один раз, тогда в саду… под липами… в светлом сумраке весеннего вечера.

Острый след оставило это слово в душе. И болел всегда этот след, как гнилой зуб. Но не было ничего реального в этой боли, не стояло за ней реального образа.

А теперь рядом с доктором мучит и призрак, уже реальный, жениха.

Кто он?

Любит ли он Наташу?

Любит ли Наташа его?

Если любит, зачем целовала, дразнила, магнитом привлекала, тешилась?

Если нет, зачем этот жених?

И Петя улыбается и тихий покой касается его сердца.

Жених — это пустяки. Когда у сестры Сони был жених, то мама позволяла им оставаться вдвоем очень редко, и то на балконе. А все сидели тут же рядом в комнате, и все было видно. Они даже и целоваться не смели бы…

И радостно от этой мысли у него на душе. Жених не смел прикоснуться к Наташе. Не смел он расстегнуть шелкового лифа… видеть грудь… целовать…

А он видел, видел… Как чудо видел, и это чудо — у него в живой памяти сохранилось чеканно и стоит пред глазами в строго отлитых формах.

В дверь стучат.

— Иди обедать, Петечка…

Голос мамы звучит почему-то насмешливо. И почему-то сейчас же раздался веселый смех сестер.

Почему они смеются?

Петя неловко входит в столовую, и его встречает вторичный взрыв хохота.

— Садись, садись, Петя…

Сестры шалят и шутя забрасывают его салфетками.

Вдруг обозлившись, весь красный, Петя вскакивает и кричит надрывным голосом:

— Бросьте ваши глупые шутки!

И снова, и еще сильнее звенят смехом молодые женские голоса, и легкокрылый хохот весело замирает в комнате.

И сразу все замолчали и сделались серьезными. И молча обедали, но глазами, переглядываясь, смеялись. И смеялись молча их губы и лица, и брови. Смеялся, молча, казалось, и воздух.

И старшая Тоня вдруг рассеянно обронила:

— Ну, теперь гречаночке нашей не выйти замуж…

Опять брызнули струи хохота. А Петя немного растерялся, а затем, подумав, залился ярким румянцем… Наташа не выйдет замуж! Прогонит жениха! Какое счастье!

Пашута вытянула свою остренькую мордочку вперед, блеснула маленькими, лукавыми глазенками и прибавила:

— Зато Петя радуется. Может сделаться женихом.

И все опять засмеялись звонко и радостно. А Петя, оглядев всех сестер злогорящим взором, решил немедленно и твердо, что он их всех ненавидит.

— Отчего женихом, — возразила Тоня, — может быть, Петю пригласят крестным отцом.

И все опять засмеялись.

Долго молчавшая мать, наконец, прервала их смех резким замечанием.

Подавленный, ничего не понимая, вышел Петя из-за стола.

VI

А поздно вечером, когда потухли огни в доме, Петя украдкой пробрался во двор и осторожно постучал в окно Зое.

Старуха тотчас высунулась из окна. Как темная яма, зиял ее беззубый рот и смотрел неподвижно неподвижный глаз в то время, как другой глаз щурился и подмигивал непристойно и распутно.

— Что тебе, Петя?

Петя показал двугривенный и кивнул ей головой. Быстро накинув грязный платок, выползла Зоя из кухни и, спускаясь по лестнице к Пете, издали уже скалила она десны и смеялась грязным смехом, колыхаясь отвислыми грудями и отвислым животом…

— Приспичило молодчику. Вижу, вижу.

И, принимая двугривенный, Зоя спокойно прибавила, хвастая:

— Эх, сколько двугривенных этаких получала я от женишка… Страсть…

— От какого жениха?

— От Наташиного. Бывало, постучит, как ты, в окно. А я сейчас к барышне. Тоже в спальню постучу. Ну, Наташа сейчас же шмыг из своей комнаты. В одной рубашке. Только платок на плечи успеет накинуть. И туда — в сарайчик.

Зоя показала рукой в глубину двора.

— А в сарайчике я им и постельку заранее приготовляла. В углу. Сена, а на сене матрасик. Тепло им там было.

— Что ты говоришь, Зоя!?

Зоя потянулась к Пете, и подмигивая, и хихикая, сладострастно провела рукой по его спине, потрепала по плечам и коснулась жесткой кожей рук, пахнувшей кухней, его горячего лица.

— Ишь, какой горячий. Будут тебя любить девки, будут. Да больно мал ты. Старухам только впору ты, а не девушкам. Ну, что же ты хочешь? Про Наташу узнать, про гречаночку?

Петя несвязно и сбиваясь начал говорить о том, что он хотел узнать о здоровье Наташи…

Но Зоя тотчас его прервала.

— Оставь ты глупости свои. Скажи прямо: понравилась девка? Приволокнуться хочешь? И опоздал, и рано. Опоздал, потому что Наташенька сегодня сбросила… Ну, был доктор. Вытащили там какой-то кусок ребенка… Чистили у нее. Скребли. Кричала она. Но все теперь обошлось и жару нет. Дней через шесть бульвар пойдет хвостом подметать. И тебя прихватит.

Петя схватил Зою крепко за руки.

— Ты врешь, змея!.. змея! Ты… врешь, сволочь старая… шкура… змея…

И он тряс ее дрожащими руками, а слезы лились из его глаз, непокорные и обильные. Лились и обессиливали его, — и он отпустил противные, пахнувшие кухней руки и отбросил от себя эту мертвую женщину с мертвым неподвижным глазом, со смрадными, как гниющее тело, речами.

Зоя оставалась спокойной. Шамкающие губы сделали попытку рассмеяться. И даже неподвижный и страшный глаз будто бы смеялся тоже. И Зоя спокойно отошла и точно в сторону бросила:

— Ну, и дурак же!

Петя затих. Сделалось ему больно и стыдно. И не знал он, что ему делать, что говорить. Хотелось убежать куда-нибудь далеко… В сад… где липы… К морю, где смеется, как смех Наташи, серебряная дорога лунного света… Убежать в рай, где целуются розовые лепестки.

А здесь хотелось только плакать. И было стыдно плакать.

Зоя опять коснулась его плеча и, подталкивая Петю, прошла с ним в глубину двора к сараю.

В темноте виднелись легкие бревенчатые стены. Но Петя ничего не мог разобрать в них. Какая-то груда, темная и безобразная.

Зоя заставила его присесть рядом с собой, на какой-то ступеньке.

— Ну, и дурак же ты, — повторила старуха. — Посмотрю я на тебя. И с лица ты хорош: кровь с молоком. Да и кровь играет. А ничего ты не понимаешь. Хуже бабы. Поучить, что ли, тебя?..

— Нет, Зоя, расскажи, как же это с Наташей? Я ведь, ей Богу, ничего не понимаю.

— Да, ничего, ничего-то ты не понимаешь. И я вот, когда девушкой была, тоже ничего не понимала. А ведь дочь-то я была барская, от дворянина. Мать экономкой, значит, была. А он, вьюнош, только училищу окончил, приехал в деревню — а сам красавец! — и шасть к матери через окно в комнату. А матери было уже тридцать. Стосковалась по любви-то. С мужиками было противно: барской жизни отведала. А баре-то на нее не заглядывались: некрасивая была, рыжая, только тело, как молоко.

Зоя помолчала, а Петя видел пред глазами белое тело, белую грудь и слышал шелест черного шелка.

— Ну, так вот влез в окно. Мать в крик, а сама рада-радешенька. Закрыл-то он своей рукой губы ей: не кричи, мол, — и начал целовать…

Петя вздохнул.

— Что вздыхаешь? Вспомнил, как Наташу в Пасху целовал? Видела все это я… Что ж, целуйтесь, думаю, на здоровье. Целовалась и я… Ох, как целовалась… У нас, в Ярославской-то губернии, не так целуются. И губы не этакие, как у вас, в проклятой Одессе. А сюда я попала из-за вашего же брата-мужчины. Сманил меня один тутошний. У нас проездом был. А сам — помощник капитана. Молодой. И усы длинные, длинные. И губы будто помазаны кровью. Ну, и бросил, подлец. И пошла я в прислуги. Мать-то умерла, а пить-есть надо было… Э-эх, малыш, ничего-то ты не понимаешь…

Петя сидел, съежившись в комочек.

— Так про Наташу тебе рассказать? Ладно. Родители у нее хорошие. Что и говорить — греки. Торгуют, и хорошо. Дела отличные. Только вот Наташа с тринадцати лет, поди, а может, и раньше, начала на мужчин заглядываться. Должно, натура такая. Бойкая она у нас. И язык длинный. Как увидит кого, покрасивее, дрожит вся: «Зоя, познакомься, да меня познакомь». И почала, да почала. Мужчины к ней, как мухи на мед. А один возьми да сдуру и сделай предложение. Хороший, правда, тоже из греков. Офицерскими вещами торгует. Ну, а Наташа-то — теперь уж ей семнадцать — обрадовалась. Коли жених, стесняться нечего. Стала виснуть на шею. Да так целоваться, что у меня в кухне посуда на полках дрожала. Ну, значит, и не вытерпела. Как-то раз слышу, крикнула громко Наташа. А потом все стихло… Ну, а потом вот в этом-то сарае и видались еженощно… Пока не обнаружилось все… Нашей бабе брюхо нагулять — раз плюнуть. Да ты что плачешь?

Петя плакал тихо и даже спокойно. Просто слезы лились, да исподтишка вздрагивал он. Было смутно и грязно на душе. Точно наступил кто-то на душу и раздавил ее. И, раздавивши, еще грязью облил.

VII

Только через месяц увидел Петя «свою» гречаночку. Она выздоровела, встала с постели и все вечера просиживала у окна среди цветов у бледно-розовой занавески.

Был жаркий июль. Томительно душно было в городе. И томилась у окна Наташа, глядя на грязный двор и далекое чистое небо. И блестели печалью ее глаза, сухою, сдержанною, гордою печалью. И молча просиживала она у окна, точно поджидая сказочного принца, — а он дал зарок — не являться…

Петя знал, что Наташа сидит у окна. Знал, что дома у нее — ежедневные бури и грозы. Отец и мать всю злобу и отчаяние своих разбитых надежд обрушивали на голову дочери и проклинали ее со всем пылом своего темперамента, со всею страстью своих, напуганных грехом Наташи, верующих душ.

С утра и до ночи шла пытка и мука. С утра и до ночи ждала Наташа того, кто вырвет ее из этого благочестивого ада. Но не было никого. Только изредка мелькала пред нею, и то издали, тонкая фигурка Пети в гимназической форме. Но и этот мальчик боится ее, избегает ее. Может быть, и его отравил поцелуй, тот первый поцелуй, который свел с ума и ее жениха.

Наташа вздрагивает судорогой ненависти и презрения. И видит, что вдали по двору быстро идет Петя, и размахивая ранцем, делает какие-то знаки своим сестрам.

Наташа вздохнула и провела тонким языком по своим губам.

Какой был чистый и безмятежный, ласковый и святой… тот поцелуй… на Пасху… здесь…

И заболело, и заныло сердце. Заплакала душа. И затосковала о чистом, о безгрешном. Хотелось броситься к ногам этого чистого и безгрешного, и омыть их слезами, осушить своими волосами, умастить маслом и благовониями. Но кто и где чистый и безгрешный?

Опускалось солнце, темнел день, рожденный в яркости и свете, над городом нависала свинцовая духота и давила она души людей.

И давила она душу Наташи и сухими глазами смотрела она на далекое небо и проклинала его.

А из комнаты неслись проклятия отца и матери, встречавших и провожавших день одними и теми же словами гнева и злобы на судьбу, на дочь, на людей.

Было невыносимо душно! Ты, небо, если ты хочешь, чтобы тебе верили, пошли в такую минуту людям свою грозу.

Пошли им очищающую и освежающую благодать своего высшего гнева и своих высших слез, для того, чтобы здесь, внизу, люди не теряли последней капли надежды и не выплакивали последней капли отчаяния…

И небо услышало.

Стал накрапывать мелкий дождь. В туманном небе ничего не было видно: ласка ли это неба или его гнев?

Была только ласка.

Дождь падал медленно медленными крошечными капельками. Сразу посвежело. Везде по двору застучали ставни окон. Открылись они, жадно вдыхая свежую влагу.

Дворник внизу прилаживал бочку, устанавливая ее под водосточной трубой. Суетились по двору кошки и мяукали весело-тревожно. Забегали ребятишки и точно по телеграфу посылали далекому небу свои восторженные крики. И, как кошки, бегали они и тревожились, и веселились своею наивною радостью.

А потом все стихло, угомонилось. Прошел дождь, оставил по себе запах пыли, немного освежил воздух, — и опять духота спустилась на землю, и сделалось еще тяжелее.

И Наташа, склонившись между цветов на подоконнике, тихо плакала и слезы эти, как только что прошедший дождь, не освежали и не принесли отрады.

А за слезами пришла тихая дрема, и кто-то сильный и красивый начал согревать ее озябшую душу, и кто-то начал шептать ей про победу далеких, как небо, грез на земле, кто-то звал ее, молил, требовал…

А за окном, — и уже в жизни — кто-то несмело и робко шептал:

— Наташа!

Наташа широко раскрыла глаза, вглядываясь в темноту и отыскивая там своего жданного…

Никого не было.

Голос же настойчиво шептал:

— Наташа!

И быстро наклонилась Наташа, взглянула во двор и на мгновенье отшатнулась, но сейчас же улыбнулась и громко — почти криком радостным и веселым, — приветствовала Петю.

— Петя, Петя!

И опять спустились ее черные волосы в черную тьму, заблистали глаза и она коснулась своими, теперь холодными щеками щеки Пети.

— Там есть скамья. Возьми ее, подвинь!

Петя быстро приставил скамью, взобрался на нее, — и вот он теперь лицом к лицу с Наташей, видит ее измученные глаза, похудевшее личико и по-прежнему сверкающие среди алой крови губ белоснежные зубы.

Он близко около нее, Наташи, гречаночки. Слова, как прежде… давно… тогда… умерли. Но он смотрит восторженно, чисто и светло на нее. И плакать готов от радости, видя ее среди цветов и бледно-розовой занавески… как тогда… как тогда…

— Петя, милый Петя! Только утро любви хорошо…

Белая рука, вся покрытая темным пушком, обвивает его шею. И наклоняет голову к груди. Кружевная, легкая кофточка — прозрачна и открыта. Петя чувствует нежно-мягкую грудь, и запах молодого, ароматного, как ландыш, тела. А другая рука мягко проводит по волосам и ласкает материнскою нежною лаской.

Но умер прежний, юный Петя. Спит его душа. Приятно ему и сладостно быть у нежной мягкой груди и пить ее ароматы и чувствовать, как чрез полные, белые чаши пробивается голос бьющегося сердца. И как бьются своим трепетом полные белые чаши. Но страсти уже нет. Умерла. И все это не то, что было…

И Петя отрывается от них, как от горького напитка, смотрит долго на Наташу и ее скорбные глаза и несмело говорит:

— Неужели все это правда, что говорят про вас?

Наташа опять обвивает его шею, обеими рукам прижимает к себе, точно Петя — младенец, которого надо кормить грудью, — и, склонившись к нему и обжигая его дыханием своим, шепчет:

— Все правда. И я даже хуже, чем ты знаешь…

И так застыли они, обнявшись. Оба без страсти, — такие близкие. Оба без любви, — такие горячие. Оба без ласки, — такие голодные.

Молчали они долго, как дети, наплакавшиеся и усталые.

Молчаливая ночь смотрела на них звездными глазами. И удивлялась.

VIII

Пришла и прошла осень. И много еще осеней прошло с тех пор.

Но на сердце Пети осталась навсегда одна унылая, печальная осень. Неизгладимая, бессмертная.

Проходила жизнь. Проходила любовь. Искрилась страсть. Были муки и радости. Было отчаяние и падения. Были высокие подъемы и ужасы крахов… Все было в жизни, все повторялось, все исчезало, чтобы с новою мукою родиться вновь.

Но не исчезали и не повторялись лишь эти последние минуты на первых ступенях жизни.

Остался навеки уголок в сердце, — и в этом маленьком уголке притаилась большая печаль с родной сестрой своей — тоской.

И обе эти сестры всегда помнят прекрасную гречанку и вызывают всегда в душе Пети образ этой женщины, разбившей себя у входа в храм жизни.

И обе сестры шепчут постоянно сердцу Пети:

— Береги сердце женщины…

Но сердца людей глухи. Когда они соприкасаются друг с другом, — они разбиваются, как хрупкий фарфор.

И сердце Пети не берегло чужого сердца.

Разбивались чужие сердца. Но и свое сердце, к концу жизни, оказалось грудой обломков.

Среди печальной и тоскливой осени жизни.

Грани сердца

I

…Легкокрылый смех быстро и нежно пьяневших женщин… Аромат оркестра… Музыка духов… Шепот шелка… Кружевные отсветы розовых тел… Болтливые искры обещающих глаз… Лгущие, как роза, и, как роза, красные уста, в молчании ткущие ткань несуществующего счастья… И в воздухе — тоска желаний, наивных и бесстыдных, стыдливых и наглых…

… Это была египетская ночь.

* * *

«В этом есть красота, — думал известный писатель Беженцев, сидя у „Яра“, — я так и начну этот рассказ завтра утром:

„Легкокрылый смех быстро и нежно пьяневших женщин“…»

И Беженцев, глотая уже теплое шампанское и ничего не видя вокруг, повторил несколько раз про себя начало своего нового рассказа, только что родившегося в весело трепетавших клетках мозга.

«В этом есть красота, и я опишу ее… воссоздам… и отдам людям»…

Цыганка Зоя прошуршала рядом шелковыми юбками, бросила магнитный взгляд на Беженцева и прошла близко около него — за пальмы, где, как голубые тени, мелькали стройные фигурки, настоящие статуэтки, женского венгерского хора.

И Беженцев ласково смотрел на Зою, долго провожал ее загоревшимися глазами и любовно следил за тонкой и изящной фигуркой цыганки, мелькавшей, как пятнистая гиена на голубом цветочном ковре…

Это хорошо сказано. Как бы не забыть. Пятнистая гиена среди голубых цветов…

Лакей подлил шампанского, и Беженцев, без жажды и ощущая в себе только разгорающееся пламя творчества, лениво провел губами по краям стекла.

Холодно и жжет… Это хорошо: холодный огонь и горячий лед…

«И это я опишу»…

Весело бежали по клеткам мозга образы и тени. Плыли красивые слова. Музыкой звучали сравнения…

— Это будет поэма. Поэма вина и ласки… Ласкового вина и пьянеющей ласки.

* * *

— О чем вы думаете, Эдвард?

Беженцев посмотрел на Ольгу долгим, недоумевающим взглядом.

— Сойдите на землю, Эдвард.

Писатель проснулся — как жаль прогонять настроение! — и засмеялся тягуче и принужденно. И, протягивая бокал, сказал, точно пропел:

— Выпьемте за мой сон.

— Пью, — тоже поет красивый голос. — Значит, Эдвард, вы спустились с неба на землю?

Да, теперь он, конечно, на земле. И отчетливо сейчас вспомнил, что только сегодня на обеде у Курчениновых все условились называть его «Эдвард», потому что дамы нашли его имя «Евтихий» слишком вульгарным для певца женской любви.

Да, он на земле. И видит пред собой глаза Ольги, такие открытые, прозрачно-голубые, как весеннее, влюбленное в солнце, небо.

И рядом — милый вахлак Петенька, его товарищ по университету и муж Ольги.

И скатерть в пятнах. Пролитое вино… Смятые цветы, небрежно брошенные в вазу с фруктами… И подобострастные лица лакеев…

— Расскажите ваш сон, Эдвард.

«Такие глаза были только у Дианы», — подумал Беженцев, и тотчас мягко и по-модному певуче стал декламировать:

Это было давно, это было давно

В королевстве приморской земли.

Там росла и цвела та, что звалась всегда,

Называлася Аннабель Ли…

— И вам снилась Аннабель Ли?

— Моя Аннабель Ли, Ольга Дмитриевна, — отвечал ей задумчиво Беженцев, глядя куда-то далеко пред собой.

II

Беженцев приехал только на день в Москву. Но остался из-за Ольги.

Курченинова он случайно встретил за завтраком в «Метрополе», и старые товарищи сделались неразлучными. Курченинов из ресторана отвез Беженцева к себе, и Беженцев в первый же момент встречи с Ольгой понял, что он должен остаться и изучить этот «интересный тип».

Много, много видел уже их Беженцев. Много перечувствовал, но еще больше изучил. Сейчас на сердце пришла новая полоса. Повеяло холодком. Перестали нравиться все красивые, манящие, обещающие женщины… Перестали волновать острые искры влюбляющихся глаз. Вспышки стыдливого румянца, за которым так бесстыдно таилась жгучая страсть. Неожиданные зовы случайно встретившейся души, искавшей в мгновенье ощущений вечности.

Все это пережито, изжито, — несмотря на молодость. Усталое сердце вносит в память только холодные наблюдения. Отмечает их, регистрирует. У жизни берется художественный материал. И богатая жизнь не скупится и посылает талантливому писателю, точно из рога изобилия, и красивые образы, и красивые, нужные краски.

Усердно работая, он, в минуты отдыха, благодарил свое прошлое за то, что оно было таким многообразным и многокрасочным. Благодарил всех, кто давал ему радости и муки. Благодарил трагедии своего сердца и вечную печаль своей души…

Все хорошо. Все для счастья людей. Все для творчества — единственно верной и прочной радости жизни.

И к Ольге поэтому Беженцев подошел холодно и настороженно. Он будет только изучать эту женщину с небесными глазами. Проникнет, точно ножом оператора, в ее душу, вскроет ее сердце и, как поэт, воспоет ее лучезарную красоту. Он — признанный талант и поэт души современной женщины…

Но Ольга Дмитриевна замкнулась сразу. Инстинктом женщины она тотчас распознала эту искусственную остроту взгляда Беженцева, эти постоянные наводящие вопросы, щегольство софизмами и парадоксами, чтобы вызвать на откровенный спор, который так легко обнажает душу.

И, замкнувшись сразу, она дразнила нетерпение Беженцева и заставляла его страдать своей неуловимостью.

Никогда с ним этого не бывало до сих пор. Он шел смело и открыто навстречу своим победам. Женщин он знал. Какой-то автоматической работой мозга он умел менять все свои «системы» и «методы» в отношениях к женщинам, и много ли душ осталось нераскрытыми пред ним? Мало ли в его дневниках записано признаний и исповедей, которые давали ему канву для таких блестящих психологических романов.

А эта женщина стоит пред ним загадкой. Прекрасной, но слишком строгой. Интересной, но слишком недоступной. И нет на ее лице тех теней скорби, которые так легко уловить у большинства женщин и которые, точно ключом, раскрывали потом ее сердце, если только умело подойти к нему.

И ни разу Беженцеву не удавалось остаться с Ольгой наедине. Очень просто и тактично она устраняла ненужный ей «tête â tête», и Беженцеву приходилось удивляться той грациозной ловкости, точно у кошечки, с какой она обманывала его ожидания.

На сердце у него все же было холодно. Влекло Беженцева к этой женщине. Но влекло не как к женщине, а как к тайне, еще неузнанной, но большой и значительной. Как к тайне которая драгоценнее разгаданного.

И вот сегодня последняя ставка.

Беженцев отлично знает, как помогает в таких положениях шампанское. Он ловил себя даже на циничных признаниях, он — совсем не циник, а только искатель художественного материала в жизни.

И сегодняшняя пирушка в загородном ресторане явилась результатом его настойчивых и страстных усилий, пред которыми уступила и Ольга. Беженцев убедил ехать за город на тройках и обещал Курчениновым очень интересовавший их «трюк»: на заданную тему сымпровизировать небольшую новеллу под аккомпанемент любого романса цыганского хора.

Смутно отдавал себе отчет в своем обещании Беженцев. Но, как отчаянный и зарвавшийся азартный игрок, он шел «ва-банк» во имя только одной, вечно оправдывавшейся для него истины, что — «счастье за смелым».

Но пирушка клеилась плохо. Было мало их — трое всего. И было так добродетельно и скучно. И вино мало туманило головы. И музыка не подымала настроения. И женщины на этом рынке женского тела не дразнили, не манили, не заставляли ощущать эту сладостную жуть открыто продававшихся возможностей минутного счастья.

Беженцев злился на себя, на Ольгу, на этого простоватого вахлака Петрушу, которому везло удивительно в жизни, при полной его бездарности. Везло в адвокатской практике. Везло в любви. Везло в семейной жизни.

И Беженцев, по своему обыкновению, взял себя в руки, настроил свои мысли на другой лад. Как упругой пружиной, он придавил в мозгу все ощущения данной минуты и заставил себя унестись в те предтворческие сферы, когда ум напряженно работает в поисках красивых художественных созвучий и новых реальных наитий.

И это ему удалось.

Так отчетливо, так ясно теперь все стало.

Новая тема… Новое настроение.

На рынок любви судьба выбросила юную чистую душу, вложенную в юное прекрасное тело. Тело было продано. Осталась чистая душа. Она тоскует на рынке любви. Среди музыки, смеха, веселья, красивого, но постоянного опьянения, тоскует красивая, юная душа, и каждый миг жизни ее есть вечное страдание. Но душа не умирает. В ней живет одно светлое начало. Не надежда, не порывы, не вера. Живет в ней красота.

А красота бессмертна. Ничто не может ее уничтожить, растоптать, обратить в прах.

И в юной душе, как в храме красоты, каждый день жизнь поет свои победные гимны.

И, как Мария Магдалина, как Мария Египетская, юная красавица на рынке женского тела продававшаяся, отдававшаяся и растленная, все же бережет в себе божественное начало жизни. И побеждает.

Голос Ольги вывел его из сладкого раздумья.

И проснулась жизнь. Проснулись забытые мгновенья. Проснулась та тягостная забота, которая легла почему-то на плечи Беженцева.

И, почти злой, Беженцев встал. Ему было досадно на себя. Зачем он читал эти стихи такой большой интимной красоты?

— Извиняюсь. Моя Аннабель Ли все же очень далеко отсюда. А ведь мы условились сегодня дурачиться и веселиться. Пойдем в отдельный кабинет.

Ольга искренно засмеялась. Ему было неприятно от этого смеха. Чуткая душа могла бы понять, что с ним было только что. Стоит ли вообще возиться с этой женщиной, у которой только незаурядна выдержка, но зато заурядно все остальное? И как будет потом противно убедиться в этом!..

Ольга смеялась.

— Что с вами? — спросил Беженцев.

— Жизнь всегда выше творчества, — отвечала уже серьезно Ольга. И на ее загадочном лице Беженцев точно прочитал, что она знает все и смеется над его мнимыми муками и над его тщеславным самолюбием искателя-мужчины…

А Ольга, снова оживившись, начала торопить всех переходить в кабинет.

III

В дверях кабинета она остановилась, точно поджидая Беженцева.

— Узнаю ли я вас когда-нибудь? — спросил он, быстро подходя и искоса посматривая на стол, за которым оставался еще Курченинов, расплачивавшийся по счету.

— Никогда.

— Почему?

— Потому что я люблю.

— Кого?

Она облила его светлым, радостным взглядом. Ноздри тонкого носа точно вспыхнули, — так неожиданно затрепетали они. И губы сжались.

— Кого? — еще раз хрипло переспросил Беженцев.

Подошел Курченинов и, лениво улыбаясь, проговорил:

— Ну, что ж, будем продолжать кутеж…

Беженцев безотчетно почувствовал какой-то перелом. И у него сделалось радостно на душе, и он бурно, по-молодому, начал дурачиться. Шутил, острил, сочинял экспромты, слишком остроумные, чтобы можно было поверить, что это экспромты, рассказывал анекдоты из жизни русской литературной богемы и изображал целые сцены из литературного быта, особенно своеобразно проявлявшегося в обычном сборном пункте писателей в ресторане «Вена».

Ольга смеялась точно в истерике. Вахлак Петруша от восторга даже начал икать и за это был присужден в виде наказания — к временному удалению из кабинета, на чем настояла Ольга.

И, восхищенный предчувствиями неминуемой близости, Беженцев быстро подошел к Ольге, наклонился и, обжигая ее взглядом и дыханием, прошептал:

— Ты мучишь меня. Я люблю тебя.

Ольга сделалась белой. Зрачки ее закатились.

Губы старались что-то сказать. Плечи задрожали. Но, стремительно поднявшись с кресла, она направилась к дверям.

Беженцев, огорошенный этой неожиданностью, ничего не понимая и не думая, охватил ее сзади руками, крепко прижал к себе и крикнул:

— Не пущу туда, не пущу к нему.

И чувствовал, что горячее тело отдается ему, еще теснее прижимается и застыло.

В коридоре шаги.

Медленно освобождается Ольга от цепких и страстно впившихся в нее рук и возвращается к столу.

И в отчаянии Беженцев почти кричит:

— Скажи же, наконец, ты, что ты за женщина?

— Я люблю, — чуть слышно проговорила Ольга.

И дверь отворилась, и вошел Курченинов, задыхаясь опять от смеха.

— Ах, какой курьез! Там меня окружила целая армия венгерок, — рассказывал он. — Окружили и потребовали выкупа. С вами, говорят, такая красивая женщина, что вы ни на одну из нас не смотрите. Поэтому вы должны заплатить нам выкуп. И заплатил. Но все же одну, самую молоденькую, поцеловал…

Ольга нервно и осторожно стукнула рукой по столу.

— Перестань говорить глупости, Петруша. Эдвард, за вами ваша импровизация.

— Я ее выполнил только что, Ольга Дмитриевна.

— Ах, вот как… — протянула она, — не то радостно и гордо улыбаясь, не то печально. Беженцев не понял ее тона, но понял, что импровизации, так легкомысленно им обещанной, он может теперь и не выполнить.

А Ольга захлопала вдруг в ладоши и, наливая себе шампанского, закричала радостно и возбужденно:

— Тогда должен импровизировать ты, Петруша. Ведь Эдвард больше не будет…

Живо и сверкая глазами Беженцев ответил:

— Свою импровизацию я готов повторять всегда, везде, на всех углах и перекрестках, на всех площадях и улицах, во всех газетах и журналах…

— Ну, а сейчас, здесь?

Ольга смотрела, как всегда, бесконечно мягко. Только теперь на глазах нежная паволока. Что она сулит? Тени ли это только что разбуженной страсти или новая загадочная ловушка?

И Беженцев встает и вызывающе говорит:

— А сейчас, тем более.

— Тогда повторите, — мягко продолжает Ольга.

И странные ноты вдруг зазвучали в этом ровном и спокойном до сих пор голосе.

Точно молил он не делать этого и в то же время властно звал. Точно дразнил и поощрял и в то же время предостерегал. Точно этот голос и сам играл своими нотами в какую-то опасную игру, и боялся за исход ее, и ликовал от азарта.

А Беженцев точно в порыве встает и, высоко подняв голову, начинает импровизировать.

* * *

«Я не знаю тебя. Молчи. Я вижу твои синие, как васильки, глаза. Молчи. Я чую твою душу: родная она мне. Молчи, молчи. Я больше не увижу тебя. Как прекрасное, голубое мгновение, промелькнешь ты предо мною. Молчи!

О, как хотел бы я быть близким, близким, как Бог, к твоей душе, к твоему телу.

„Не надо“ — ты отвечаешь мне сиреневыми очами своими, и тьма спускается на мою душу.

Но все же из тьмы я бросаю к ногам твоим вопль мой, стон мой, мою последнюю молитву:

Молчи!

Я люблю тебя.

Я уйду от тебя.

Меня покроет тьма. Но и из этой тьмы будут нестись вопли моего искомканного тобой в одно мгновение сердца. И одна молитва будет нестись к тебе:

Молчи, молчи и позволь любить тебя».

IV

Беженцев опустился на диван.

Ему было тяжело и душно. Почти в полуобмороке он тихо сказал:

— Петя, налей самого холодного…

И вдруг почувствовал, что к нему склонилась благодатная тень.

Мягкая, нежная, ароматная рука провела по лбу и оставила горячий след.

Потом наклонилась еще ближе и засияла своими синими глазами. И горячая рука жмет ласково его холодную и влажную от волнения руку.

А сырой, но теперь тревожный голос Петеньки звучит:

— Ты это про кого же, Евтихий?..

— Эдвард… — повторяет Ольга, и снова ее рука коснулась лба и снова он чувствует горячее рукопожатье.

А Беженцев, осторожно отстраняя эту, божественную теперь для него, руку, говорит вызывающе:

— Про Ольгу Дмитриевну и про себя…

Курченинов съежился и пытался засмеяться.

— Ты шутишь…

— Нисколько. Спроси Ольгу Дмитриевну.

А Ольга Дмитриевна уже стоит около мужа и смеется беззаботным смехом, как легкая стрекоза.

И властно успокаивает мужа, и Курченинов начинает смеяться тоже беззаботно.

— Да, ведь, она у нас ненормальная, Евтихий, — вторит Курченинов Ольге своим смехом. — Психиатр один серьезно уверял, что у нее все нервные винты расшатались.

— Теперь пить, пить, пить, — перебила его нервно Ольга и протянула свой бокал Беженцеву.

— Эдвард, ни слова! Пейте за мое счастье. За мое, — я приказываю. За ваше я пила. Пила за вашу Аннабель Ли, хотя я ее ненавижу. А теперь за мое счастье. Вы не хотите мне его?

Беженцев видит опять кроткое, спокойное лицо и сияние синих глаз.

— Ольга, — он нарочно остановился, точно споткнувшись нечаянно, — Дмитриевна, Ольга Дмитриевна, только за ваше счастье я и могу пить сейчас, сегодня, всегда.

— Всегда — это скучно. А теперь и только на эту минуту. Придет вторая минута, и мое счастье, быть может, изменится. А теперь, Петенька, хор, хор и поскорее.

Вбежали игривые венгерки. Степенно вошли цыгане. Отбрасывая назад волосы, гордо вошел аккомпаниатор, совсем юноша с синими кругами под глазами и воспаленными губами.

Пели много и долго. Курченинов не выдержал и подсел к юной венгерочке, которую целовал в коридоре. И прижался к ней своим ленивым телом, не замечая, какие брезгливые гримасы делает девушка, иронически переглядывавшаяся все время со своими подругами.

А Беженцев подсел смело к Ольге. Их плечи точно слились, — так плотно прижались они друг к другу. И так сидели молча. И взаимные токи их жгли. И сердца одинаково дрожали, и одна и та же алчба наполняла их сознание, уже меркнущее под приливом страсти.

— Я провожу тебя домой, — тихо, не шевеля губами, шепчет ей Беженцев.

— Как это сделать? — еле уловимыми звуками отвечает она.

— Ты скажешь, что тебе холодно и что хочешь поехать на автомобиле. Я его заранее приготовлю.

— Хорошо.

И плечи слились еще сильнее…

Курченинов слишком больно ущипнул юную венгерочку, и она тихо заплакала.

Сразу все смутились. А больше всех Курченинов.

Он утешал венгерочку, бормотал какие-то бессвязные и глупые объяснения, совал ей в руки деньги, от которых она упорно отказывалась.

Беженцев вывел всех из затруднения. Он галантно поклонился хорам и провозгласил тост за всех прекрасных артисток, пение которых доставило им сейчас, пред отъездом, большое удовольствие.

Хорам было подано шампанское. Все выпили и шумной ватагой потянулись из кабинета. Молодая венгерочка, уходя, обернулась и ласково посмотрела на Беженцева. Он ответил ей такой же лаской. Курченинов сидел смущенный.

— Теперь платить… — сухо сказала Ольга. — А потом я на тройке не поеду. Хочу в автомобиле.

— Я сейчас, — пробормотал конфузливо Курченинов. — Сию минуту, моя родная.

— Не беспокойся, — прервал его Беженцев. — Я пойду и распоряжусь. А ты пока заплати по счету. Вот моя доля.

И Беженцев, радостный, выбежал из кабинета.

И тотчас он натолкнулся на молодую венгерочку, которую обидел Курченинов.

— А вы что здесь делаете? — спросил он ее по-немецки, видя, что она одна и точно подслушивает у дверей.

А венгерочка с наивным, милым лицом тихо и стыдливо отвечает:

— А я забыла взять у него деньги… которые он мне предлагал…

И смотрела на Беженцева глазами наивными и доверчивыми, и такими чистыми, точно их только что омыл первый майский дождь.

И Беженцев, не выдержав, крепко прижал к себе этот юный цветок, уже развращенный и зараженный ядом продажности, и, поцеловав ее в губы, протянул ей два золотых. И венгерочка, радостно улыбаясь, потянулась, благодарная, тоже к нему своими тонкими, невинными будто бы губками и сама крепко и профессионально страстно поцеловала его.

Беженцеву сделалось неловко, и он быстрыми шагами побежал к выходу.

V

Все произошло как-то быстро и Беженцев сообразил случившееся лишь в автомобиле.

Автомобиль был четырехместный, и, конечно, Курченинов мог совершенно свободно занять там хоть два места. Но Ольга сказала мужу, чтобы он домой возвращался один. Ей хочется устроить по шоссе гонку автомобиля и тройки. И Курченинов, все еще виноватый и смущенный, тихо покорился этому приказанию, сказанному мягко и нежно…

И вот они быстро мчатся вдвоем.

Ольга сидит далеко. Прижалась в углу и молчит.

Беженцев тщетно пытается взять ее за руки. Молча, но сильным движением, она вырывается и молча сидит далеко и так близко, такая прекрасная и снова такая загадочная.

— Ольга!

Молчание.

— Если ты будешь молчать, автомобиль привезет тебя ко мне, и ты у меня останешься… навсегда.

Молчание.

— Еще одна секунда, и я сорву с тебя ротонду и буду целовать тебя, как грубый апаш.

Молчание.

— Ольга, самый тонкий человек может быть зверем. Отчего ты молчишь?

Ольга медленно повертывает к нему свое ясное лицо и медленно говорит:

— Кто, какой поэт только что просил меня молчать? Я молчу. А ты не сделаешь того, чем грозишь…

И спокойный голос звучал в то же время властно. И Беженцев понял существом своим, что его угрозы пустее шутки.

— Тогда позволь говорить мне. Отвечай только.

— Я буду молчать. Ты сам просил… Так сладко слушать, слушать, верить, грезить и молчать… Как хорошо ты просил меня об этом.

— Молчи, молчи. Но все-таки я спрошу тебя: ты счастлива?

Ответа нет.

— Скажи, в твоей душе большая боль?

Точно всплеск волны, шевельнулась Ольга. Но ответа не было.

— Я хотел разгадать тебя. Как материал…

— Да, да, — прошептала Ольга, — и это было чудовищно. Так делают палачи.

— А теперь я люблю тебя, потому что чую твои страдания.

Ольга молчит.

— Скажи одно слово и я…

Ольга распахивает ротонду и, наклоняясь к Беженцеву и опять сияя своими глазами, говорит:

— Ну, теперь помолчи ты. Дай, я полюбуюсь твоими устами. Они слишком красиво говорят, чтобы не лгать. Слишком красивы они, чтобы не лгать. Помолчи!

И они молчали. Ольга склонилась к нему и, опустив руки на плечи, прижалась своей высокой, красивой грудью. И смотрела долго-долго.

И бегали тени. То приближаясь, то отдаляясь от светлых точек фонарей, автомобиль бежал, точно догоняя тени. Вот вспыхнул свет, и Ольга видит, как загоревшийся в темных глазах Беженцева огонь брызжет искрами страсти, сдерживаемой и вовремя захваченной волей. Тени скользят, темнеет лицо, и милые черты, смягченные мраком, становятся милее и нежнее.

А свет уже упал на синие глаза, и Беженцев, видя их близко пред собою, любуется милым, в розах румянца, лицом и алыми устами, ароматными и зовущими.

И так бежали тени и ласкали они то одно, то другое лицо молчавших людей.

И когда промелькнули Триумфальные ворота мгновенной, но слишком черной и густой тенью, Ольга, медленно-медленно приближая свои уста к его устам, прошептала:

— Теперь — бездна!

И как бешеные магниты целовали они друг друга, задыхаясь, с судорожно бьющимся сердцем, готовые кричать от счастья и неудовлетворенной, голодной страсти.

Ольга откинулась опять и снова забилась в угол.

А Беженцев протянул опять к ней руки и прошептал:

— Не мучь, скажи, скажи… Хоть каплю любви мне в сердце…

Молчит.

— Скажи…

— Слишком много красивых слов, а еще больше страданий. Не могу. Сейчас мы приедем.

Беженцев приподнялся, но в этой проклятой, узкой клетке, где и выпрямиться невозможно, нельзя было сделать ни одного резкого движения.

А Ольга радостным тоном шептала:

— Сейчас дома… дома… Какое счастье… счастье…

Автомобиль остановился.

Вышли. Тройки еще не было.

— Придется долго ждать, — иронически говорит шофер, выглядывая из своего необъятного мехового одеяния.

— Прокатимся еще немного, — тихо молит Беженцев.

Ольга кивает отрицательно головой.

— Пойдем к нему навстречу, — говорит она.

— Но неужели тебе он нужен теперь, теперь в этот момент?

— Больше чем нужен. Он меня спасет.

— От чего?

— От правды.

Автомобиль, сделав крутой и резкий оборот, точно кокетничая смелостью своих движений, быстро скрылся.

Они стояли молча, у подъезда.

— Тогда позволь мне зайти к тебе на одну секунду.

— Никогда.

— Но отчего?

— Опять тоже слово: не хочу правды… Не люблю правды… Ненавижу правду.

— Я был счастлив. Я думал, что подошел к твоей душе близко. Твой поцелуй…

— Тройка! Слава Богу! Петруша!

И звонкий голосок быстро полетел по тихим улицам навстречу тройке.

Звенели бубенцы. Грубо ухали сани, неуклюжие и нелепые после автомобиля. И дико кричал извозчик пьяным, сиплым голосом.

А Курченинов стоял на тройке во весь рост и издали кричал:

— Не обогнал! А ведь десять рублей на чай обещал.

Ольга побежала веселыми, как девочка, шажками к нему навстречу и обняла его.

— Я боялась. Я думала, не случилось ли чего с тобой.

Расцветая от этой неожиданной ласки, смеялся и шутил Курченинов и, не стесняясь, прижимал к себе Ольгу. А она хохотала беззаботно и серебряно-чисто.

В бешенстве, едва скрывая его, Беженцев утрированно почтительно снял шапку.

— Прощайте.

— Так ты завтра к нам обедать, Эдвард? — говорит Курченинов.

— Не знаю, — лениво ответил тот. — Может быть, вот на этой тройке прямо на вокзал и проеду.

— Очень просто, — громко сказал ямщик.

— Очень просто, — засмеялась Ольга и протянула с той же преувеличенной важностью руку Беженцеву.

Он задержал эту мягкую руку в своей и молниями пронеслись у него желание сжать эти нежные пальчики так, чтобы они захрустели, чтобы брызнула кровь и чтобы эта лживая красавица застонала бы от боли и на коленях попросила бы пощады.

Но мелькнули в глазах Ольги добрые огоньки, и Беженцев, целуя руку, слегка к ней прикоснувшись холодными губами, почтительно сказал:

— Надеюсь завтра откланяться. Вечером я еду непременно.

— Если будете еще раз в Москве, непременно заходите к нам, — говорит Ольга, стоя в полуоборот и нажимая кнопку звонка к швейцару. И так равнодушно и таким ледяным голосом говорит она, что Беженцеву хотелось расплакаться…

Дверь открыта. И плавно, и медленно скрывается за ней Ольга. Едва пожав руку Курченинову, Беженцев бросился к тройке и крикнул:

— Ну, сломя голову! Дави всех по пути!

Тройка помчалась, тяжелая и грузная. Лошади хрипели и вздрагивали под кнутом. Но не было все же впечатления быстрой езды, и со скрежетом Беженцев тосковал об автомобиле, который так идеально быстро мчал вперед и в котором она, Ольга, была так прекрасна и так близка. Неужели все это сон о прекрасной Аннабель Ли, сон, который никогда, как все сны, не повторится?

VI

Было уже пять часов утра. Взяв ванну, Беженцев бросился в кровать с твердым намерением немедленно заснуть. Позвал к себе свои обычные видения, которые успокаивали его — воспоминания детства. Такие чистые, нарядные. Много света в них и любви. Не такой, как теперь. И всегда эти воспоминания согревали его душу теплом и негой. И, отдаваясь им, как вечному сну своему, обыкновенно отдавался он крепкому реальному сну.

Но сейчас тревога в душе прогоняет все призраки, кроме одного.

Стоит Ольга и мучительно смотрит на него.

И говорит:

«Разгадай, и тогда я — твоя…»

Сказала она это, или нет?.. Нет, не сказала… Но что она говорила?

И красными вспышками зажигаются в его мозгу ее слова:

«Потому что люблю… Теперь — бездна… Он спасает меня от правды… Ненавижу правду…»

Мучительное уравнение. Все из неизвестных. И все-таки это — самая лучшая загадка жизни, которую Беженцев когда-либо встречал…

И беспомощно барахтаясь, как утопающий, в этих полусловах-полунамеках, Беженцев дождался позднего рассвета, не смыкая глаз.

К утру он стал забываться. Прилегли к подушке новые тени. Сделалось теплее на душе. Поплыли какие-то образы, мягкие и баюкающие. И голоса зазвучали, успокаивающие, как голос матери.

И вдруг резкий стук в дверь.

Беженцев открыл глаза и машинально посмотрел на часы. Без четверти девять. Кто это может стучать? Телеграмма? Не от кого. Давно он «в отпуску» из департамента любви. И некому посылать нелепые, истерические, угрожающие и молящие телеграммы.

Стук повторился.

— Кто там? — сердито и резко закричал Беженцев.

— Барин, вас спрашивают.

Беженцев застыл. Кто? Она? Или глупый муж, только к утру понявший, в чем дело?

— Пожалуйста, спросите фамилию.

— Вот карточка.

В тревоге, точно сброшенный с большой высоты, Беженцев весь в туманных предчувствиях соскочил с кровати и быстро стал одеваться. Захлопнул чемодан, из которого неряшливо торчали небрежно брошенные туалетные принадлежности, осмотрел всю комнату и, наскоро освежив лицо и руки одеколоном, открыл дверь.

В дверях стояла Ольга.

В той же ротонде. Такая же спокойная, с тем же ласковым светом своих ясных глаз.

Беженцев отступил. Ольга вошла и закрыла за собой дверь.

И, когда он протянул свои руки, Ольга, гибко уклонившись, прошла вперед и, сбросив ротонду, опустилась в кресло.

Голос Ольги звучал ясно и твердо.

— Когда мы приехали, у мужа на столе лежала срочная телеграмма. Его вызывают в Клин по неотложному делу. Он уехал с первым поездом. Я пришла к тебе проститься. Я не спала. Я думала о тебе. Я читала те главы из твоего романа «Грани сердца», в котором ты описываешь сцену последнего прощания влюбленных. Я плакала. Я хотела увидеть тебя еще раз. Потому, что раньше я любила тебя за твои произведения. А теперь люблю тебя за твою душу.

Беженцев сделал шаг и, склонившись, обнял ее, положив голову на ее колени.

— Теперь ты молчишь. Это — хорошо. Страдание никогда не кричит.

— Кто ты? — не подымая головы, спросил Беженцев.

— Ты никогда не узнаешь.

— Почему?

— Потому, что я люблю.

— Кого?

— Тебя.

Беженцев поднял голову и не узнал лица Ольги.

Нет радости жизни. Нет ясности и безоблачности. Нет синих небесных глаз. Скорбью потемнело лицо. Страданием искривились губы. И эти прекрасные уста, которые так любовно лобзали, точно шепчут сейчас предсмертную молитву.

— Что с тобой, Ольга?

— Я люблю тебя.

— Но сейчас… сейчас… мне страшно обнимать тебя… мне страшно видеть твои бледные губы… я боюсь тебя…

Ольга улыбнулась светлой улыбкой.

— Сядь рядом со мной.

Ольга улыбнулась еще яснее. И вдруг зарозовели уста, и румянец, как предрассветная заря, коснулся белых щек, и к устам прилила алая кровь, и бог счастья зажег огни в небесных глазах, как Бог зажигает звезды в небесах.

И восторженный, сжал ее Беженцев в своих объятиях и восторженными поцелуями осыпал он ее лицо.

Осыпал своими поспешными, торопливыми поцелуями и пил ее ответные лобзания, более спокойные, но более глубокие, до боли страстные, блаженно-вкусные и похожие на вечность.

И в мгновенье, когда не стало дыханья, когда сердце разрывалось от счастья близкого взаимного обладанья и бесконечности пришедшей радости, Ольга вдруг встала и оттолкнула от себя Беженцева.

И опять страдание склонилось к ее прекрасному лицу. Опять тени, злые и, как могила, темные окружили ее ясный взор и сделали бледными, ее страстно-красные уста.

— Что с тобой, Ольга?

— Не надо, не надо… — шептали ее бледные уста.

— Ольга…

— Молчи. Я — проститутка… Продажная… Вся изгажена… Грязь на мне… Пауки холодные ползали по телу…

Беженцев потерял сознание…

VII

Очнулся он в хороший зимний день. Солнце, такое редкое в декабре, точно весной смеялось. На замерзших окнах капризные узоры преломляли, смеясь, лучи, и, как музыка, спокойный свет обнимал комнату.

Ольга сидела у изголовья.

Когда Беженцев увидел ее, после красивых зимних лучей, он радостно вздохнул. Конечно, это был кошмар. Его Ольга, любимая Ольга — здесь. Все хорошо. И жизнь прекрасна. А творчество — самая лучшая радость…

— Ольга…

Она наклонилась к нему.

— Тебе лучше?

Как это знакомо… Какой изумительно близкий голос… Да… Да… Он помнит этот голос… Это было в Италии… На Ривьере… Где это… Рапалло? Портофино? Нерви? Там осенью ласковое море точно также ласково шептало. И Ольга шепчет… Шепчет…

— Шепчи, Ольга, шепчи, — говорит, закрыв глаза, Беженцев.

— Хорошо, любимый. Я прошепчу тебе одну сказку. Дай слово, что она останется в твоем сердце. И ты не оскорбишь меня тем, что вынесешь душу мою на площадь, всем людям… Не расскажешь никому ни в одном своем произведении…

— Хорошо, — тихо ответил Беженцев. — Ведь я люблю тебя.

— Меня любит твой каприз. Твои художественные поиски. Твое упрямство избалованного жизнью и женщинами человека. Ну, как ты можешь любить меня, не зная меня?

— Я все-таки люблю тебя. Ты мой прекрасный сон. Ты моя Аннабель Ли.

— Слушай, эта Аннабель Ли расскажет тебе маленькую сказку. Хочешь?

— Говори. Но только раньше поцелуй меня.

— Как сестра и как мать, целую я тебя.

И Ольга поцеловала его в лоб и щеки и едва коснулась его губ.

— Теперь слушай сказку. Жила была юная царевна. И снились ей все волшебные сны. Грезились прекрасные царевичи.

Она замолчала.

— Знаешь, я подумала сейчас… Я буду говорить твоими словами… Все эти слова у меня вычитаны из твоих произведений. Все это не то, что хочет сказать мое сердце…

— Говори просто.

— А просто мое сердце хочет тебе рассказать не сказку, а повесть одной маленькой и никому неинтересной жизни. Вот эта повесть.

«Жила простая и красивая девушка. Было сердце у нее маленькое и даже глупое. Как все девушки, ждала она любви и счастья. Конечно, в замужестве.

Пришел юноша. Девушка встретила его любовью своею, как жениха. А он лаской своей, страстной и огненной, увлек ее. А потом уехал. Как в старых романах об этом рассказывается.

Уехал, а у меня ребенок. Уж очень полюбила я свою деточку. Сначала потому, что он — его ребенок, моего любимого, а потом потому, что ребенок этот — мое великое страдание.

Ребенок родился. Жили мы с матерью в уездном городе. Стыд и позор, — ведь все узнали.

А я терпела. Нельзя, чтобы за любовь к детям Бог посылал нам только зло.

И правда. Пришла пора. Приехал к нам в наш уездный город суд. Был процесс большой. И приехал Петенька, как защитник.

Познакомились. Влюбился он, а я про ребенка скрыла и пошла за него замуж, потому что хотела покоя. А его-то не было у меня.

Глупый Петенька так и не узнал про мое прошлое. И не сказала я ему потому, что глуп он очень. Сердцем своим простит — простит он, а мучиться будет всю жизнь. Не всякому дано знать тайны женские. Только очень большое и высокое сердце может принять их честно.

Вот и зажили мы.

Но за первое это счастье заплатила я дорого.

Петя хороший оказался. Сам ты видишь, какой он добрый и мягкий. Все делает он по моему слову. Только вот скуп оказался — прямо невероятно. Долго не могла я понять, откуда у него такая скупость. А потом узнала. Пристрастился, оказывается, Петя к картам. Стал играть в клубах. Проигрывать. И вот на нашей скромной жизни начал экономить.

Ну, а мама моя, как только я вышла замуж за Петю, решила, что у меня золотые прииски. И стала меня постоянно угнетать денежными просьбами. Посылала я, посылала ей. А она все больше и больше просит. А Петя прижимает и прижимает меня деньгами.

Ребенка своего люблю я, как можно любить первого и единственного, потому что больше детей у меня не будет. Так доктора сказали.

И во имя ребенка начала я лгать.

Лгала, утаивая от мужа деньги. Лгала, подавая ему фальшивые счета. Лгала всегда и везде. И чем больше мать просила денег, тем лживее и лживее была я.

Наконец, произошло раз очень страшное. Вернулся домой мой Петя. Лица на нем нет. А утро было. Что с тобой? — спрашиваю. — Двадцать тысяч клиентских денег проиграл!

Остолбенела я.

А Петя говорит:

— Ты как-то рассказывала, что у матери твоей есть небольшие деньги. Телеграфируй ей. Если пришлет, с большим процентом верну ей.

А я, действительно, солгала. Чтобы не дать повода ему к каким-нибудь сомнениям относительно меня и денежных расчетов, я ему как-то сказала, что мать моя достаточно зажиточна и ни в чем не нуждается. Для ребенка ведь все делала…

Тяжело мне было. Ведь разумный человек я. Но что же поделаешь?

А Петя настойчиво говорит:

— Неужели твоя мать сделает такую подлость и откажется поддержать меня?

Я ответила: „хорошо“.

Встала с постели и стала думать…

Не хочу больше говорить. Грубо все это — и мы все, — и вы, мужчины, и мы, женщины, — одинаково подлы.

Продалась я. Достала мужу денег. Правда, не двадцать тысяч, а только пять. Но он обернулся, выкрутился и с тех пор, при каждом затруднительном случае, обращается ко мне с просьбой послать телеграмму матери.

И я посылаю телеграмму. То есть, иду к…

А мать, как назло, все больше и больше требует от меня, грозя, в случае отказа, приехать в Москву вместе с ребенком.

И я время от времени продаюсь. У меня есть слава. Среди этой проклятой знати я слыву „Красной Маской“, потому что не пред всеми я открываю свое лицо. И потому что пред всеми я всегда во всем красном… Цена и цвет моей крови… Понял?

Ты молчишь? У тебя на сердце лед? Ты бросишь в меня сейчас камнем? Брось, брось… Мне легче, если убьют меня камнями, чем волочить по грязным улицам и притонам такую жизнь…

А мой сыночек… Его последняя карточка…

Ну, запиши все это в свою записную книжку… И напиши роман продажной женщины… Все честные женщины будут плакать, читая его. А ты будешь плавать в море славы. Ну, записывай же скорее! Сочини… Прибавь… Ведь я так глупо все рассказала тебе. А ты ведь опишешь так ярко, сочно…

Слушай, ты молчишь?.. А я вот что скажу тебе. Хочешь меня?.. Посмотри, я пред тобой встану вся нагая. Сначала в красном трико, от которого все сходят с ума и платят мне безумные деньги. Я ведь дивно сложена. Как Венера. Лучше. Потому что лучше Венеры я знаю все секреты современной любви. Я тебя научу…

Ты молчишь? Прощай!»

VIII

Беженцев уехал из России. Три года он скитался по всем закоулкам земного шара. И только, когда его средства пришли к концу и когда с родины начали писать ему, что его забывают и что критика уже издевается над ним, как над повергнутым кумиром, Беженцев вернулся в Петербург.

Пред отъездом он просил квартирную хозяйку беречь всю полученную корреспонденцию. Вернувшись, он нашел бесконечную груду писем. И, нервно перебирая их, он искал одного почерка, незнакомого ему, неизвестного, но от нее, от Ольги, письма ждал он.

И, разорвав несколько конвертов, он, наконец, нашел.

Письмо было получено только месяц тому назад, когда Беженцев был в Швейцарии и собирался в Россию.

Помечено оно было «Давос».

И были в нем такие строки:

«Я умру через месяц. Так признался мне доктор, который меня любит, хотя и называет меня типичной истеричкой. И я вам пишу, чтобы сказать настоящую правду. Я вам тогда лгала. Мать давным-давно умерла. Ребенка у меня не было. Я вас полюбила давно, задолго до встречи с вами, полюбила так, как только мы, русские, можем любить наших писателей. Когда вы пришли к нам, я чувствовала, что погибну в бездне. Я могу любить один раз. А вы… вы ищете материала в наших ломающихся от ваших поисков сердцах. И я испугалась своего будущего несчастья. А Петруша спас меня от бездны настоящей. Дал мне покой. И когда вы пришли и зажгли меня своим безумным огнем, я предпочла солгать… Предпочла сломать ваше слишком гордое и уверенное в себе сердце… Предпочла возвести на себя самое позорное обвинение… Лишь бы не броситься малодушно в ваши объятия, сила, властность и страсть которых до сих пор жгут меня…

И разве я не права? Ведь вы отвернулись от меня. Помните, я хотела поцеловать вас после исповеди, а вы — вы утомленно закрыли глаза… Ведь вы позорно убежали в тот же день от меня после моего мнимого и лживого признания. Вы побоялись подойти к человеку, который в падении своем сохранил любовь к вам, как к писателю, а потом любовь к вам, как к самому лучшему, самому обаятельному человеку в России. И вы отвернулись от проститутки, вы, чистый человек, у которого было, конечно, не меньше похождений с женщинами, чем у любой проститутки с мужчинами.

Но я на вас не сержусь. Я благословляю вас.

И, уходя отсюда, я прошу вас: берегите свою чуткость.

И в своих произведениях будьте правдивы и не собирайте вашего меда только с цветов любви. Жизнь и чище, и выше, и содержательнее.

Подробнее все найдете в моем дневнике. Я его писала для вас. Дневник у мужа. Я пишу ему сегодня, чтобы он после моей смерти передал этот дневник тебе, мой единственный, любимый, мой первый и последний…

Здесь одна юная девочка как-то на днях наивно декламировала:

О, glaube mir, ich liebe dich,

Du bist mein Ein und Alles![1]

И ты — мой „единственный и все“.

Я умираю, целуя тебя тихо и нежно. Так делают все героини твоих романов.

Ольга».

IX

«Как здоровье жены. Телеграфируй немедленно. Сегодня вернулся после трехлетнего путешествия. Твой Эдвард, если не забыл. Адрес…»

Ответ:

«Ольга умерла 27-го. Похоронена в Давосе».

Тотчас же Беженцев телеграфировал:

«Прости, если не ошибаюсь, Ольга просила тебя передать мне ее дневник».

Ответ:

«Очевидная ошибка. Дневника никакого не осталось… Впрочем, может быть, я сжег его среди прочих бумаг, читать которые для меня было равносильно смертельному удару. Думаю, что лучше нам не встречаться. Курченинов».

Беженцев скомкал эту телеграмму и, остановившись у окна, сквозь морозно-узорные рисунки пытливо и внимательно глядел на улицу.

На сердце было пусто…

Только губы горели… от поцелуев… как тогда… тогда…

Снег повалил хлопьями и затуманил яркий электрический свет.

Разве это зима? Это осень, осень, осень… Осень гнилого человеческого сердца…

И Беженцев сел писать новый роман под заглавием: «Гнилое сердце»…

Телеграфистка

Как и всегда, с монотонной однообразностью Марья Петровна приходила в телеграфное отделение в девять часов утра.

Телеграфное отделение помещалось в центре столицы, в аристократическом квартале. И ежедневно мелькали пред Марьей Петровной лица одинаковых профессий, определять которые она быстро выучилась.

Клиентами отделения преимущественно бывали присяжные поверенные, журналисты и офицеры. Изредка купцы. Публика в общем чистая, вежливая и преувеличенно подчеркивавшая свою деликатность в объяснениях с Марьей Петровной.

И Марье Петровне — она сама не знала, почему — была неприятна эта изысканность в тоне, в обращении и даже во внешности большинства посетителей.

Она чувствовала скрытую снисходительность и отношение немного свысока. Дамы менее мужчин стеснялись, и поэтому такие черты у них проявлялись выпукло и четко. И было ярко видно, что полупрезрительно, полусожалея все смотрели на молодую, красивую девушку с прекрасными, золотисто-рыжеватыми волосами, машинально считавшую количество слов и машинально писавшую короткую квитанцию.

И Марье Петровне было холодно от взглядов, коротких фраз, которыми она по обязанности обменивалась, от всего этого утрированного корректного обращения.

И она ласково разговаривала и ласково смотрела своими большими, немного выпуклыми серыми глазами на лакеев, горничных или швейцаров, которые иногда приносили телеграммы своих господ, — телеграммы всегда бессодержательные, пустые, которые можно доверить и прислуге, не боясь ее любопытства.

Так шли дни за днями. И служба казалась Марье Петровне все более и более тяжелой.

Была она слишком молода и много в душе ее било ключей. И потому не могла она, надев ярмо, сразу примириться с ним и привыкнуть к нему, и подневольность неинтересного, мертвого труда вызывала в ней постоянный протест в душе…

Протест был силен и остр, пока она сидела в отделении. Но, приходя домой, в свою убогую обстановку и глядя на свою дорогую старушонку-мать, она сразу смирялась и до утра мирилась со своей жизнью.

А утром вставала и, вся под обаянием молодых и свежих, искушающих снов, опять шла на свой унылый труд с чувством того же протеста и той же непримиримости…

А сны давно уже мучили Марью Петровну.

Были они такими красивыми. Точно она все еще была в институте и спала в мрачном дортуаре под надзором дежурной классной дамы.

Тогда эти прекрасные сны давали смысл и содержание ее жизни, потому что рисовали ей будущее, то светлое будущее, когда она вырвется из стен института и пойдет так легко и свободно по радостному жизненному пути.

Сны продолжались. В них отражались целые поэмы, героиней в которых будет она, золотоволосая Маруся, прозванная в институте «валькирией».

И, чем нуднее развертывалась пред Марусей жизнь, тем сладостнее были сны, эти проклятые соблазнители…

Бывали иногда счастливые дни. Точно кто-то другой, большой и чуткий, заботился о том, чтобы по разнообразить жизнь Маруси.

Бывали, — и даже целыми полосами, — интересные телеграммы. Рисовали они чужую и неведомую ей жизнь. Проходили вереницей картины чужой, интимной жизни.

Болезнь и беспокойство, радость выздоровления и ласка выздоравливающих. Иногда милые слова любви. Иногда серьезное, обстоятельное объяснение, раскрывавшее в деталях суть обыденной семейной драмы. Иногда паутина недоразумений, за которыми чуялось большое и сильное чувство, которого Маруся не испытывала, но которого так страстно ждала потому, что в снах своих она его переживала.

И тогда Маруся оживлялась. И в ее серых глазах горели искры любопытства и жадности к жизни. И, счастливая тем, что она делалась невольной участницей чужой и содержательной жизни, она бежала к себе домой, на 9-ю Рождественскую, и грезила о милых и хороших людях, которые жили, мучились, страдали и радовались в тех коротких словах, которые они доверяли телеграммам.

И Маруся тогда ложилась спать на свою неуютную, «от хозяйки», железную, всегда дрожавшую кровать и мечтала, лежа навзничь и широко разметав руки свои, белые с золотистым пушком, точно ждала она кого-то и точно эти широкие объятия с золотистым пушком страсти готовы были звать и принять к себе чье-то горячее сердце…

И сны в такие ночи истомляли ее и с еще большей тягой к другой жизни и с еще большим отвращением к своей теперешней жизни шла Маруся в свое отделение работать…

Однажды перед глазами Маруси мелькнула телеграмма, которая сразу заставила ее встрепенуться.

В телеграмме крупным, энергичным почерком были выведены ясные слова и от них на Марусю пахнуло запахом тех слов, которые она слышала в снах своих.

«Дорогая, — читала Маруся чужие слова, — все эти дни тоскую. Отсутствие вестей убивает. Пощади меня. Позволь приехать. Обнять тебя, маму. Она позволит называть себя моей мамой?»

Маруся торопливо сосчитала количество слов. Написала квитанцию. И все время неудержимо хотелось посмотреть в лицо того, кто принес эти слова, написанные так энергично и так красиво… Слова, от которых так сладко-больно сделалось у сердца Маруси.

И искоса она метнула своим взором в него, подавшего эти слова.

И, принимая деньги и отдавая сдачу, она увидела молодое лицо, нервное, подвижное. Должно быть, красивое. Потому, что горели глаза. Небольшие черные глаза. Но сразу видные.

Волнуясь, проводила Маруся молодого человека глазами и рассеянно слушала, что говорил ей следующий податель, какой-то офицер с серым лицом, покрытым морщинами.

И почему-то она, продолжая дальше свою работу, все посматривала на кучу синих листков поданных телеграмм, отложенных в сторону. И чуялось ей, что из всей этой груды та небольшая телеграмма — самая прекрасная, самая нежная…

Мальчик унес очередную группу телеграмм. Но Маруся до конца своей службы помнила эти слова, и они теплом веяли на ее душу, и хотелось ей узнать поскорее ответ той… той, которой были посланы такие молитвенные зовы на юг, в Ялту…

На другой день она перебрала ленты и прочитала ответ.

«Приехать неудобно. Мама ничего не знает. Не решаюсь открыть правду. Имей терпение».

Маруся передернула плечами и пошла к себе, за свое обычное место.

В отделении никого не было, и Маруся свободно могла думать.

Ей грезились люди вместо слов. И она за этой женской телеграммой почему-то видела какое-то каменное лицо, с сухими, решительными глазами. Вероятно, худая женщина, сильная брюнетка. Какая-нибудь грязная женщина.

Почему грязная женщина?

Маруся не отдавала себе отчета в этом. Но ей казалось, что эта женщина должна быть нехорошей, не чуткой, нелюбящей.

Она скрывает свою любовь от мамы. От мамуси. Разве это можно? Мамуси все такие чуткие, любящие, всепрощающие. Марусина мамуся такая славная старушоночка. Вся — одна морщинка. И вот уж от нее нельзя ничего скрыть. Все видит, все знает мамуся славная. И сердце у нее больное, но доброе.

А он?

Горячо сделалось от этого вопроса Марусе.

Он, тот высокий, с нервным лицом, значит, со страдающим лицом. У него такие страдающие глаза. И все у него, по-видимому, страдает. Душа его плачет. Ведь, он так любит… И стремится к ней, холодной, скрытной, расчетливой женщине…

И судорога отвращения пробегает по душе Маруси, и вдруг ей страстно хочется видеть его, того, страдающего.

Взглянуть в его лицо и прочитать, что же на нем теперь написано? Как он пережил этот ответ?

И, вся во власти этого желания, опять, по обыкновению, машинально, читала чужие телеграммы, считала слова, получала деньги и отдавала сдачу Маруся. И часто-часто оборачивалась она к входной двери, ожидая, что там промелькнет знакомая фигура того молодого, юного, прекрасного…

Шли часы, мелькали люди. Маруся уходила обедать, вновь приходила, и вновь тусклыми и глупыми, ничего не стоящими казались ей все телеграммы, что считали люди нужным посылать.

И только к вечеру пришел опять он.

В отделении никого не было.

И Маруся, вспыхнув алой краской, увидела его сразу, когда он вошел. И с сильно забившимся сердцем ждала она его и, когда он подошел и дрожащею рукою приняла телеграмму.

И впилась в нее глазами.

«Родная деточка. Не могу больше любить тайно. Ты должна сказать все маме. Молю, пусть позволит она приехать. Хочу твоей ласки. Безмерно люблю тебя. Тоска сожгла меня всего».

Маруся перечитала несколько раз текст телеграммы, делая вид, что она ошибается в числе слов.

— С вас один рубль семьдесят, — говорит она притворно холодно подателю.

И смотрит на него жадно и любопытно.

Какие у него глаза! Точно молящие, скорбящие, плачущие.

И какой он молодой! Даже легкий румянец на щеках. И небольшие усики, черненькие, над красными губами.

Было неловко долго смотреть, и Маруся отсчитала сдачу.

— Merci, m-lle, — прозвучал спокойный, низкий голос.

— Пожалуйста, — ласково отвечает Маруся и видит тотчас, что в телеграмме есть пропуск: не обозначен город.

И она взволнованным голосом говорит ему:

— Вы ошиблись, m-eur, в телеграмме не указано, что нужно в Ялту.

И ей сделалось стыдно за нескладность своей фразы.

— Разве? — удивился он. — Позвольте, я исправлю.

И он протянул руку.

И такой красивой показалась Марусе эта рука, «страдающая рука», — прибавила она в своем уме, — что страстно захотелось ей поцеловать эту руку…

Он написал название города.

— Простите, с вас еще пять копеек.

И Маруся уже жалеет, зачем она сказала эти грубые, денежные слова. Невелика беда. Могла бы она и сама внести такую сумму…

А прекрасный голос звучит уже с удивлением и иронией:

— Но как вы узнали, m-lle, что нужно в Ялту?

Маруся смешалась.

Действительно, как она сделала такую ошибку? Зачем она так грубо выдала тайну?

И смущенным голосом, сильно заалевшись, она тихо произнесла:

— Но ведь вы по этому адресу отправляли телеграмму вчера, а у меня память хорошая…

— Даже слишком хорошая, — неожиданно резко отвечает он и, круто повернувшись, быстро уходит.

А Маруся сидит, точно ее кто-то ударил по голове. Мысли сразу спутались, и только одно ясно чувствовалось, что он рассердился, и что она совершила нехороший поступок…

Вечером пришел ответ:

«Романтизм. Повторяю — терпение. Мама — человек предрассудков. Сразу нельзя. Не приезжай».

Маруся возненавидела ее.

Она — Надежда Аркадьевна Осьминина. И адрес отвратительный — Виноградная, дом Глинки.

И Маруся чувствует беспредельную ненависть к этой женщине, к дому, где она живет, к улице, где этот дом находится.

И сидела, ожидая вновь его, с его телеграммой всегда такой пылкой, страстной, прямой и смелой.

На этот раз пришла горничная.

Красивая, подвижная блондинка, на лице которой были написаны все городские пороки.

Быстро протянула телеграмму и быстро сказала:

— Двенадцать всего слов. Пожалуйте, семьдесят пять.

И протянула деньги.

«Приеду. Не могу. Целую. Ника».

Горничная ушла. И от нее остался запах какого-то скверного, острого, как уксус пахнущего одеколона. И остался на душе Маруси осадок какого-то скверного дела, какого-то скверного настроения от этой горничной, такой наглой и, по-видимому, знающей все секреты барина.

Телеграммы прекратились.

День за днем ждала их Маруся. И не было их.

И не появлялся тот красивый и нервный, и его горничная не приходила тоже.

Уехал он. Уехал. Слишком сильно любит он. Слишком сильно страдает.

И поехал разрушать все препятствия. И, наверное, победит их. Он ведь смелый, как рыцарь. Глаза у него рыцарские и такая тонкая рука с длинными пальцами…

И Маруся погрузилась в дрему от мыслей о нем. И шел ее трудовой день незаметно. И, когда вернулась она домой, тотчас сладко заснула она, и ей снились новые прекрасные сны.

Видела она его и ее.

Оба стояли пред нею. Он — такой благородный и смелый.

Она — жалкая и падшая.

И он прощал ее и, как облако тая, уходил от нее. Она звала и плакала, а он ей говорил, уходя, что нельзя издеваться над сердцем.

И вдали он сиял сладостным ореолом и был прекрасен.

* * *

Прошел месяц.

Маруся тосковала в первые дни, как в тот страшный для нее период жизни, когда она влюбилась в двоюродного брата подруги Гречиной, студента, являвшегося каждое воскресенье на прием.

Она влюбилась в него стремительно, как только увидела его высокую, несколько сутуловатую фигуру и его смущенное от застенчивости лицо. Не разобрала, что он и кто он, и сразу влюбилась.

И когда, через неделю, узнала, что он уехал с каким-то эпидемическим отрядом на Волгу, Маруся в тоске перестала есть и спать и исхудала сразу в несколько дней…

А потом сразу оправилась…

Студента она больше не видела и не знает, что с ним. Но тоска оставила свои следы.

Точно кто-то прикоснулся к сердцу и грубой рукой проложил в нем грубые черты.

Так тосковала она и в эти дни.

Как и тогда, она ничего не ждала. Ни на что не надеялась. Только смущали сны, которые создавали такую близость. С ним, с любимым…

Но разве этот, дававший нежные и страстные телеграммы, — любимый?

Маруся припоминает его лицо.

Из смутных впечатлений прошлого встает вдруг яркий облик его.

Он подписывал всегда телеграммы «Ника».

А внизу четко стояло:

«Верхотуров. Сергиевская, 80».

Милый Ника!

К тебе несутся мечты!

Вот твое лицо наклонилось ко мне, когда ты подаешь телеграмму. Загадочное лицо.

Так печально глядят твои глаза. И так красиво оттеняет их печаль неровная и скромная алость щек.

И так просто твои прекрасные руки с длинными пальцами протягивали телеграмму.

Милые руки! Они умеют ласкать. Как горячо сжимают они ту, которую любят…

Отчего они не сжимают ее, Маруси?!

И Марусе становится холодно и жарко.

И чем больше она думает о нем, тем жарче ее мечты. Тем ближе она чувствует его и тем страстнее ей хочется увидеть его…

И вот в тот вечер, когда лил дождь в Петербурге, когда было скверно на улицах, грязных и нагло грязью своей блестевших, когда человеческое одиночество на улицах чувствовало себя особенно тревожно, — в этот вечер пошла Маруся на Сергиевскую, к дому № 80.

Ничего не думала Маруся.

Шла машинально, как она выдавала деньги и выдавала телеграммы.

Но что-то внутри говорило о надежде.

Она шла бодрой походкой и ничего не думала. Но чувствовала, что ничего не думает, и удивлялась. И не могла объяснить, почему вдруг такие провалы в ее мыслях образовались только теперь?..

Она подошла к дому № 80 и оглядела его пытливым взглядом.

Дом, как дом. Видно — барский. Везде спущены шторы. И из-за них виден тусклый свет. Где же он?

Спросить дворника, — стыдно.

Маруся прошлась несколько раз мимо дома и, наконец, решилась.

Подошла к дворнику и спросила его:

— Скажите, пожалуйста, здесь живет м-сье Верхотуров?

— Здесь, барышня. Вот подъезд.

Но Маруся уже смешалась и побежала прочь, к удивлению дворника.

Но он быстро сообразил, рассмеялся и весело сказал подошедшему кучеру:

— Опять новая… И откуда это только наш барин берет себе. Каждый раз новая. Вот только что подходила. Совсем молоденькая. Спросила и шарахнулась. Стыдно, видно, с непривычки.

И оба они оживленно заговорили о молодом барине и его постоянных романах…

Шел уже снег, и Петербург делался красивым. В тоске своего сердца, совсем непонимаемой ею, шла Маруся опять по Сергиевской.

Уже без всякой надежды увидеть его, Нику.

Милого Нику, страдающего и до сих пор не вернувшегося.

Маруся была уверена, что Ника еще не вернулся.

В Ялте он. Ждет, пока та, другая, эта отвратительная Надежда, не протянет ему свои руки и не расскажет своей матери про тайну любви.

И так шла Маруся по Сергиевской и дошла, как всегда, к дому, мимо которого она проходила всегда быстро, боясь, что ее узнает тот дворник, к которому она обратилась в первый раз.

И вдруг она увидела, что открылись двери подъезда наружу и из них вышел он.

Вышел, осмотрелся, оглянулся, точно отыскивая кого-то, и пошел к Литейному проспекту.

Маруся тотчас пошла за ним.

Она не знала, почему она идет вслед за этим таинственным для нее, загадочным Никой. Но страстное желание влекло ее, и она шла быстро-быстро, еле-еле поспевая за ним.

И, не думая, она подошла, уже на углу Литейного проспекта, к нему и, задавив свое прерывистое дыхание, обратилась к нему с вопросом:

— Извините меня, пожалуйста, я хотела спросить вас…

Ему послышалось «попросить вас», — и по обыкновению он опустил руку в карман и протянул ей серебряную монету.

Маруся отшатнулась.

Он остановился; стояла и она, впившись в него своими глазами. А он смотрел скучно и рассеянно и совал ей в руку монету.

— Вы ошиблись… Мне не надо…

Он вскинул печальными глазами и сухо ответил:

— Мне не надо тоже… Я не хожу с женщинами…

И он круто повернулся и быстро пошел по перекрестку улиц.

Маруся стояла ошеломленная. С трудом, лениво ползла в ее душу мысль, что он, он, именно он, принял ее за уличную женщину, за продавщицу тела…

Ее тела, чистого, не знавшего ничьего прикосновения…

В полуобмороке пошла она домой…

И все старалась собрать свои мысли, овладеть ими и отдать себе отчет о случившемся…

Но мысли ползли во все стороны и отвлекались.

Ее задевали прохожие и говорили какие-то пошлости. Юный подвыпивший правовед сказал ей какое-то четверостишие. Старый генерал сказал ей, что она похожа на весеннюю золотую муху, и что он готов ей заплатить хорошими золотыми монетами…

Маруся шла и все собирала мысли и все старалась соединить их в один клубок.

Уже подходя к дому, она очнулась.

И сразу сделалось ей все ясно.

Сразу загорелись все мечты. Мечты прошлого. Неосознанные. Непонятые. Но теперь такие отчетливые.

И она засмеялась.

Заставила себя признаться в правде.

Да, ведь, она мечтала в глубине своей сиротливой души о нем, о Нике.

Разве не так грезила она о людях, не зная их? Разве не так она мечтала о нем, своем избранном, любимом, радостном и ожидаемом?

Засмеялась она нервно. И, подойдя к дому, вдруг круто повернула назад…

Там дома ждет мамуля… Милая старушоночка-мамуля, боготворящая свою дочурку Марусеночку. И мечтавшая вместе с ней о том рыцаре, который придет к ним, в их конурку, и похитит от нее, мамули, дочурку.

Мамуля на все была согласна, лишь бы пришел этот рыцарь.

И думает Маруся, что рыцарь пришел… Но отвернулся от Маруси и, вместо ласки сердцу, нанес ему удар…

И, повернувши от дому, Маруся пошла вперед, не зная, куда идет, не понимая, по каким улицам она проходит.

Шла долго и болели у нее ноги. И сырость ползла сквозь шубку ее, ветхую и дрянную, покрытую дешевым воротником.

И так брела она по улицам и когда проходила по Литейному, на котором опять очутилась, то засмотрелась на окна богато и хорошо освещенного дома.

И чуть не остановилась, заглядевшись на люстру зала во втором этаже.

А в это время вышел из подъезда студент и крикнул что-то.

Но, заметив девушку, остановился и сказал ей:

— Прекрасная русалка с золотыми волосами, не хотите ли прокатиться со мной в автомобиле?

И наклонился к ней и весело смотрел на нее своими темными глазами.

Ах, у того совсем другие глаза…

— Оставьте меня, — шепчет Маруся.

А глаза смотрят еще жарче, разгораются. От этого лица, красивого, — нет, у Ники лицо было гораздо красивее! — пахнет вином и сигарой… И хорошо пахнет… И Маруся улыбнулась.

— Вот и прекрасно, — шепчет веселый голос, — царица улыбнулась. Царица поедет… У царицы болит сердце?

Завертелось что-то в голове. Сжалось сердце… Тоска исчезла. Отчаяние мелькнуло, как тень, и Маруся подала свою руку студенту…

Автомобиль мчался.

Студент шептал Марусе ласковые, красивые слова…

И дремалось под них Марусе… Пробуждал изредка толчками, сильными и острыми, автомобиль, но Марусе так сладко грезилось…

Мягкие усы щекотали ее щеки, и ей хотелось продлить эту негу до бесконечности.

И, когда горячие губы коснулись ее губ, она ответила тихо и печально… И ей чудилось, что она целует того, Нику, склонившегося к ее губам за утешением… И что она прогоняет властью своего сердца ту, Надежду… Суровую, непреклонную, сухую.

А студент уже обнимает ее страстной рукой. Касается груди… И прижимает к себе и что-то шепчет, обжигая щеки ее огнем, еще неизведанным. И так приятно… И такое тепло разливается по телу…

Забвенья… забвенья… Прощай Ника…

Утром Маруся вышла из подъезда гостиницы и конфузливо улыбнулась в ответ на крики извозчиков, предлагавших свои услуги.

Она села на извозчика и торопила его, боясь опоздать к службе.

Оставшиеся извозчики пустили ей вдогонку несколько выразительных слов. Они всегда стояли у подъезда этой гостиницы и знали, кто входит туда и кто выходит…

А Маруся ехала, трепещущая и охваченная безумствами всей ночи, для нее до той поры неизвестными.

И в ридикюле у нее не лежал, а горел адрес студента…

Ложный, выдуманный адрес…

Украдкой глядя на него, Маруся мечтала о новом счастье, которое к ней никогда больше не приходило…

В родной семье

I

Сон под утро был тревожный. Снились сны молодые и прозрачные, как весенний воздух. Но какие-то злые тени прогоняли эти ласковые сны, и кошмары давили грудь, было тяжело на душе и хотелось поскорее проснуться, потому что надо было проснуться: поезд уходил утром, и Красинский, ложась спать, несколько раз внушал себе подняться не позже семи утра.

Тяжелые сны сменялись опять радостными. К Красинскому пришла с ранней лаской деточка, маленькая дочурка, — и он смеялся, лежа у себя в кабинете, и рассказывал деточке веселые сказки про двух птичек, упавших с дерева, и про козлика, который принес птичек в кухню к кухарке Ксении. По сказке выходило, что птички блеяли, а козлик пел, и Красинский громко смеялся, и радовался недоумению дитятки, ее изумленным глазенкам и убежденному поддакиванию.

— Да, да, — кивала головкой Аллюся, слушая сказку.

— Да, да, — кто-то сказал за дверью.

Сказал еще раз и еще раз. И голос превратился в резкий стук, и за дверями раздался уже оглушительный грохот, вызвавший сердцебиение.

Красинский вскочил с постели и громко крикнул:

— Кто там?

— Срочная присяжному поверенному Красинскому.

Щелкнул замок, и Красинскому почуялось, что в дверь сейчас войдет несчастие.

Но телеграмма ничего страшного не представляла.

Помощник Красинского телеграфировал из Москвы, что по наследственному делу Раменских необходимо получить весьма важный документ в городе Ананьеве. Дело должно было слушаться на будущей неделе, документ был, действительно, нужен и важен, и Красинский облегченно вздохнул.

Надо ехать в Ананьев, хотя смертельно не хотелось. Так все шло хорошо до сих пор. В Киеве Красинский быстро покончил все свои дела. Успех был полный. Оставалось сложить вещи и на курьерском сегодня утром укатить домой.

Но вот приходится ехать в Ананьев, в глухую дыру, маленький, отвратительный городишко, где он имел несчастье окончить гимназию и где живут его близкие родные.

Когда Красинский ехал на юг, ему очень хотелось заехать к своим, которых он не видел уже более десяти лет. Но сердце не лежало к свиданью. Так далеко ушло это прошлое, когда он был близок со своими близкими. Так далеко ушло его безотрадное детство. Исчезли любимые образы, померкли любимые лица, растаяли все воспоминания юных лет.

Остались сестры, остались братья. О них он давно не имел никаких вестей. Доходили изредка тревожные слухи, и нервно, досадливо выбрасывал их из своей памяти Красинский. В семье покойный дед оставил богатое наследство — алкоголизм. И дети, и внуки слишком много жертв принесли, приняв это наследство.

Уехал Красинский из Москвы в тревоге. Приближалось время родов жены. Боясь расстаться с нею в такой критический момент, Красинский обошел с женою всех московских знаменитостей-врачей и в конечном результате уехал еще с большей тревогой. Мнения врачей разошлись. Срок растянулся в пределах целого месяца. Один из ассистентов знаменитого профессора предсказал двойню.

Но ехать было надо, и Красинский оставил свою семью с тягостным чувством приближения какой-то опасности, чуявшейся ему в этой разноголосице опытных акушеров.

Обмениваясь ежедневно телеграммами с женой, Красинский успокоился. Все шло хорошо. И Аллюся, прихварывавшая в последнее время, теперь совершенно здорова.

Милая Аллюся! Как живая стоит она перед ним.

Подходит к нему в разгар самой неотложной, срочной работы, подымает ручки, смотрит славными, светлыми глазками и шепчет:

— Визи меня, Алю, папа, на юки…

И тепло, и свежо становится на душе Красинского. Укладывая вещи, он тихо шепчет, чтобы никто не услыхал, хотя никто не подслушивал и не мог подслушать, — нежные, детские слова. И от них ему становилось легко, точно и сам он обратился в дитя.

II

Поезд шел медленно, как часы юноши, пришедшего на первое любовное свидание.

Кондуктор был пьян и груб. Поезд опаздывал, и Красинский злился. И, злясь, несколько раз спрашивал кондуктора о причинах опоздания поезда и, получая грубые ответы, вступал с ним в бесконечные объяснения, после которых неизменно чувствовал слабость от усилившегося сердцебиения.

К вечеру, усталый и разбитый, он приехал, наконец, в самую лучшую ананьевскую гостиницу, которая показалась ему самой худшей гостиницей в мире.

Был спертый воздух в скверном номере. На стенах были следы клопов. На кровати — подозрительные пятна. На зеркале — фривольные надписи, сделанные алмазом. Но электрические лампочки горели исправно, и их свет хоть немного скрашивал действительность.

Вошел комиссионер.

— Может быть, нужно папирос? Первый сорт. Нужно? Отлично.

Из кармана комиссионера стремительно вылетают две пачки папирос и также стремительно влетают в его карман деньги за них.

Но комиссионер не уходит. Быстрым, внимательным взглядом он оглядывает приехавшего «пассажира», как говорят на юге, и также быстро, но точно не серьезно, полуспрашивает, полунастаивает:

— У меня есть такая интересная вещь… Уй, какая… Только что начала… Молодая… Здесь — вот… Там — вот…

И комиссионер жестами показывал, с несомненною талантливостью художника, какие анатомические прелести рекомендуемой им женщины должны соблазнить роковым образом новоприезжего гостя.

— Значит, — удивился наивно Красинский, — вы говорите о женщине?

Комиссионер, улыбаясь, повел плечами и искренно добавил:

— Надо же чем-нибудь зарабатывать хлеб честному человеку.

Красинский досадливо отмахнулся рукой и сердитым движением запер дверь, выпроваживая надоедливого комиссионера.

И затем, переодевшись, поехал к своим родным.

III

Извозчик попался молодой и веселый.

— На Ольгиевскую? Хорошо знаем… А вы будете приезжий?

— Да. Из Москвы.

— А как там извозчики?

Красинский засмеялся.

— Что как?

— Ну, значит, как? Штрафуют? Автомобили хлеб отбивают?

— А ты про автомобили откуда же знаешь?

— А слышали. Мы — ярославские. Смышлены. Вот и приехали.

Красинский заплатил извозчику вдвое.

Ярославец осклабился и прибавил:

— Ежели бы мне купить, значит, здесь автомобиль, — житья не стало бы.

— Почему? — изумленно спросил Красинский.

— Да исправник все ездил бы на нем к своей любовнице, да катал бы ее… У нашего хозяина вторую лошадь истребил. Уж больно лют на женщин и на нашего брата, извозчика…

Красинский смеялся. И сразу все впечатления скверной гостиницы сделались легкими и летучими. Испарились и уплыли из памяти. И только стоял невольно образ той молодой женщины, которая только что «начала», и у которой «здесь — вот», «там — вот». Кто она? Может быть, какая-нибудь несчастная жертва ананьевской тупой и гнусной жизни, темперамента господина исправника или своего собственного темперамента?

И ему почудился свежий, юный образ молодой, красиво сложенной девушки, от которой пахнет весной и в глазах которой цветут фиалки.

Разве сказать комиссионеру, чтобы он прислал эту «интересную вещь»?

И сделалось стыдно и больно за эту отвратительную мужскую привычку жадно откликаться на зовы всякого женского тела…

И, призвав на память дочурку, Красинский, серьезный и весь поглощенный любопытством от предстоящей встречи, быстро поднялся по лестнице указанной ему какой-то странной и лохматой фигурой, быстро проходившей к воротам.

IV

Звонок. Движение за дверями. Какие-то возгласы. Шуршанье женских платьев. Точно тревога поднялась в осажденной крепости.

Странно живут здесь люди.

Дверь отворяется.

Красинский невольно давит в себе крик, готовый сорваться с уст.

Пред ним сестра? Или чужая?

Горячо и быстро мелькающая мысль мгновенно расценивает ту женщину, которая стоит перед ним. Нет, это не сестра.

И он решительно делает шаг вперед и говорит:

— Здесь живут Кротовы?

Женщина остается неподвижной. Точно вылитая из бронзы статуя. Только руки, поднявшиеся было к лицу, замерли на груди и сложились, верно невольно, в молитвенный жест.

Красинский на мгновенье остановил свой взгляд на этих, так красиво и так набожно сложенных руках.

И в то же время почувствовал на себе жгучий ток…

И поднял свои глаза и встретил глаза странной женщины, скорбно, пытливо, страдальчески устремленные на него.

Жгучий ток усиливался. Претворялся в слова и думы. И говорил о близком, и родном.

— Не может быть, не может быть! — стремительно неслось в мыслях Красинского.

Углы рта странной женщины, — она вся в черном, — опустились. Задрожали старые, дряблые, желтые щеки. Скатилась крупная светлая слеза. И молившиеся руки опустились, упали, как мертвые.

— Это ты, Воля?

И молящиеся руки обвили шею Красинского. А он в вихре спутанных мыслей и соображений все еще никак не мог отгадать, кто же обнимает его? Кто прильнул так крепко? Кто пред ним?

И чей-то голос просто и ясно шепнул его душе:

— Да ведь это — Таня…

Таня… Таня…

Это самая старшая сестра. Лет пятнадцать… нет больше, лет двадцать тому назад они виделись в последний раз. Красинский приезжал уже студентом. Из робкого, застенчивого гимназиста он обратился в яркого и красивого юношу. Начал ухаживать даже за своей племянницей Липочкой, дочерью Тани, красивой и легкомысленной болтушкой, с вишневыми губами, влекшими, как магнит.

Таня скоро уехала. Ее мужа, соборного дьякона, произвели в сан священника. И назначили ему деревенский приход.

Уехала и Липочка. Оставила на сердце след. Но след скоро истерся. Остались в памяти лишь Липочкины поцелуи. Долго-долго. Но жизнь и их замела, как юный след легких женских ножек по первой пороше заметает холодный вихрь.

А старшая сестра оставалась в памяти, как изящная, красивая дама, любившая жизнь, книги и театр.

И вот теперь…

Стоит старуха… Тонкие, когда-то такие красивые губы прильнули к губам Красинского. Он отвечает долгим поцелуем и чувствует беззубый рот. И на мгновенье ему становится неприятно. Но сейчас же, прогнав в то же мгновенье эту нечестивую мысль, он целует Таню, как целует он свою маленькую дочурку…

И потом, оторвавшись от поцелуя, они смотрят друг на друга. И холодное время считает за них все пройденные годы, все пережитые пределы. И шепчет жестоко:

— Как мы стары, как мы постарели…

V

В маленькую переднюю, точно шквалом, налетели другие. Заполнили. И напоили криком своим радостным воздух.

— Воля… Воля… Дядя Воля…

И, целуясь со всеми, плохо разбираясь в лицах, Красинский уловил только одно красивое пламя, сверкнувшее в глазах тонкой, хрупкой девушки, которая, целуя таким красиво зовущим женским и в женской прелести слишком смелым тоном, прошептала, сверкая черными, как маслины, глазами:

— А ведь вы меня совсем не знаете, дядя Воля…

Но Красинский скоро осмотрелся и разобрался во всех своих родственных отношениях. Смеясь и балагуря, он угадывал быстро и легко имена всех своих многочисленных племянников и племянниц. Шутили и хохотали. Оказалось, что за время десятилетнего отсутствия Красинского семьи сестер увеличились весьма значительно. Малыши обратились в юношей или прекрасных девушек. А теперешние малыши появились на свет уже тогда, когда Красинский скрылся с родственного горизонта.

И когда все перечисления и все учеты родословного дерева были исчерпаны, Красинский спросил изумленно:

— Но почему же вы все собрались у Тани?

Звонкий хохот десяти юных голосов не дал ему окончить своего вопроса.

И со всех сторон закричали ему:

— Да ведь Капочка сегодня именинница.

И голоса звучали точно упреком: как же можно не знать такого большого семейного события!..

А Капочка чувствовала себя героиней и, сидя важно в кресле, уписывала за обе щеки куски сладкого пирога.

Была она маленькой, полненькой девочкой, того неопределенного возраста, когда из девочек распускаются девушки значительные, индивидуальные, интересные.

И, точно чувствуя в себе этот томящий процесс преображения, Капочка смотрела на всех гордо вызывающе. Ее губы вздрагивали, и по ним она слишком часто проводила горячим языком. И глаза матовели, когда она наклоняла головку со спутанными каштановыми волосами, отвечая на вопросы, кто бы их ни задавал.

А когда Красинский спросил ее — учится ли она, Капочка самодовольно отвечала, что давно уже окончила гимназию.

Хотелось спросить ее подробнее. Но родственные разговоры, такие быстрые, стремительные и перескакивающие с темы на тему, не дали ему этой возможности.

Но в душе осталось впечатление какой-то лжи, только что созданной.

И Красинского это заинтересовало. Да, волновали еще глаза той, которая в передней облила его в первый момент таким красивым пламенем горящих глаз, несоразмерно больших при ее тонкой хрупкой фигуре…

VI

Только одной сестры не было в Ананьеве. Остальные четыре здесь. Не было и братьев. Не сразу разобрался в этих родственных сплетениях Красинский. А когда разобрался, заструились грустные семейные разговоры.

Каждая из сестер торопилась кратко, но поскорее рассказать о себе.

И зазвучали печальные повести, от которых давно отошел Красинский, счастливый в жизни и делавший свою адвокатскую карьеру, как гордый победитель, украшенный в жизни главным — удачливым талантом. О нем в семье знали. Следили по газетам за процессами. Радовались, когда выступал Красинский… А в смутное время ликовали, когда о Красинском газеты писали, как об одном из вождей надвигавшейся революции. Хотя Красинский был только ее красивым болтуном, прекрасно учитывавшим минуты свободы и минуты опасности…

И в семье гордились им.

Красинскому показали все портреты его, вырезанные из иллюстрированных журналов и приложений к газетам. Эти портреты были иконами для всей семьи родственников. Весь Ананьев знал про Красинского, благодаря шумным разговорам сестер и бесчисленных племянников и племянниц о нем.

Красинскому сделалось неловко от этого ликующего, торжествующего тона, в котором сестры говорили о нем. Стыдно и больно. А он ведь почти ни разу не вспомнил своих близких. На редкие письма он не отвечал. И родные наивно и трогательно объясняли ему теперь, что они и не ждали ответа, что они прекрасно понимали, как трудно ему, знаменитому, найти время для пустой и бессодержательной родственной переписки…

И среди дифирамбов, восторгов и излияний, все чаще и чаще пробивались голоса жизни и закончились сплошными воплями…

Таня овдовела и после смерти мужа получает, как вдова священника, 12 руб. 50 коп. в месяц пенсии. Пособия не выдали.

Сестра Груша бросила своего мужа-сифилитика и пьяницу и живет чем-то вроде приживалки, из деликатности называющейся «экономкой» в семье прогоревшего помещика, который когда-то на юге гремел своей благотворительностью на пользу учащейся молодежи.

Сестра Аня случайно вышла замуж за служащего в каком-то банке, члена артели, красивого и видного, но горького пьяницу. Пьет он, правда, разумно. Только приходя домой со службы. И пьет весь вечер, пока не допивается до бесчувствия. И тогда начинает мучить своими бессмысленными разговорами и жалобами жену и детей. На них он изливает гнев за свою неудавшуюся жизнь, за свои молодые надежды и за свое неуменье хватать с жизненного пира лучшие куски.

Было тяжко и нудно.

Красинский прикидывал в уме, сколько же нужно, чтобы дать этим милым и близким людям возможность человеческого существования. Но ничего не выходило. Слишком много детей у милых сестер. Слишком много надо им…

И эгоистически вставал образ жены, теперь, может быть, корчащейся в муках родов, и образ Аллюси, этого крошечного божества, в сравнении с которым не могут пойти все эти маленькие скорби, раны и неудачи жизни…

И Красинский отбрасывал от себя всю эту сплошную печаль, которую нашептывали ему сестры и шутками старался загладить трагизм этих родственных разговоров…

А потом поднялся шумно и весело и крикнул:

— Ну, хорошо. Черт с ними, с заботами жизни. Давайте повеселимся.

И молодежь зааплодировала. Смеялись глаза и лица. Румянец вспыхивал и переливался. Глаза загорались и мерцали.

Всем сделалось весело. Хотелось хоть раз освободиться от кошмара жизни.

VII

— Устроим сегодня наш родственный праздник по-настоящему, — говорил нервно Красинский, хотя жуть уже тревожила его сердце и не было в нем спокойствия радости.

— Отлично, — закричала Капочка.

А та, с горящими глазами, племянница Веруша прибавила:

— И не надо нытья. Ведь, дядя Воля приехал, чтобы повидаться, а не для того, чтобы быть адвокатом.

Красинский послал взором своим поцелуй милой девушке и, смеясь, добавил:

— Вот не знал, что у меня такая умница-племянница. Взял бы охотно ее в свои помощники. А пока поедем, Веруша, со мной. Через полчаса мы вернемся…

И, подхватив Верушу, Красинский быстро выбежал, точно молодой, из комнаты.

Подавая пальто Веруше, Красинский коснулся ее плеча. И невольно рука задержалась на горячем плече.

— Что вы, дядя?

Красинский наклонился к Веруше и, целуя ее в щеку, сказал:

— Ты не знаешь, какая ты очаровательная…

Веруша звонко захохотала. Ее хрупкая фигурка, как змейка, заволновалась и, счастливая и довольная, она прижалась к дяде.

— А вы, дядя… вы… просто соблазнительный…

— Ах, какая ты провинциалочка, Верушка…

Они ехали в лучший магазин города. Красинский крепко держал Верушу за талию. И ему почему-то вспоминались остроты клубных игроков при тасовке карт: «Делайте тоньше талью…»

— У тебя прелестная талья, Веруша…

— А вы, дядя, ничего, кроме обычных комплиментов, не можете сказать вашей племяннице?

— Милая Веруша, я ведь и не знал, что у меня такая племянница.

— Неужели вы меня не помните, дядя?

— Конечно, нет. Когда я уезжал, тебе было лет пять…

— Меньше: год!

— Ну, вот видишь…

И Красинский прижал к себе Верушу и поцеловал ее нежно в щеку.

— Что вы, дядя, что вы! Ведь завтра же узнает об этом весь город…

— И пусть узнает. Но это пустяки. Расскажи, как ты живешь, что делаешь, влюблена ли уже?

— Вы, дядя, все об одном. Ну, хорошо, скажу. Влюблена. Выхожу скоро замуж. Целуюсь со своим женихом ежедневно. О будущем счастье думаю скверно. Потому что кое-что читаю. И знаю, что все мужчины до брака развратны. А я хотела бы чистого.

— Правда, Верушка?

— Я хотела бы умного мужа, который помог бы мне жить. Я очень грешная, дядя, — повысила она голос, и ее глаза засверкали и замлели, и заструились светом страсти. — Я хотела бы знать все… Потому-то и грешная…

— Что же тебя мучит? — спросил Красинский. И ему было неприятно, что вместо пустого и легкого разговора с милой девушкой, у которой такая очаровательная фигура и такие манящие глаза, ему приходится быть каким-то высшим судьей и философом жизни…

— Все меня мучит, дядя. И то, что мой жених уже знал женщин до меня. И то, что я ни на что не способна в жизни, кроме того, чтобы лежать в одной постели со своим мужем. И то, что я не могу так бороться за жизнь, как боретесь вы, мужчины…

Извозчик остановился. Магазин сиял всеми огнями, нарядными и красивыми.

И легко и радостно соскочил с пролетки Красинский и, подавая руку Веруше, шутливо заметил:

— Зальем философию шампанским.

И хотелось ему поскорее отвернуться от этих нудных вопросов жизни…

Глаза Веруши сверкнули, а потом замерцали болью. И, ничего не отвечая, Веруша вошла первой в магазин стройная, хрупкая, гордая.

VIII

Пролетка была завалена покупками. Красинский беспричинно смеялся. Веруша была холодна и спокойна. Даже не улыбалась. Глаза смотрели строго вдаль.

— Что с тобой, Веруша?

— Когда-нибудь скажу. А теперь будем пить шампанское.

И, как козочка, Веруша соскочила на тротуар и галантно подала руку Красинскому.

И оба они ворвались ураганом в квартиру и кричали уже с лестницы, что устрицы пищат и требуют шампанского.

Сделалось шумно и весело. Красинский сразу почувствовал себя в своей тарелке. Никаких забот. Никаких тревог. Да здравствует веселье!

Стол быстро был уставлен всякими яствами и питьями.

— Пейте, пейте, — говорил возбужденно Красинский. — Ведь завтра я уеду, — давайте, отпразднуем сегодня хорошо и светло нашу встречу.

Весело принялись за еду. Не хватало вилок и ножей. Было мало тарелок. Брезгливо морщился Красинский, когда сестра резала телятину тем ножом, которым только что вскрывала устрицы, а затем резала осетрину. Но молодой смех стоял в воздухе и было не до тонкостей.

— А Костя… Костя… Мы забыли про Костю…

Засуетились, закричали. Забегали молодые и крепкие ноги.

И через минуту появился Костя.

Он вышел с заспанными глазами, неряшливый, почти в лохмотьях.

Лицо возбужденно-красное, утомленное, страдальческое.

Лениво он подошел к Красинскому и протянул ему руку, делая движение вперед, точно он хотел поцеловаться. Но Красинский холодно ответил на рукопожатие и пригласил Костю сесть рядом с собой.

— А ты ведь, наверное, не помнишь Костю, — сказала сестра Груша. — Он ведь тогда не приезжал в Ананьев.

Красинский оглядел вновь Костю и поморщился.

Как он напоминает Гришиного мужа, несчастного пропойцу и сифилитика. Красинский помнит рассказы о нем.

— Вот Косте так и не удалось окончить семинарии, — продолжает Грустным тоном Груша.

— Что ж, выпьем, Костя, — скрывая свое смущение, сказал Красинский и налил бокал шабли.

— Я этой гадости не пью, — басом пробормотал Костя. — А если водки бы…

Красинский услужливо налил водки и чокнулся с Костей.

Костя жадно выпил и, не стесняясь, налил себе еще рюмку.

— В нашем сословии мы привыкли сразу повторять без закуски.

И, засмеявшись и обнажив маленькие зеленые зубы и слишком большие, красные десны, Костя опрокинул еще с большей жадностью рюмку водки, высоко подняв голову и звонко крякнув.

Красинскому было неловко.

А Капа точно наблюдала за ним непрерывно. И Красинский чувствовал на себе ее истомный, зовущий взгляд и такое же жадное желание, какое только что светилось в глазах Кости.

Груша засуетилась, занервничала.

— Ты не думай, Воля… Костя устроился недурно. Он теперь деревенский адвокат…

Костя нагло посмотрел на мать, хотел сказать, какую-то дерзость, но сдержался и отшутился:

— Вуле ву, доверенность — и всякое дело проведу…

И снова налил рюмку водки, на этот раз большую, и выпил с сладострастной улыбкой, отломив для закуски корочку черного хлеба.

Капа смотрела зовущими глазами. Веруша сидела, печально улыбаясь и точно упрекая.

А Костя непринужденно говорил:

— Вот вы вращаетесь в высшем обществе. Скажите, что же у вас делается теперь для народа? Мы в деревне боремся с произволом властей. Хоть и в кабаках, да пишем прошения…. За это меня под гласный надзор полиции отдали. А вы что делаете?

И Костя налил себе еще рюмку. Мать делала ему знаки глазами, но он только сердито пофыркивал.

— Меня интересуют религиозные вопросы, — желая отвязаться, пробормотал Красинский.

— А, религиозные… Отлично! — воскликнул Костя. — В них я вам сто очков вперед дам.

И, не дожидаясь вопросов Красинского, Костя начал излагать свою теорию нового преобразования церкви. Говорил он своеобразно, но красиво и одушевленно. И Красинский, как адвокат, ценящий в людях способность свободной и художественной речи, слушал его с удовольствием.

Но Костя вдруг оборвал речь на полуслове и вышел в другую комнату.

И оттуда вызвал свою мать.

Груша вышла торопливо и озабоченно, и ее полная фигура раскачивалась на ходу, как лодка в высокую волну.

Красинский заинтересовался Костей, несомненно, умным и даровитым, и прислушивался к беседе, которая в резких нервных тонах велась в соседней комнате.

Но за столом продолжалось веселье. Смех вспыхивал и замирал. Капа и Веруша начали перебрасываться хлебными шариками. И так увлеклись, что свалили со стула засыпавшую Анету, милого десятилетнего ребенка, не сводившего глаз с дяди, которого она в первый раз в жизни видит.

И Красинский ничего не мог уловить из беседы Груши с Костей. Только слышались отдельные слова: «ничего не хочу от проклятого буржуя»… «они все такие»… «на языке платформа, а на деле — эксплоататоры»…

И вслед затем Костя выходит из комнаты, прощается со всеми, улыбаясь искаженным лицом, и уходит в сопровождении печальной и поникшей головой Груши.

Капа провожает его и из передней слышится ее сдавленный смех. Гортанный, но тоже зовущий.

«Это не смех, а соблазн», — подумал Красинский, и по спине его пробежал холодок.

А Груша вернулась, присела рядом к Красинскому, вдруг прижалась к нему и заплакала.

Сделалось тихо в комнате.

— Не надо, Груша, — резко оборвала этот резкий плач Таня. — Ведь Воля ничему помочь не может.

А Груша расплакалась еще больше. И, — точно впервые позволили говорить ей свободно и от души, — она, задыхаясь и волнуясь, рассказывала Красинскому, как несчастен ее Костя.

Семинарии не окончил. Запил. В отца. Потом женился. Трое детей уже. Страшно бедствует. Живет в деревне. Занимается подпольной адвокатурой, пишет прошения и жалобы, больше за шкалик водки, чем за деньги. Семья голодает.

Недавно его привлекли за какое-то революционное прошение о хуторах. Отдали под надзор, обязали подпиской о невыезде. И он, чтобы его не заметили, пришел пешком в Ананьев. Шестьдесят верст. Холодно ему. Мерз всю дорогу. Но говорит: ни за что не поеду, потому что нет пальто. На «подводе» замерзнешь. А на ходу все теплее. И вот ушел сейчас опять в деревню к себе…

— Зачем же он приходил? — спросил Красинский.

— Ему один священник поручил дело в съезде. Надо было справку получить. Вот он и пришел. Да и дома у него ничего нет. Голодают все. Живут в лачуге за пятьдесят копеек в месяц. Думал что-нибудь от меня получить. А у меня — ничего…

Красинского передернуло, и он стал соображать, сколько у него свободных денег.

— Просила я его остаться, — продолжала Груша. — Ни за что. Гордый он у меня. Говорит, что буржуев ненавидит. И пошел теперь пешком опять шестьдесят верст без пальто. Говорила ему — останься. Нет, не хочет. Обещала ему пальто купить. Смеется: откуда у тебя деньги? Сказала: брат даст — он богат. А Костя смеется еще хуже: даст — буржуа этот… Они нас не то, что съедят, — как блоху раздавят…

Красинский замялся и, осторожно вытащив из кошелька несколько золотых монет, под столом протянул их Груше.

Груша радостно вскрикнула. Но Красинский остановил ее сильным движением руки, не выпуская ее из-под стола.

Груша притворно засмеялась и затем, точно ничего не случилось, захохотала, видимо, без причины, и протянула стакан с вином к Тане.

— За твое здоровье, Таня!

И все подняли свои стаканы и рюмки, и засмеялись, и любовно смотрели на Таню. И почувствовал Красинский, что Таню любят все. И еще почувствовал Красинский, как далек он и холоден к своим близким.

Но, не желая ни на минуту отравлять свое настроение, он закричал:

— Веруша, ведь там же было и шампанское. А его здесь нет.

Веруша побежала и захлопотала. И, конфузливо улыбаясь, вернулась и сказала, что никак не может открыть этой «страшно большой» бутылки с шампанским.

Красинский принялся за бутылку, и снова зазвучал смех, и снова отлетело несчастие от этого дома. Растаяли все призраки. Всем захотелось забвенья. Всем — старым и молодым.

Но тревожит только Капа. Какой у нее острый, проникновенный взгляд. Фигура вся ленивая, неподвижная, а глаза посылают стрелы.

А Веруша сидит печальная. Почему? Ведь тогда в первый момент так горели ее глаза…

Шампанское сделалось теплым. И его больше проливали на скатерть, чем наливали. И Красинский жалел, что купил только две бутылки. Вот теперь как раз время кутнуть, напоить всех, прогнать все заботы. И прогнать какую-то скверную змейку, которая обвилась вокруг сердца и не оставляет его в течение всего вечера.

IX

— Неужели ты уезжаешь завтра? — спрашивала Таня. — Ты подумай, сколько лет мы не виделись… Останься, голубчик.

Молодые голоса закричали: «останься, останься».

— Не могу, родная. Понимаешь, какой ужас: со дня на день жена должна родить. Жду телеграммы, и боюсь, боюсь…

Капа, потягиваясь и подымая свою богатую грудь, лениво бросила:

— Уезжайте, дядя. Вам здесь скучно…

Опять все замолчали. И Красинский не понимал, из-за чего…

А Таня умоляла:

— Ты подумай, ведь это просто страшно. Брат, которого я не видала десятки лет… и вдруг… только на один вечер… И поговорить-то не удастся…

Поговорить… Красинскому это слово показалось самым скверным в мире. Как раз он не хотел говорить… Не нужно ему этих родственных разговоров. Все они — одни и те же… Беда, несчастие, безденежье, проклятое пьянство…

Шампанское было приторно теплым. Но все пили его с удовольствием. И опять на мгновенье зазвучал смех, защебетали детские голоса, Таня начала улыбаться, а веселая Аня, до сих пор молчавшая, стала рассказывать анекдоты из малорусского быта, — не анекдоты, а целые бытовые сцены.

Все хохотали, но когда она окончила, она присела к Красинскому и тоже, как и все, начала рассказывать про свою жизнь…

В ужасе хотел бежать Красинский. Но внимательно слушал. Улыбался, когда можно и нужно было, качал головой… И вдруг вздрогнул.

— Помнишь, — говорила Аня, — в газетах были заметки и статьи о молодом художнике Красильникове?..

Красильников… Его хорошо помнит Красинский. Его картины имели в прошлом году большой успех… И он купил одну из них. А к концу выставки пришла телеграмма о смерти этого Красильникова…

— Это был псевдоним моего Шуры. Он боялся даже подписать свою фамилию.

Красинский оживился.

— Это был большой и многообещающий талант. Мы все его приветствовали. Его картины привлекли внимание прессы. Ему улыбалось будущее.

И, повторяя эти шаблонные фразы, Красинский увидел, что лицо Ани меняется и бледнеет.

— Но ведь это был мой сын, твой племянник Шура…

И Аня начала рассказывать новую тяжкую повесть о своем сыне, талантливом художнике, умершем как раз накануне выставки картин, которая должна была принести ему славу.

И еще более грустную повесть о своем муже, который в бешенстве своих алкогольных припадков преследовал Шуру, отравлял ему жизнь, не давал работать спокойно и радостно для искусства…

Шура умер от разрыва сердца. Долго боролся он со своей болезнью. Пред смертью опух весь. Ноги были точно налитые водой. И говорил он пред смертью только об отце. И проклинал его…

Капа и Веруша опять затеяли какую-то игру, и смех оборвал тягостный рассказ Ани…

X

Капу куда-то вызвали. Принесли письмо. И она исчезла, улыбаясь своими манящими глазами и красиво волнуя свои полные бедра.

И сделалось скучно. Надоели разговоры. Красинский пробовал шутить и смеяться, но смех не клеился. Упорно отказавшиеся идти домой, подростки все заснули.

Веруша села у окна и погрузилась глазами в тьму и точно говорила с ней, так были выразительны ее глаза.

А сестры продолжали говорить про свою жизнь.

Красинский засыпал. На глаза легла тяжесть. Кто-то пришел и сомкнул их.

— Милый, ты хочешь спать? — звучит голос Тани.

— Прости, нет… Я поеду сейчас домой… Завтра утром мне надо в опеку, а потом сейчас же на поезд…

— И мы тебя больше не увидим?!

Веруша повернула свою голову. Иронически смотрит на всех и говорит:

— Ну, так попросите дядю Волю остаться до утра. А утром мы его проводим на вокзал…

И все приходят в восторг от этой мысли. Дядя Воля должен остаться до утра. Может делать все, что хочет. А главное — спать. Спать тут же. Но, по крайней мере, он останется со всеми, а не уйдет. А утром поедет в опеку, а потом на вокзал, где соберемся все мы…

Красинскому в данный момент все равно. Он кивает головой, улыбается и, перейдя на диван, усаживается в нем плотно и покойно. И тотчас засыпает.

Но сон через мгновенье прерывается. Красинский открывает глаза, ласково улыбается тем, кого он видит пред собой. И снова закрывает глаза в сладком соблазне крепкого сна.

А сестры, — чувствует он, — сидят пред ним и смотрят на него. Любовно, ласково. Быть может, в последний раз. Ведь все так стары. И снам его посылают свои молитвы за него…

XI

Красинский проснулся утром. И с изумлением увидел себя на диване. Осмотрелся, припомнил и вскочил.

— Нужно ехать…

— Милый Воля…

— Но об одном прошу я вас, — сказал серьезно Красинский, — не провожайте меня. Очень я не люблю этого. Прямо не могу. Давайте простимся здесь. Надеюсь скоро приехать и повидаться с вами…

Сестры молчали. Красинский видел, как тяжелы и больны были его слова. Но не мог совладать с собой. Слишком много родственных впечатлений…

И, торопливо поцеловав всех, Красинский так же торопливо оделся и вышел среди молчания, нежная и любовная ласковость которого болью отозвалась в его душе…

И глубоко, и радостно вздохнул на воздухе.

Какой-то кошмар. Сон зловещий… Все, что видел он только что в своей родной семье, — все это — кошмар.

А змейка обвилась вокруг сердца и шептала, что в этом кошмаре повинен и он.

Но Красинский отбросил, как всегда, гнетущие мысли и понукал извозчика. Через минуту он был уже в гостинице. Собрав свои вещи, он заказал извозчика и спросил счет.

Счет не приносили долго. И, скучая, Красинский вышел в коридор и начал бродить в нем, без цели и смысла, досадуя на себя и на эту поездку, принесшую ему ощущения какого-то припадка.

Где-то щелкнул замок. И впереди Красинского прошла женская фигура. Как будто знакомая. Волнующаяся походка. Крутые бедра. Маленький рост. Он ведь знает ее.

Быстро догоняет фигуру Красинский. Но женщина резво сбегает по лестнице, и Красинский видит только силуэт… Чей?..

Капа…

Сердце сжалось. Дрогнуло. Застыло. И сделалось, все безразличным.

Придя в свой номер, Красинский прилег на диван и старался думать о том, что жена его должна на днях родить и что Аллюся — самый прекрасный ребенок в мире…

Но мысли разбрелись. Было только тяжело… И мелькала Капочка и ее ленивая, такая прекрасная фигура, когда она потягивалась и выпрямляла свою богатую грудь…

XII

Поезд шел опять медленно и лениво.

Как потягивалась Капочка.

Красинский спал и не спал.

Приходили сны и живые люди. Были остановки на станциях и обычный шум под окнами вагона. Какая-то девушка принесла завядшие цветы и смотрела ласково, с заранее потерянной надеждой, на Красинского. И когда он дал за цветы рубль, девочка рассмеялась смехом проститутки. Так показалось Красинскому.

На курьерском поезде было веселее. Но дрема не покидала до ночи Красинского.

Но, когда, в купе международного общества раздевшись и плотно улегшись на мягком диване, Красинский закрыл глаза, предчувствуя сладость настоящего, большого и крепкого сна, к нему пришла маленькая мысль.

В магазине с Верушей он купил рублей на сто всякой дряни — закусок, фруктов, напитков. А Костя пошел пешком в деревню… А Капа ходит по запискам в гостиницы… И все бедны и несчастны.

А у него, Красинского, в банке уже тридцать семь тысяч…

Мягкая постель сделалась жесткой. Вагон двигался неуклюже и грубо встряхивая. Простыни — отвратительно грязны. Одеяло — затасканное. И проводник — наглый, вроде того комиссионера, который предлагал «интересную вещь».

И сон отлетел.

Поезд мчался. Мчались бессвязные думы. Кричала совесть. Было тяжко.

А потом пришла красивая женщина. Капочка. С высокой, лениво и медленно подымающейся грудью. И легко коснулась глаз и закрыла их. И слетел благодатный сон.

С спокойной совестью заснул Красинский. Больше к родным он не ездил…

Финал

I

Сегодня Зоя Александровна встала раньше обыкновенного и, сама не зная почему, торопливо, принялась за свой туалет.

Было тревожно и неспокойно на сердце, хотя всю ночь баюкали ее радостные, солнечные, молодые сны. Было тревожно и неспокойно на сердце, хотя все вокруг спутанно смеялось, как весною в деревне, когда соловей льет ароматы, а сирень поет сладкие песни сладких предчувствий. Смеялось зеркало лучами солнца, смеялись милые портреты дорогих людей, смеялось вокруг шеи кружево, ласкавшее бархатом, смеялась кровь, заманчивой синевой трепетавшая на нежной коже нежных рук…

И все же было тревожно и неспокойно, и не хотелось реально чувствовать, реально ощущать, реально думать.

В зеркале темные, загадочные глаза. Смотрят, пытливо смотрят. О чем-то говорят, что-то обещают.

Зоя Александровна улыбнулась по-детски: это ей все говорят про ее глаза, и ей всегда становилось страшно от лжи, которую она невольно так красиво творила… Странные глаза! Всем они что-то рассказывают, — творят волшебно очаровательную сказку… А она ничего не чувствует. Ничего и никогда она никому не говорила большого, красивого, важного. Молчала больше. Говорили другие, влюбленные, и сколько открывали в этих глазах тайн — они, эти любившие! А она тайн не ощущала. И любила, потому что любилось… А они говорили, говорили, без конца говорили, пока не пропадала страсть, пока лгавшие уста не переставали чувствовать огонь тела.

И вот смотрят опять эти глаза. Кого они сегодня обманут?

Внимательно смотрит Зоя Александровна на самое себя. В первый раз в жизни. Никогда она не смотрела так. Быстро летели дни, быстро мелькало ее прекрасное лицо в зеркале пред ней, быстро осматривала она самое себя влюбленным и довольным взглядом, — и быстро уходила, купаясь в жизни, как в теплой ванне.

А сегодня смотрит магнитно и хочет узнать от себя самой свою тайну.

Ничего не говорят ей сулящие, манящие, залитые грешной поволокой глаза. Глаза темные, загадочные…

Молчит строгое лицо… Только ноздри резко округлились и дышат. Своей жизнью. Жизнью страсти.

И вдруг сжалось сердце. Болью сжалось и сделалось жалким и маленьким. И заплакала Зоя Александровна, спустив голову пред этим проклятым зеркалом…

— Ну, о чем я, о чем? — шепчет она сама себе, и не находит ответа, и от этого слезы текут еще быстрее по лицу, и еще сладостнее плакать и чувствовать на щеке щекотанье крошечных струек…

Зеркало кажется туманным. Пропали в нем черты и очертанья. И глубоко, конвульсивно вздохнув, Зоя Александровна порывисто встает, делает шаг, останавливается и решительно нажимает кнопку звонка…

— Одеваться, — говорит она горничной.

И вдруг неожиданно вспоминает, что в час дня ей нужно идти в Летний сад…

Да, да, она забыла об этом. Совсем исчезло это из головы. Да, ведь это было вчера… Только вчера… В театре. Этот Ожогин. Кто он — забыла. Литератор, кажется. Нет, адвокат. Нет. Кто-то другой. С тонкими усами. И рот у него какой-то наглый. И глаза южные, жгущие. И говорит презрительно, лениво, точно у него тайна на устах, и не может он сказать ее всем… А ей он говорил много, долго… даже красиво… И волновал ее весь вечер…

— У вас сегодня руки, как оглобли, — говорит она резко горничной. — Если вы будете мне так помогать, то я и до вечера не оденусь. Вы влюблены или не спали всю ночь? — зло добавляет она, сердито сыпля искры из глаз.

Да, нужно идти… Почему нужно? Слово? Пустяки. Может быть, интересно? Мало ли было интересного в жизни? Но ведь он так пламенно просил, молил, убеждал. Наглые губы дрожали при этом. Глаза тоже загадочно обещали… И жгли. Ненасытным светом каким-то…

— Ну, ну, скорее, увалень вы деревенский, а не горничная…

Зеркало смотрит опять весело. Солнце играет. Глаза загорелись. Темные, загадочные глаза. И говорят… Как много они говорят. И они сегодня скажут ему… Скажут? Что?

Кружевной лиф, точно воздухом, покрыл свежую еще грудь. Высокую, но стыдливо опущенную низким корсетом. И руки алеют, «как розовый отблеск весенней зари». Так сказал ей однажды поэт. Правда, он был перешампанен в тот момент, но так восторженно он смотрел на эти руки…

И змейкой лежит пояс. Зеленый. С двумя рубинами, как глазами. Влюблены эти глаза в талью. Сколько слов, красивых и горячих слышала она о своей змеиной талье.

Да, ведь он сегодня не увидит этой змеиной тальи. Ведь она сегодня будет в саду, конечно в том манто… в том… которое… тогда…

— Скажите барину, что я, быть может, запоздаю к обеду. Во всяком случае, меня не ждите…

II

— Какие глупости… И что это вздумалось мне плакать?

Извозчик был красивый и молодой парень и было приятно сесть в пролетку чистую, изящную.

— Куда прикажете?

— В Таврический, — отвечает, не думая, Зоя Александровна, и продолжает радоваться весеннему солнцу, воздуху, чистому, как будто бы не городскому голубому небу, нечаянно показавшему себя, Петербургу, звонкам трамвая, таким отчетливым и ясным, грохоту уличного движения, и даже городовым, стоящим по углам с таким невинным видом.

— Почему мне вздумалось плакать? Какие глупости.

Пролетка быстро мчится, подбрасывая своими резинами, мелькают дома, мелькают люди…

И у всех, кажется, хорошие, счастливые лица…

Вот бежит маленькая портнишка… В руках маленькая картонка. А на груди, у сердца, тоже маленького, вероятно, письмо… Тоже маленькое… И светится у портнишки юная мордашечка… И ждет чего-то большого и важного ее маленькое сердечко…

— А я чего жду?

Не хочется думать… Не все ли равно? Один… другой… третий… Сколько их было у меня?.. Нет, по совести сказать… сколько?

Опять глупости полезли в голову. Да, их было много. Все ожидало кого-то сердце… И как это часто бывало: найдет, наконец, сердце, кого ему нужно было, и успокоится. Найдет свою колыбельку, как детеныш, и убаюкается. Потому что придет тот-жданный и покорит. А потом грезы ломаются, и опять затрепещет сердце и властно кричит: не тот, не тот…

А впереди жизнь прекрасная. Манит. Опьяняет. Зовет и кличет кликом сладостным… И оторвется сердце от жданного. И ищет другого. И скоро находит…

И так протекала вся жизнь. Трепещущая, волнистая, мятежная. Вся в погоне за каким-то богом, истинным богом, которому, раз поверив уже верят до конца дней… Сменялись, однако, боги, а настоящий не приходил, и веры не было… И вся жизнь обратилась в одно стремление к богу… без богов…

Сколько их было? Разве можно ответить на этот вопрос? Много было. Все волновали и радовали сердце… Все что-то давали. Но настоящего никто не принес в дар.

И опять сжалось сердце, как утром. Но утром был туман. Отчего же все-таки она плакала?

И вдруг слетела откуда-то, и прямо в сердце, новая мысль…

Ведь жизнь кончается. Уходит. Пропадает. Одуванчиком отлетает. Злой дух дует на жизнь. И умирает она. Не дождавшись жданных, не избравши избранных. А сколько было жданных, сколько избранных?

— Извозчик, поскорее, поскорее! Вы едете, как мертвый!..

Извозчик подъезжал к воротам сада и улыбался.

Он был молод и красив. Его любили брать молодые и красивые, и по опыту он знал, как все нетерпеливы…

— Прикажите подождать?

— Нет. Но завтра к двум вы мне будете нужны.

Извозчик отъезжает медленно и важно и продолжает улыбаться.

Солнце красиво горит на улице. И еще красивее там в саду, в молодой листве. Улица шумит… Какая радость везде… И больница напротив сада горит в своих окнах лучами радости. И нет, кажется, там болезней и страданий. Нет их и везде в мире…

III

И торопливо идя по аллее, влажной и мягкой, Зоя Александровна думает, что все, что было только что с ней, — только приснилось ей.

Разве сердце знает арифметику? Разве любовь измеряют гарнцами?

Гарнцами… А что такое гарнцы? Она серьезно думает. Гарнцы были в институте. И что-то объяснял учитель. Но что, — она не помнит. Что-то такое, чем меряют… Но почему пришло это ей на ум? Какой-то гарнец…

И жизнь разве кончается?

Правда, ей много лет. Но сохраняется она идеально. И никто не знает правды об ее возрасте… Даже муж…

А который он по счету? — опять вспыхивает у нее в уме.

Который?

Двое мальчишек юркнули у нее из-под ног, как зайчата, и с хохотом пролетели вперед стрелами.

О, Боже, какие глупости у меня сегодня… хотя… надо же когда-нибудь подумать… Когда-нибудь… А разве я когда-нибудь думала?

Да, так жизнь проходит… Проходит… Ведь это страшно… И страшно сказать, но надо признаться, что скоро… что скоро ей сорок.

И Зоя Александровна вся сжалась, съежилась, уменьшилась… И холод пополз и заполз за шею, захватил спину… Прильнул к сердцу… И обвивается змеей ползучей…

Но вдруг отвага загорается в сердце. Яснеет в думах. Исчезают черные тени. И быстро идет вперед Зоя Александровна, радостная и возбужденная, сбросив все тяжести с души, и впивая воздух крепким, длинным, долгим дыханием, впивая жизнь, которая вот здесь, везде и всюду, резвится и играет, суетится и волнуется, и бегает в потешных фигурках маленьких ребят…

Как хорошо… На площадке, далекой от входа, и от шума города, построился целый детский городок. Как в синематографе, мелькает детская радость. Вот пробежали более взрослые. Впереди один с флагом. За ним резвой стаей промчались, как молнии, его товарищи, — и гулок воздух от их торжествующих криков…

Малыши собрались около старого дуба. Собрались и что-то обсуждают горячо и страстно. Крошечная девочка высоко подымает куклу в своих ручонках. И что-то пищит ее голосок. И вся детвора в большом движении, не стоит на месте, вертится, кричит, приплясывает и смеется.

А вдали сидят спокойно няни: по двое, по трое на скамейке. Всюду коляски. И что-то копошится в них. В маленьких колясках что-то маленькое копошится. Кой-где кричит. Кой-где издает странные, вспыхивающие радостью звуки.

Спокойно сидят няни и ведут разговор, медленный, тягучий, напевный. Легким дребезжаньем легких струн реет он в воздухе, и когда няни смеются, смеется вместе с ними воздух, и старый дуб, и стройный тополь…

И все смеется здесь… Музыкой смеется. Праздничной, тихо-красивой музыкой.

И Зоя Александровна садится на свободную скамью и слушает. Слушает остро и внимательно, лишь бы прогнать эти проклятые мысли, которые вдруг подстерегли ее здесь, в этом весеннем саду, на весеннем празднике.

И новой музыкой расстилается детский гомон. Там прокричал тонкий голосок какую-то, очевидно, команду. Здесь, поближе, рассыпались дробью детишки и прячутся за деревьями. Крошечная девчурка с рахитичными ножками, торопится куда-нибудь укрыться, но не находит для себя места, и искривив тонкие губы, мечется, готовая заплакать, около скамьи Зои Александровны. Но девочку подхватывает какой-то мальчишка, бойкий, злой, с горящими глазами, и увлекает подальше. Вот разлетелся отчаянный шалун прямо на Зою Александровну и, уткнувшись ей в колени, что-то кричит и плачет. И сейчас же подымает смеющееся личико, сверкает лукавыми глазенками и бросает быстрые слова:

— Это я — нарочно…

И исчезает, как пыль, поднятая шальным ветром.

А в колясках таится какая-то жизнь, и няни, смеясь, то подходят, то отходят от них…

IV

— Дозвольте, барынька, присесть… Там уж так шумят, так шумят…

Молодая, худенькая и стройная няня садится около Зои Александровны и, спокойно и радостно вздохнув, близко подвигает к себе колясочку.

Зоя Александровна, стесняясь, хочет встать, но вдруг вспоминает, что они не условились, в какой аллее встретиться. И садится опять она и думает, что он должен искать ее, а не она его… И будет сидеть здесь неподвижно, хотя бы до глубокой ночи…

Няня качнула раз-другой коляску и затихла. Сидит. И думает что-то. Ушла далеко в своих думах. А ребенок спит.

Славная коляска. И ребятенку, должно быть, в ней очень хорошо…

Как девочка, любопытно приподымается Зоя Александровна со своего места и заглядывает в коляску.

— А вы, барынька, не замайте… Спит… С утра капризничал и спит, Володимир-то наш…

А Зоя Александровна смотрит. Жадно смотрит. Раздвинула занавесочки и видит детеныша, крошечного, розового, спокойного. Спит он и сосет что-то губенками во сне.

Боже, как давно не видела она детей. Вот этаких, крошечных, точно прямо из рук Бога данных… Почему она не видела? Кажется, так много детей вокруг… Нет, не много, вот таких, крошечных… По крайней мере, не видела она… И не любила… Ведь всегда такие мешают любви… Разве при детях может быть истинная любовь?

А розовое личико улыбается во сне. В сладком, прекрасном, никогда и никем неразгаданном сне… Нижняя губеша оттопырилась, опустилась, зазмеилась слюнкой и вздрагивает. Вздрагивают и ресницы, тонкие, темно-светлые, нежные.

И вдруг дитятко открыло глазки и смотрит. Смотрит пристально, любопытно и как будто бы боясь…

Сдвигает Зоя Александровна занавесочку. Тихо садится она на скамью и говорит еле слышно:

— Кажется, я разбудила деточку…

Няня схватывается с места, и зло светится в ее глазах, но колясочка затрепетала и задвигалась, и няня заботливо открывает занавесочку и смотрит, как мать. А оттуда протягивает ручонки крошка и что-то лепечет, что-то кричит… Нет, не кричит, а радостно взвизгивает, и этот визг приятно жалит сердце… Сердце Зои Александровны…

— Проснулся Владик… милый Владик…

И няня вытаскивает ребеночка из коляски, берет его себе на руки, прижимает к груди и ласково бормочет себе что-то под нос.

— Вы же, няня, не любите его? — полувопросительно и нерешительно спрашивает Зоя Александровна.

— Конечно, не свой… А все же как не любить? Дитя, ведь… А мать-то и дома не бывает…

И няня опять что-то зашептала и прижала ребеночка к груди и смотрела на него ласково и по-матерински…

— Дайте его мне, — неожиданно для себя сказала Зоя Александровна.

— Не пойдет к чужому-то, — нерешительно возразила няня и протянула ребенка…

А мальчик затрепетал в воздухе ручонками и протянулся вперед. И Зоя Александровна неумело взяла его к себе и невольно пробормотала то, что у нее сохранилось в памяти о маленьких детях:

— Агу, агу, деточка…

И мальчик, посмотрев изумленными глазками, улыбнулся.

Улыбнулся, широко раскрыв рот и показывая беззубые десны. Улыбнулся и засиял глазенками, и опять протянул ручонки: и весь трепеща, стал издавать какие-то звуки, неизвестные, неопределенные звуки, но радостные и яркие…

И Зоя Александровна, смущенная и тоже радостная, прижала к себе крепче малыша и глядела на него жадно и хотела сказать ему что-то, но ничего не сказала, потому что смолкали слова пред ним, малышом, пред его радостными глазешами, пред его открытым, невинно-сладостным ртом.

Малыш наклонил головку, точно отыскивая что-то, и открылась розовая шейка, с нежной складкой, и невольно наклонилась и Зоя Александровна, и прильнула осторожно и мягко губами к розовой коже…

Теплая… Ароматная… Неизъяснимо вкусная шейка. И порывистыми волнами разливается эта невинная теплота по сердцу Зои Александровны и не отрывает она, как зачарованная, своих губ и бережно-ласково целует…

И пришел кто-то тихий и сладкий в душу. Всю ее взял. Всю ее захватил. Наполнил собою.

— А как коровушки кричат, Владик? Коровушки… там далеко?..

Владик взметнулся расширяет глазеши и смотрит вперед. Ничего не видит.

— Коровушки как кричат? — повторяет няня.

Малыш открыл ротик, смотрит растерянно и вдруг улыбается, подтягивает внутрь свои губки и тихо мычит:

— Му… му…

И няня радуется, и ее улыбка светозарна, и она говорит Зое Александровне:

— Ведь уж этакой умный он у нас, этакой умный…

V

Аллеи суживались и ширились. Листва зеленела и темнела. И везде, и всюду чуялись растерянно милые глазешки, втянутые губки, теплая, розовая шейка, и нежный-нежный голосок, ароматно шептавший: «му… му»…

Ароматно… Зоя Александровна чувствует и сейчас этот аромат. Вот везде, в каждой складке ее платья, в каждом ее дыханье. В воздухе этот аромат… В душе…

В тумане идет вперед Зоя Александровна, не понимая, что с ней… С ней, такой рассудочной такой здоровой… Дети мешают любви. Но отчего этот малыш так радостно тянулся к ней, вытягивал свои розовые ручешки, и губешками своими так благостно говорил ей что-то, до сих пор ей неведомое?

— Это — вздор… Вздор… Кошмар мещанства, слишком сильного в каждой женщине… Только мещанки могут находить счастье в детях.

И Зоя Александровна пошла быстро вперед, не обращая внимания на детвору, которая еще громче еще сильнее засуетилась, забегала и запрыгала, используя во всю силенку своих душ время, оставшееся до закрытия сада…

— Не надо этого бреда, не надо… и скорее домой, домой…

Но у ворот она вспоминает про него. Останавливается. Ищет глазами. Никого нет. И выход совсем не напоминает Летнего сада.

— Куда, однако, я попала?

Похожий на вопросительный знак военный писарь проходит пред ней, и Зоя Александровна, набравшись храбрости, спрашивает его:

— Скажите, пожалуйста, когда закрывается Летний сад?

Писарь, вежливо прикладывая руку к козырьку, отчетливо говорит:

— Никак нет-с: это Таврический сад…

У Зои Александровны мутится в глазах. Не поблагодарив, она бросается к воротам, садится на первого попавшегося извозчика и торопит его ехать побыстрее.

Но измученный Ванька тащится, как сивка за сохой, и вся душа Зои Александровны от этого страдает и плачет…

VI

По дороге она ничего не думала… Хотела, но не могла. Все наполнено теплым ароматом розовой, влажной шейки. Все мысли вытеснил малыш с оттопыренными губешками и радостными глазками. Всю душу заполнила колясочка с занавесочками, с маленьким тельцем, которое за занавесочкой таится…

Таится… подстерегает душу…

И ее душу тоже…

И неожиданно она останавливает извозчика у Кирочной и говорит:

— Вы подождите, я сейчас выйду…

И торопливо подымается на третий этаж, и звонит к доктору, и нервно спрашивает горничную.

— Прием не кончился?

— Кончился, но я спрошу…

В гостиную входит доктор, с острыми глазами, резкими, неприятно блестящими.

— С вами нехорошо?

— Нет, хорошо… — отвечает Зоя Александровна. — Но я хотела спросить… я хотела спросить…

Голос дрожит, срывается, никнет, как пред истерикой.

Глаза доктора становятся мягче, и он указывает пациентке дверь в кабинет.

— Пожалуйста, войдите, мы поговорим.

И когда, сидя в кресле пред знаменитым доктором, Зоя Александровна начала говорить, она сама удивилась звукам своего голоса. Он был похож на голос малыша. Деточкой говорила с доктором. И наивные мысли о себе высказывала она. И протягивала руки пред ним, как тот Владик, «уж этакой умный, этакой умный»…

— Дело весьма просто, сударыня, — звучит голос доктора. — Никогда и ни при каких условиях детей вы иметь не будете.

— Но вы ведь меня даже не исследовали…

— Но я вас обо всем расспросил… Если угодно я исследую… Но ведь тысячи женщин к сорока годам приходят ко мне с такими же жалобами… с такими же желаньями… К сожалению, я все знаю наизусть…

Но Зоя Александровна не верила. И знаменитый доктор исследовал ее, и после этого она опять страстно вопросительно глядела на него, сидя в кресле, и протягивала руки, как малыш свои ручонки протягивал к ней.

— Нет, ничего…

— Доктор, но, может быть, это возможно?!.

Доктор хмурится и сердито говорит:

— Сударыня, вы хотели слишком много наслаждаться жизнью. И насладились ею. Двух счастий не бывает. Всеми своими средствами вы совершенно извратили свою материнскую систему. Детей вы никогда иметь не можете…

— Но если чудо?.. Если новая любовь?..

— Этот вздор вам могли говорить только акушерки…

И доктор встает, и кланяется.

Неловко Зоя Александровна протягивает ему гонорар, но ловко принимает его доктор, и опять она быстро летит по лестнице вниз.

Извозчик спит на козлах. Приходится его будить… Уже вечереет.

VII

— Напрасно ты ждал меня. Я есть совсем не хочу. Где была? Засуетилась сегодня.

Он нежно берет ее за талию и сажает рядом с собой.

— А все-таки расскажи, деточка…

— Расскажу… но только… где же вино? Ах, вот оно, а я и не заметила.

И Зоя Александровна наливает себе полный стакан вина и пьет его залпом.

— Детуська, что с тобой? Может быть у тебя горе какое-нибудь? Скажи своему муженьку…

— А ты знаешь, который ты у меня муж?

— Не понимаю, что ты говоришь…

— Я хочу сказать, знаешь ли ты, сколько мужей у меня было до тебя?

— Ты, кажется, нездорова… Об этом мы говорили, когда сходились и раз навсегда окончили этот разговор. Твое прошлое — это большая ошибка твоей души… А теперь — ты… другая…

Зоя Александровна наливает себе еще один бокал вина, долго смотрит на него, поднявши к лампе, выпивает его залпом и говорит:

— Я тебе солгала… У меня было не два мужа, а… целых шесть… Молчи, молчи… Если ты будешь говорить… то я тебе расскажу, что было со мной сегодня в Летнем… нет… в Таврическом саду… Молчи, молчи…

И Зоя Александровна пьет жадно вино и не смотрит на мужа. А он застыл на месте, порывается что-то сказать, но окаменели уста, и он молчит.

И змеей вздымается со своего места Зоя Александровна, гибко протягивается к нему всем телом, обвивает его, ластится, смотрит в глаза и говорит:

— Были у тебя когда-нибудь дети? Ну, не у жены… а так… вообще. Дети крошечные, которые уже говорят, как мычат коровки… как мычат коровушки…

— Послушай…

— И которые протягивают вперед ручешки свои… и смотрят глазками славными… наивными… И от них так вкусно пахнет, от розового тельца… Неужели ни одна твоя любовница не имела детей?

Муж резко подымается, отбрасывает ее и размахивая рукой, кричит:

— Замолчи, замолчи…

— Налей мне вина, — спокойно отвечает ему Зоя Александровна.

— Но… Зоя…

— Налей мне вина… И сядь… Ты ничего не понимаешь… мещанин. Вот в этом бокале вина… знаешь ли, что в этом бокале вина? Начало и конец жизни, которая никогда… ты понимаешь, никогда…

И бурным стоном вырываются у нее рыданья, и откидывается она на спинку кресла, и истерически хохочет…

Но когда побежавший за всякими лекарствами муж приблизился к ней любовно и ласково, она вдруг замолчала, гордо выпрямилась, криво усмехнулась и спросила:

— Неужели даже ни у одной любовницы твоей никогда не было детей? Какой же ты подлец… Хоть одного бы ребеночка оставил мне…

И новые успокаивающие слезы потекли и заструились по лицу…

В тот день ей исполнилось сорок лет…

Ранние раны

I

Это был очень красивый полумальчик, полуюноша. Высокий и статный, с гордой походкой, подвижной и веселый, всегда с радостной улыбкой на устах, он умел нравиться всем сразу и сразу завоевывать к себе симпатии.

В особенности он нравился женщинам. Смуглый, с ярким румянцем, с живыми, бойкими, карими глазами и алыми губами, вызывающе сладострастными, остроумный и болтливый, он пленял сердца еще тогда, когда ему не было и 12 лет.

Преждевременно развитой физически и духовно, он начал жить полной жизнью слишком рано… Впрочем, в Одессе — это обычное явление.

Теперь Косте пятнадцать лет. Он — в 4 классе Р-ской гимназии. Учится отвратительно. Ведет себя — еще хуже. Во второй четверти, несмотря на сильнейшую протекцию, педагогический совет с трудом поставил ему «4» в поведении. И принял определенное решение предупредить родителей, что, если Костя не исправится в следующую четверть, то исключение — неизбежно.

Больше всех возмущался на педагогическом совете директор гимназии, чех Милош.

Он говорил отвратительно по-русски, как и все «навозные» чехи. Но ругался изумительно. Со всеми нюансами и тонкостями. Если бы вместо бездарного учебника по греческому языку, он написал трактат о русской ругани с точек зрения исторической, бытовой, правовой и лингвистической, то, несомненно, ему присудили бы самую высшую ученую степень.

Поэтому Милош из всех мер педагогического воздействия на души вверенных ему учеников признавал только ругань. И ругань вообще сделалась его природным языком в России…

Милош волновался…

— Та́кой мо́лодой. Та́кой красивый. Умны́й, как мо́лодой бик. А, чертова перечни́ца. Чтобы́ его бабк у дьяво́ла в любовни́цах быть…

— Да вы не ругайтесь, Станислав Карлович, — почтительно прерывал его инспектор Ленивец, тоже из чехов, хитрый, самоуверенный, змеею подползавший к ученикам и шпионивший в их душах.

Он один, в качестве сородича, имел право возражать всесильному директору, любимцу и попечителя, и самого министра, которого он пленил своими переводами Пушкина на латинский и греческий языки.

— Я не ругаюсь, а только говорю. Скот он, Пронин, проклятый. Жеребец Зевеса. Евнух Аполлона.

— Нельзя, нельзя…

Ленивец поднял вопросительно брови и изумленно, как всегда, смотрел на директора.

Директор спохватился и пробормотал:

— Впрочем, пусть этот Пронин идет ко всем адовым силам на подстилку. Чтобы ему, стерв и сволочи, не нюхать праздника и чтобы…

Тут пошли уж совсем неприличные слова в духе исключительно русском и национальном и без всякого влияния классической литературы.

— По-моему, — спокойно и как всегда ехидно вымолвил Ленивец, — по-моему, Пронина надо поместить в какую-нибудь хорошую семью… Чтобы на него было положительное влияние. Эти русские требуют всегда особой заботы, не то, что у нас в Чехии. Я полагаю, что надо предложить родителям Пронина, таким почтенным и глубокоуважаемым в городе, поместить Пронина в какой-нибудь тоже почтенной семье…

II

В тот вечер, когда педагогический совет рассуждал об участи Пронина, сам он спокойно гулял по главной улице. Несколько женщин звало его с собой. Но он отмахивался от них, надоед. Уже давно он их знает. Почему-то полюбили его. И постоянно зовут с собой. И не только не берут денег, но и сами предлагают…

Это надоело Косте. Ему хочется какой-нибудь хорошей, чистой любви. А то эти грязные номера гостиниц… Наглые лакеи… Всегда смеются они, глядя на Костю… Иногда отпускают шуточки насчет «котов».

Костя беспомощен. Не может пустить им в рожу бутылку, сбить с ног, избить…

Сегодня Костя особенно грустно настроен. Отец вечером ему сделал сцену. Мать плакала.

Отец хороший человек. Протоиерей. В городе его все любят. Доходы большие. Квартира в соборном доме внизу — очень хорошая. Живут прилично. Много бывает народу, все больше из известных лиц в городе.

И мать прекрасная женщина. Всегда почему-то с папироской в зубах, а сама Косте курить запрещает.

Конечно, они любят Костю. И конечно, Костя их огорчает. Но что же может Костя поделать с собой? Бес сидит в нем. И как вечер, тянет его на главную, Дерибасовскую, улицу или в гостиницу… Хороша «Северная» гостиница… Там останавливаются богатые люди. Туда его свел на днях правитель канцелярии генерал-губернатора и познакомил с массою интересных лиц. Говорили такие пикантные вещи, которых даже Костя, все знавший, не сразу мог раскусить. Пили отличное, мягкое, не пьянившее вино. Ели фрукты удивительные. И все каламбурили…

А потом кто-то из присутствовавших встал, подошел к Косте, поговорил с ним ласково и предложил пройтись по коридору.

Костя пошел. Они гуляли долго, потом прошли в номер к этому господину и он почему-то вдруг страстно стал целовать его, говоря, что Костя очень похож на его покойного брата. И целуя, прижимал к себе так, как прижимал он, Костя, к себе женщину.

И когда они вышли в коридор, господин шепнул ему:

— Если бы вы меня полюбили, я отдал бы вам все…

Потом все вышли гулять на бульвар. Опять смеялись. Опять острили.

И только при прощанье тот господин шепнул:

— Я жду вас, Костя…

Хорошо было бы его встретить сейчас здесь…

III

Костя встретил, однако, знакомого помощника режиссера из Русского театра.

— Костя, милый, а я вас ищу…

Костя был польщен, и его красивые глаза замерцали еще красивее и теплее.

— Понимаете, у нас спектакль утренний образуется в первый раз в этом сезоне. Ну, идет водевиль. Там есть молодая роль для вас. Сыграйте ее, голубчик. С вами играть будет Вольская.

Костя вспыхнул. Уже второй год он посещает театр, несмотря на все запрещения начальства. Но никто и никогда не волновал его сердца так, как Вольская. Маленькая, полненькая, изящная, веселая и кокетливая, она была идеалом для Кости. Но Костя, почти со всеми знакомый за кулисами, никак не мог познакомиться с этой сиреной, его пленившей. Не было случая.

Костя от счастья не мог говорить. Молча, он потащил режиссера в переулок в грязненький ресторанчик, угостил его ужином и вином и до двух часов говорил с ним все на ту же светлую и красивую для него тему — о водевиле и о Вольской…

Когда они вышли из ресторана, было уже пусто на Дерибасовской. Только на углу Екатерининской стояла толпа и смеялась. Там торговали красивые цветочницы. Молодые, лукавые, умевшие дорого продать и живые цветы, и живые цветы поцелуев, и живые цветы своего тела.

Костя у них успеха не имел — было мало денег — и всегда с ревностью следил он за тем, как у них кипела ночью жизнь, у этих корзин полных душистых цветов…

И теперь смелый от вина и от того счастья, которое начало только что ему улыбаться, он быстро увлек своего товарища и повел его к прекрасным цветочницам.

Здесь его ожидали знакомые. Тот господин, — ему неизвестный. И правитель канцелярии генерал-губернатора.

— А, Костя!..

Господин густо поцеловал его и тотчас украсил его грудь цветами.

Было весело и шумно. Компания возвращалась из гостиницы в большом «градусе» и дурачились с цветочницами. Те бойко отвечали, ясно, намеками, полунамеками, но зажигали своими распутными глазами, многообещающими и жадными.

Костя стоял и млел от восторга.

— Не хотите ли, — сказал «господин», обращаясь к цветочницам, — купить у меня, но только до утра, вот моего сына. Сколько дадите?

Цветочницы бесцеремонно начали рассматривать юношу.

— Нет усов у него, — сказала молоденькая Паша, самая смелая и имевшая поэтому наибольший успех. — Целоваться не вкусно.

— Только и хорошего, что губы, — смеялась Липа. — Да не в губах дело. Не в том счастье…

Старшая Дарья, отличавшаяся уменьем красиво составлять букеты, — строго сказала:

— Мы продаем, но не продаемся, а потому и не покупаем…

Костя стоял, как на углях. Весь он горел от стыда, от боли, от зависти и от ревности. Так хотелось ему подойти поближе к всегда соблазнявшим его цветочницам и сказать им, как он умеет любить, несмотря на свою молодость…

Компания смеялась.

Милый, «господин», от которого опять приятно пахло вином и сигарами, — взял его под руку и прошептал:

— Не имеете вы здесь успеха, красавец мой милый… Я вас люблю больше, чем все эти женщины… Хотите, пойдемте ко мне…

Голос звучал тихо и подавлено, точно «господин» делал усилия над собой.

Костя просто ответил:

— Хорошо.

И быстро распростившись, Костя пошел под руку с господином.

Их проводил веселый и дружный хохот. Кто-то зааплодировал. Кто-то крикнул:

— Купите флер д’оранжу…

IV

Костя проснулся утром, больной и усталый. Все болело у него. Голова от шампанского. Губы от назойливых слишком глубоко впившихся поцелуев.

Но у Кости было спокойно на душе. Господин — он помещик и к тому же кандидат в предводители дворянства, де-Рокки — обещал ему так много, и так ласков был все время с ним…

Де-Рокки проснулся, протянулся к Косте, но он вскочил бодро и весело, и напевая, начал одеваться.

— Пора в гимназию… Пора…

— Ну, Костя, еще минутку…

Но Костя был упрям и, как женщина, кокетничая, стал напевать и лукаво поглядывать на де-Рокки. А потом, как змейка, быстро выскользнул из номера гостиницы.

Внизу его ждали насмешливые взгляды швейцаров.

— Неужели они знают? — с ужасом подумал Костя, всовывая швейцару в руки рубль, из тех 25, что он только что получил от де-Рокки.

На извозчике быстро подъехал к дому Костя и также быстро прошел в комнату и начал торопливо собирать свои книги в ранец.

— Где ты был, Костя? — спрашивает с тоской в голосе отец. Он расстроен. Полы рясы как-то трепещут. Доброе лицо потемнело. Волосы в беспорядке. Видно, что отец всю ночь не спал.

Жутко…

— Я, папа, был у товарища. У Сережи Каменского. Засиделись поздно. Играли в лото.

— Где ты был? — вторит мать, входя в комнату. Она в широчайшей блузе и во рту неизменная папироса.

Костя повторяет.

— Да, — говорит отец Михаил, — да…

Он опускает голову, и рвущееся сердце не позволяет ему сказать ни слова.

— Опомнись! — тихо говорит мать.

Молчание. Костя торопливо собирает книги, точно не слышит, что ему говорят. Ему стыдно. Больно. Неловко. О, сколько бы он дал, чтобы не было этого вчерашнего позора! Да и всего позора его жизни… Этих женщин… Этой продажи и купли… Грязных номеров гостиницы…

Захотелось ему броситься к матери. Обнять ее. Прижаться. Крепко поцеловать…

Нет… нет… Только не целовать… Слишком грязен он, — не смеет целовать матери… Особенно сегодня…

Но так прижаться. Безмолвно… И поплакать… И раскрыть сердце. Сказать, что ничего он не может поделать с собой. Что нельзя так: до сих пор ему все позволяли, чего бы он ни захотел… А как минуло 14, так и начали притеснять его… Назло он и пошел к женщинам…

Но слова не идут ни на уста, ни на ум.

Костя выходит из комнаты, поцеловав руку отцу и матери.

И с тревогой бежит до Соборной площади, готовый сейчас дать клятву — вот пред собором, — что он больше никогда, никогда не будет совершать гадостей…

И когда он остановился, чтобы дать эту последнюю и торжественную клятву, впереди него прошла и тотчас кокетливо улыбнулась «пиллеристка», — ученица гимназии Пиллер.

Костя сорвался и быстро пошел за ней. Забыв все клятвы, он настиг «пиллеристку» в фиолетовом платье и нахально шепнул ей:

— Вас полюбить — это счастье… Приходите в семь в городской сад.

«Пиллеристка» вскинула свои славные угольные глаза. Метнула огонь. Но встретив знакомое лицо, серьезный взор и такие сладкие, манящие губы, улыбнулась и тихо прошептала:

— Хорошо…

А Костя повернул к себе, в гимназию, и не шел уже, а бежал.

Новая радость заполнила его душу. Наконец-то он влюбился в чистую и честную женщину!..

V

Уроки очень мало интересовали Костю. Он сидел сосредоточенный и старался воспроизвести образ «пиллеристки», который сразу захватил его.

Тоненькая, стройная. Карие глаза! Как Черное море в бурю, осенью. И фигурка — нежная, грациозная. Обнять за талью — и нет тальи — такая она тонкая… И прижаться. Положить голову на грудь… Такую маленькую… И рассказать про себя, какой он гадкий, и распутный, и испорченный, и попросить совета, и умолять исправить его, дать душе его хоть какой-нибудь якорь…

— Пронин, о чем вы задумались? Я вас вызываю.

Говорит учитель математики Климченко. Маленький, какой-то тусклый, не то рябой, не то серый. На худеньком тельце висит тряпкой фрак. В кармане позвякивают ключи. Неизменно — невежа — подходит к углу комнаты и плюет туда. И при этом еще более неизменно чешет средним пальцем свою лысину.

Костя встает, идет к доске и ласково улыбается.

— Чего вы улыбаетесь? — спрашивает зло Климченко. — Единицы захотели?

— Мне все равно, — холодно бормочет Костя, спав с тона и настроения.

— А — вы так? Хорошо. В таком случае скажите…

И Климченко задает вопрос из давно пройденного.

Костя вспыхивает.

— Этого я не знаю.

— Садитесь. Отметка вам известна.

— Вам известно, как я отношусь к вашим отметкам, — неожиданно даже для себя отвечает Костя.

Климченко багровеет, синеет, усиленно трет лысину, потом усиленно позвякивает своими ключами в кармане и, наконец, грозно говорит:

— Об этом я доведу до сведения педагогического совета, который и без того слишком нянчится с вами… Вас давно исключить бы пора.

— Как и вас из числа преподавателей. Может быть, хоть теперь вы скажете, когда вы окончите свою диссертацию?

Это был нож острый для Климченко. Он уже лет пятнадцать писал диссертацию на степень магистра. Ученики как-то об этом проведали и с тех пор, шутя или серьезно, под участливым видом большого интереса или прямо с озорством, неизменно спрашивали Климченку о судьбе его диссертации. Это тянулось годами.

Климченко теперь сдержался. Холодно и спокойно прошел он по классу и холодно и спокойно ответил он Косте:

— Вы поговорите об этом с директором. И кстати ответите ему, в каких гостиницах вы провели вчера ночь и с кем… Вы — ученик четвертого класса!

Костя понял, что все пропало. И с живостью он ответил:

— Конечно, не с такими облезлыми мужчинами, как вы. И не с такими женщинами, как ваша уродливая жена…

Климченко остановился. Глаза вспыхнули. Он искал глазами, чем бы пустить в голову нахала. Но сдержался и выбежал из класса.

И из коридора, когда он бежал в учительскую, доносились в класс сдержанные рыдания…

Костя спокойно собрал книги и больше не возвращался в гимназию.

Товарищи молчали.

Милош изобрел сотню новых ругательств, национальных и классических, по адресу Кости…

VI

В городском саду было оживленно и весело. Дети составили круг и плыли в спокойном хороводе. Девочка-запевало была полная, не по летам развитая. В обтянутом платье, вздрагивая бедрами, вела она круг, распоряжалась всем и кокетливо поводила все понимающим взором, особенно заглядываясь на пожилых мужчин.

Костя с отвращением посмотрел на девчонку и прошел дальше по аллее.

А вон мелькает и «пиллеристка».

Какая радость. Он ей все скажет сейчас. Откроет душу.

«Пиллеристка» была строга и суха.

— Я пришла, потому… потому что вы меня просили. Но я не хотела. Я про вас слышала очень много скверного.

Костя, виноватый и смущенный, пошел рядом, стараясь пройти в аллею потемней.

— Да, — бормотал он, — и вот меня сегодня исключили…

«Пиллеристка» остановилась.

— Исключили?

— Да, — твердо ответил Костя, — и мне теперь ничего не остается делать, как броситься с мола.

— Сядем, — сказала девушка, помолчав.

Костя сел рядом с ней. Ему так хотелось поближе сесть к девушке, коснуться ее тонкого плечика, ощутить на своем лице трепетанье локона ее каштановых волос… Обнять… Нет — он не смел бы обнять…

— Как вас зовут? — спросил он ее наконец.

— Марийка…

— Марийка, Марийка!..

Костя посмотрел на нее робким взглядом и видит:

Длинные ресницы трепещут. Закрывают большие, большие глаза, а глаза не слушают ресниц и смотрят вперед, круглые, странные, горящие.

— Марийка, простите меня. Дайте мне якорь. Я весь день думаю об этом сегодня.

Марийка повела плечом, вздрогнула.

— Отчего вы такой нехороший?..

Костя сказал:

— Если бы вы знали, как я хочу быть хорошим…

— Неправда. Моя тетя Анна Васильевна бывает у ваших в соборном доме. И она говорила, как вы мучите отца и мать… Не ночуете дома… Убегаете… Откуда-то достаете деньги… Дома у вас плачут… А теперь исключили…

И Марийка повернула к нему свое побледневшее личико и по побледневшему личику струятся слезки, маленькие, дробные, как капли осеннего дождя…

— Все это правда, — отвечает Костя. — Но ведь меня никто не любил.

— Даже отец и мать?

Костя чувствует, что солгал, но ему не хочется оставить позицию, возбуждающую жалость.

— Меня не любили в гимназии… У меня нет товарищей. Нет друзей…

Марийка молчит. Видно, борется. Что-то хочет сказать. Но сдерживается. И опять наступило надолго молчание…

А Костя успокоился и, жадно глядя, на ее тонкие плечики и крохотную, еле-еле видную грудь, осторожно придвинулся к ней и зашептал.

— Если бы вы знали все, если бы вы знали все, Марийка…

Девушка не посторонилась, а еще плотнее прижалась к нему. Так жалко его, бедного. Он страдает… Надо его утешить…

А Костя, возбуждаясь этой близостью и горя все больше, шептал ей:

— Везде гадость, Марийка, везде люди скверные. Учителя, — так это мерзость. В гимназии у вас преподают идиоты без сердца… Дома у меня никого, никого… Родители? Так они старые… А я один… Если бы вы, Марийка, помогли мне…

И Костя жадно обнимает ее за талию и крепко привлекает к себе, и уже ищет привычным движением губ ее губы и слышит ароматный запах ее уст…

Но резкое движение, — и Марийка уже на ногах.

— Как вы смеете?

Звенит тоненький серебряный голосок. Дрожит в нем гнев и злоба. И оглушенный сидит Костя, не понимая, что случилось…

— Марийка… Марийка…

— Молчите, гадость вы этакая… Как вы смели меня трогать?..

Костя встает.

— Не смейте, садитесь.

Костя покорно садится.

— Но что я сделал? — шепчет он.

— Что сделали?! Как вы смеете меня трогать!

Она смотрит воспаленным пытливым взором, наклонившись к нему, и искривив лицо в гримасе отвращения.

— Понимаете, вы мне противны… Мне противно физическое прикосновение мужчины…

И Марийка с той же гримасой отвращения бежит по саду быстрыми, мелкими шагами и скрывается среди теней деревьев…

Костя сидит, как у края пропасти.

И решает, что теперь уже поздно; что теперь пора шагнуть в нее…

VII

Через полчаса Костя сидел в Красном переулке в кабачке у Нухима.

Герб он снял. Пряжку на куртке с литерами гимназии перевернул. Сидел он гордо и красиво. Метали искры глаза. Яркий румянец переливался волнами то гнева, то застенчивости… Губы кровянились от непрерывных, ревнивых укусов острых зубов. Бешенство овладело его сердцем. И сидел он и ждал, как царь…

Только что с посыльным он отправил письмо домой.

«Бросаю проклятый родительский дом. И проклинаю вас. С детства вы мне давали все: забавы, деньги… Капризы мои исполняли… А меня вы не любили, когда страдал, вы меня ругали… А сегодня и последняя моя надежда утонула… Я убегаю далеко. Черти меня не отыщут, — не только вы… Прощайте. Потому, что я погибну»…

Он смаковал содержание этой записки и долго любовался буквами, прежде чем отправить письмо.

И еще одно письмо отправил он.

Ко всем своим знакомым проституткам.

И ждал их.

И вот пришли они к Нухиму.

Все радостные, все жадные, нетерпеливые.

И видя, что слишком много женщин собралось тут, все они закипели гневом ревности, ругались непристойно, но все-таки оставались.

На столе уже было много вина и закусок.

— Пейте, пейте, — кричит Костя возбужденно и весело, — у меня много денег.

Сначала неловко, а потом все смелее и смелее стали пить и есть. Развязались языки. Посыпались сальные остроты. Кабацкое словоблудие наполнило низкую комнату.

Но все же не было настроения. Не того хотелось Косте. Хотелось всех споить. Заставить раскрыться и раздеться. Раздеть душу и тело. И чтобы все говорили про гадость свою. И чтобы все показывали гадость своего тела…

«Не смей прикасаться… Мне противно физическое прикосновение мужчины».

О, проклятие… Я покажу ей, как противно. Я ее поймаю в Ботаническом саду, брошу в траву и буду издеваться до тех пор, пока хватит сил…

А другой голос пел молитву.

Она так хороша. Как прекрасны ее глаза. Как нежен ее тихий голос. Прильни к ней. Она чистая, святая. Она никого не знала. Ей все улыбается. Она жалеет. Она плачет сейчас… Плачет…

Подернутыми влагой глазами оглядывает свою компанию Костя. И отвращение пронизывает его душу.

Хочется ему крикнуть грозные, бранные слова, разбить все физиономии, ногами пройтись по всем душам, загадить их еще больше и успокоиться, впившись в чье-либо сердце своими острыми зубами…

А Марийка наклоняется и шепчет:

— Полно, полно, дорогой, измученный… Где твой свет? Ты видел его в ночь светлую, прекрасную, в ночь Святого воскресенья… Вспомни, как ты христосовался со всеми и как ты хотел поцеловать меня сегодня… Успокойся, родной… Я приду к тебе… Я поглажу мягкою рукой по твоему сердцу… Я прильну к тебе любовно… Будь чистым…

— Не хочу, не хочу! — громко кричит Костя. — Не хочу!..

И на мелкие клочья рвет свою фуражку, топчет ногами герб, бросает куда-то в пространство пояс и опять кричит возбужденно и страстно:

— Эй, вы, продажная сволочь и все! Кутите! Вот двадцать пять рублей… Будет еще… Эй, мишурес, мигом к де-Рокки. Пусть пришлет он мне еще пятьдесят.

И торопливо набрасывая записку к де-Рокки, Костя чувствует, что слеза сбегает у него за слезой и что он сейчас, как мальчишка, разрыдается.

Но овладев собой, он отдает записку комиссионеру и, оглядывая всех женщин, нагло спрашивает:

— Кто хочет сделать меня своим котом? Котом у вас будет образованный человек с самой Соборной площади…

И не договорив, Костя падает в глубоком обмороке…

Через десять минут он опять сидел в кабацкой комнате, чистый, свежий, точно умытый. Жадно глотал вино. Ни о чем не думал.

Только сверлила одна мысль:

— Отомстить, отомстить!..

Деньги от де-Рокки принесли. Костя выбросил их на стол. Кутите! Позвать от Розы слепого Боруха!..

Слепой Борух пришел из публичного дома Розы со скрипкой, и скоро полились ее печальные и тонкие звуки, потому что Борух никогда ничего веселого не играл с тех пор, как его дочь заманили в засаду и увезли, продавши в Константинополе.

— Играй, играй, Борух, — кричал весело Костя. — Сегодня одним мерзавцем на свете сделалось больше!..

И Костя пил и смеялся, и глядел страстно на молодых женщин и, нагло касаясь их тела, обнажал его и заставлял всех смотреть на их груди и плечи, и руки.

И заставлял Костя их, обнаженных, плясать. И плясал сам дико и неистово, радостно взвизгивая и истерично всхлипывая. И увлекал всех в танце, таком же бешеном, каким была и его душа в этот вечер…

И потом опять пил и заставлял пить других, и сквернословил, и ругался, и кому-то молился.

А вдали, у буфета, старый, хитрый Нухим стоял как будто бы безучастно, но зорко глядя на Костю. И в душе смеялся старый кабатчик над зеленым юношей, над его страданиями, над его порывом залить горе вином и распутством.

Много видел старый Нухим, много испытал и много знает. И не жаль ему Костю: этот гой — никчемный человек, — Нухим это чувствует. Большинство гоев такие беспутные и сумасшедшие. Туда им дорога.

И Нухим все злее и злее смотрит на Костю и его компанию.

И когда, наконец, все пятьдесят рублей были пропиты и розданы, Нухим с большим удовольствием выпроводил Костю за дверь, как раньше выпроводил он всех женщин.

Те поджидали его у ворот.

Костя с отвращением отвернулся от них и пошел к бульвару.

Он сознавал, что у него в кармане нет ни копейки денег. Но смутно он думал о том, куда и к кому ему идти?

Все пути были отрезаны.

Начинается новая жизнь…

Будь проклята она, как будь проклята и его старая жизнь!..

И он шел торопливыми шагами к морю. Вдали блестело оно молочным светом. И было прохладно.

На бульваре никого не было.

Костя сел на первую попавшуюся скамейку, склонил голову на спинку ее. Хотел заплакать. Но слезы были скупы. Скатилась одна — другая.

А пока катилась третья, — Костя заснул крепким сном.

Чтобы проснуться, действительно, для новой жизни…

К семейному счастью

I

Боренька не сразу опомнился после всех событий, штормовой волной подхвативших его молодую жизнь и унесших в новые дали.

Был он приличный, славный и скромный юноша. В университете занимался усердно, не все понимал, но все «зубрил» старательно, на экзаменах отвечал почтительно и даже самым радикальным профессорам нравился своим застенчивым видом и робкими, смущенными глазами.

Ему в течение всего университетского курса помогала тетушка, которой он никогда не видал в лицо. Какая-то старая, архивная тетушка, жившая в городе Загорске, где-то не то в Сибири, не то на Урале. Присылала она аккуратно по 40 р. в месяц и писала каракулями какие-то неразборчивые слова, вероятно, весьма нежные. А когда Боренька известил ее об окончании курса — с дипломом второй степени, — то неведомая тетушка по телеграфу перевела ему триста рублей.

И эти триста рублей положили начало его испытаниям.

Квартирная хозяйка, дородная и лицемерная полька панна Жозефина, всегда особенно внимательно относившаяся к Бореньке, по окончании им университета начала усиленно за ним ухаживать, часто заходила к нему попить чаю, поболтать и посплетничать насчет многочисленных квартирантов, у нее обитавших.

И в один прекрасный вечер, когда Боренька не удержался и сообщил, что тетушка «подарила ему по телеграфу» целых триста рублей, панна Жозефина, и без этого слишком хорошо знавшая состояние денежных дел своего квартиранта, вдруг проявила необыкновенную нежность и осыпала его невообразимым количеством комплиментов.

Боренька был скромный юноша, не знавший и боявшийся женщин. В редкие минуты совершенно бессмысленных, каких-то инстинктивных подъемов, за которые ему впоследствии бывало невыносимо стыдно, он с товарищами ездил к женщинам, покупал их дешевые ласки и возвращался домой, точно после совершенного преступления. И после этого еще более стыдился женщин. На улицах никогда не засматривал под шляпки, да и вообще не глядел на женщин. Знакомых у него не было. Жил он одиноко и угрюмо, хотя его сердце не раз бунтовало против такого уклада жизни и просило какой-то воли, о которой он, впрочем, и сам не имел никакого представления.

И когда панна Жозефина начала говорить с ним на самые важные и самые интимные темы жизни, он совершенно растерялся.

Панна Жозефина говорила довольно сносно по-русски, но яркий польский акцент звучал в ее словах слишком режуще.

— Не можно, — журчал ее голос и глазки маслились и странно пытливо смотрели на Бореньку, — не можно одному такому господину оставаться.

Звучало «оставаця».

И в мозгу у Бореньки точно маленьким острым молоточком кто-то долбил — «ця-ця-ця»…

— Не, не можно пану оставаться. И я уже все поняла, разумела. И прекрасная барышня, настоящая паненка уж тут есть… Есть… Как господин хочет…

— Но мне никого не нужно, — смущенно бормочет Боренька.

— Я и не говорю, — отвечает панна Жозефина. — Я не говорю. Но только господин должен иметь должность. Может быть самим господином прокурором, а, может, и даже адвокатом. Большие деньги иметь можно. А без жены…

Боренька решительно встал.

— Извините, хозяюшка, — но я, ей Богу, не понимаю вас. И вы, вероятно, ошиблись. Я думаю уехать на днях. Так что все ваши речи — ни к чему.

И лицо его пылало красками. И не надо было быть такой наблюдательной, какой была панна Жозефина, чтобы заметить, что Бореньке, в сущности, очень понравился весь этот небольшой и состоящий из неопределенных намеков разговор.

И панна Жозефина прекрасно рассмотрела это и с удвоенной энергией продолжала:

— Да я ничего. Только позвольте завтра вас пригласить на ужин. После театра приедут мои знакомые. А у них дочка. Моя любимица… Анелька звать ее. Вот приходите. Хорошая очень эта барышня. Да вы ничего не думайте. Я ведь очень честная женщина… Признаю только любовь через церковь.

И панна Жозефина, колыхаясь всем своим излишне большим и излишне округленным существом, выплыла, точно вылилась из комнаты.

А Боренька заходил, как автомат, по своему скромному жилищу, и на сердце у него прыгали какие-то бесенята. Было радостно. И непонятно почему. Было весело и даже сладко. Точно кто-то, кто снился, да грезился в мечтах, поцеловал вдруг его — в широко и жадно раскрытые губы…

Стыд сменился радостью, радость стыдом. Кто-то смеялся в сердце, щекотал уста, дразнил воображение. По-детски прыгало сердце, точно любимую игрушку получил он неожиданно в подарок. И когда, утомленный беспрерывной нервной ходьбой по комнате, Боренька опустился на узенький, с торчащими вверх сломанными пружинами, диван, ему вдруг так отчетливо представилось, что к нему наклонилось какое-то ароматное, юное личико, пахнуло райскими духами и молодая грудь нежно коснулась его дрожавшей груди.

— Фу, пропасть!

Боренька вскочил и встряхнулся.

Стал быстро одеваться и скоро убежал из дому.

Убежал в кабак. В тот ресторанчик, где собирались постоянно студенты, его гимназические товарищи, но куда он не ходил, потому что не любил никакого буйства молодости и не понимал его.

Сейчас его туда потянуло. Ему хотелось новых ощущений, Он пылал неосознанной жаждой рассказать всему миру все, что он только что пережил. И в то же время хотелось ему осмеять и, осмеявши, выбросить из души все, только что пережитое.

II

В кабачке было весело и шумно. Это был известный ресторанчик, бывший на плохом счету у полиции из-за вечных скандалов, и на весьма хорошем счету у студенческой молодежи, потому что во всем городе только здесь студентам верили в кредит.

Поэтому в ресторане было всегда полно. Хозяин его, Трофимыч, старый, тонкий, худой и изможденный старик, как статуя, неподвижно сидел за конторкой.

Также неподвижен оставался он и при всякого рода буйных и громких историях, которые часто, слишком часто разыгрывались в кабачке. Неподвижно и холодно заносил он в «книгу бытия», как ее прозвали студенты, все студенческие долги. И неподвижно, и холодно получал он их, после того, как задолжавшему студенту, наконец-то, приходила долгожданная «повестка»…

Трофимычу было 65 лет. Много на своем веку перевидал он студентов. Сначала не любил их. А потом привязался. Стал смотреть на них ласково. И не переменил о молодежи своего мнения даже после того, как в его жизни случилась сломавшая его сердце драма, а участниками в ней оказались его молодая жена и красавец-студент Краев. На старости лет, в недобрый час, вздумал обзавестись семьей Трофимыч. Несколько лет тому назад привез он из деревни сиротку Агашу необыкновенной красоты. Женился на ней и поставил ее рядом с собой, за буфетом.

Повалили студенты толпою тогда к Трофимычу. Рядом с иссохшим стариком, Агаша цвела волшебным цветком. Но она точно дала обет молчания. На вопросы отвечала односложно, а на комплименты и заигрывания — сердитым блеском глаз, да изломом бровей. И поставила себя гордо и независимо.

Студенты отхлынули и стали относиться с большим уважением к молчаливой Агаше. А какой-то подвыпивший юноша даже сочинил однажды экспромт, вызвавший гомерический хохот всего кабачка:

Сердце нашей Агафьюшки-милки

Неприступней самой предварилки.

Пришел роковой час, и молчаливая красавица исчезла. На другой день Трофимыч получил письмо, открывшее ему правду: Агаша уехала с Краевым. Лицо старика еще более замкнулось, и на неподвижной маске только горели углями мрачные глаза.

Трофимыч вспоминал эти моменты с какой-то сладкой тревогой. Как только разнеслась весть, что красавица-Агаша убежала от своего мужа, стихло сразу все в кабачке. Студенты точно конфузились поступка своего товарища. Трофимыч стоял, как всегда, сдержанный и безразличный, на своем обычном месте. Студенты искоса поглядывали на него и ничего не могли прочитать на его бесстрастном лице. Но все с удвоенной лаской начали относиться к нему, — по юному бережно и чутко. И даже одно время скандалы прекратились.

Однако, смирение молодежи продолжалось недолго. Через несколько дней разыгрался очередной скандал между студентами и военными писарями. Явилась полиция. Потянулась вереница участников и свидетелей в участок, для составления протокола. И вдруг писарь, наиболее прегрешивший в скандале, обратился к Трофимычу и, захлебываясь пьяным смехом, крикнул:

— Трофимыч, запиши за мной рубль 80 копеек. Агашка вернется, — отдаст.

Сразу все стихло. И даже полицейские, хорошо знавшие всю несчастную историю любви и женитьбы Трофимыча, остановились, как вкопанные.

Трофимыч сделался белым. Двигаясь, как ледяная статуя, со своим неподвижным, известковым лицом, он медленно вышел из-за конторки, медленно приблизился к оскорбителю и, не говоря ни слова, схватил его за шиворот своей тонкой, мускулистой рукой и выбросил его через дверь, на улицу, походя сбив с ног и швейцара.

И это показалось всем таким естественным и нужным, что никто не запротестовал в этой вечно протестующей компании. Направлявшиеся в участок спокойно вышли вместе с полицией. А оставшиеся продолжали говорить, пить, смеяться, как будто ничего не произошло. Только одна молодая, нарумяненная женщина пыталась было громко сказать:

— Да я бы его…

Но смолкла под дружным шиканьем…

И с тех пор уважение к Трофимычу увеличилось в значительной степени.

А когда студенты узнали, что оскорбитель семейной чести Трофимыча вернулся в город и где-то на окраине города имел свиданье с Трофимычем и как-то убедил его, простеца, примириться с ним, то слава содержателя кабачка сделалась неувядаемой и прочной.

О Трофимыче говорили с уважением…

III

Когда Боренька вошел в трактир «Раздолье», в нем было пусто. Трофимыч сидел на своем обычном месте. У буфета сидел студент, полупьяный, о чем-то разговаривавший с хозяином.

За столами никого не было.

Боренька присел скромно в углу и спросил себе бокал пива и раков. И от скуки стал прислушиваться к разговору Трофимыча со студентом.

Трофимыч говорил ровным, сдержанным баритоном.

— Лучше вам не ходить сюда. Когда узнают, так изобьют. И новый скандал будет нежелательный. И без того градоначальник намедни сказал мне, что неминуемо придется закрыть, потому сил нет от скандалов. Я ему в ответ, что у меня скандалы просто словесные, никаких кровопролитий не бывает. А в других заведениях, хоть и реже скандалы, одначе всякий раз с повреждением человека весьма основательным. А градоначальник и говорит: ежели бы не так, то давно и трактир закрыл бы, и вас бы выслал…

— А кто же узнает? — сипло спросил студент и опрокинул большую рюмку водки.

— Как кто узнает? Да тут давеча письмоводитель из участка хороводился с девицами и рассказывал им, кто у них по тайности служит. Главных, говорит, не знаю, а мелочь всю подлинно могу назвать. Потому, главные ходют выше.

— Ну, так что же?

— А то, что он, спьяну-то, всем девицам возьми, да и расскажи, кто да кто Иудами у них. А девицы разве утерпют? Чай, к вечеру по городу разнесли, кто да кто.

— И так-таки меня и называли по имени, по отечеству?

— Нет, не по имени, не по отчеству, а прямо по фамилии: Гродецкий, говорят, филером…

Студент крякнул неестественно громко и потянулся к водке.

— Довольно! — строго сказал Трофимыч.

— Черрт… все равно… — чуть ли не рявкнул студент и сам налил себе из графина большую рюмку водки.

А потом отошел от стойки, вытянулся, выпрямился, и, стараясь владеть голосом, угрюмо и решительно, но шепотом, проворчал:

— Но ежели ты, сволочь, выдашь меня студентам, я тебе покккажу.

И затряс кулаками бешено и грозно.

Трофимыч оставался неподвижным. Его лицо было точно мертвое…

Студент резко повернулся и пошел к выходу. Около Бореньки он остановился, всмотрелся в лицо пьяными глазами и, вздохнувши, проговорил:

— Так-то, товарищ, всякие клеветы бывают. Вот, оболгали меня…

Голос оборвался, и на лице забегала какая-то странная, но не то конфузливая, не то наглая усмешка.

И, искривив губы, студент быстро вышел.

Боренька не вытерпел и подошел к Трофимычу. Но хозяин ничего не ответил ему на вопрос, и его холодное, недоступное лицо не говорило ни о чем.

Со смутной тревогой вернулся Боренька к своему столу.

Ресторан стал наполняться. Вскоре пришли и товарищи Бореньки и удивленными возгласами встретили появление редкого гостя.

IV

— Борька, ты угощаешь! Кончил, так, брат, угощай! А мы еще засидимся и в университете, и в «Раздолье». Еще поторгуем с Трофимычем.

Говорил бородатый медик последнего курса Хмельницкий, университетская знаменитость. Вечно пьяный, он поражал профессоров своими изумительными способностями. У него был какой-то дар диагноза. Во всех, самых трудных случаях, когда не только студенты, оканчивающие медицинский факультет, но и профессора затруднялись определить болезнь, являлся веселый Хмельницкий и с необычайным добродушием исследовал больного. Шутил, смеялся в перерывах. То качал головой, то улыбался. И потом, встряхнув длинными, густыми волосами, ставил точный и определенный диагноз, к удивлению всех присутствовавших.

Правда, он работал много, но всегда при этом, хотя бы и малыми дозами, но пил. И профессора смотрели на него, как на конченного человека, как на отпетого алкоголика, утопившего в вине богатейшие способности. Но вино не только не ослабляло, но, казалось, даже увеличивало дар его диагностических прорицаний, и невольно все уважали этого пропащего человека, которому природа случайно подарила свой талисман.

— Да откуда это у тебя, Хмельницкий? — спрашивали студенты.

— А так, — отвечал он. — Захарьин тоже студентом отлично ставил диагнозы. Это, брат, все равно, как талант писателя или художника. Даст Бог — ладно. Не даст, — никакая наука не поможет. Вот тысячи профессоров после Захарьина были и умнее, и глубже, и знали больше, а вот поди ты, второго-то Захарьина нет как нет…

Хмельницкий был сегодня в ударе. Ему предложили готовиться к профессорской кафедре после одного блестящего диагноза, когда он распознал скрытую крымскую лихорадку. Давали большую стипендию, но поставили условием не пить.

И Хмельницкий немедленно отнес свою радость в кабачок к Трофимычу и произвел сенсацию своим новым заявлением.

— Угощай, угощай, Боря, черт бы тебя побрал с твоей неведомой тетушкой и с твоими гнусными юридическими науками. Иди в прокуроры и ссылай нашего брата в Сибирь. А пока что, угощай! Потому у меня сегодня мальчишник. С завтрашнего дня я, брат, с госпожой трезвостью обвенчаюсь. Ни-ни, ни капли в рот алкоголю. И дорогу к Трофимычу забуду.

«Раздолье» хохотало. Трезвый Хмельницкий был бы большим чудом, чем пришествие антихриста. И даже по лицу Трофимыча пробежало что-то вроде усмешки и застыло в углах рта.

А Хмельницкий злился и, стараясь заглушить своим мощным басом гомерический хохот, клялся и божился всеми богами, что он сегодня в последний раз пьет водку и пиво.

Боренька разошелся. Что-то подмывало его, что-то искушало развернуться пошире и хоть раз проявить молодецкую удаль, так мало шедшую к его застенчивому лицу.

На столе появился сразу коньяк.

— Ого-го! — приветствовали его появление студенты, а совсем мальчик-юрист I курса Холин затянул тонким голоском:

Пей коньяк однажды,

Попадешь ты дважды

Прямо в рай.

Пей коньяче, дьяче,

А не то иначе

Живо умирай…

— Да откуда это ты, чертова кукла? — закричали Холину.

А Холин вскочил на стул и, размахивая руками, продолжал:

— Ну, подпевайте, братцы:

Должен всяк

Пить коньяк.

Раз!

Преферанс-ку-ку,

Слава коньяку

Два-с!

Мотив, тотчас подхватили, и новая песня разлилась по «Раздолью».

Но Трофимыч уже двигался, недовольный, к столам, и песня смолкла.

— Это у нас в семинарии сочинили, — хвастал Холин. — А то есть еще…

Но на Холина зашикали со всех сторон, и спокойствие восстановилось. Петь в ресторане было запрещено, и только своим авторитетом Трофимыч удерживал студентов в повиновении.

Боренька пил коньяк с лимонадом, и ароматный напиток все приятнее и приятнее подымал его настроение. Товарищи шумели, кричали, спорили; смеялись, рассказывали анекдоты. Боренька плохо слышал их. Сладостный туман заволакивал его душу, сердце, глаза. И ему рисовались нежные голубые глаза и алый ротик с белыми крошечными зубками, и слышались опьяняющие слова, робкие и тихие, но жгучие и сладостно-истомные. Билось сердце перебоями и хотелось встать, крикнуть громко, буйно-мятежно и заставить всех замолчать и среди глубокого, нежного молчания рассказать всем про свои красивые предчувствия, рассказать тайны своего юного сердца, никогда не думавшего, что счастье может быть таким близким.

— А не пригласить ли нам красоточку? — спросил вдруг Холин, указывая глазами на соседний, стол, за которым сидели две разряженные девы.

Боренька очнулся. Точно кто-то ударил его холодным, тупым орудием. Он покраснел, смутился, привстал и сел, растерянный и весь в острой тревоге.

— Да ты что? — закричал на него Хмельницкий. — Испугался что ли? Красная девица.

— Ради Бога не надо, — умоляюще говорил Боренька. — Ради Бога. Я не могу. Я уйду, Хмельницкий. Честное слово, это нехорошо.

— Да ты что, влюблен что ли? Невеста у тебя?

Боренька покраснел густо, как девушка, и замахал руками.

— Нет, нет, но только не надо… не надо… Мне больно.

Студенты хохотали.

Холин встал, подошел, раскачиваясь, к соседкам и, остановившись в гордой и комичной для него позе, медленно проговорил:

— Прекрасные дамы, осмеливаюсь просить вас сделать нам честь и украсить своим присутствием нашу скромную трапезу. Клянемся быть рыцарями и….

— Не фордыбачь! — ответила одна из дам и, хлопнув по плечу Холина, с светлой и радостной улыбкой присела рядом с Хмельницким. Ее приветствовали аплодисментами.

Холин предложил руку другой даме и подвел ее к столу.

Это была еще совсем юная девушка, мягкая блондинка, с вульгарным лицом горничной, но с красивыми зеленоватыми, с золотой искрой, глазами, придававшими ее лицу лукавую нежность и мираж невинности.

Она подошла к столу, приостановилась, оглядела всех и решительно села рядом с Боренькой.

— Я вам не помешаю? — спросила она, хитро скашивая глаза и поблескивая их золотыми искорками.

Студенты захохотали.

— Браво, браво! Держись, Боренька, держись теперь за тетушку!

Боренька, пытаясь подавить в себе смущение, развязно налил своей даме и себе коньяку и чокнулся с ней.

И в душе его оборвалась большая и красивая струна, звякнула, задребезжала, заплакала. И захотелось поскорее забыться, отуманить себя, ничего не видеть и не слышать.

Боренька молча наливал коньяк, чокался с дамой и пил. Изредка он чувствовал на себе огонь золотых искорок, и тогда у него болезненно вздрагивало сердце, и в мозгу загорались новые мысли, вспыхивавшие и тотчас умиравшие.

Он любил женщин и боялся их. В своем застенчивом одиночестве он жил мечтами о них, рисовал себе свою будущую жизнь сладостными чертами счастливого семьянина. Но эти мечты были, казалось ему, бесконечно далеки от осуществления. Недоступные, невозможные мечты… Он чувствовал себя еще робким мальчиком. И ему казалось, что все обычное для других, — любимая женщина, семья, дети, — все это еще не для него, что пройдут еще чреды времен, жизнь обернется новой стороной, заблещут какие-то новые огни, явятся новые люди, и весь он преобразится, сделается новым, другим, и только тогда возможно будет для него счастье женской ласки…

Он жил до сих пор точно в тумане. Жил день за днем, как поденщик жизни. Застенчивость и чистота сердца делали застенчивыми и чистыми его мысли. И женщина была в его душе нарядно-светлым образом, на который можно и нужно молиться. И когда он, в минуты бунта тела, падал, он казнил себя за измену той святой, которая жила в его душе.

Панна Жозефина приблизила его далекие мысли к земле. Сразу отравила его сердце возможностями счастья, — сейчас, теперь, немедленно. Приближались мгновенья решительные. Приближался страшный, ответственный на всю жизнь день, когда он бросит свой жребий, сам, собственноручно, и пойдет вперед со своим избранным счастьем.

Весь во власти разбуженных желаний, вырванных на свободу словами панны Жозефины, он весь день безотчетно жаждал любви. И эта жажда была чистой и застенчивой, как и он сам.

И, когда рядом, здесь, около своих невинных мечтаний, он видел нарумяненное лицо, вожделеющее продать себя, тело и вздрагивающие плечи, профессионально имитировавшие страсть, он чувствовал, что его тянет куда-то в бездну, где холодно и скользко, где ползают гады и где умирают души.

Соседка придвинулась ближе, коснулась плечом, ожгла глазами, уже мутневшими от алкоголя, потрепала его рукой, затянутой в лайковую перчатку.

Боренька вздрогнул, ему ярко представилось, что там, под лайкой — холодная влажная кожа, изгаженная поцелуями, купленными, быть может, в рассрочку.

И он отодвинулся, и стал жадно прислушиваться к анекдоту, который рассказывал Хмельницкий.

Все были пьяны. Холин дурачился, острил и изображал на своем подвижном лице мимикой то, что рассказывал Хмельницкий. И было столько наглого цинизма на этом розово-юном лице, что Боренька отвернулся и старался глядеть на Трофимыча.

Соседка опять потянулась к нему, но Боренька встал и подошел к буфету.

Голова его кружилась. Но в вертящемся тумане все же четко виделась какая-то красивая тень, мелькавшая перед ним, дразнившая его, сулившая одуряющие ароматы.

Ему хотелось убежать, но было неловко пред товарищами. Он чувствовал оскорбление, но не отдавал себе отчета, кто оскорбил его. Подступали слезы, но он думал: пьяные слезы…

— Трофимыч, я за все заплачу, что там напили…

Трофимыч кивнул головой и стал считать на счетах.

А к буфету подошел еще один студент. Хриплый, знакомый голос заставил Бореньку обернуться.

Рядом стоял Гродецкий.

Боренька хотел отойти, но Гродецкий осторожно коснулся рукава и проговорил:

— Товарищ, угостите… Вы сегодня празднуете… А я с похмелья.

Смотрели бегающие, смущенные глаза. Красивые черты лица были испорчены жирными красными прыщами, налившимися и, казалось, готовыми лопнуть. Волосы спутанно опустились на низкий лоб… Грязная косоворотка из-под тужурки была не чище грязной шеи.

— Простите меня, — отвечал Боренька, — я вас не знаю.

Гродецкий улыбнулся криво и зло.

— Завтра познакомимся у панны Жозефины. Ведь и я приглашен тоже. Там, кстати, будет одна девушка…

Глаза его засветились и точно запрыгали.

— Прекрасная Анелька. И ваш Хмельницкий будет. Он живет у матери Анельки. Теперь можно? — закончил он, делая жест по направлению к рюмкам.

И, не дожидаясь ответа, он быстро приказал Трофимычу и быстро выпил большую рюмку водки.

Выпил, крякнул и хотел продолжать беседу, но Боренька круто повернулся и отошел к своему столу.

V

После ресторана ездили кататься за город. Потом заезжали в чайную и пили здесь водку, подававшуюся в чайниках. Потом дождались открытия вокзала и здесь опохмелялись.

Боренька пил много. Но внутренний холод, цепко державший его, не давал ему ни на минуту забвенья. Хмель исчез и не приходил больше. Все дрожало у него внутри. Как автомат, он говорил, ел, пил, беззвучно смеялся, ходил, передвигался, — но ему было все равно. Полное равнодушие напало на него, только очень холодно было внутри, и дрожь токами пронизывала все тело, и в сердце покалывало, точно перед припадком. Черная тень Гродецкого все время наклонялась к нему и прогоняла чье-то розовое, лучезарное личико.

Только в 10 часов утра вернулся Боренька домой.

Панна Жозефина встретила его радостным смехом.

— А, господин закутил. Не бывало этого. Так… так… Ну, это очень хорошо есть. Садитесь пить чай.

Боренька машинально садится к столу, пьет горячий чай, который кажется ему отвратительным. Панна Жозефина с улыбкой кладет ему в стакан лимон и покачивает головой.

— Вот женитесь, этого не будет…

Боренька морщится от чаю и, с усилием вытягивая слова, спрашивает, опустив глаза:

— Кто у вас будет сегодня вечером?

— А то интересно. Хорошие господа будут. Родители Анельки: пан и панна Завадские и студенты: Хмельницкий и Гродецкий. Хорошие все ребята. А Гродецкий влюблен в Анельку. А родители хотят ее выдать за Хмельницкого. Вы же его знаете? Он был в прошлом году у вас.

«Заснуть, заснуть или броситься вот в окно, с пятого этажа!» — думалось Бореньке, и жизнь представилась ему темной могилой, где кишат черви, черви-женщины и черви-мужчины… Ползут, обнимаются, скользят друг по другу. И шуршат, шуршат. Шуршит панна Жозефина, а Анелька, клубком обнявшись с Гродецким, прильнула к нему, и они целуются своими мокрыми, скользкими телами.

— Что с господином? Дурно?

Панна Жозефина бросается к комоду и резким движением выливает на голову Бореньки флакон с одеколоном. Одеколон попадает в нос, в рот. Бореньке стало лучше.

Панна Жозефина нежно поддерживает его и ведет в комнату. Заботливо делает она постель, приготовляет лимонад и, шепча слова молитвы, уходит.

Боренька бросается в постель, не раздеваясь.

Тяжелый сон поджидал его. Замкнул веки, как мертвецу, и открыл сердце кошмарам.

Кошмары ворвались в измученное сердце и в дикой пляске закружились, как безумные.

Несколько раз вскакивал Боренька, красными налитыми глазами осматривался бессмысленно по сторонам, жадно пил лимонад и снова засыпал, и снова отдавался во власть черных духов.

С большими усилиями панна Жозефина разбудила его в 10 часов вечера.

С тяжелой головой, с отвращением он умывался холодной водой и в тоске думал, что смерть не страшна. Страшнее кошмары. А смерть — покой…

Панна Жозефина вошла в комнату и принесла лимонаду. Боренька выпил залпом стакан и тогда уже почувствовал, что лимонад был с коньяком.

Благодарными глазами он посмотрел на панну Жозефину, а через минуту в сердце его осторожно начинала пробираться бодрая радость и ясневшими глазами он смотрел вокруг, и в душе опять задрожали предчувствия. И краска залила щеки. И смущенный, он отвернулся, когда панна Жозефина, играя глазами, заплывшими жиром, тихо обронила:

— Скоро приедет Анелька. Господину надо пройтись на воздухе. Освежить себя.

Покорный и благодарный вышел Боренька на улицу.

На улице в море огней смеялись чьи-то тихие голоса. Смеялась душа Бореньки. И он бодро шагал и счастливо чувствовал, что все злые туманы мало-помалу исчезают из головы…

VI

У панны Жозефины веселье в полном разгаре. Сама она неожиданно проявила таланты увлекательной хозяйки, умевшей зажечь своих гостей фейерверочным разговором, шутками, не всегда скромными, остротами, большей частью смелыми, потешными анекдотами и игрою слов, в которых русский и польский языки были смешаны в комичном узоре.

Анелька сидела рядом с Гродецким, и ее голубые глазки, казавшиеся вечером совершенно черными, поблескивали своею матовою поволокою, — вуалью юной, просыпающейся страсти. Гродецкий подтянулся. Сегодня он строг и важен. Только красные прыщи были еще более красны. Да глаза с особой пугливостью, понятной только Бореньке, бегали по сторонам, ни на чем не останавливаясь.

Он развязно болтал, и Анелька хохотала громко и задорно, поглядывая все время на Бореньку. Хмельницкий держался в стороне. Он точно брезгал подойти поближе к Гродецкому и старался развлечься разговором с паном Завадским. Лицо студента выражало муку: сегодня впервые он с утра делает попытку ничего не пить, и мучительная судорога все время бродит по его лицу и точно тиком сводит его в гримасы. Но Хмельницкий бодрится, и его не искушают напитки, соблазнительно расставленные на белоснежной скатерти и манившие своими много сулящими горлышками.

Анелька кокетничает с Гродецким, и Боренька старается быть хладнокровным.

С первого момента, как только он увидел Анельку, сердце его кольнуло сладкой болью. Он так себе и представлял свою будущую жену. Голубые весенние глаза, каштановые локоны, капризные, не поддающиеся никакой дисциплине и по-юношески смело набегающие на лоб, окружающие розовые ушки ореолом, падающие сзади очаровательной косой. Мягкий ротик, немного большой, немного пухлые губы… Слишком крупные, хищные зубы. Кажется, он мечтал о крошечных жемчужных? Нет, именно он мечтал о таких крупных. Они говорят о силе воли, о характере, об уменье жить самостоятельно и брать у жизни все, что нужно.

Тонкая талья. Вздрагивающие бедра, зовущие, льнущие. А вот обозначилась ножка. И, кажется, голубой чулок… Голубой, голубой… Какое счастье!

Вдруг у Бореньки потемнело в глазах. Ему показалось, что Гродецкий слишком близко подвинулся к Анельке и незаметно пожал ей руку. Боренька вспыхнул. Потом побледнел, и рука его потянулась к вину. Залпом выпил он стакан, и мысли его запрыгали в неуклюжем танце.

Этот шпион, предатель, сыщик смеет трогать ее, нежную, как незабудку. И он мечтает о ней, смеет грязнить ее своими гнусными мыслями. А она, как голубок, слушает его покорно и кротко и, быть может, верит ему. А он расставляет свои гнусные сети и торжествует… Надо мной?

Боль делается невыносимой. Боренька встает, но панна Жозефина уже около него. Ее полная тяжелая рука легла на его руку, и она томно и с сильно запоздавшим кокетством говорит ему шепотом:

— Разве господину скучно? Разве панна Анелька не нравится? Разве господин не любит таких королев?

И, отведя его в глубину гостиной, панна Жозефина начинает шептать Бореньке какие-то слова, мало ему понятные, но волнующие. И ревность, как змей, начинает сосать его сердце.

— Пусть господин будет посмелее. Господин нравится Анельке. Она сама говорила. А Гродецкий что; нищий! Панночка так только кокетство делает. Я сейчас Анельку к вам пришлю.

А Анельку в это время говорила Гродецкому:

— Ваш товарищ очень скромен. Это я люблю.

— Да, это — хорошее качество для мужа.

Анелька смеется дразнящим смехом.

— А вы своей развязностью ничего не возьмете.

— Когда вы выйдете замуж, — возьму.

— Посмотрим, — смеется Анелька, но глаза вспыхивают и обещают, и сулят, и уже авансируют ласку.

Гродецкий, как в огне, шепчет дрожащими устами.

— Но теперь, хоть один поцелуй… хоть один… В губы… в губы…

Анелька лукаво качает головой и грозит мизинцем.

— На все терпение, терпение…

Панна Жозефина подходит, делает выразительный жест, который Анелька понимает и на который отвечает кокетливым скашиванием глаз: мешает Гродецкий.

Панна Жозефина немедленно уводит Гродецкого. И Анелька кивает головой Бореньке.

Боренька, чуть не сбив с ног панну Жозефину, подбегает к Анельке и со сладкой дрожью в сердце присаживается к ней.

Он смотрит ей прямо в голубые глаза, точно желает прочитать все тайны ее сердца. Он восторженно любуется ее алым румянцем и, забыв про все окружающее, смущенно говорит:

— Позвольте поцеловать вам руку?

Анелька протягивает ему мизинчик. Один только мизинчик. Остальные пальчики крепко пригнуты к ладони. И Боренька целует мизинчик, и ему кажется, что душа его наполняется безмерною и неведомою миру радостью.

Боренька сидит в тумане. Его сердце бешено стучит и в мозгу горит одна мысль:

— Поскорее, поскорее, поскорее!..

Он не отдавал себе отчета ни в чем. Не понимал этого захвата, в который он попал, не понимал силы магнита, который так властно его притянул и теперь не выпускает. Волна подхватила его. Разум будет темен до тех пор, пока не угомонится сердце от своего безумного припадка.

Он шепчет бессвязные слова Анельке о счастье. Лицо панночки разгорается все сильнее и сильнее. Губы, влажные и зовущие, делаются ближе. Вот-вот коснутся его воспаленных уст… Нет, это — мираж. Это — горячечный бред. Это — жажда поцелуя родит миражи.

Анелька щурит глазки, смеется, поддразнивает, поощряет. Вот она встала, как только что родившаяся богиня. Они пошли рядом. В полутемном коридоре Боренька ощутил близость ее горячего тела, Он с невероятной для себя смелостью, потянулся к ней, обнял мягко за талию, привлек к себе. На щеке — ожоги от ее горячего лица. Вот… вот… милые губы…

Но Анелька отстраняется и тихо говорит:

— Здесь нельзя… Увидят…

И Боренька смело ведет ее в свою комнату и здесь, как безумный, охватив цепкими объятиями, начинает целовать ей волосы, лоб, уста, все лицо.

И склоняется пред ней на колени.

— Анеля, я люблю вас. Будьте моей женой.

Анелька хохочет.

— Вот и не буду… За то, что вы без спросу целуете… Разве так можно?

— Радость моя солнечная…

— А любить меня будете?

Панна Жозефина впорхнула в комнату и остановилась в дверях. Между глазами обеих женщин пробежала телеграмма. Все было понятно. Панна Жозефина пошла разливать шампанское.

VII

Хмельницкий протянул руку к бокалу. И сразу ему стало легче.

Тост за жениха и невесту, для него совершенно неожиданный, вывел его из равновесия, в котором он насильственно удерживал себя сегодня. И, когда он увидел сияющее лицо Бореньки, он прошептал:

— Дурак!

И, как всегда, любуясь личиком Анельки, ангелоподобным и пышущим жаждою ласки, он подумал:

— Слава Богу!

Уже второй год его сердце и мозг были заняты Анелькой. Второй год он то любил ее, то боялся ее, как воплощения всех земных ужасов. Вечно боролся с собой. Обуздывал себя и свое влечение к красивому молодому животному, искавшему упорно мужа среди учащейся молодежи. Инстинктом чуял он опасность для своего сердца сломаться на той авантюре, в которой честолюбивая, но необразованная девушка находила весь смысл своей жизни. И видел он в огоньках этих прекрасных глаз предостерегающий маяк, а не зовы страсти…

И уберегся. Не попал в силки. Остался в стороне. И несчастный Боренька теперь будет расхлебывать кашу.

Пили, еще и еще пили за здоровье жениха и невесты. Гродецкий нагло смотрел на губы Анельки, а она, поддразнивая его, не переставая, проводила по ним своим острым розовым язычком. Боренька видел это и как-то спокойно у него было на сердце. Она моя, — остальное все — чепуха и чушь…

— А все-таки, — совершенно неожиданно даже для себя проговорил громко Боренька, точно в раздумье, — это ужасно, когда узнаешь, что даже среди студентов есть шпионы.

Все смолкло: слишком поражены были все. Боренька воспаленными глазами смотрел на Гродецкого. Но тот собрал, по-видимому, все свои силы и спокойно отвечает ему спокойным взглядом.

— Неужели есть такие негодяи? — спрашивает Анелька.

— Есть, — отвечает Боренька твердо и опять упорно смотрит на Гродецкого.

— Отчего же вы, если знаете, не назовете их по имени?

— Придет время, назову. А пока только предупреждаю…

Хмельницкий, уже полупьяный, загрохотал басом:

— А ты, Борька, прямо скажи, в кого метишь?

— Да ни в кого. А просто говорю.

И, наклонившись к Анельке, он шепнул ей правду о Гродецком.

Ноздри Анельки расширились. Глаза засверкали. Она с нескрываемым любопытством взглянула на Гродецкого, и жадная улыбка, улыбка на все идущего любопытства, заиграла теперь на ее хищных, губах. Она повела змеиным язычком по губам и кивнула Гродецкому головой.

А Боренька спокойно продолжал говорить с панной Жозефиной. Он был счастлив. Ревность к Гродецкому исчезла окончательно. Он убил своего врага одним словом…

VIII

Разошлись под утро. Боренька пошел провожать Анельку, и все гости вышли на улицу веселой шумной толпой. Боренька крепко прижимал к себе Анельку, но она шалила, вырывалась, убегала от него и незаметно кокетничала с Гродецким и Хмельницким.

Прильнув к Хмельницкому плечом, точно на ходу, Анелька прошептала:

— А я думала, что вы меня больше любите…

Хмельницкий отодвинулся, вздрогнув.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что я за вас охотнее пошла бы замуж… Как я вас любила…

И, метнув на него гневными глазами, она убежала к Бореньке. По дороге Гродецкий шепнул ей:

— Первая ночь — моя.

Отшатнулась от этой наглости Анелька, но потом, подумав мгновение, ответила:

— Совесть купить легче, чем тело.

И так посмотрела на Гродецкого, что тот все понял, и, не прощаясь, скрылся, слившись с темнотой за поворотом улицы.

Боренька шел радостный и беспечный. В голове реяли светлые призраки. Счастье пришло полное, красочное, сочное и юное. В душе было уютно, и будущее, точно весенний поток в ярко-зеленых берегах, убегало вперед радостно сверкавшей полосой.

Он прижимал к себе крепко руку Анельки, иногда тайком целовал свою любимую томительно долгим поцелуем, после которого оба они смеялись сдавленным смехом страсти.

И смеялись впереди старики. Смеялся Хмельницкий. Смеялось холодное петербургское небо.

Белый мираж

Ночь была душная, тяжкая, скалой давившая грудь.

И Саня спала неспокойно, и ее грешные, весенние сны сменялись кошмарными видениями, черными и пугающими, влекшими в черную и пугающую, как смерть, бездну.

Было тоскливо в эту ночь, хотя она была белая, прозрачная, неподвижная и ласковая.

Точно она не приходила эта белая ночь сегодня после яркого солнечного дня.

Она, эта белая ночь, была тем же ярким днем, только успокоившимся, тихим, мечтательным.

Вся обвеяна эта белая ночь сонными грезами, и в паутине светлого тумана реют эти грезы над изголовьем людей и ласкаются у сердца девушек, как теплые всплески южной волны нежатся на горячем песке…

А черные тени кошмарных богов ночи стерегут эти сонные грезы и неуклюжими чудовищами вторгаются в сердце, — и меркнет, и гаснет белая ночь, и траурная завеса падает с неба, и падает сердце в пропасть, и, падая, звонко бьется…

И Саня проснулась, наконец, от этого кошмара, в момент, когда в холодном ужасе проваливалась в бездну.

Проснулась и, нелепо глядя вокруг себя, озиралась со страхом, точно везде по углам стояли черные тени и сторожили мимолетную радость, чтобы прогнать ее, и вместо нее ввести вечную печаль.

Проснулась Саня и, как ребенок, сидит на постели, положив подбородок на колени согнутых ног.

Страх тает и растаял. Сердце угомонилось и дышать стало легче. И в просветлевшей памяти опять, точно от пороховой нити, засветились старые, прежние огни и озарили старую, прежнюю муку.

Вот отчего подсторожила черная тень светлый сон и прогнала его. Вот отчего вместе с грешным весенним сном пришла в душу и неуклюжая черная тень ночного кошмарного бога…

* * *

Уже уходила зима, и быстро таяли остатки грязного снега. Становилось теплее, — и где-то вдали — чуялось сердцу, — уже народилась весна и медленно — красиво движется к нам, к северу.

И на сердце Сани сделалось светлее. Почему — она и сама не знала.

Вышли уже последние гроши, в последний раз присланные нелюбимой и нелюбившей Саню теткой. Шуба, мало гревшая в холод, уже мирно лежала в городском ломбарде, — и легкая летняя кофточка преждевременно встречала не наступившую еще весну. Уже приходилось питаться одним чаем со «вчерашней» булкой.

Но пустой кошелек точно капризом вызывал хорошее и спокойное настроение духа. Саня целыми днями пела, прыгала в своей клетушке-комнатке и менее всего думала о том, что под окнами клетушки стучится уже давно своей костлявой рукой настоящий голод…

Солнце все чаще и чаще посылало свои лучи в комнатку. Лучи купались в золотой пыли; золотая пыль плясала веселый, весенний танец под чью-то музыку, которую так жадно слушала своим сердцем Саня и которую только она одна так четко слышала.

И с лучами солнца пришли золотые токи надежд, — и сердце девушки верило, что ненастные дни пройдут очень скоро и что скоро зазолотятся счастьем светлые дни, — и она отдохнет, отдохнет…

Отдохнет ее усталое от голода тело. Отдохнет и голодное сердце, давно жаждавшее ласки, искавшее ее, тосковавшее о ней, грезившее о ней.

И видела, и знала Саня эту ласку только в своих грешных снах.

* * *

Весеннее солнце не обмануло сердца девушки.

Ей удалось получить место. Удалось совершенно неожиданно, при содействии квартирной хозяйки, которая энергично искала работы для своей жилички, надеясь только таким путем получить с Сани довольно большой долг.

Саня получила место в редакции большой газеты. Девушку определили в штат секретариата. Ей пришлось по 3–4 часа в день писать на пишущей машине под диктовку секретаря…

Секретарь встретил ее холодно-сдержанно. Задумчиво посмотрел своими черными печальными глазами в ее серо-зеленоватые очи, задумчиво разгладил усы и лениво объяснял ей ее обязанности.

Саня немедленно принялась за работу. Секретарь диктовал ей письма, большие и короткие, интересные и скучные. Диктовал быстрым, но печальным, как и его глаза, голосом, — и этот голос, дрожавший, как струна, дрожал в душе Сани, и ей казалось, что в душе секретаря постоянно звучит похоронный марш, один аккорд которого, самый печальный, отражается и в звуках голоса, такого глубокого и таким коротким и верным путем проникающего прямо в сердце Сани.

И когда, в минуты перерыва, Саня подымала свою голову и смотрела ясно и несколько смущенно на секретаря, — ей делалось жутко и сладко. Какие-то нити тянулись от нее к нему. Золотые нити сердца. Горячие, как золотые лучи солнца. И, как они, радостные, смелые, ликующие.

Секретарь обыкновенно задумывался и, глубоко уйдя в кресло за своим письменным столом, сидел неподвижно, положив голову на ладонь. Смотрел неопределенно вперед, но Саня чувствовала, что лучи его глаз проходят близко, близко около нее, почти касаются ее волос, потому что Саня чувствует, как горячи ее волосы, точно жадными поцелуями целовал их тот… горячо любимый… неизвестный…

Саня смотрит на секретаря и любуется его высоким, умным лбом и широкими черными бровями, точно сделанными насмешливым мазком.

Какие мысли мучат эту красивую, умную голову? Что тревожит его сердце? Какую муку переживает его душа, такая гордая и, по-видимому, одинокая?

Секретарь точно просыпается от тягостного сна и движением руки поправляет волосы и потом делает Сане знак: значит — надо продолжать работу.

И такой это милый, уютный, простой и сердечный знак, точно она, Саня, ребенок, а он — любящий брат, издали шлет ей мягкую ласку и что-то мягкое велит он сделать.

И Саня подымает руки, точно над роялью, и с первым слогом первого слова опускаются руки, и пальцы быстро бегают по клавишам пишущей машины, и, наклонив голову, жадно слушает Саня милый, печальный голос, и его печальный аккорд дрожит в ее душе, и тоскует ее молодая и чистая душа, и золотые нити от нее протягиваются к его тоскующему сердцу.

* * *

Секретарю принесли телеграмму, которую он очевидно, ждал, потому что сегодня с утра он волновался, часто посматривал на часы, диктовал нервно, путал фразы и, видимо, чувствовал себя отвратительно.

Саня терпеливо писала, поправляла удачно фразы секретаря, за что он ее несколько раз благодарил, и с тревогой следила за волнением милого, умного лица.

И когда секретарь прочитал телеграмму и с наружным спокойствием положил ее в ящик письменного стола, Саня поняла, что случилось что-то большое и важное.

И это большое и важное, казалось, задело своим крылом и ее, Саню. И сердце ее сделалось тревожным и трусливым. И она смотрела скорбно в его лицо и ждала какого-то удара со стороны…

А его лицо было бледно. Вот черные тени сморщили лоб и полузакрыли глаза. Расширились, побледнев, ноздри, — и в висках сделалось больно, — недаром же он их судорожно сжимает, точно хочет раздавить жгучую боль.

И у Сани заболело в висках, и зеленые, золотистые мушки запрыгали в глазах. А в сердце, рядом с колючей тревогою, затеплился новый свет, яркий и сильный.

И хочется Сане тихо подойти к нему, положить его красивую умную голову к себе на грудь, прижать смело, даже бесстыдно. И потом наклониться к белому лбу и по-матерински поцеловать его, коснувшись слегка губами. А потом прильнуть к его губам долго-долго…

Чтобы потемнело в глазах и чтобы сладкий яд сразу же зажег кровь. Чтобы повторились наяву грешные весенние сны…

И Саня закрыла глаза. И голова ее кружится в сладостном водовороте ощущений. И кажется ей, что этот мимолетный сон был и будет наяву…

* * *

Секретарь встает и торопливо бросает слова:

— Сегодня работать не будем, довольно…

Саня молча собирает исписанные листы и конверты. Последнее письмо не окончено. Но Саня понимает, что напоминать о нем совершенно бесполезно.

И она, по обыкновению, закрывает машину, — сегодня медленнее, чем когда-либо, — и боковым взглядом следит за секретарем.

А он нетерпеливо кусает ус, и его пальцы дрожат и выбивают по столу какую-то дробь.

Саня уходит.

Подойти… броситься… молча прильнуть к нему… молча осыпать его ласками… заплакать на его груди теплыми детскими слезами…

Она делает два шага.

— Петр Сергеевич…

Голос ее дрожит. На глазах слезы. И в горле тотчас завертелся какой-то твердый комочек, который вот-вот сейчас задушит, если не прогнать его рыданиями.

— Что вам угодно?

Холодом веет от этого печального голоса.

Чужой он ей, чужой. И такой близкий. Так радостно ей чувствовать себя около него в минуты его горя.

Саня останавливается и протягивает руку секретарю.

— До свидания, — тихо-тихо и еле выговаривая слова, произносит Саня.

И когда секретарь протягивает ей руку, — она порывисто берет ее и порывисто целует.

И на мгновение останавливается, боясь поднять глаза, а затем быстро уходит.

А Петр Сергеевич, точно ничего не случилось, опустился в кресло.

И глубоко, и громко вздохнув, потянулся за телеграммой и, с жестокостью растравляя рану сердца, десяток раз читал, перечитывал и учил наизусть огненные слова:

«Решение бесповоротно. Лучше разойтись, чем мучить друг друга. Навсегда прощай. Зоя».

* * *

Саня бродила целый день по городу.

А затем на набережной просидела до позднего вечера, когда развернулась над столицей прекрасная белая ночь, волшебная и нервная, красивая и мучащая.

— Простите, я, кажется, вывожу вас из задумчивости?

К Сане наклонилось наглое лицо с пушистыми усами и большими черными глазами, лукавыми, задорными, блестевшими искорками смеха.

Саня встала и пошла.

И плечо о плечо пошел за ней какой-то, — не то военный, не то студент.

И тихо звучал его голос:

— Вы прекрасны, как эта ночь. Жаль нет гитары, — я вам пропел бы обольстительный романс.

Саня улыбнулась и посмотрела на говорившего.

Военный писарь приосанился и хотел продолжать. Но Саня, указывая рукой на стоявшего на мосту городового, тихо обронила:

— Вы хотите дойти со мной до городового?

Писарь почтительно шаркнул ногой и молча пошел в обратную сторону.

А у Сани перед взором все еще мелькали его пушистые усы и смелые, горящие глаза. Тоже черные.

Но только нет в них печали. Пляшет радость. Простая, славная радость жизни. Где-то она, радость для Сани?

Нет ее, нет…

Саня ни о чем не думала. Усталая и разбитая, она притащилась домой и легла тотчас в постель. Тяжелый сон пришел к ней из-за занавесок, за которыми спокойно дремала и грезила светлая ночь.

И когда засыпала Саня, к ней наклонилось знакомое лицо, и печальные глаза глядели по-детски, жалобно, и вдали слышался детский, робкий и покорный стон.

А потом наклонилось наглое лицо, и горели страшным огнем черные радостные глаза.

И жгли они, и волновали.

И металась Саня по постели, и задыхалась то от сладких образов греха, то от злых кошмаров, черными тенями пугавших душу.

* * *

Бледная, с трауром под глазами и с сильной головной болью пришла Саня в редакцию.

Секретарь уже сидел за столом и, когда вошла Саня, кивнул ей головой небрежно, чего до сих пор никогда не делал.

Сжалось холодом сердце Сани. И стыд за вчерашний порыв, оставшийся одиноким и сиротливым, окрасил ало ее щеки, — и она склонилась к пишущей машине, и нервно ждала работы.

А секретарь сидел неподвижно, и его печальные глаза смотрели вперед, и лучи их уже не скользили по волосам Сани.

Было холодно и неуютно сегодня в этой комнате.

Никогда Саня до сих пор не обменивалась ни одним сторонним словом с секретарем. И теперь, после вчерашнего, точно весь громадный запас слов, ему предназначавшихся, рвался наружу, бурлил в ее душе и искал простора.

И только сейчас из моря этих слов выплыло такое простое и ясное слово, никогда до сих пор так прямо не складывавшееся у нее в душе:

— Люблю.

И от этого слова сделалось ей легче. И она посмотрела на него радостно и без стыда.

И если бы его белая рука была поближе, Саня опять прильнула бы к ней и поцеловала бы ее.

И целовала бы долго, до усталости, и ласкала бы эту хорошую и умную руку с длинными музыкальными пальцами.

Секретарь вздрогнул, точно кивнул кому-то головой или прогнал дразнившую его мысль, и взглянул на Саню.

И Саня увидела печальные глаза, теперь усталые и красные. И лицо какое-то мучительное. Желтое, немного опухшее…

И от этого сделалось Сане еще легче.

Впервые она почувствовала глубокую и острую жалость…

— Значит, люблю… верно и искренно люблю, — шептали беззвучно ее губы, а глаза туманились слезой жалости.

Голос секретаря был сегодня немного охрипшим. И с виноватой улыбкой, так красиво озарившей его лицо, секретарь признался:

— А я вчера кутил… Голова болит…

Саня улыбнулась.

Вот какое первое стороннее слово она выслушала…

И вдруг Петр Сергеевич просветлел, точно что-то вспомнил, — и, подымаясь, сказал:

— А знаете что? Поедемте и пообедаем вместе!..

Радость вспыхнула в сердце Сани, и она от неожиданности промолчала.

— Поедем, да?

Секретарь весело рассмеялся.

— И знаете, я ведь до сих пор с вами незнаком. Не сердитесь, голубушка, до сих пор не знаю вашего имени и отчества, и фамилии. Где-то в письменном столе лежит клочок бумажки и на ней все это прописано. Но в голове у меня — круглый нуль.

И, подходя к Сане, он ласково протянул ей обе руки и мягко пожал ее руки. И смотрел мягко своими печальными глазами.

И Саня, алая от счастья и радости, крепко жала ему руки и шептала какие-то странные слова, которые не оставили в памяти никакого следа.

И никогда Саня не могла их вспомнить.

Ее подхватила теплая, прозрачная волна. И дальше она уже ни о чем не думала.

* * *

Они ехали на автомобиле и перед обедом объехали острова.

Петр Сергеевич болтал, не умолкая. Рассказывал о своей гимназической жизни, об учителях, о своем детстве, о своих странных родителях, которые какою-то загадкой прошли перед ним в прошлом и такою же загадкой остались для него и в настоящем.

Саня слушала его жадно и отчетливо чуяла за этой болтовней что-то надрывное и больное.

Она невольно придвинулась к нему и, касаясь его своим плечом, вся прижалась к нему и, внимательно слушая, пропускала слова и фразы быстро лившейся его речи и сосредоточенно думала об одном, — о том, что вот сейчас она раскроет пред ним свою душу, отдаст ему свое сердце… Если он захочет, отдаст и свое тело. Отдаст все, — и будет радоваться радостью неизреченною оттого, что может отдать ему то, что ему нравится. И будет радоваться оттого, что растворится в нем, уничтожится, сделается рабою его, тенью его…

— Вот и приехали…

Весело и легкомысленно выскакивает Петр Сергеевич из автомобиля и подает руку Сане.

И быстро они идут по длинному коридору. Безразлично мелькают направо и налево двери с неизменными дощечками, на которых неизменные слова:

— Занято.

И в углу, наконец, нашелся свободный кабинет.

— Вот и отлично. Так поскорее водки и закуски, а потом обед.

И когда метрдотель вышел, Петр Сергеевич, как мальчик, завертелся по комнате, а потом подхватил Саню и понесся с ней в быстром вальсе.

У Сани закружилась голова. Она прижалась к его плечу и незаметно целовала это плечо, и радостный звон стоял у нее в ушах, и сердце билось перебоями жгучего счастья.

* * *

Петр Сергеевич пил много и становился все более и более оживленным.

Его болтовня немного утомляла Саню, а потом и печалила.

— Все о себе и о себе. Хоть бы одно слово спросил про меня!

Но, глядя на его оживленное лицо, она тотчас забывала свою маленькую обиду и опять жадно слушала, хотя на сердце кто-то совершал нехорошую работу.

Заполз маленький червячок и точил себе ходы, и подсказывал сердцу тяжелое предчувствие.

После шампанского Петр Сергеевич сразу осел и приуныл.

Глаза затуманились, голос сразу поник, слова выползали лениво и с трудом.

И вдруг он тихо заплакал, всхлипывая жалко и обидчиво.

И Саня, точно серна, вскочила, подбежала к нему и нежно, как мать и сестра, и пылко, как любовница, зашептала ему на ухо слова утешения, склонившись к нему и целуя его волосы.

А потом смело она обняла его за шею и, увлекая к себе на диван, говорила:

— Ты — мой возлюбленный. Расскажи все. Все расскажи мне, любимый.

Петр Сергеевич всхлипывал, как ребенок, и опустил свою голову на стол.

Саня обнимала его и продолжала шептать слова любви. И когда Петр Сергеевич, откинувшись на спинку дивана, начал говорить, — как кошечка скользнула Саня к нему на колени.

И застыла, и прилегла к нему головой на грудь.

А он — точно ничего не видел и не чувствовал — говорил о последнем эпизоде своей жизни, о разбившемся неожиданно сердце.

Сердце разбилось у ног жесткой и жестокой женщины, искавшей только телесной ласки, женщины жадной, лживой и пустой.

Женщина отняла все: обманула душу своей красотой, посмеялась, растоптала его сердце и жжет его и до сих пор своим адом.

Он говорил громкими словами и сильными терминами, красиво и слишком литературно.

Саня слушала эти слова, но они опять плыли мимо нее.

А на душе звенела звонко-серебряно одна мысль:

— Он свободен. Он больше не любит ее.

Звенела долго и радостно и, уже не слушая его, Саня приподнялась и впилась долгим поцелуем в его красные, полные губы…

Он оторвался от этого слишком пряного поцелуя и изумленно осмотрелся, точно не веря своим глазам.

Но второй поцелуй опять оборвал его мысли, и он уже целовал вкусные женские губы безотчетно и, пьянея от страсти, чувствовал нежные линии и формы бившегося около него в судорогах желаний молодого и красивого тела.

— Я люблю, люблю, — шептали ее побледневшие от знойной жажды уста. — Ты — мой. Я успокою тебя. Ты все забудешь…

И эти слова заставили Петра Сергеевича очнуться.

Мягко и нежно обнимая Саню, он посадил ее рядом с собой.

— Не надо, деточка…

Саня еще ничего не понимает. Блестящие глаза, залитые поволокой, страстно глядят на Петра Сергеевича, — а он хладнокровно звонит и спрашивает счет.

— Поедем, деточка… — говорит он тихо.

— Не хочу, — отвечает Саня и опять тянется к нему, и ее горячие руки обвивают ему шею.

Входит лакей, и Саня сдерживает себя.

Расплата кончена, и Саня бросается к Петру Сергеевичу на грудь, — но слышит сдержанный, одергивающий голос:

— Не надо, деточка, не надо.

Саня испуганно смотрит на него, а Петр Сергеевич в это время заботливо подает ей кофточку и сам надевает шляпу и перчатки.

Саня продолжает смотреть на него испуганными глазами, а Петр Сергеевич берет ее под руку и, как дитя, ведет по длинному коридору.

* * *

В автомобиле Петр Сергеевич говорил Сане:

— Я никогда не забуду этого дня. Спасибо вам. Вы, как ангел-хранитель, спасли меня сегодня… Если бы не вы, я или пулю в лоб пустил бы себе, или бездну глупостей препошлейших наделал бы. А вы облегчили мне душу. Вы — прекрасный товарищ.

Саня не верила.

Конечно, это — злой, кошмарный сон.

Но голос Петра Сергеевича звучит твердо и просто. И даже нет ни нот, ни аккорда печали.

Ей хочется закричать то от радости, то от боли, сменяющих друг друга. Ей хочется бросить к его ногам все оковы любви, существующие у людей. Ей хочется дать ему и самой взять самое огненное, самое сжигающее счастье ласки…

Но она молчит…

Автомобиль останавливается. И Петр Сергеевич, деликатно наклонясь, предлагает руку.

— Вы уже дома, — говорит он ничего непонимающей Сане. — Еще раз спасибо. Никогда я не забуду сегодняшнего дня… Вы спасли меня.

* * *

На другой день, в обычный час, Саня сидела за пишущей машиной.

Петр Сергеевич, встретивший ее смущенно, но с жестко подчеркнутой холодностью, диктовал письма.

Ровно звучал его печальный голос. Стучала машина.

Чужой, далекий человек сидел пред Саней. И в ее опустошенное и ограбленное сердце не проникал уже этот печальный голос.

Застыло все в сердце. Точно оловом залили его. И не бьется оно сегодня.

Сегодня… А разве «вчера» было? Разве оно существовало? Разве это не мираж белой ночи? Разве это не сказка злого духа — великого лгуна, пробирающегося к сердцу, когда спят, усыпленные любовным напитком, стражи рассудка?..

Саня стучит на машине. Полярно-холодный, морозно-колючий сидит пред ней секретарь.

И бесконечная пропасть вырастает между ними, и оба чувствуют ее с холодною жутью в раненых сердцах.

Белый мираж…

Примечания

1

О, поверь мне, я люблю тебя,

Ты мой и все!

Content

Николай Ашешов
Раны любви

Гречанка

Грани сердца

Телеграфистка

В родной семье

Финал

Ранние раны

К семейному счастью

Белый мираж

Примечания