Олег Попенков

Исповедь военного переводчика. Книга первая. Возвращение на Восток

Посвящаю моей жене и моим друзьям – военным переводчикам

Автобиографическая повесть

© О. Попенков, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Возвращение на Восток

Автобиографическая повесть

«Генералы, офицеры и прапорщики, получившие боевой опыт в огне сражений, перенёсшие лишения, гибель боевых друзей, – это золотой фонд нашей армии…

Никакие перемены в политической жизни общества не должны затенять светлую память о людях, честно выполнивших свой воинский долг».

Из газеты «Красная Звезда» от 5 мая 1993 года

Фото автора, Москва, 2022 г.

Слово автора

В книге, которая состоит из трех автобиографических повестей, рассказывается о жестких буднях советских военных переводчиков на Ближнем Востоке в 60-70-е годы XX века. На их долю выпало стать участниками событий, обусловленных арабо-израильским военным противостоянием и военно-техническим сотрудничеством СССР с арабскими странами кипящего региона. Здесь, как и в жизни, переплелось все: трагическое и смешное, настоящая мужская дружба и, конечно, любовь.

Это произведение уже выдержало критику читателя, так как впервые было отдано на его суд еще в 2009 году. С тех пор в адрес автора пришло много предложений и просьб от друзей и знакомых, непосредственных участников событий, изложенных в книге, и просто читателей, проявивших к ней живой интерес. Теперь книга издается вторично с правками и дополнениями от автора, который выполняет свой долг перед теми, кто был дорог, но ушел в вечность.

Моим друзьям, военным переводчикам

Приветствую вас, друзья мои!

И сразу прошу простить за то, что, быть может, кого-то не упомянул в своей книге. Годы неумолимо стирают из памяти события, факты и фамилии. Но, поверьте, я помню всех и каждого из вас, ибо все мы – одно целое!

Рассказывая о себе, пишу и о вас, так как вы окружали меня в институте, сопровождали в далеких заграничных командировках, служили вместе со мной в воинских частях и многочисленных учебных центрах. Мы и сегодня вместе!

Читая эту книгу, вы легко уловите ту атмосферу и вдохнете тот воздух, которым мы все дышали, и узнаете в давно прошедших событиях самих себя.

Мы прошли подготовку в военном вузе, вращаясь, по сути, в армейском, мужском коллективе. Если сравнивать условия учебы и быта военных и гражданских учебных заведений, то мы, быть может, были лишены в наши юные годы тех студенческих радостей и свобод, которые ощущали сверстники на гражданке. Недаром говорят: студенческие годы – лучшие в жизни!

И все же, будь в моей воле возможность вернуть назад свою юность и все начать сначала – выбрал бы тот же путь!

Книга переиздается с изменениями и добавлениями. Этому послужили ваши замечания. Я очень благодарен вам за критику и пожелания, которые свидетельствовали о главном – вашем горячем внимании к нашей общей истории.

Итак, обо мне и о вас, и не только.

Предисловие

В моей комнате на стене у письменного стола висит старая фотография. На ней семь молодых ребят. Они улыбаются, и их лица светятся молодостью, здоровьем и надеждой на счастливую долгую жизнь. Они позируют на фоне плаката с социалистическими обязательствами на 1971–1972 учебный год. Теперь это история. У каждого времени – своя отметина.

Эти юноши – 10-я языковая группа Военного института иностранных языков, некогда супервуза и предела мечтаний многих поколений советской молодежи; кузницы высочайшего лингвистического мастерства. Вуза с необыкновенными армейскими традициями, основанными на духе непоколебимой воли и воинского братства. Но времена меняются и не всегда к лучшему…

Итак, на фото представители «труп тен» (от англ, group ten – десятая группа): Саша Бобров по кличке Бывалый из-за схожести с известным киношным персонажем, сержант и командир группы; Юра Синицын по кличке Маха, прозванный так из-за малого роста и нежного характера, человек влюбленный в искреннюю мужскую дружбу; Андрей Васильков по кличке Чика (по прежней фамилии Чекулаев), балагур, хохмач и талантливый парень, который вполне мог стать и музыкантом, и писателем; Серёжа Рябик, краснощекий любимчик публики обоих полов; Лёня Вылегжанин по кличке Череп из-за вдумчивого и рассудительного характера; Батланя – Игорь Ростовцев, высокий парень с точеной, как у римской статуи, фигурой, любимец женского пола и искатель приключений (в основном на собственную пятую точку).

Все ребята недавно вернулись в институт из загранпоездок и командировок по центрам подготовки арабов в Союзе и только-только приступили к занятиям. Они снова вместе. А впереди так много всего! Целая жизнь!

В центре группы нахожу себя и с горечью сознаю, что пятерых на этом фото уже нет в живых. Все они, ушедшие за горизонт, москвичи и баловни судьбы. Их тогда в шестидесятые причисляли к «золотой молодежи», имея в виду высокопоставленных пап и мам и их связи и возможности. Для меня эти ребята и впрямь золотые, но в другом смысле. Они ушли из жизни молодыми, не дожив до старости. Так решил Господь Бог. Но всех их, в мельчайших подробностях, хранит моя память, память сердца. Всякий раз, садясь за стол, я начинаю работу, подолгу рассматривая лица моих друзей, будто бы вижу их впервые, мысленно беседуя с ними, и вспоминаю в подробности каждого: неповторимый голос, шутки, приколы и радости. Радости юности…

Часть I

Из настоящего в прошлое

Глава 1

Шарм-эш-Шейх, сентябрь 2006 г

Мужчина и женщина в возрасте около пятидесяти лет прогуливались по территории пятизвездочного отеля «Мовенпик» в египетском Шарм-эш-Шейхе. Пара шла вдоль длинного, плавно закругляющегося бассейна, подсвеченного внутренними светильниками. В нем тихо, успокаивающе булькала вода, послушная движению непрекращающегося в ночное время технологического процесса.

– Какая духота! Наверное, больше тридцати. А ведь уже восемь вечера, пора бы и посвежеть немного, и совсем темно, – устало произнесла женщина.

– Ну, да, дорогая, мы на Ближнем Востоке. Здесь темень падает внезапно. Цикады поют. Завтра опять жара будет, – отреагировал на ее слова мужчина.

– На следующей неделе уже октябрь. В Москве прохладно – и тут похолодает, я надеюсь. Вот градусов тридцать днем было бы в самый раз! Ты как считаешь? – спросила женщина, и в ее словах прозвучала надежда.

– Непременно похолодает и здесь. Вечерами будет свежо, я уверен, – обнадежил мужчина.

Олег и Алла, семейная пара из Москвы, только сегодня утром прилетели в Шарм. В аэропорту их встречали с табличками служащие отеля. Арабы были расставлены равномерно от здания аэропорта до самого автобуса и вполне сносно общались по-русски. Их явно готовили, ориентируя на русских – основной туристический поток в Египет.

Разместившись в отеле и кое-как развесив вещи, супруги переоделись и поспешили на море, ближе к воде. Берег у моря был обрывист. Спустившись вниз по многочисленным деревянным лесенкам, они перевели дух. Пляж оказался песчаным. На нем были разбросаны лежаки, а в песок воткнуты стационарные большие грибки, покрытые сухим тростником.

Разноязычная публика отдыхала на лежаках, загорала, галдела, перемещалась и плавала. В море, через коралловый риф, который тянулся вдоль всего побережья, выходила металлическая лестница с перилами. Сойдя с нее, купальщик сразу попадал в морскую бездну – глубина у берега была метров 12–15.

Плавая и ощущая, как очень соленая вода Красного моря держит тело на поверхности, мужчина вспомнил давний случай, произошедший с ним в городе Ходейда, на побережье того же Красного моря, и холодок пробежал по его спине…

Находясь в спецкомандировке в Северном Йемене в 1975 году, группа военных специалистов, и Олег в их числе, выехала из столичного города Саны по так называемому «большому кругу». Нужно было посетить ряд воинских гарнизонов в городах страны: Таиз, Иб и Ходейда. Поездка оказалась сложной, дорога шла вверх, через горный перевал Ярим, находящийся высоко над уровнем моря.

Выехали на джипах, налегке, в сопровождении арабских офицеров Генерального штаба. Старший из них, подполковник (в те времена высший в стране воинский чин), взял в путешествие своего сына лет двенадцати, которого отчаянно тошнило на горном серпантине.

– Мафиш хоф![1] – все время повторял отец, подбадривая мальчика.

Экспедиция время от времени делала короткие остановки, чтобы передохнуть и размять затекшие ноги. Асфальтовая дорога была вполне сносной, однако отсутствовало всякое ограждение.

На очередном привале трое русских мужчин подошли к краю обрыва. В нескольких сотнях метров торчала верхушка сопки, а на всем расстоянии между людьми и сопкой плыл густой туман.

– Наверное, минут десять только лететь вниз, – предположил один из них.

– А потом – такая же лепешка, как та, которую мы недавно видели, – добавил другой.

Около двух часов назад экспедиция сделала привал у груды искореженного металла. Автобус, перевозивший паломников из Мекки, сорвался с горной дороги вниз и, пролетев несколько сот метров, упал на нижний серпантин. Погибли все ехавшие в нем восемнадцать человек.

Еще через несколько минут русские спецы заняли свои места в машинах, и джипы, натужно гудя, поползли дальше, поднимаясь все выше по горному серпантину. Стало прохладнее и заметно труднее дышать.

И вдруг повалил густой снег. Хлопья летели так обильно, что за какие-то мгновения летний пейзаж превратился в зимний. Арабы были одеты в военные френчи, а наши специалисты, по неопытности, в безрукавках – тряслись от холода.

– Это перевал Ярим, – пояснил йеменский подполковник. – Дальше дорога пойдет только вниз.

На очередной стоянке около машин столпились какие-то люди. Все они были одеты в шкуры и молча разглядывали чужаков. Среди местных особенно выделялся один подросток. Взгляд его светлых глаз остановился на Олеге. В свою очередь, тот попытался завязать разговор с мальчишкой, но ответа не последовало. Кажется, паренек стоял на снегу босиком…

– Это горцы, – снова внес пояснение подполковник. – Они не понимают нашего языка. Нам нужно уезжать отсюда.

Было заметно, что подполковник проявляет беспокойство.

Спецы поняли, что экспедиция находится на территории, которая не совсем лояльна к центральной власти. Племена временами бунтуют.

После часового спуска стало намного теплее. Уже легче дышалось. А еще через пару-тройку часов машины выехали на равнину.

Перед ними лежала в первых вечерних сумерках отдыхающая от нестерпимой дневной жары пустыня Тихама. Раскаленный докрасна диск солнца медленно опускался за горизонт. Пустыня оживала. Здесь все шевелилось, ползало и прыгало. Перебегало через одинокое шоссе. Хотелось поскорее проскочить это пространство.

Но, наконец, уже в полной темноте южной ночи экспедиция доползла до Ходейды, городка на берегу Красного моря. Засыпанные песком улочки освещали лишь немногочисленные тусклые фонари и гирлянды редких кафе и лавчонок.

Доехав до отеля «Медитереньен», джипы остановились, и экспедиция не без удовольствия спешилась.

В отеле предполагалось поужинать и переночевать, а весь следующий день поработать в частях местного гарнизона. Потом день на отдых – и снова в путь.

Итак, был запланирован целый день отдыха, который наши друзья собирались провести на берегу моря. Выйдя из машины, запыленные и потные, русские спецы жадно вдыхали воздух, насквозь пропахший планктоном и морской водой. Хотелось лишь одного – скорее искупаться в море. Этого требовало измученное от пыли и пота тело.

Побросав вещи в гостиничном номере и пообещав вернуться через час, то есть к ужину, который только начали готовить, русские ринулись на шум прибоя.

Купались в кромешной тьме на каком-то диком побережье, там, куда ноги вынесли, плывя по лунной дорожке…

Глубины у побережья большие. Сделаешь несколько шагов, а дальше – бездна. Но в 30–50 метрах от берега шла коса планктона и кораллового рифа. Считалось, что акулы боятся рифа и не заплывают за него, то есть не подходят близко к берегу. Олег заранее выяснил это у «бывалого» подполковника, который их сопровождал в дороге.

Туда, к рифу, и поплыл Олег в свой выходной день. Очень хотелось добыть кусок коралла, который переливался на свету всеми цветами радуги. В те годы во многих московских квартирах на трюмо стояли кораллы, диковинные чучела рыб и морских ежей, всевозможные раковины. В общем, это было модно. И говорило о том, что обладатель всех этих трофеев побывал где-то далеко-далеко, на морях и океанах.

Добравшись до рифа без особых проблем, наш пловец забрался на него. Рукояткой ножа отбил несколько кусков кораллов (себе и друзьям, ждавшим его на берегу) и, отправив их в сетку-кокон у пояса своего ремня, стал медленно погружаться в воду, намереваясь плыть обратно к берегу.

И вдруг сердце его подпрыгнуло и звонко забарабанило в ушах – мимо него, буквально в нескольких метрах, проплыл плавник громадного чудовища. Это была акула-молот. Она плыла медленно, надвигаясь мощным телом, почти не двигая плавниками. Ее маленькие глазки, казалось, заметили пловца, а громадная пасть ухмылялась.

Не помня себя от ужаса, Олег оказался на высоте каменной гряды, выступавшей из воды. А потом до самых сумерек все силился заставить себя нырнуть в воду и проплыть каких-то пятьдесят злополучных метров до берега.

Его попутчики, не понимая, что происходит, долго размахивали руками и что-то кричали. Но море гасило звуки.

И наконец он решился. Наблюдавшие за ним со стороны рассказывали потом, что, уже приплыв, он еще некоторое время бешено молотил руками прибрежный песок!

Позже, если он заболевал с высокой температурой, видение возвращалось в горячечном сне, и тогда бил озноб.

Но справился, конечно, заставил себя забыть о случившемся эпизоде. А вот сейчас, по прошествии многих лет опять вспомнил…

Выйдя из воды и подставив себя жаркому солнцу, мужчина долго смотрел на скалистый берег, уходящий за горизонт.

Акабский залив, «Рай для дайверов». Особенно много их собирается в египетском городке Дахаб. В этом непрезентабельном грязном местечке, где находится несколько национальных предприятий золотых изделий Египта. Собственно, «дахаб» – это и есть золото по-арабски.

Перед самой арабо-израильской войной 1967 г. Египет блокировал вход в Акабский залив для израильских и других кораблей, которые везли в Израиль грузы, считавшиеся стратегическими. О закрытии залива заявил сам президент Египта Гамаль Абдель Насер, высокий, белозубый и харизматичный лидер нации, выступая с речью в мае того же года.

А уже первого июня Израиль поднял в воздух всю свою военную авиацию. Она уничтожила ВВС Египта на военных аэродромах в Каире и Аль-Арйше за считаные часы, установив свое превосходство в воздухе. Для нападения на египетские аэродромы был выбран момент, когда происходила смена ночных и дневных дежурных. За несколько минут почти все египетские самолеты были уничтожены на земле.

Затем началась сухопутная фаза операции. На территории Египта бронетанковые силы Израиля наступали по четырем направлениям: на Абу-Агилу, Аль-Кантару, Газу и Шарм-аль-Шейх. Все было решено за считаные дни.

Результаты июньской войны оказались катастрофичными для арабских стран: Сирии, Египта и Иордании.

Были потеряны:

– Старый город Иерусалима (его арабская часть);

– Синай (территория Египта);

– Сектор Газа (Палестина);

– Западный берег реки Иордан (территория Иордании);

– Голанские высоты (Сирийская территория).

Количество палестинских беженцев составило около 500 тысяч человек.

– Смотри, какие рыбки! – отвлекла от раздумий жена.

Прямо около берега, у деревянных мостков, чинно построилась стайка игл. Кроме них, в воде резвились рыбы всех цветов радуги, явно ожидая от людей лакомых хлебных кусочков. Самые храбрые вились у ног и, чувствуя себя хозяевами положения, отгоняли своих товарок, претендовавших на угощение.

Накупавшись, супруги долго карабкались в гору по солнцепеку. Останавливаясь и отдыхая на лестничных пролетах, проклинали свою физическую немощность и обещали друг другу «взяться за себя».

Глава 2

Москва. Военный институт, сентябрь 1968 г

С однокурсником, Игорем Вахтиным (слева от автора) во дворе Военного института иностранных языков, сентябрь 1968 г.

Фото с друзьями у учебного корпуса, 1970 г. Нижний ряд: слева на право: Выродов, Ратников, автор повести. Верхний ряд: слева на право: Введенский, Моисеев, Гукайченко, Жабыко.

– Вы можете хоть все уйти из института. – Майор Крестьянинов мерно прохаживался вдоль строя только что вернувшихся из лагерей слушателей Военного института иностранных языков. Его бравый вид никак не портил солидный животик, выпиравший из-под гимнастерки, стянутой на месте предполагаемой талии широким кожаным офицерским ремнем. – По вам по всем армия плачет, вот там бы вас сразу научили дисциплине!

– А мы где? – послышался робкий вопрос из второй шеренги.

– Отставить разговоры! – огрызнулся майор. – В войсках служба, а здесь курорт!

– Ни фига себе курорт! – не согласились во второй шеренге.

– Как ты думаешь, он воевал?

– Откуда, ему лет сорок, а то и меньше.

– Значит, в сорок пятом ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Не успел. Потому и выпендривается. Фронтовики по мелочам не размениваются!

Майор Крестьянинов тем временем подал команду, строй повернулся налево и начал движение в столовую.

– Не тяни ногу, салага! – раздался за спиной надменный голос старослужащего (так называли тех, кто поступал в институт не после школы, а непосредственно из войск или уже по окончании срока службы), и один из молодых ощутил удар сапога по своей пятке.

– Еще раз так сделаешь, и я тебе так наверну по «чану», мало не покажется, – повернулся он к старослужащему.

– В казарму вернемся и поговорим, – зло прошипел «старик», но подсекать ногу больше не осмелился.

В лагерях произошел случай, который сразу выделил парня из числа салаг. Вчерашние школьники сильно зауважали, а старослужащие хоть и хотели наказать по-свойски, по-армейски, сделав ему «темную», но доказать ничего не смогли. А где-то в глубине души и сами прониклись к нему уважением, хотя и не показывали вида. А произошло вот что.

На лагерном сборе, который был объявлен сразу же по окончании вступительных экзаменов, первокурсников вывезли в район подмосковного города Щёлково на Медвежьи озера – для прохождения курса молодого бойца.

Лагеря института соседствовали со Звездным Городком и находились в очень живописном месте, на опушке соснового леса. Но красотами полюбоваться не давали.

За новобранцев взялись всерьез: утром подъем в 6:00, ежедневный семикилометровый кросс в сапогах и непременно с голым торсом. Далее полевые или классные занятия по военным дисциплинам: тактике, топографии и прочему. К вечеру новобранцы валились с ног, с облегчением стаскивая с себя в палатках опостылевшую за день кирзу (кирзовые сапоги) и разматывая сбившиеся в кучу портянки, впитавшие в себя запахи всех дневных «страданий».

По распределению отцов-командиров Олег попал в одну палатку со старшиной курса, которого за высокий рост 2,07 м прозвали Алефом (первая буква арабского алфавита – алеф – напоминала цифру один или, проще говоря, наклонную палку).

Старшина изо всех сил старался навести «армейский порядок» и выслужиться перед начальством. Ходили слухи, что на курс набрали слишком много народа и будет отсев. Алеф едва вытянул на вступительных экзаменах. Говорили даже, что по языку у него вообще-то была сначала двойка, но потом за него заступились. Ведь старослужащие имели приоритет перед вчерашними школьниками, у которых в памяти еще свежи были учебные дисциплины.

В палатке трое лежали рядом на общем деревянном настиле, укрываясь шинелями, и тщетно пытались согреться. Старшинское место находилось отдельно, сбоку, и также без особых удобств. К этой картине нужно прибавить специфический запах, на языке у новобранцев – смел, исходивший от сапог и прелых портянок (от англ, smell – запах).

Понятное дело, вставать утром не хотелось ужасно.

И когда в 6:00 начинал хрипеть «колокольчик» и проигрывался сигнал «Подъем!», Алеф, не вставая сам, начинал орать и выпихивать новобранцев из палатки на построение и утренний кросс, находясь еще некоторое время в блаженном положении лежа.

Когда в утреннем тумане все, дрожа и мучительно ожидая команды «Бегом», чтобы согреться на ходу, жались друг к другу, из палатки появлялась сначала задняя часть, затем спина и все остальное, что считалось Алефом.

Такая несправедливость казалась вопиющим хамством. Но поведение начальствующего лица являло константу.

И вот однажды, заготовив орудие возмездия с вечера, Олег, по молчаливому согласию жителей палатки и однокашников Миши Абрамова и Валеры Яроша, задумал и успешно осуществил свой план. Выскочил наружу первым и, пошарив в кустах, выхватил ствол подготовленной заранее ободранной ели, чем сильно удивил дневального – стоявшего под грибком со штык-ножом и в плащ-накидке «кадета»[2] Шкарупету.

Когда из палатки показалась филейная часть старослужащего Алефа, наш друг с силой нанес удар чуть выше начальственного копчика – и тут же выбросил елку в кусты. Алеф тяжело крякнул и плюхнулся на колени, лицом вовнутрь палатки.

Как оказалось позже, при служебном расследовании, «никто ничего не видел».

Заместитель начальника лагерного сбора подполковник Шах-Назаров был человеком умным, преподавателем гуманитарных дисциплин института, а не строевым командиром из «дубовой рощи» (так называли кафедру оперативнотактической подготовки военного вуза, сплошь состоявшую из строевых офицеров, в прошлом командиров, полковников и подполковников).

Он сразу все понял, едва бросил беглый взгляд на руки нашего «инквизитора», тщетно пытавшегося оттереть ладони от елочной смолы подручными средствами. Внимательно поглядел в глаза новобранца черными, как смоль, южными глазами, как будто оценивая поступок юноши, и отдал распоряжение двигаться на занятия.

Алеф бушевал от несправедливости, а еще от того, что стал предметом насмешек. Обещал всех «вывести на чистую воду» и написать рапорт по команде. Но так ничего и не сделал, потому что хоть и был «каланчой», но парнем порядочным и сердечным. И хотел лишь одного: удержаться в институте.

Много позже, уже в 2000 году, на встрече бывших однокашников, постаревший, сильно изменившийся, но все еще узнаваемый старшина осторожно напомнил тот случай. Значит, все знал! Но разговор не получил продолжения. А зачем? Совсем другие чувства переполняли нашего друга, тоже повзрослевшего и умудренного опытом. Ему было просто очень хорошо с теми, кого он помнил молодыми и, всю жизнь вспоминая, любил.

По возвращении из лагерей всех новобранцев разместили на зимних квартирах в Алёшинских казармах, за высоким металлическим забором, выходившим на Волочаевскую улицу. Двухэтажные строения, сложенные из добротного темно-красного кирпича в незапамятные времена, имели богатую историю.

Курс нашего друга попал на 2-й этаж исторической постройки с окнами во внутренний двор. Здесь располагался спортивный городок и строевой плац. Сама же казарма имела форму замкнутого прямоугольника, в котором кроме жилых помещений были учебные классы (в основном по военным дисциплинам), библиотека с читальным залом и столовая для младших курсов.

ИЗ ИСТОРИИ ВУЗА

Строевой смотр на фоне исторических казарм, осень-зима 1973 г. Автор первый слева.

Прибыв в институт, Олег стал приглядываться к своим однокашникам. Среди них были вчерашние школьники, выпускники суворовских училищ и ребята, прибывшие из войск.

Из суворовцев выделялся Витя Устюменко (Устя), симпатичный молодой и очень стройный парень. Устя был несомненным талантом, обладал прекрасным голосом, имел музыкальную подготовку и пел всегда и везде. Вместе с другим сокурсником Валерой Тарасовым по кличке Камень вполне мог исполнить как строевую песню курса: «Эх Ладога, родная Ладога…», так и сольную партию из своего довольно обширного классического репертуара на итальянском или французском языке. Не только у Олега, но и его многочисленных друзей неоднократно возникал при этом справедливый вопрос о том, зачем при таких вокальных способностях учить арабский язык, да и еще в условиях казарменного быта. Но, как говорится, хозяин – барин!

А еще Виктор запомнился Олегу по лагерному сбору. Однажды во время утреннего марш-броска, маршрут которого проходил по заросшему травой участку местности вдоль забора, за которым виднелся колхозный яблоневый сад, нашему переводчику пришла на ум лукавая идея сократить дистанцию. Этому было логическое объяснение: тропинка уходила резко на подъем и дышать становилось труднее. Бегущие в утреннем предрассветном тумане растянулись, и рядом не было ни души.

Не особо раздумывая, молодой человек легко перемахнул через забор и оказался в саду. Первое, что он увидел там, была картина маслом: охваченный лучами утренней зари Витя Устюменко, стройный как античный бог, лакомился запретными плодами, пробуя их с разных деревьев. Увидев однокашника, он невинно улыбнулся. Когда Олег приблизился к своему будущему другу, то увидел и почему-то запомнил на всю жизнь, как трепетало в груди у парня от недавнего бега его молодое сердце.

* * *

В категорию прибывших из войск входили не только те, кто по-настоящему хотел учиться в институте, но и те, кто лишь решил «прокатиться», то есть уехать из своих частей хотя бы на время. Солдат спит – служба идет!

Все новобранцы кучковались: старослужащие со старослужащими, салаги (вчерашние школьники) с салагами. Однако дедовщины, в ее негативном смысле, все же не было. Преобладали воинские традиции. Да и самоуважение служивших, основанное на любви народа к армии, было еще живо.

Пошел учебный процесс. В нем вчерашние школьники чувствовали себя значительно сильнее старослужащих. И те потянулись к своим новым молодым друзьям. Произошла ломка стереотипов, и разнородная масса, постепенно освобождаясь от «попутчиков», стала медленно, но верно превращаться в дружный воинский коллектив. Его формирование завершилось к третьему-четвертому курсам, то есть после первых командировок, в которых ребята, хлебнув лиха, накрепко притерлись друг к другу.

Олег быстро освоился в кругу новых знакомых, и уже на первом курсе у него были в друзьях и вчерашняя молодежь, и старослужащие: Серёжа Колесов, Миша Абрамов, Игорь Сахаров, Валера Ярош, Валера Коновалов, Володя Княжев, Серёжа Печуров, Саша Серков, Витя Устюменко, Андрей Чекулаев, поменявший в последующем свою фамилию на Васильков по каким-то семейным причинам, и многие другие ребята, которых он считал друзьями тогда и продолжает считать теперь. Жаль только, что все они смертны!

Салаги принимали присягу в революционный праздник 7 Ноября. Их построили на плацу, выдали автоматы и стали вызывать из строя по трое. Путая левое с правым, волнуясь и неумело отдавая честь начальнику, они звонкими прерывающимися голосами читали текст воинской клятвы. Действо происходило в присутствии многочисленных родителей и родственников, допущенных по столь торжественному случаю на территорию института. Многие отцы, будучи военными, были одеты в парадные мундиры с боевыми орденами и медалями. Здесь находились старшие офицеры, генералы и даже маршалы, в окружении которых гордо стоял начальник института генерал-полковник А. М. Андреев, сияя многочисленными наградами, как своей Родины, так и тех стран, в освобождении которых он принял самое активное участие. Было видно, что многих из присутствующих военачальников Андрей Матвеевич знает лично еще со времен войны.

После принятия присяги всю молодежь отпустили в город в увольнение до 23 часов вечера.

Вышел за ворота института и Олег. Он сел в трамвай, доехал до метро «Бауманская» и спустился вниз по эскалатору, забитому до отказа его будущими однокашниками – москвичами, путешествовавшими с папами, мамами, друзьями и подругами.

После двухчасового бесцельного болтания по городу наш друг вернулся в институт, сдал пропуск дежурному офицеру и направился в казарму.

Помещение было безлюдным. Только «на тумбочке» маялся дневальный, расхристанный до пупа, да в умывальнике щипали гитару два его однокашника: Валера Ярош и Саша Жестков. Оба они были одеты в военное галифе, сапоги и «вшивники»[3], и оба не пошли в увольнение.

– «Москва златоглавая, звон колоколов», – выводил на гитаре Ярош.

– Играешь на гитаре? – спросил у Олега Жестков.

– Да, немного.

Оба друга одобрительно кивнули, жестом приглашая его присоединяться.

Игра на гитаре и любовь к мелодиям шестидесятых сплотили друзей. Они потянулись друг к другу, на ходу сообщая все, чем живут и дышат.

– Давай вместе встретим Новый год, – предложил Олегу Валера Ярош. – Когда отпустят в увольнение, пойдем на праздник к моим друзьям.

Олег, для которого Москва оставалась чужим городом, конечно же согласился.

* * *

Переодевшись в гражданское, парни с гитарой наперевес шли по улочкам Нового Арбата. С неба падал крупными хлопьями густой предновогодний снег. Было тепло и тихо. Ни малейшего дуновения ветерка. Они шагнули в гулкий подъезд трехэтажного здания, расположенного в хитросплетениях района, и поднялись на второй этаж.

Дверь квартиры оказалась распахнутой настежь. Здесь по многочисленным комнатам шныряла незнакомая Валере и уж тем более Олегу молодежь. В гостиной был накрыт стол с едой и спиртными напитками, который время от времени посещали, затем исчезая в недрах огромного жилища, его обитатели.

Народ вел себя непринужденно, копируя, как решили для себя друзья, модное в то время поведение хиппи.

Своих друзей Валера искать не стал, «Пусть себе хиппуют!»

Парни присели к столу и расчехлили гитару. Так и просидели, исполняя авторские песни и любимые мелодии, никем не потревоженные до самого утра.

Простились у метро «Смоленская» уже где-то около семи утра. Валера решил заехать домой, а Олег потянулся к институту. До конца увольнения еще оставалось несколько часов, но в притихшем от праздничной маяты городе нечего было делать.

* * *

За новобранцев взялись всерьез, чтобы служба не казалась медом. Особенно нажимали на обучение иностранным языкам, но и кафедры военных дисциплин не отставали. А как же – ведь готовили не просто толмачей, а военных переводчиков!

Среди преподавателей военных кафедр были несомненные звезды. Здесь царствовали такие люди, как полковник Жаров, преподаватель тактики, родной брат народного артиста, высокий черноволосый красавец – гроза всех женщин института; полковник Бардадым, преподаватель боевой техники и боеприпасов, уютный и невозмутимый дядька, с невероятным украинским «ч» волшебно произносивший «зачет» и «очко головодонного взрывателя», объясняя, из чего состоит снаряд, и многие другие офицеры, прошедшие в свое время «огни и воды» и заслужившие спокойную жизнь преподавателя неосновной кафедры военного вуза. По сути, эти люди забавлялись, наслаждаясь долгожданным покоем, хорошо понимая, что будущий переводчик должен, прежде всего, ухватить терминологию.

– Жабыко, что вы все улыбаетесь? – спросил одного из слушателей полковник Кокин, преподаватель модной в те времена военной дисциплины – ОМП (оружие массового поражения).

– И вовсе я не улыбаюсь! – обиделся вертлявый молодой человек, получивший впоследствии за свою непоседливость прозвище Забота.

– А почему тогда у вас рот не закрывается?

– Ну, почему это не закрывается?! – обижался Жабыко. Справедливости ради нужно сказать честно, что у Володи и впрямь было не все в порядке с прикусом.

– Ну, тогда, может быть, задачу решите? – не унимался преподаватель. – Представьте себе, что по вашему соседу (полковник имел в виду соседнее подразделение) противник нанес наземный ядерный удар сверхмалой мощности. Ветер дует с востока со скоростью пять метров в час. Ваши действия?

– Превращаюсь в радиоактивное облако и продолжаю уничтожать противника! – враз нашелся проказник.

Глава 3

Шарм, 2006 г

– Доброе утро, – приветствовала по-английски вошедшую в ресторан пару менеджер зала, молодая, симпатичная египтянка Хасанат.

– Ва алейкум ас-салям![4]

– Вы говорите по-арабски? – уже на родном диалекте спросила Олега девушка.

– Ну да.

– А откуда вы приехали?

– Из России, – сказал мужчина, направляясь к шведскому столу.

– Что вы там делаете? – не унималась молодая египтянка.

– Живу, – ответил Олег, наполняя тарелку.

– Но ведь там холодно! – изумилась Хасанат.

– О чем вы говорили?

Алла уже успела положить себе еды и заняла место у столика, выходящего окном на зеленую веранду ресторана. Олег передал ей содержание диалога, затем осмотрелся, наблюдая за местной публикой.

Отдыхающих из России было много. Но россияне между собой почти не общались. Это он заметил уже давно, перемещаясь по миру в качестве туриста. Из-за этого по залу раздавалась в основном английская и немецкая речь.

Англичане и немцы за рубежом всегда сбивались в шумные компании. Вместе сидели допоздна в барах, танцевали и пели свои песни. Возвращались всегда под утро, весело галдя и ничуть не считаясь с тем, что кто-то в гостинице может уже отдыхать.

Наиболее шумными всегда были немцы. Как правило, очень сдержанные у себя на родине, они просто отрывались по полной за рубежом. Им было абсолютно все равно, где они находятся: в Испании, Египте или на Кипре.

И только русские всегда сторонились друг друга. Олег не мог понять, отчего это так. Ведь и немцы, и наши – в равных условиях. Все за рубежом, а не дома. Так что же искорежилось в нашем сознании, если мы избегаем друг друга?

– У тебя все хорошо? – с тревогой в голосе спросила жена.

– Ну да. Просто задумался.

Но мысли не давали покоя. И все же… почему мы стесняемся своего языка? Зачем нам знать все эти иностранные: английский, арабский и прочие? Ведь англичане же говорят по-английски, то есть на своем родном языке. Также и немцы. Никто из них не снисходит до изучения иностранного языка, никто не напрягается. Это им не нужно. Все учат их языки, чтобы общаться с ними.

Почему в отеле с нами не говорят по-русски те, кто нас обслуживает? Разве это не их обязанность? Русских ничуть не меньше, чем других иностранцев за рубежом. Наши туристы занимают одно из первых мест по количеству практически на всех курортах мира. Денег за рубежом русские тратят намного больше, чем, например, англичане, которые никогда и нигде не переплатят. Но любят их, а не нас!

Ему вдруг вспомнилась поездка в Финляндию летом 1999 года.

В России стояла жуткая жара, и, убегая от нее, семья в полном составе: родители, а с ними взрослый 24-летний сын – задумала укатить куда-нибудь, где прохладнее.

Решили снять дачу у воды на востоке Финляндии. Но, приехав туда, поняли, что и здесь тоже жарко. Однако отдыхать – не работать! Спустя несколько часов вся семья блаженно купалась в финских озерах.

Хозяин, у которого они остановились, богатенький Буратино, не говорил ни на каком языке, кроме финского: объяснялись, как с туземцем, на пальцах.

Как выяснилось позже, при посещении соседних городков, никто, за редким исключением, ни на каких иностранных языках не говорит. И это не где-нибудь, а на востоке благополучной Финляндии, непосредственно примыкающей к территории России!

Все инструкции к товарам и даже к лекарственным препаратам (пришлось посетить аптеки из-за болезни сына) были исключительно на финском языке.

Позже выяснилось, что сын хозяина, парень лет тридцати, инженер-строитель, работает в Москве, знает русский не просто хорошо, а даже очень хорошо.

Ну прямо как в известной песне: «…только в клетке говорят попугаи, а в лесу они язык забывают».

– Пойдем скорее на море, а то еще немного – и будет очень жарко, – вывела из невеселых размышлений жена.

Глава 4

Москва. Военный институт, ноябрь 1968 г

– Вот эти самые худшие, – сказал преподаватель арабского языка начальнику курса майору Яшину, указывая на пятерых слушателей, виновато понуривших головы. – Надо подумать, стоит ли им продолжать учебу.

Преподаватель, щеголевато одетый мужчина средних лет, был из гражданских. Он появился в институте на волне вспыхнувшего на Востоке противостояния. После окончания вуза мужчина, скорее всего, не работал с языком. Об этом говорила неуверенность в знаниях, которую он демонстрировал. Нередко, приходя на занятия в группу, он просил поднять материал, который давал накануне, и что-либо в нем поправить.

– Ладно, Володь, оставь нас, нам надо поговорить, – повернулся Яшин к преподавателю, и тот послушно вышел из кабинета.

Майор Яшин Михаил Николаевич, калмык по национальности, в коротковатых армейских брюках с неизменно наведенными на них стрелками, смешно и неподражаемо произносил слова, особенно их окончания. Добрый и сердечный человек, всегда был готов понять любого, но задача есть задача. Ее надо выполнять!

– Ну, вы что, не можете какую-то элементарщину выучить? Подумаешь, арабский язык: «газани бабани»[5], – смешно выговорил он, демонстрируя свои познания в языке. – Я вон все уставы наизусть знаю! И ничего, – важно заключил майор.

Слушатели незаметно переглянулись.

– Я вам поулыбаюсь! А тебе, – он обратился к Олегу по фамилии, – и вообще стыдно. На пятерку сдал английский при поступлении, а сейчас что? Эти-то хоть из армии пришли. Забыли там все на хрен, а ты что? Идите, и чтобы больше этого не был! – проснулся в майоре калмык.

* * *

Преподавателей в Военный институт набирали, что называется, из народного хозяйства. Долгое время советская арабистика была в загоне. Никому со времен Великой Отечественной войны эти специалисты были не нужны. И люди ушли кто куда. Одни встали к станку, другие уехали в сельскую местность.

Но наступил 1967 год – война на Ближнем Востоке. И об арабистах вспомнили. Их стали собирать по крупицам. Многие из теперешних преподавателей ВИИЯ были гражданскими людьми и сами капитально подзабыли арабский язык. Но были и такие, кто все годы войны, до нее и после служили в спецслужбах и выполняли различные тонкие задачи в разных частях света, подчас имея гражданство других государств.

Эти люди, без всякого преувеличения, были гордостью не только Вооруженных сил и спецслужб, но и всего Советского Союза. Под их кураторством в Военном институте в короткие сроки была сформирована прекрасная когорта преподавателей – лучших не только в Москве, но и в СССР, способных готовить высококвалифицированных переводчиков для нужд армии и флота, а также для спецслужб.

* * *

Выйдя из кабинета начальника курса, Олег задумался о том, что, наверное, трудно или даже совсем невозможно объяснить человеку, далекому от языка, что он поступил в институт для того, чтобы учить английский, а не вообще какой-нибудь иностранный язык. Да и что это такое – каракули какие-то! (Речь шла об арабской вязи. Он видел нечто похожее на бутылках с минеральной водой. А теперь от него требуют это учить! Ну просто дурдом!)

В коридоре он увидел сидящих поодиночке жопников (на сленге слушателей ВИИЯ «жопник» – это зубрила), которым было все равно, что «жопить», и ему стало тоскливо.

На самоподготовке жопники разбивались по парам и пытались учиться, контролируя друг друга. На практике эти старания были малоэффективными.

– Бэээбун![6] – неуверенно с тоской в голосе тянул бравый в повседневной жизни кадет Виктор Гукайченко, носивший за солидный размер шеи кличку Дядя.

– Почему это «бэээбун»?! – злился на непонятливого суворовца преподаватель арабского языка Константинов, мужчина маленького роста, щуплый, злющий и прокуренный, прозванный за свою невзрачную внешность Тараканом, один из немногих вольнонаемных преподавателей военного вуза. – Не «бээбун!», а «баабун!» – нервно тарабанил он желтыми от никотина пальцами по столу.

Недоуменно похлопав мохнатыми ресницами и слегка помедлив, Гукайченко вновь открывал рот:

– Бэээбун!

– Тьфу ты! – вскакивал со стула Таракан и начинал носиться по классу из стороны в сторону. Поистратив свои нервные клетки где-то «в другой жизни», Константинов был близок к тому, чтобы запустить мелом в «тупого двоечника». Что иногда и делал.

* * *

Впоследствии Олег все-таки взялся и выучил арабский язык, потому что занятие языком, пусть хоть и таким, покажется ему единственным развлечением в условиях малокомфортного военного быта. Все остальное время было посвящено строевой муштре, бесконечным нарядам на кухню и тумбочку дневальным, болтанию на перекладине, ну и конечно, бегу в сапогах и всенепременно с голым торсом, хоть летом, хоть зимой.

Много позже он неоднократно в своих размышлениях зрелого человека оценит преимущества военной школы выживания и подготовки. Да, только так, по принципу «не умеешь – научим, не хочешь – заставим», и можно было выполнить труднейшую на тот период времени задачу – дать основы языковых знаний и навыков, да еще и в рекордные сроки – всего за два года! – тем, кого немедленно нужно было использовать по назначению.

Некоторые не выдерживали напряжения. И естественный отбор пошел. А наш парень – уперся: успешно сдав сначала зимнюю, а потом и летнюю сессии, он перешел на второй курс, твердо выйдя на хорошие и отличные оценки.

На 2-м курсе всех арабистов (была еще пара групп слушателей, изучавших китайский и персидский языки) стали рассортировывать по мини-группам: на «продвинутых» и «задвинутых» в учебе. «Продвинутых» планировалось использовать за рубежом, а «задвинутых» – только на территории СССР для подготовки и переподготовки иностранцев в многочисленных учебных центрах, разбросанных по всем бывшим союзным республикам. Но, как показало время, и те и другие оказались в конце концов за границей. Слишком велик был спрос на военных переводчиков, и слишком мало предложение! Кроме того, были и потери.

Справедливости ради нужно сказать, что арабский язык в СССР изучали не только в ВИНЯ. Специалистов готовили и в других вузах необъятной страны. Их также пытались использовать как военных переводчиков, спешно призывая вчерашних студентов на военную службу и цепляя на них погоны офицеров-двухгодичников.

Но в основной своей массе эти специалисты не соответствовали предъявляемым требованиям военно-экономического сотрудничества, развернувшегося одновременно в десятке арабских государств Ближнего Востока и Африки. Использовать их сразу в работе было практически невозможно. Отчасти это была не их вина, так как в институтах и университетах, где они проходили подготовку, студентам не давали навыков военного перевода и не обучали диалектам арабского языка.

Они пытались говорить на литературном, и арабы в своем большинстве их просто не понимали. К тому же и прочных навыков устной речи у них еще не было. Но самым сложным для бывших гражданских людей, призванных на воинскую службу, было полное незнание военной терминологии. И чтобы хоть как-то завоевать уважение местной стороны, двухгодичники, а это были в основном представители высших школ Азербайджана, Таджикистана и Узбекистана, прибегали к испытанному оружию – позиционировали себя в качестве правоверных мусульман. Этим они не снискали уважение арабов, которые инстинктивно тянулись к тем, кто давал им фору не только в знании военной и боевой техники, но и в самом арабском языке, нередко искренне изумляя «носителей древней культуры». Шли боевые действия, гибли люди, и для арабских стран важнее всего были боевая подготовка и военная наука.

Арабская сторона пыталась использовать в деле и свои местные кадры переводчиков, которые, по соглашению с СССР, проходили подготовку в Одессе. Но, как показала жизнь, арабские переводчики, даже имея хорошие и отличные навыки владения русским языком, все же так и не смогли дотянуться до уровня военного переводчика из ВИИЯ. Местные кадры быстро утомлялись, требовали для себя хороших условий быта, избегали ответственности и уж тем более – личного участия в боевых действиях. К тому же частенько среди этой категории лиц водились предатели.

Глава 5

Сирия, Дамаск, лето 1970 г

Сделав пару кругов над аэродромом, лайнер из России приземлился в Дамасском аэропорту. Из самолета вышла странная группа молодых людей, одетых в одинаковые белые без рукавов поплиновые рубашки и в основном одинаковые же костюмы (склад № 5 Министерства обороны СССР не страдал особым разнообразием). Впрочем, одеты все были весьма прилично, хоть на танцы!

В составе группы из двенадцати вновь прибывших переводчиков находился и наш знакомый.

Сирия встретила жарким воздухом и солнцепеком. Все сразу рассупонились, сняв пиджаки и галстуки.

В здании небольшого аэропорта царила прохлада. Их встречали. Таможню прошли, не вскрывая багажа, лишь предъявили служебные синие паспорта для проштамповки. Нужно сказать, что вся группа путешествовала налегке.

Подогнали автобус, а когда все расселись, встречающий представился:

– Капитан Петров. Сейчас проедем в офис, там получите деньги – и вас распределят на работу кого куда.

Глядя на таджикское лицо Петрова и улавливая едва заметный южный говор встречающего, Олег подумал, что тот вполне мог бы представиться Ивановым или Сидоровым. Впрочем, это ничего не меняло.

Водитель-араб включил радиоприемник на полную мощь, и автобус тронулся под гортанные возгласы и улюлюканье какого-то арабского ансамбля.

За окном потянулся однообразный пейзаж каменистой полупустыни с редкими колючками и перекати-поле. Слева от дороги, на некотором удалении, возвышались пегие холмы.

Картина начала меняться минут через 25–30, когда стали появляться первые кирпичные строения у клочков распаханной рыжей земли, на которой росла какая-то незнакомая, похожая на кукурузу зелень. Это был пригород Дамаска.

Прилетевшие из Москвы переводчики жадно смотрели в окна, так как в гомоне и какофонии гортанных звуков, которые вырывались из радиоприемника, общаться между собой было немыслимо.

Въехав в город, водитель выключил наконец радио и сбавил скорость. Проезжая по узким улочкам, приходилось все время вписываться в повороты и уклоняться от возможных столкновений с другими транспортными средствами, появлявшимися внезапно из ниоткуда.

Нужно сказать, что правил дорожного движения не соблюдал никто. Хаос на дороге водители пытались преодолевать жестами вытянутой руки. Все окна транспортных средств «колониального вида» были распахнуты, и каждый участник дорожного спектакля активно жестикулировал.

Переводчики жадно вслушивались в возгласы и крики, раздававшиеся с улицы, силясь понять их смысл. Честно говоря, понятного было мало.

Но вот автобус вынырнул из бесконечного торгового гарлема и покатил по более широким, разделенным надвое бетонной пешеходной линией улицам центра города. Стали появляться первые отели и площади, на которых с бетонных стаканов важно руководили движением полицейские, одетые во все белое.

Транспортные средства – самые разнообразные. Новых машин почти не было. В основном весь парк состоял из видавших виды мерседесов, пежо и ситроенов, потертых и побитых в бесконечных дорожно-транспортных происшествиях.

Маневрируя, автобус въехал в особую зону тихих улочек, где располагались офисы госучреждений и особняки богатого люда. Здесь было очень зелено и красиво. Территории домов окружали стриженые кусты изумрудной зелени, в воздухе растворились терпкие запахи неведомых цветов. Стали попадаться «цивильные» магазины, кафе и клубы.

– Смотри, клуб «Локомотив», – прочитал надпись на английском языке один из приятелей Олега. – Вряд ли это место отдыха местных железнодорожников, ведь в Сирии железных дорог нет!

И друзья вместе весело рассмеялись.

Автобус с переводчиками въехал на красивую площадь, в центре которой располагалась нарядная яркая клумба. Здесь располагалось несколько роскошных особняков с плоскими крышами и затемненными большими фрамугами.

– Вон в том доме живет сам президент Нуреддин аль-Атаси[7], – ожил капитан Петров. – Отсюда нам еще минут пять в гору.

И, словно повинуясь его словам, автобус развернулся и резко пошел вверх по тихой зеленой улице, сплошь усаженной пальмами. Впереди, по ходу автобуса, показалась высокая гора. По ее пологому склону карабкались многочисленные белые домики, а на самом верху маячила средней величины телевизионная вышка.

– Это гора Эль-Касьюн, – пояснил Петров. – Там заканчивается город.

Вскоре автобус остановился у чугунной ограды большого особняка, и приехавшим было предложено разгружаться.

В офисе на улице Абу-Руммани переводчиков продержали часов пять. Сначала их повели к врачу – человеку в украинской национальной рубашке.

Как потом выяснилось, «хохляцкий доктор», он же капитан Фоменко, мало чего понимавший в медицине, был ярким представителем «военных коновалов». Но и прохвостом он был высшей марки. Зализывал все места у начальников как только мог и являлся незаменимым домашним эскулапом всех основных руководителей аппарата Главного военного советника в Сирии. Достаточно сказать, что врач, ни разу не выезжавший на боевые задания и не покидавший своего удобного кабинета в роскошном особняке в течение всего срока загранкомандировки, уезжал в СССР, увозя с собой орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». При этом никто особенно не скрывал, кому изначально предназначались эти боевые награды…

Фоменко минут сорок инструктировал новичков, рассказывая им, как и чем необходимо обрабатывать фрукты, прежде чем употребить их в пищу. Говорил, что нужно кипятить воду и ни в коем случае не пить ее из-под крана, стращал малярией и даже брюшным тифом. Одним словом, «провел работу».

Потом их собрали в общем зале для встречи с Главным военным советником в Сирийской Арабской Республике, генерал-лейтенантом танковых войск Салтаном Хекезовичем Магометовым. Герой Советского Союза и участник Великой Отечественной войны, Магометов был человеком суровым, никогда не улыбался, а если кто-нибудь попадал к нему на «ковер», то «впечатлений» хватало надолго.

Главный военный советник кратко обрисовал невеселую ситуацию в сирийской армии и стране в целом. О сирийской армии сказал, что она подготовлена слабо и самостоятельно не может противостоять израильтянам. Генерал охарактеризовал текущий период времени как период «похолодания» в отношениях между Сирией и СССР, что, по его словам, в полной мере ощущалось в войсках.

Затем с каждым из новичков побеседовал особист, и после долгого перерыва и ожиданий у фонтана во дворе их вновь собрали в зале и объявили, кому и где придется служить в загранкомандировке.

По распределению Олег остался жить в Дамаске и попал в первую танковую дивизию Сирийских вооруженных сил, дислоцированную в районе Киеве, вблизи Голанских высот.

Представить отцам-командирам обещали через три дня, а пока дали время для адаптации. Было строго приказано, несмотря на хорошее в целом отношение сирийцев, в городе появляться только группами, не менее двух, а лучше трех человек. Но и в кучи не сбиваться.

Затем всех, кого отобрали для службы в центральном гарнизоне (воинские части вокруг Дамаска), отвезли в гостиницу «Рамзес I».

Гостиница, расположенная в старом районе города, оказалась весьма комфортабельной, имела ярко выраженный восточный колорит: фигурная резьба по камню, двери из красного дерева, фонтан на втором этаже, мерцающие разноцветьем лампочки в холле, кальяны и прочее.

Из всей группы прилетевших в Сирию переводчиков в Дамасском гарнизоне осталось пятеро. Каждого поселили в отдельный стандартный гостиничный номер с огромным «сексодромом» (безразмерная арабская кровать) на две персоны, большой ванной и балконом на улицу.

Побросав вещи, все пятеро собрались в холле у ресторана, где предстояло ужинать. Странно, но, хоть перелет из Москвы и сама дорога были довольно утомительными и долгими по времени, голода никто не ощущал. Душило лишь одно желание – выскочить поскорее на улицу и вдохнуть воздух другой страны. До жути хотелось вербального общения с носителями чужого языка, хотелось смотреть и анализировать все увиденное!

Молодые люди почти выбежали из отеля, и в лицо им пахнуло теплом южного вечера, наполненного чужими голосами и запахами. Ходили долго и никак не могли надышаться воздухом свободы. Шутка ли – от казармы и муштры – за рубеж! А как все необычно и не похоже на нас! Горели витрины бесчисленных магазинов, уличные кафе утопали в гирляндах лампочек и зелени. В воздухе витало настроение праздника – праздника жизни.

Вслед за пешеходами, на расстоянии трех-пяти шагов, неотступно двигались вереницы такси в ожидании лишь одного кивка или взмаха руки, чтобы в любой момент доставить куда прикажут.

По улицам города гуляли, обнявшись, сирийцы. Молодые парни лет 20–25, взявши друг друга под руки, образовывали длинные шеренги, перегораживая всю улицу. Подумалось вдруг: а как же война? Уж очень все как-то мирно и празднично. Кто же воюет с евреями, если вся молодежь вот так, мирно беседуя, болтается по городу? А может, и нет никакой войны? Была, да и вся вышла?!

Настроение у всех было приподнятым. Вернулись в отель, но спать не хотелось. Посидели еще в холле, слушая тихое всхлипывание воды в резном фонтанчике, стилизованном под восточный цветок, но все же усталость от проделанного пути давала знать о себе. И переводчики потянулись в свои номера.

Олег принял душ и вышел на балкон. Прямо перед его глазами, метрах в пяти, стояла свеча минарета, на резной стене которого красовался колокольчик радиоточки.

Подумалось: «Вот дают, уже и молятся с применением технических средств!» Иных догадок увиденное в тот момент не принесло.

Все стало очевидным в пять часов утра, когда колокольчик на минарете ожил гнусавым голосом муллы, призывавшего правоверных к утреннему намазу. И так громко, словно бы началась война.

Наш переводчик сначала вскочил спросонья, а когда понял, что происходит, снова лег, пытаясь уснуть и прикрывая голову подушкой. Но тщетно. Затем пошарил рукой на полу у кровати и запустил ботинком в сторону минарета.

Глава 6

Сирия, 1970 г. Период адаптации

Итак, адаптация началась с пробуждения в отеле «Рамзес I». Было около семи часов утра, можно было еще поваляться. Завтрак начинался только в 8:00, а чтобы попасть в ресторан, достаточно было лишь спуститься на один этаж. Но спать не хотелось. Да и какой сон, когда вокруг столько интересного!

Олег свесил ноги с кровати, собираясь идти в ванную. Но из пары купленных только вчера рыжих замшевых полуботинок в наличии оказался всего один. Наш друг обшарил все под кроватью, но второго так и не нашел: «Во дела!»

Что ж, пошел в ванную босиком. Надевать черные московские туфли фабрики «Скороход» как-то не хотелось.

Времени было много. Не торопясь, блаженно постоял под горячей водой. С удовольствием побрился новым, также купленным вчера вечером станком «Жиллет».

Выйдя из ванной на балкон, невольно взглянул на минарет. И тут же все вспомнил: его любимый рыжий полуботинок, который он тщетно искал под кроватью, торчал из зубчатой стены минарета в метре-полутора от ненавистного радиорупора.

«Недолет», – мысленно оценил траекторию полета обуви Олег. И все-таки одного ботинка для перемещений ему явно не хватало, и он быстро вышел на улицу, чтобы буквально за углом купить пару точно таких же.

А город уже давно жил своей будничной жизнью. Горланили зазывалы и торговцы, раздавались клаксоны толкающихся на площади автомобилей. В воздухе витал запах вареной кукурузы и еще какого-то неведомого плода, с незнакомым названием «субара» (съедобный плод кактуса), которым торговали повсюду с передвижных лотков.

Историческая справка

Дамаск – столица Сирии. Население около 4 млн человек (Дамаск и область, по данным 2002 года). Один из старейших городов мира. Считается старейшей из постоянно населенных столиц. Первые упоминания 2500 г. до н. э. Расположен в нижнем течении реки Барада, где она разделяется на семь рукавов. Дата его основания теряется в веках до начала нашей эры. Средневековый арабский историк Ибн Асакир (XII в.н. э.)утверждал, что первой стеной, воздвигнутой после всемирного потопа, была Дамасская стена, и относил возникновение города к IV тыс. до н. э. Есть также мнение, что город был основан еще раньше – Адамом и Евой. Первые исторические сведения о Дамаске относятся к XV в. до н. э., когда город находился под властью египетских фараонов. Также он входил в состав Ассирии, Нововавилонского царства, Персии и империи Александра Македонского. В 85 г. до н. э. Дамаск захватили набатейцы, а в 64 г. до н. э. римский полководец Гней Помпей присоединил его к Римской империи. Здесь размещалась штаб-квартира римских легионов, воевавших с персами. В 395 г. город вошел в состав Византии. Первые христиане появились в Дамаске уже в! в. после визита апостола Павла.

Улица Мидхат Паша, пересекающая старый Дамаск с востока на запад, – прямое наследие римской планировки. При римлянах она называлась Виа Ректа, то есть Прямая улица.

Знаменита эта улица тем, что упоминается еще в Библии, так как связана со святым апостолом Павлом.

В юности будущий апостол был гонителем христиан, но все изменилось, когда близ Дамаска в потоке света ему явился Иисус. Ослепленного Савла, так до крещения звали Павла, привели в город на Прямую улицу к некоему Иуде. Где именно на Виа Ректа стоял дом Иуды, неизвестно. Но на одной из примыкающей к ней узких улочек показывают другой дом, связанный с именем апостола Павла.

В Дамаске также жил и один из учеников Христа – Анания. Он излечил Савла от слепоты, крестил его, нарек именем Павел и благословил на миссионерскую деятельность…

Здесь до сих пор осталась часовня – которая в наши дни называется часовней Святого Анания, – где когда-то собирались первые христиане Дамаска. Святой Анания считается первым епископом Дамаска. Он один из семидесяти учеников Христа, которых тот, как сказано в Евангелии, «послал перед лицом своим во всякий город и место, куда сам хотел идти». За проповедь христианства Анания был предан мученической смерти.

По легенде новообращенному Павлу, чтобы не быть схваченным, пришлось срочно покинуть Дамаск. Единомышленники помогли ему бежать, спустив в корзине с городской стены.

С 661 по 762 г. Дамаск был столицей халифата династии Омейядов, простиравшегося от Инда до Пиренеев. Позднее город был под властью египетских династий, а в 1076 г. стал частью государства турок-сельджуков. Крестоносцы тоже пытались захватить Дамаск, но безуспешно. В 1154 г. его оккупировала армия арабского полководца Салаха ад-Дина.

В 1260 г. власть в Дамаске захватили египетские мамлюки. Период их правления ознаменовался расцветом искусства и ремесла. В Европу экспортировалась дамасская сталь и дамасское стекло. В 1300 г. Дамаск разграбили монголы. Они устроили такую резню, что, по свидетельству арабского историка аль-Макризи, «по улицам рекой текла кровь». В 1400 г. Тамерлан разрушил город до основания. Лучших оружейников и ремесленников увели в рабство в Самарканд. Когда в 1516 г. Дамаск занимали войска турецкого султана Селима, город все еще лежал наполовину в руинах.

В Османской империи Дамаск стал одним из провинциальных центров, известных только как транзитный пункт для паломников, отправлявшихся на хадж в Мекку.

В 1833 г. Мехмед-Али, овладев Сирией, подчинил себе временно и Дамаск; но европейские союзники султана возвратили его вместе с Сирией Турции (1840). С 9 по 16 июля 1860 г. Дамаск был свидетелем ужасной резни христиан друзами.

С 1920 по 1943 г. Дамаск был административным центром подмандатной территории Сирии, подчинявшейся Франции, а после провозглашения независимости Сирии в 1943 г. стал ее столицей.

* * *

Спустившись вниз, Олег обнаружил стоящих у витрины табачной лавки отеля двух своих коллег. Те с восхищением разглядывали местное разнообразие сигарет иностранных брендов: «Ротмане», «Кент», «Три пятерки» и прочее.

Тогда Олег еще не курил, но не мог не оценить ассортимента, ведь верхом мечты в Москве в те годы были скромные болгарские сигареты, за которыми еще предстояло побегать.

Втроем вышли на шумную площадь и сразу оказались в центре внимания местных торговцев. Со всех сторон им предлагали жвачку, сигареты, прохладительные напитки и т. д.

Стараясь продвигаться через набежавшую толпу и на ходу отмахиваясь от местных попрошаек, друзья вышли на соседнюю улицу, которая привела на центральный городской рынок Сук Эль-Хамидийя, один из самых знаменитых на Ближнем Востоке.

Чего там только не было! Золотые украшения, бусы, драгоценные и полудрагоценные камни, модные в то время мохер и гипюр – одним словом, все то, за чем гонялись и о чем мечтали все московские модницы. Весь этот товар был представлен в изобилии.

В те годы в Москве только-только начали появляться золотые кольца с резьбой по золоту. В основном привезенные из-за рубежа. Здесь же этих колец были, без преувеличения, целые улицы! Глаза ломило от ярко-желтого света золотых украшений. Среди довольно грубого золотого лома, предназначенного для повседневной носки в виде ожерелий на шеях арабских женщин, были и более дорогие ювелирные изделия из Италии и Франции.

К восьми утра друзья уже вернулись в отель, присоединившись к двум оставшимся там своим коллегам. К завтраку подали яйца, сыр, молоко, сок, белый хлеб, джем и масло. Чай и кофе на выбор. Это был стандартный утренний набор во всех отелях и гостиницах Сирии. Его почему-то называли «континентальный». Не ясно было, почему именно. Друзья пришли к выводу, что все эти названия остались от колониальных времен. Ведь Сирия в течение многих лет оставалась протекторатом Франции.

За столом решили, что вновь пойдут гулять по городу, только уже в другую сторону от отеля.

Вечером в «Рамзес» приехал встречавший переводчиков в аэропорту капитан Петров. Он прибыл не один, а в сопровождении двух коллег-переводчиков, старшекурсников из Военного института. Они находились в Сирийской Арабской Республике уже больше года.

Задав два-три стандартных вопроса и пробыв минут пятнадцать в отеле, Петров удалился, сославшись на занятость. Друзьям стало понятно, что за ними приглядывают, впрочем, вопросов к своим старшим коллегам у них накопилось множество.

Болтали часа два, затем старшие удалились, пообещав показать в городе все самые классные «заведения» и сводить завтра же в офицерский клуб на Салхие (центральная улица Дамаска), где подают замечательное пиво с солеными фисташками.

Старшие ребята были одеты во все иностранное, на руках у них горели огнем диковинных циферблатов японские часы «Сейко» и «Ориент». Зависти не было, но, конечно, хотелось такие же.

Глава 7

Сирия, 1970 г. В войсках

Обещанный период адаптации завершился стремительно. Утром, наскоро позавтракав с друзьями, Олег поспешил в холл отеля и стал ожидать. Двух его коллег уже разобрали. Осталось трое. Разговор как-то не клеился. Было заметно, что каждый думает о своем.

За ним приехали минут через двадцать.

В холл вошел мужчина в сирийской военной форме без знаков различия. На вид ему было лет 40–45. Подойдя к переводчикам, представился:

– Подполковник Прохорович, советник командира дивизии. Мне нужен… – и он назвал фамилию Олега.

Они вышли к 12-местной тойоте, где уже находилось человек семь или восемь одетых в сирийское обмундирование советских военных хабиров[8].

Войдя в салон, наш переводчик поздоровался и сел на свободное место.

Прохорович влез в кабину к водителю. Автобус тронулся и поехал по извилистым улицам города. Через десять минут машина притормозила у дома, где стояла группа людей в камуфляже, с портфелями и папками в руках.

Еще хабиры, догадался Олег. От группы отделились двое. Они вошли в микробас и, поздоровавшись, заняли свободные места. Салон был полон. Тойота тронулась и стала, постепенно набирая ход, уходить из города.

– Капитан Хорунжий, Алексей, – протянул руку сидящий рядом хабир. Олег назвал свое имя.

– Вы переводчик? – полюбопытствовал капитан и, получив утвердительный ответ, обрадовался:

– Ну, слава Богу, а то мы совсем работать не можем!

Далее Хорунжий рассказал, что в 1-й танковой дивизии, к которой был приписан Олег, три танковые бригады – 40-я, 67-я и 91-я. И если в двух бригадах есть по одному переводчику из Военного института, то в 91-й нет никого. А специалистов в бригаде аж 14 человек! И они объясняются с сирийским командованием на пальцах. Хотя проблем и работы у каждого из хабиров накопилась целая уйма.

Капитан также сообщил, что иногда в бригаде появляется сирийский переводчик Хани, но человек этот – скользкий тип. Есть информация, что он работает сразу на две разведки: на евреев и американцев.

– Он больше следит за нами и все время чего-то вынюхивает. К тому же ленив и чуть что «я устал», и исчезает. А мы одни, ни спросить ничего, ни узнать.

Ехали достаточно долго, в основном молча переглядываясь. Автобус уже с полчаса мчал по шоссе. Слева и справа от дороги просматривался довольно унылый пейзаж, основу которого составляла холмистая, каменистая местность. Шоссейка же уходила куда-то за горизонт.

Еще через некоторое время холмы стали возрастать и походить на горы.

– Голанские высоты, – пояснил капитан, перехватив взгляд Олега. И почти сразу же автобус начал притормаживать и сполз с полотна дороги.

Несмотря на духоту в салоне, все как по команде плотно задраили окна. За тойотой потянулся густой шлейф дорожной пыли, мелкой, как пудра, проникающей через любые преграды.

Через 10–15 минут движения стали попадаться войска, боевая техника и полевые сооружения.

Наконец, тойота забрала вправо и вверх и остановилась у арыка, за которым виднелся приятный квадрат зелени. И все посыпались из автобуса, разминая затекшие в дороге конечности.

В оазисе был разбит палаточный городок – Управление 1-й танковой дивизии, куда и держали свой путь советские хабиры.

Сначала подполковник Прохорович как старший группы представил нового переводчика своим спецам. Некоторые из них были в годах. Как потом выяснилось, в группе было три офицера – участника Великой Отечественной войны.

Все специалисты оказались офицерами с опытом, имели наработки и ценные рекомендации своим «подшефным» из числа командования бригады и дивизии. Однако из-за долгого отсутствия переводчика реализоваться в полной мере не могли. Сирийский толмач Хани был не в счет. Поэтому все имели серьезные виды на прибывшего из Союза переводчика.

А ему, в свою очередь, предстояло прежде познакомиться с самой дивизией и ее руководством. И подполковник Прохорович повел Олега на аудиенцию к командиру дивизии, генералу Салеху Аш-Ширази.

До палаток командного пункта дивизии нужно было пройти несколько сот метров по камням и дорожной пыли. И наш друг с жалостью взглянул на свои новые замшевые полуботинки, которые стремительно и бесповоротно меняли свой первоначальный цвет.

По дороге Олег внимательно слушал то, что говорил ему старший группы.

Из рассказа Прохоровича следовало, что лива[9] Салех Аш-Ширази человек жесткий и решительный. Уважает только силу и несомненный профессионализм. И поэтому очень многое зависит от того, какое впечатление произведет на него наш переводчик.

Подполковник еще раз предостерег его от контактов с сирийским коллегой Хани, который – есть такое мнение – поставлен в соединение лишь для того, чтобы следить за русскими хабирами и все доносить спецслужбам.

Дойдя до палатки комдива, старший группы советских военных специалистов подполковник Прохорович через нашего переводчика доложил о своем прибытии в калям[10].

Их пригласили через несколько минут.

За столом, лицом к входу, сидел дивизионный генерал в окружении офицеров штаба. У него были рыжие волосы и черты лица рязанского жителя. Все выдавала властная мина и лежащий на столе стек.

Лива Аш-Ширази поднялся навстречу советским хабирам.

– Ас-саляму алейкум сиядатак![11] – поприветствовал генерала наш знакомый.

– Ва Алейкум ас-салям я ас-сейид аль – мутарджим![12] – ответил Ширази, и их глаза встретились.

Все офицеры штаба глядели на новичка.

– Стриху![13] – предложил дивизионный генерал, указывая на свободные стулья у стола. – Вэнак! Шай-ам-кахва?[14] – спросил он у русских.

В палатку на возглас командира влетел боец и вытянулся у входа в ожидании заказа на чай или кофе.

Выбор был сделан. Боец удалился, картинно топнув ногой и приложив растопыренную ладонь к пустой голове.

– Мы только что начали обсуждение плана дивизионного учения с боевой стрельбой. Присоединяйтесь, – предложил генерал Ширази.

Олег перевел сказанное подполковнику, а Прохорович поблагодарил за приглашение, добавив, что с прибытием переводчика участие советских хабиров в подготовке учения будет более существенным.

Теперь Олег перевел сказанное старшим группы дивизионному генералу, который внимательно посмотрел на него и одобрительно кивнул.

В этот момент новый переводчик поймал на себе взгляд холодных глаз сидевшего поодаль человека в военной форме без знаков различия.

Как потом выяснилось, это был сирийский переводчик Хани…

Глава 8

Шарм, 2006 г

– Плавать нужно с маской. Когда ее надеваешь, то из воды можно вообще не выходить, настолько это интересно, – поделился своим наблюдением с женой Олег. – Там просто тысячи разноцветных рыб! Те, что помельче, плавают стайками: рыбки оранжевые, голубые, зеленые, разные! А риф какой красивый! Вот, на, посмотри, – протянул он маску жене.

Алла надела маску и медленно поплыла вдоль кораллового рифа. Она плавала грамотно, имея хорошую подготовку. Зная об этом, довольно часто заплывала подальше, иногда за буи, что порой немало беспокоило супруга. Но одно дело плавать в Черном море, где все же не было так опасно, как здесь. Заплывать далеко в Средиземном море уже не безопасно, ну а уж в Красном и подавно! В нем живут разные чудовища. Об этом Олег знал не понаслышке.

Пока женщина находилась в воде, он с тревогой поглядывал за ней.

Наплававшись и наглядевшись вдоволь на подводный мир, обмениваясь впечатлениями об увиденном, супруги вернулись на лежаки. Дул приятный морской ветерок.

– Ду ю вонт биа, мистер?[15] – спросил подошедший официант.

– Хочешь пива? – обратился к жене Олег.

– Да, было бы неплохо.

– Эйш ноа эль – бира илли андак?[16] – спросил удивившегося официанта наш друг.

– «Стелла», ахсан илли фи, барида![17] – проворно доложил официант.

– Тлаа гиббилна итнейн бира ва фиста иза кянат фи[18].

– Хадер, эфенди![19]

– Хорошее пиво, холодненькое, – похвалила жена.

– А ты знаешь, это пиво еще в шестидесятых-семидесятых считалось одним из лучших на Востоке. Хотя и у сирийцев классное пиво: «Щарк» («Восток») и «Дуния» («Мир») вполне на уровне!

– Ты слышал, наш гид рассказывал сегодня, что сеть этих отелей «Мовенпик» в Египте якобы держит дочь нынешнего президента страны Хосни Мубарака. Гид говорил, что президент часто бывает здесь и что у него тут свой особняк, – сообщила жена.

– Вполне возможно. Здесь много всяких особняков на побережье, а территория отеля громадная, – согласился муж.

– Давай загорать, – предложила супруга, допивая пиво и устраиваясь поудобнее на лежаке с книгой в руках.

Хосни Мубарак… Хосни Мубарак…

Мысли мужчины вновь перенеслись к событиям семидесятых.

В те годы будущий президент Египта командовал военно-воздушными силами страны. К нему был приставлен наш «мустащар»[20], генерал-летчик, здоровенный детина родом из Сибири. Манеры у нашего летуна были дворовые. Всякий раз, приветствуя своего «подшефного», он норовил по-дружески хлопнуть его по плечу.

У Мубарака от его хлопков подгибались ноги. Поэтому, появляясь в штабе, Хосни Мубарак прежде всего интересовался, на месте ли наш генерал или нет. И если, не приведи Аллах, тот уже находился в штабе, Мубарак немедленно исчезал на весь день.

Генерал многократно посылал своего переводчика узнать, прибыл ли на службу командующий, и все не мог понять, где же этот «бездельник» бродит.

Проходили дни, и если Мубараку не везло, то есть его все-таки отлавливали, генерал начинал задавать ему вопросы о каких-то бумагах и распоряжениях, о которых «подшефный» счастливо забыл уже давным-давно. Впрочем, Мубарак соглашался со всем, слывя «хорошим парнем», но при этом всегда с тревогой поглядывая на правую лапищу нашего авиатора.

Глава 9

Сирия, Киеве, 1970 г

Район Киеве был последним населенным пунктом у подножия Голанских высот. Километрах в семи от командного пункта 91-й танковой бригады 1-й танковой дивизии, прикрывавшей дамасское направление, проходил передний край обороны. А дальше противник…

Впрочем, евреи пока вели себя мирно, и стороны развлекались тем, что время от времени поглядывали друг на друга в артиллерийскую буссоль. Солнечный зайчик от вражьей оптики с завидной пунктуальностью бегал по ветровому стеклу хабирской тойоты, когда она появлялась в расположении дивизии.

Спецы давно уже привыкли к тому, что их разглядывает противник, и перестали обращать на это внимание.

Еще километрах в десяти от командного пункта дивизии, немного назад, в глубину обороны, за шоссе, ведущим в Дамаск, находились позиции советского полка ПВО. Но это был секрет.

Официально СССР не участвовал в прямых боевых действиях против Израиля. Но именно этот полк всегда «огрызался», когда в воздухе появлялась авиация противника, обстреливал, а иногда и сбивал один-два израильских «фантома» (F-4 американского производства).

Всегда после подобных инцидентов начинался шум в израильских СМИ. Газеты пестрели угрозами в адрес сирийского политического руководства. Израиль обещал бомбить жилые кварталы сирийской столицы, если советские военные специалисты не перестанут участвовать в боевых действиях. Но, как правило, ничего не происходило. И так до следующего раза.

Москва же всегда отвечала однозначно: «Советские военные специалисты в боевых действиях против Израиля непосредственного участия не принимают». И далее следовала очередная нота МИД СССР, в которой говорилось о «происках израильских сионистов».

Впрочем, во всей этой политической трескотне заключался главный итог – в Тель-Авиве знали, что присутствие русских в регионе не даст им действовать безнаказанно.

Ну, а наш военный переводчик, Олег, с головой погрузился в работу. Изголодавшиеся от отсутствия полноценного общения с арабами хабиры, что называется, «рвали его на сувениры». Соотношение один к четырнадцати было явно не в его пользу. Едва завершив очередную встречу с кем-то из руководства дивизии и вернувшись на КП (командный пункт), он тут же отправлялся на другие переговоры.

Задачи следовали одна за другой. Было очень много письменного перевода. Столы и стулья стояли прямо под пальмами, за которыми была отрыта траншея на случай обстрела. Правда, пока он ею еще ни разу не воспользовался.

Однако военспецы твердо предупреждали его, что если последует сигнал тревоги – немедленно прыгать в траншею и не высовываться. И даже рассказали случай, который произошел всего несколько недель назад.

Тогда израильский «фантом», зайдя на боевой курс, бросил ракету и скрылся за высотами. Ракета была в воздухе, когда раздался сигнал тревоги. И все попрыгали в траншею. Однако погиб один арабский военнослужащий, который, по словам хабиров, глазел на происходящее из окопа. Осколок от разрыва ракеты угодил ему прямо в горло.

– А почему так получается, что «фантом» израильских ВВС успевает бросить ракету, а только потом звучит сигнал тревоги? – спросил как-то наш знакомый своих старших товарищей.

– Видишь ли, самолет всегда внезапно появляется из-за высот, – ответил ему подполковник Виктор Сафронов, специалист по боевому применению артиллерии дивизии. – Проходит всего несколько секунд, он уже делает боевой разворот, и только тогда звучит сирена. Ведь для того, чтобы она прозвучала, нужно набрать трехзначный номер на диске телефона. Это делает сирийский оператор. И хорошо, если он его сразу засек, а не гав словил – тогда всем кранты.

– А почему этот номер телефона трехзначный? Разве его нельзя сократить до двух или одной цифры или кнопку какую-нибудь нажать? – недоумевал Олег.

– Да… мы им говорили, – махнул в сторону палаток сирийского командования старший группы подполковник Прохорович. – Но все без толку. Да и то ладно, лишь бы вообще не зевали.

Подполковник Сафронов был мужественным и сдержанным в общении офицером. И все же он просто панически боялся всего ползающего – а в сирийской пустыне этого добра было предостаточно. Но, как выяснилось, о фобии подполковника знали не только свои…

Нашему переводчику навсегда запомнился один случай, произошедший с ним и Сафроновым.

Однажды они вдвоем отправились на встречу с сирийским артиллеристом, подшефным подполковника Сафронова. Нужно было обсудить план боевого применения артиллерии в предстоящих учениях дивизии. Однако арабского полковника-артиллериста на месте не оказалось.

Их встретили младшие офицеры артслужбы и, усадив за стол, предложили подождать начальника, который, по их словам, должен был появиться с минуты на минуту. Советские специалисты пили чай, который им принесли, когда на стол вдруг прямо перед ними поставили кованый деревянный ящик. В таких ящиках обычно хранят боеприпасы.

На вопрос Сафронова, что в ящике, сирийцы сказали, что там находится «сюрприз», и предложили посмотреть. Сафронов кивнул в знак согласия, и крышку ящика открыли. Из ящика появилась голова змеи.

Повисло молчание… Переводчик посмотрел на Сафронова. Его лицо побелело, но было бесстрастным.

Сирийцы жадно глядели на советских хабиров, а змея потихоньку вылезала из ящика…

Наконец, один из сирийцев подскочил к ящику, бесцеремонно швырнул в него змею и захлопнул крышку. Шоу не получилось…

Подполковник поднес стаканчик чая к посиневшим губам и, допив его до конца, поблагодарил за угощение.

Не говоря ни слова о «сюрпризе», Сафронов еще раз осведомился о том, где находится сирийский полковник. На его вопрос сконфуженные арабы виновато сообщили, что тот уехал за десять минут до прихода русских и сегодня уже не вернется.

В свое расположение возвращались молча. Было видно, что «сюрприз» дался Сафронову нелегко, но мужественный офицер не стал его даже обсуждать. Вернувшись к своим, доложил лишь, что встреча сорвалась.

Позднее наш переводчик был невольным свидетелем сцен, когда, особенно на учениях, изголодавшиеся сирийские солдаты наперегонки гонялись за гадами, чтобы поймать их и, приготовив на керосинках, съесть. Гады извивались, кусались, но их это не спасало.

Сирийских солдат кормили очень плохо. На три дня учений в пустыне давали лишь флягу с водой, три-четыре лепешки и одну-две банки консервов. Практически это был весь провиант. Понятие полевой кухни со скрипом и даже боем тогда лишь вводилось в сирийские войска по настоянию советской стороны.

Глава 10

Дамаск, Сирия. Красный дом

Уже шло к концу сирийское лето, только жара и не собиралась сдаваться. Ночью было тихо и тепло. Пели цикады. А наутро загорался новый день, непременно солнечный и жаркий.

Олег уже более месяца жил в так называемом Красном доме, обители переводчиков-холостяков. Это было полукруглое двухэтажное строение, первый этаж которого располагался ниже уровня мостовой и весь утопал в зелени. Здесь проживала прислуга, а русские жили наверху.

Городской район, в котором находился Красный дом, в народе прозвали посольским. Это из-за того, что в полутора-двух километрах от него находилось Посольство СССР. А еще район этот называли христианским. Совсем рядом с Красным домом соседствовал христианский храм – модерновое здание с неоновым вытянутым католическим крестом.

Отсюда переводчиков забирали на работу, а после обеда, в 15–16 часов, возвращали назад.

Второй этаж дома состоял из пяти-шести отдельных комнат, ванной с отопительным прибором на солярке, туалета и просторной кухни-столовой, в которой стояло аж три громадных холодильника «Адмирал». Эти холодильники больше походили на рефрижераторы, и в них запросто мог спрятаться человек среднего роста, что и произошло однажды.

Как-то после бурно проведенной пятницы (выходной день в мусульманских странах) один из переводчиков, не найдя в себе сил ехать на службу в войска, спрятался в холодильнике. За ним пришли хабиры и долго искали его по всему дому, но, так и не найдя, уехали без него. А переводчик и сам уже был не рад своей проделке.

В «тайнике» стало холодно, а дверь захлопнулась снаружи.

Его спасла сирийская домработница Мархаба, которая услыхала вопли из холодильника…

Никто из переводчиков не знал, как звали сирийскую женщину лет 35–38, которая приходила убирать их жилье. Да, собственно, никого это и не интересовало.

Приходя, женщина говорила лишь одно слово: «Мархаба!»[21] и тем самым заработала себе постоянное прозвище.

Мархаба никогда не покидала места службы, пока кто-нибудь из переводчиков не возвращался с работы. Если было слишком жарко, она дожидалась жильцов в общей комнате, лежа на ковре прямо на полу.

Женщина вела себя тихо и неприметно. Изредка предлагала переводчикам постирать что-либо из их личных вещей.

Однажды, в выходной день, после прогулки по городу и обеда в Нади Дуббат[22] на улице Салхия наш знакомый взял такси до дома. По дороге старый мерседес затормозил на перекрестке, поравнявшись с серебристой спортивной машиной. За рулем автомобиля сидела молодая, стильно одетая женщина в темной косынке и солнечных очках. Окна машин были открыты, женщина обернулась – и… ее трудно было не узнать. Мгновение спустя серебристая машина с ускорением ушла вперед. Да, это была уборщица Мархаба. Современная Мата Хари…

– Мархаба! – поздоровалась сирийка-уборщица, открывая своим ключом входную дверь Красного дома на следующее утро. Спокойная, скромная, невозмутимая…

Наш знакомый, одетый в военный камуфляж, стоял на округлом балконе дома, ожидая свой транспорт.

Их глаза встретились. Ровным голосом, отводя взгляд, сирийка спросила:

– Ма андакш гасыль шарашиф?[23]

* * *

Переводчики были молоды. А потому просто не могли не шалить. Вечерами все вместе собирались на общем балконе и устраивали шумные посиделки с возлияниями. Если было душно, то были одеты по погоде, то есть в полуголом виде. Сирийцы немедленно покидали свои балконы, где любили отдыхать семьями после трудового дня, первым делом загоняя в дом своих дочерей.

С Красным домом соседствовала лавка местного торговца Абу Саида, где продавалось все: от советской водки «Столичная» до банок маринованных венгерских огурцов «Глобус». Делая свою ставку в бизнесе на русских, Абу Саид не прогадал. Магазин работал круглые сутки, а сам торговец быстро богател. Он даже завел книгу отпуска товара в кредит. Любой русский, просадив деньги до зарплаты, мог брать все, что ему заблагорассудится, с условием рассчитаться, когда деньги будут. И надо отдать должное переводчикам – они всегда расплачивались с Саидом.

Переехав в Красный дом из «Рамзеса», наши друзья буквально излазили новый район. Это был один из новых спальных районов Дамаска. Здесь жили в основном семьи респектабельных сирийцев. Дома и особняки утопали в цветах. Женщины в своем большинстве носили европейские платья и не закрывали лиц. Но иногда попадались и ортодоксы, одетые в галабию (длинная, до пят, национальная арабская рубаха) и паранджу.

Неподалеку от места проживания переводчиков находился стадион. Там молодежь каждую пятницу устраивала футбольные состязания, а после шла пить ледяную фанту в ближайшую лавку. Фанта и впрямь была ледяная, ведь маленькие крученые стеклянные бутылочки лежали во льду, в прямоугольном холодильнике, который открывался вверх, за ручку.

По дороге домой ребята проходили мимо маленького рынка зелени. Здесь местные феллахи[24] торговали прямо с подвод. Послушные им ишаки мирно жевали морковную ботву.

А сколько на этом рынке было винограда! Сортов 10–15 как минимум. Друзья всегда покупали «дамские пальчики». Это казалось маленьким чудом!

Олег не мог наглядеться и наслушаться. Он постоянно шел на контакт с сирийцами, поддерживая любой разговор, стараясь всемерно развивать свои языковые навыки. Одно дело – институт, а другое – практика. Его окружали арабы.

Особенно сложно было общаться с детьми. Кроме того, что они едва выговаривали слова, часто у многих были дефекты речи. Очень хотелось понять ребенка. Разобраться в том, что он шепелявит. Все было до крайности любопытно!

А магазины пестрели незнакомым товаром, которого в те годы и в помине не было даже в Москве!

В многочисленных летних открытых кафе предлагался изумительный арабский кофе с кардамоном. На гриле готовили цыплят и жареную картошку.

В лавках продавалось изумительное молоко в бутылках, треугольные упаковки с прохладным ананасовым соком, который надо пить через соломинку. Банки черного растворимого кофе и т. д. и т. д.

Все было неведомо и интересно. Дамаск жил сытой, спокойной и мирной жизнью. И только отъехав от столицы на какие-то 40–50 км, человек попадал в совершенно другой мир – планету Война.

Глава 11

Планета Война. Сирия, 1970 г

В летних квартирах 40-й бригады 1-й танковой дивизии шло служебное совещание хабиров танковых войск Сирии. В деревянном бараке собралось человек двести советских специалистов. Среди них был и наш знакомый. Речь шла о подготовке крупномасштабных танковых учений с боевой стрельбой. Целью учений объявлялась не только боевая подготовка, но и демонстрация силы.

– Нужно сделать акцент на то, что сирийские командиры сами могут грамотно управлять войсками, – определил задачу на предстоящие маневры старший военный советник танковых войск в САР генерал-майор Лебедев[25]. – Но поосторожнее со стрельбами, чтоб сами друг друга не поубивали!

Совещание длилось уже с полчаса. Как вдруг на улице раздался страшный грохот и треск обрушения. Посыпались стекла, и деревянный барак, в котором совещались советские военные специалисты, перекосило на сторону. Взрывной волной разметало всех. Генерала Лебедева, вместе со стулом, швырнуло в сторону заклинившей двери. Своим телом он вышиб ее, давая возможность выхода всем остальным.

– Всем на улицу, в траншею! – гаркнул генерал, придерживая сломанную руку.

И в этот момент завыла сирена. Нужно было преодолеть покосившийся длинный коридор. Электричество в здании погасло, но было светло – дверь на улицу слетела с петель и болталась на гвоздях.

Народ посыпался на улицу как горох.

Выскочив из барака вместе со всеми, Олег увидел горящее здание штаба бригады. В панике разбегались сирийцы.

Не прекращая бега к траншее, наш переводчик бросил взгляд в небо. Там ревели «фантомы». Один из них заходил на боевой разворот. Пронзила мысль: «Значит, еще не все!»

– Всем посчитать своих людей и доложить! – скомандовал генерал Лебедев. Он грузно, с помощью офицеров, перевалил через бруствер окопа.

Очень хотелось рассмотреть происходящее, но высовываться запретили. И Олег стал разыскивать своих.

Подполковник Прохорович, считая подчиненных, громко окликал каждого. Впрочем, тем же были заняты и другие командиры групп.

– Товарищ генерал, у меня не хватает подполковника Дробыша! – с волнением в голосе доложил Прохорович.

– Что значит, не хватает?! – вскинулся генерал. – Проверить еще раз!

– Я уже трижды проверял. Его нет, – подтвердил подполковник.

– Может, он остался в здании? Ранен?! – генерал высунулся из траншеи, и все, кто был рядом, повторили за командиром его действие.

На пороге покосившегося барака, в котором еще несколько минут назад проходило совещание советских военных специалистов, прислонившись к косяку, стоял человек. Он не торопясь закурил.

– Дробыш, ко мне, бегом! – заревел генерал Лебедев, сопровождая команду нецензурной лексикой.

В воздухе, завершив боевой разворот и постепенно снижаясь, заходил «фантом».

– Бегом, мать твою! – кричал генерал. Кричали все.

«Красиво заходит. Как на параде, – подумал об израильском самолете наш переводчик. – А почему никто не стреляет, не сопротивляется – ведь это же боевая часть?!»

Снизившись, «фантом» нагло дал длинную очередь из автоматической пушки. От деревянного барака, в котором проходило совещание русских, полетели щепки.

Подполковник Дробыш сидел, прислонившись спиной к стене траншеи, и молча курил. На него орал разошедшийся генерал, жестикулируя в запале обеими руками – боли он не чувствовал. Генерал требовал объяснений. Но подполковник молчал.

Молчал он и после, когда друзья и сослуживцы пытались его разговорить.

Заговорил он лишь через месяц, но уже в Москве… В Сирии он потерял дар речи.

Трудно было понять, что случилось с боевым офицером. Ведь Дробыш был участником Великой Отечественной войны, имел за нее боевые награды.

Но тогда никто не стал обсуждать случившегося. Все, как и наш друг, молча переварили событие.

После налета, отправив генерала в госпиталь, вместе с сирийцами разбирали завалы. Ракета от «фантома» попала в помещение, где располагались планшетисты. Живых не осталось никого.

Организовали сбор фрагментов тел. Фактически сами хабиры и переводчики доставали из-под обломков убитых и то, что от них осталось.

Сирийцы разбежались. Было трудно найти хоть кого-нибудь из командования бригады. Вообще из офицеров. Только сержанты.

Домой возвращались молча. Внутри все погасло.

Олег все время думал о том, что евреи налетели именно тогда, когда все советские хабиры, работавшие в танковых войсках Сирии, собрались в одном месте на совещание. Значит, мишенью израильской авиации были именно они. Значит, кто-то предал! А им просто повезло, что ракета попала в штаб, а не в их барак! Таких совпадений не бывает!

Весь запыленный, в грязном от своей и чужой крови камуфляже, вывалился он из микроавтобуса за квартал от дома – хотелось пройтись.

Район мирно засыпал. Горели звезды. Пахло цветами. Стрекотали цикады.

Выйдя на воздух, он вдруг почувствовал свое тело. Руки и ноги саднило от многочисленных ссадин и порезов. Расслабившись и медленно идя к дому, он лишь сейчас начал ощущать боль в конечностях.

И вдруг из-за угла, громко болтая, вышла веселая компания молодых сирийцев. Их было человек шесть или семь. Взявшись за руки, они образовали идущую шеренгу. Медленно передвигаясь, сирийцы трещали все одновременно. Это была компания чьих-то сынков, хорошо одетых, с холеными пухлыми руками.

Пройти, не обойдя шеренгу, было невозможно. Компания медленно надвигалась.

Ах, мать вашу! В глазах потемнело от злости. Сжав кулаки, он пошел на шеренгу, прямо на эти сытые рожи. И стал разбрасывать их по сторонам, чтобы не закрывали путь.

Шума было много. Орали сирийцы. От криков проснулись люди. Кто-то вызвал полицию…

Олега забрали и только через пару часов, разобравшись, отпустили.

Наиб мудир аль-идара[26] даже извинился перед ним, сказав что-то о том, что русские – друзья и защищают их страну. На полицейской машине довезли прямо до Красного дома.

Ребята не спали. Они уже знали об израильском налете. Стол в общей комнате был накрыт. Заправлял всем Юра Маринчев, в простонародье Гурвйнек, потому что был добрым ушастым увальнем, очень похожим на этот игрушечный персонаж. Сын маршала авиации, Юра не кичился званием отца, никогда этого не вспоминал. Гурвйнек любил футбол и хорошенько поесть.

Олегу налили целый стакан виски «Джонни Уокер» – выпил как воду, не закусывая. Вкратце рассказал все, кроме случая, произошедшего на улице, и пошел в душ. Едва только вода полилась по телу, чуть не закричал от боли. Все засаднило так, что закружилась голова.

Потом на ватных ногах добрался до кровати, кое-как прилег на нее и провалился в сон.

Глава 12

Шарм, 2006 г

– Сабаху ль – хейр, ас-сеид аль-дженераль![27] – менеджер ресторана Хасанат, по-военному топнув ногой и приложив к виску развернутую правую ладонь, приветствовала входящего в зал мужчину с супругой. – Скажите, а вы воевали во времена Гамаль Абдель Насера?[28] – поинтересовалась девушка.

– А ты что-нибудь знаешь о нем? – в свою очередь спросил ее Олег.

– Мало, но мой отец служил тогда в армии и рассказывал мне о нем. Мы, египтяне, считаем его своим национальным героем и отцом нации. При нем в Египте было много русских военных, которые воевали на нашей стороне против Израиля. И мы победили! Завтра шестое октября – наша победа на Синае, вы помните?! – Хасанат заглянула ему в глаза.

Да, он, конечно, помнил…

Тогда, в октябре 1973 года, в разгар октябрьских событий в Египте, их, молодых офицеров-старшекурсников, срочно посадили на казарменное положение. Затем переодели в форму миротворцев ООН (камуфляж, голубые каски и прочее), выдали сухой паек и почти двое суток продержали в аэропорту Шереметьево-1 в ожидании отправки.

А затем – передумали. Их, самых старших, практически выпускников Военного института, решили вернуть, доучить и, наконец, «выгнать» из него дипломированными специалистами.

Вместо них поехали те, кто оказался на курс моложе.

Перед наступлением египетской армии понтонномостовые батальоны Советских вооруженных сил, перекрывая все нормативы и в очередной раз доказывая свою принадлежность к самой передовой армии мира, навели многочисленные переправы через Суэцкий канал. Боевые колонны второй египетской армии устремились на Синай.

В том году тихо тлеющий Ближневосточный кризис вновь перерос в пожар. Египтяне решили взять реванш за свое поражение в июне 1967-го, начав наступление на позиции Израильских вооруженных сил на Синае. С севера в бой вступали сирийские войска. Однако рассогласование в действиях имело место, и сирийцы опоздали, тем самым лишив себя победы.

Египетское наступление предварила массированная артподготовка, после чего армейская пехота, при поддержке штурмовой авиации, форсировала канал и прорвала укрепления линии Бар-Лева.

В первые три дня боев египтяне действовали весьма успешно. Превосходство их в воздухе было подавляющим. На суше кипели танковые сражения, верх в которых был также за арабами. Затем активность войск стала постепенно снижаться и как на египетском, так и сирийском фронтах перешла в стадию позиционной борьбы.

18 января 1974 года были подписаны мирные соглашения. Между враждующими войсками была создана буферная зона.

Основной вывод октябрьской войны:

– боевые действия арабов (особенно авиации и ПВО) могли бы быть более успешными, если бы они не отказались от помощи советских советников и специалистов, которым было приказано вернуться на родину.

* * *

Всего лишь несколько дней назад супруги из России посетили с экскурсией древний монастырь Святой Екатерины, расположенный в самом сердце Синая. Дорога, теперь уже заасфальтированная, бежала по тем же местам, где в начале семидесятых наступали египетские войска.

Автобус с туристами из России остановился для передышки на заасфальтированной квадратной площадке прямо за последним египетским блокпостом. У сторожевой вышки, глазея на русских, топталось двое вояк. Из бойницы сиротливо торчал, глядя куда-то в небо, брошенный ручной пулемет.

«Да, все так же, как раньше. Ничего не изменилось!» – с грустью констатировал наш переводчик, наблюдая за картиной маслом.

* * *

– Так вы не поедете на праздник в Каир? Главное командование организует широкие мероприятия. Будет парад. Приглашены иностранные гости, – вывела его из состояния задумчивости любопытная Хасанат.

– Нет, вряд ли. До Каира пятьсот километров, а я здесь отдыхаю с женой. Просто выпью за здоровье победителей.

– А вы не хотите позвонить в Главное командование и поздравить руководство с праздником? – не унималась Хасанат.

– У меня нет номера телефона, – усмехнулся он, набрав еды у шведского стола, и последовал за своей женой.

Позавтракав и намереваясь идти на пляж, наш знакомый завернул к службе отеля за свежим номером египетской газеты «Аль-Ахрам»[29], которую ему стали любезно оставлять.

Давно уже утратив привычку мотаться по Москве за арабской прессой, исчезнувшей много лет назад из всех ларьков, продающих газеты, здесь, в Шарме, наш переводчик дорвался. И – о чудо, он почти ничего не забыл! Все та же, до боли знакомая арабская каллиграфия! Даже структура газет не изменилась с тех пор!

Получив свежий номер «Аль-Ахрам», он двинулся к мягкому креслу в зале.

Прямо перед ним трое рабочих египтян и девушка-менеджер стояли, совещаясь у центрального фонтана в центре роскошного холла. Вода в фонтане, украшенном четырьмя мраморными угловыми и одной центральной лягушкой, была полностью слита. Шел ремонт водостока.

– Эйщ, гарабат ад-дафадыа?[30] – почти автоматически спросил наш знакомый, присаживаясь в кресло и доставая очки. И тут он заметил, что на него смотрят пять пар изумленных глаз.

– Вот, ловим! – улыбнулась девушка-менеджер.

– Желаю удачи! – тоже улыбнулся мужчина.

Он было углубился в чтение, но вдруг, словно током, пронзила старая обида: «А зачем? Зачем мне все это»?

Мужчина отчетливо вспомнил 90-е годы, когда, не жалея никого и ничего, рушили и ломали Вооруженные силы. Когда из армии незаслуженно увольняли молодых первоклассных специалистов, на подготовку которых ушли долгие годы и уйма денег, потраченных государством. Ради кого и чего? Лживых обещаний Запада? Многие из его знакомых и друзей, так и не найдя себя в новой жизни, чувствуя неудовлетворенность и обиду, запили. Кто-то ушел из жизни совсем молодым.

Тогда, в 1995 году, он, начальник факультета академии, где проходили подготовку иностранцы, увидев, как все идет прахом, написал рапорт сам. Его долго убеждали остаться, но он был непреклонен.

Ушел и не пожалел ни разу!

А ведь это уже было – пришла вдруг к нему элементарная догадка. Было в сороковых годах, когда молодых и здоровых увольняли пачками. О многих из них вспомнили лишь в конце 60-х, когда жареный петух клюнул. Только иных уже не досчитались!

Так что ж, неужели когда-нибудь и о нас вспомнят? «Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется – ни мне, ни тебе!» – с грустью мысленно процитировал слова классика Олег.

А еще вспомнилась давняя встреча с его первым преподавателем на остановке автобуса у станции метро «Полежаевская» в Москве. Полковник Шванев (сейчас он помнил только его фамилию), старенький и согбенный, в военном плаще без погон, ожидал транспорт, идущий в сторону Серебряного Бора. Когда-то блестящий офицер спецслужб, не носивший формы от капитана до полковника, будучи резидентом советской разведки, служил муллой где-то в Турции, долгие годы созывая правоверных на молитву, а попутно добывая для СССР ценнейшие разведданные.

О нем ходили легенды. Когда он приходил на занятия в группу, все менялось. Слушатели, частенько искушая преподавателя, требовали чуда.

И они его получали! Ровно минуту, по циферблату, полковник Шванев глядел на любой незнакомый текст и, отдав книгу слушателям, выдавал весь текст наизусть, с точками и запятыми, фотографически рисуя картинку в своей превосходной памяти! В это было трудно поверить! Но молодые люди были свидетелями происходящего.

Наш друг молча стоял и наблюдал за забытым всеми стариком, не будучи в силах подойти к нему. Пришел автобус – и Шванев уехал. Уехал навсегда.

Желание читать газету улетучилось. Он поднялся и пошел в свой номер.

* * *

– Давай поедем сегодня вечером в Шарм. Рейсовым автобусом в девятнадцать ноль-ноль, а вернемся им же в двадцать тридцать. Если захотим погулять там еще, можем взять такси, – предложила жена

Он недовольно поморщился. Совсем не хотелось слоняться по единственной главной улице Шарма, толкаясь с иностранными туристами, и отбиваться от прилипчивых местных торговцев. Однако, идя навстречу жене, он согласился, понимая, что прошла уже целая неделя, как они в Египте, и супруге хочется как-то разнообразить их досуг. Кроме того, уже пора подумать о сувенирах. Цены в отеле на те же товары, которые продаются в городе, – космические.

Вечером, проходя с женой по торговой улочке Шарма и останавливаясь у витрин магазинов и лавочек, наш друг увидел все то, что и ожидал увидеть: лежалый товар, который изо всех сил пытались впендюрить туристам местные аборигены. Все то же самое, только куда как в более лучшем исполнении, уже давно можно было купить в Москве. И намного дешевле! Времена изменились.

Да, это вам не конец 60-х и даже не 70-е годы, когда советские хабиры, дорвавшись до загранки из дальних своих частей необъятного Советского Союза, скупали гипюр и мохер и всякую другую ерунду у разжиревших от неожиданно свалившегося на них счастья местных лавочников.

Однако туризм и шопинг – понятия неразделимые! И уже менее чем через час они сидели в рейсовом автобусе, идущем в отель «Мовенпик», с покупками для родных и близких.

Глава 13

Сирия. На маневрах. 1970 г

Учения 1-й танковой дивизии с боевой стрельбой начались в восемь утра с марша и выхода в район сосредоточения.

Маневры проходили в километрах тридцати от района постоянной дислокации. Их замысел состоял в том, чтобы ударом с фронта сковать обороняющегося противника. Затем, нанеся удар во фланг группировки, осуществить ее охват и, выйдя в тыл, окружить.

От каждой бригады в маневрах участвовало по батальону, усиленному приданными средствами. Учитывая обстановку, остальные части и подразделения танковой дивизии находились на своих боевых позициях.

Марш начался вполне организованно. В этом была явная заслуга советских специалистов. Однако, по договоренности с сирийским командованием, все руководство боевыми подразделениями должно было осуществляться сирийскими командирами. А иначе для чего учения?! А хабиры хоть и находились в колоннах, но лишь в подразделениях технического замыкания.

Также, по замыслу учения, воображаемый противник наносил по продвигающимся войскам удар химическими боеприпасами, и личный состав, применив средства индивидуальной защиты, продолжал выполнение боевой задачи, преодолевая на машинах зоны заражения.

В качества химбоеприпасов советские хабиры должны были зажечь несколько бочек с напалмом на пути следования войск. Что они и сделали.

Бочки задымили. Последовала команда «Газы». В воздух взвилась красная ракета. По этой команде все командиры без исключения должны были принять меры к обеспечению безопасности вверенного личного состава. Проследить, чтобы все надели противогазы, были задраены люки и щели боевых машин и т. д. и т. д.

Батальоны двигались в колоннах поротно. С командного пункта, на котором находился командир дивизии лива Аш-Ширази и его офицеры штаба, подполковник Прохорович и наш знакомый без бинокля наблюдали за тем, что не все ротные командиры выполнили команду. А один из них, ведя свою колонну, и вовсе торчал с головой в шлемофоне из люка боевой машины.

Были и другие ошибки: кое-кто из механиков-водителей плохо соблюдал дистанцию движения в колонне; растянулись подразделения обеспечения и тыла; и прочее.

Лива Аш-Ширази приказал готовить к вылету вертолет. Это была двухлопастная машина английского производства «Чинук». В полет вместе с собою он пригласил своего советника подполковника Прохоровича и переводчика дивизии Олега.

В кабине машины было лишь два места: место пилота и еще одно, соседнее, куда и примостился командир дивизии. Прохорович и Олег разместились в десантном отсеке вертолета без особых удобств. По всему периметру машины были протянуты стропы парашютов, а к металлическим стенкам прикручены лавки для личного состава.

Задний люк вертолета не закрывался. Судя по всему, из-за технической неисправности. В отсеке стояло несколько металлических баков с водой. Нашему другу уже было известно, что в полете наступает перепад давления и вода от этого охлаждается. Другое дело, что при наличии пассажиров, коими являлись двое русских, баки можно было бы оставить на земле. Но, как это всегда бывает у арабов, никто этим обстоятельством особенно не озаботился. И баки остались в отсеке. Так и взлетели.

В полете баки ожили, стали подпрыгивать и приближаться. Олегу приходилось все время лягать армейским ботинком очередную надоедливую посудину. Этим же занимался и Прохорович.

Сначала спутники пробовали переговариваться с командиром дивизии, пытаясь перекричать гул винтов и шум двигателя. Потом поняли, что это невозможно, и заткнулись.

Колонну с нарушителем догнали быстро. Тут комдив приказал пилоту снизиться. И вертолет завис над танковой колонной командира роты, не выполнившего приказ «Газы».

Размахивая антенной-штырем, сирийский генерал пытался достать ею по все еще торчащей из люка командирского танка голове нарушителя. Но все попытки были безрезультатными. И оба, пилот и генерал, увлеклись. А далее, вполне логично, произошло то, что и следовало ожидать: вертолет задел за пригорок задним винтом. Винт зачихал. Кабина машины пошла вверх, а хвост с открытым задним люком резко вниз. Неуправляемый вертолет завис в воздухе «сигарой». А в открытом люке показалась близкая земля.

– Хватайся за стропы, держись! – заорал Прохорович, извиваясь в парашютных ремнях. Олег обеими руками судорожно уцепился за переплетение строп. Вертолет рвануло. Вниз, словно бомбы, полетели опостылевшие баки с водой.

Руки у нашего друга посинели от напряжения. Вертолет натужно ревел и вибрировал, пытаясь схватить воздух и набрать высоту.

Но вот, наконец, пилот выровнял машину. Заработали оба винта, и от сердца отлегло. Из кабины показалась голова Ширази. Приложив руку к груди и наклонив голову, генерал извинялся.

– Неплохо полетали, – обратился к Прохоровичу наш переводчик, когда они вернулись на КП дивизии.

– Да уж, неплохо, потом поговорим, – сумрачно отозвался подполковник, сделав ударение на «потом», имея в виду общую оценку действий всех и каждого.

По окончании маневров состоялся их подробный анализ. Командиры подразделений сидели на стульях, а личный состав – прямо на песке.

Долго говорил генерал Ширази, пытаясь дать оценку действиям каждого командира и каждого подразделения. Наш друг пытался синхронно переводить сказанное комдивом группе советских хабиров.

Потом взял слово Прохорович. А за ним должен был высказаться каждый советский специалист по действиям подшефного подразделения. Артиллерист – о действиях артиллерии, сухопутчик – о действиях пехоты, танкист – о действиях танковых подразделений и т. д.

Олег стоял весь мокрый от жары и напряжения с микрофоном в руках, стараясь переводить как можно лучше. Но опыта не хватало, и он чувствовал, что допускает ошибки. На переводчика глядели сотни глаз.

Впоследствии он не раз вспоминал ту не лучшую для себя ситуацию. Тогда, в сирийской пустыне, он получил первый жесткий урок. Дело не в том, что говорить надо было несколько часов – он даже сорвал голос. Трудно объяснить людям другое: что ты учился только два года, что времени больше не было. Но ситуация исключала поблажки. Олег получил сполна кривых улыбок и усмешек, и ему было стыдно.

Ну, а потом все, что было сказано устно, должно было лечь на бумагу в качестве замечаний и рекомендаций для передачи сирийцам.

Олег работал сутками, не помня себя, забывая о сне и пище. Помощи ждать было неоткуда. Сирийский переводчик Хани наотрез отказался переводить что-либо письменно, к тому же попросту исчез.

Глава 14

Сирия. Погоня

Один-два раза в месяц всех переводчиков Дамасского гарнизона привлекали для несения дежурства на Абу-Руммани, в офисе Главного военного советника. Цель дежурства заключалась только в том, чтобы с семи вечера до семи утра следующего дня прослушивать эфир, сидя у мощного радиоприемника, и фиксировать в специальном журнале все мало-мальски важные сообщения и новости, передаваемые официальными и неофициальными радиостанциями.

Работа, в сущности, была непыльная: сиди себе при параде в офисе, слушай и записывай сводки новостей. И всего-то!

Однако переводчики к дежурству особой любовью не пылали. Хотя и в ночных бдениях у радиоприемника на втором этаже была своя прелесть: трансляции по радио велись с интервалами в 45–50 минут. За это время можно было переключить радиоволну на любую музыкальную и выйти на великолепную защищенную снаружи густой зеленью балконную террасу, выпить сока и посидеть в кресле расслабившись. Общий антураж дополняли напоенный запахами цветов ночной воздух, стрекотание цикад и приглушенные звуки клаксонов дальних авто.

Во всем здании, кроме переводчика, находился лишь оперативный дежурный. Но его пост располагался на первом этаже, и ему категорически запрещалось покидать место своего дежурства. Поэтому переводчики всегда наслаждались ночной прохладой, тишиной и приятным одиночеством.

Эфир был забит прекрасной музыкой: пели Битлз, только что появился Демис Руссос, Далида и многие-многие другие популярные исполнители тех лет, песни которых невозможно было так просто услыхать в Москве. Только лишь в редких специальных телевизионных программах под названием «Зарубежная эстрада», которые специально крутили поздней ночью, когда основная масса взрослых людей уже отдыхала перед предстоящим рабочим днем.

В очередной раз включив приемник во время трансляции официальных новостей, наш переводчик вдруг услыхал чью-то официальную речь. Расслабленное состояние улетучилось мгновенно. Оказалось, что он поймал выступление только что пришедшего к власти в Сирии нового президента страны Хафеза Асада перед руководством государства и командованием армии.

Из речи следовало, что в соседней Иордании поднимается восстание палестинских беженцев, которые выступают против нейтральной позиции короля Иордании Хусейна в арабо-израильском конфликте. Далее Хафез Асад заявил, что Сирия всем сердцем со своими палестинскими братьями – героями, что Сирийские вооруженные силы не останутся в стороне.

«Что значит, не останутся в стороне? Правильно ли я понял, что сказал президент Сирии Хафез Асад?» – сомневался и недоумевал Олег.

Все услышанное по радио он по возможности подробно и аккуратно записал в тетрадь дежурства.

Что же до «палестинских героев», о которых говорил сирийский лидер, то у нашего друга на этот счет было свое собственное мнение – типичные бандиты. Здесь, в Сирии, они свободно разъезжали, сидя на броне танков, по населенным пунктам, все в автоматных и пулеметных лентах крест-накрест. Ни дать ни взять – головорезы-исламисты! Противостояние с Израилем всколыхнуло джихад[31].

Всю ночь потом наш переводчик внимательнейшим образом слушал эфир радиостанций, но ни одна из них не подтвердила и не опровергла полученной информации. Никаких комментариев! Неужели ошибся?!

Утром, докладывая по команде, все же сделал акцент на этой информации.

Его долго и с пристрастием расспрашивал офицер связи (офицер спецслужб) посольства, прибывший специально для получения разъяснений. Но кроме того, что наш знакомый уловил ночью, больше добавить было нечего.

Прошло дней пять. О случившемся стали забывать, списав все на неопытность переводчика. И вдруг…

– Сегодня на рассвете в полном составе оставила свои боевые позиции сороковая бригада первой танковой дивизии. Направляется в сторону сирийско-иорданской границы, – докладывал Главному военному советнику САР подполковник Прохорович.

– Прошляпили! – в сердцах отреагировал генерал-лейтенант Магометов. – Почему не заметили приготовлений?

– Все произошло скрытно. Были явно применены меры предосторожности, – оправдывался подполковник.

– Скрытно… – язвительно протянул генерал. – Догнать получится?

– Думаю, да. Они прошли маршем около восьмидесяти километров, – доложил свои соображения Прохорович.

– Догнать и постараться убедить вернуться! – приказал генерал.

– Но как?! Ведь они получили приказ национального командования, – недоумевал подполковник.

– Я вам второй раз повторять не буду! – вскипел генерал. – Сам проспал, сам и возвращай! Бери машину в аппарате и марш за бригадой!

Прохорович вышел, а генерал, просидев минут пять в глубокой задумчивости, поспешил в Посольство СССР – нужно было срочно, по прямому проводу, доложить о случившемся в Москву.

* * *

Бригаду догнали часа через три. Ее головная колонна уже подходила к приграничному населенному пункту Ди-раа. Люки танков не были задраены, и хоть броня техники была перекрашена, догонявшие, а их было трое, не считая водителя-араба, сразу узнали своих подопечных командиров.

Зато арабы не захотели узнавать своих хабиров. Когда армейский джип с советскими военными специалистами попытался преградить путь командирской машине, его чуть было не протаранил танк – джип едва увернулся. И колонна прошла государственную границу Сирии.

Джип с хабирами остановился, не доезжая нескольких десятков метров до приграничной полосы. Из него вышли подполковник Прохорович, майор Александр Соколов и наш знакомый переводчик.

– Что будем делать дальше? – спросил у старшего Соколов.

– Искать телефон. Нужно доложить в Дамаск, – ответил Прохорович.

– Здесь, в гостинице, живут наши. Нужно найти их, – предложил переводчик.

– А где гостиница? – в голосе Прохоровича прозвучала надежда.

– Насколько мне известно, она здесь всего одна, – сообщил переводчик. – Мне мои друзья, кто здесь служит, рассказывали.

Гостиницу нашли сразу. Собственно говоря, это было единственное пятиэтажное здание в населенном пункте.

Войдя в фойе гостиницы, тут же наткнулись на своих. Русские хабиры как раз в этот момент выходили из столовой.

Рассказали о случившемся. Телефон был лишь на местной почте. Оттуда и звонили в Дамаск.

– Сидеть в гостинице у приемника, слушать сообщения! Ждать возвращения бригады! Докладывать любое изменение обстановки! – последовал приказ из офиса.

Хабиры и переводчики приникли к радиоприемникам.

К вечеру появились первые сообщения, из которых стало ясно, что сирийская бригада вошла в столицу Иордании Амман и ведет тяжелые уличные бои.

– Капец бригаде! – в сердцах проговорил Прохорович. – Какой же дурак лезет с танками в город?! Все пожгут, как пить дать!

…Остатки бригады поползли через двое суток. Это были жалкие, потрепанные единицы бронетехники. Вернулся лишь один командир батальона, майор Ахмед, и с ним несколько младших командиров.

Можно сказать, он чуть не плача бросился к советским хабирам и стал рассказывать, хлюпая носом, как жгли танки, стреляя в упор из окон домов. Как никаких повстанцев, которых нужно было спасать, они не обнаружили. Где командир бригады и другие офицеры, он не знал.

К концу недели из Иордании вернулось лишь одиннадцать единиц техники и порядка 50 оборванных вояк.

* * *

Осенью 1970 года в Аммане, столице Иордании, вспыхнул вооруженный конфликт между палестинскими партизанами (федаинами), поддержанными Сирией, и Иорданской регулярной армией. Эти события известны как «Черный сентябрь». Бои проходили прямо в городе. В результате боев погибло около 15 тысяч палестинских партизан.

Негативные последствия конфликта:

1. Был нанесен серьезный удар по идее арабского единства.

2. Были серьезно подорваны силы ООП (Организации освобождения Палестины).

* * *

Вернувшись в Дамаск, все трое стояли на ковре у ГВС Магометова. Крик был такой, что звенели окна в холле на первом этаже.

Из разноса выходило, что наших друзей скоро отправят туда, где «Макар телят не пас».

Но, как показало время, все остались на месте. Добавилось лишь проблем с формированием новой части.

Глава 15. Сирия. Эпидемия

Всех военных специалистов Дамасского гарнизона срочно собрали в актовом зале на Абу-Руммани. Беседу проводил «хохлятский доктор». Как всегда, в своей любимой украинской рубашке с вышитым воротником и в отточенных утюгом видавших виды брюках неопределенного цвета, едва доходивших до сандалий на ногах эскулапа.

«Вот скряга, – подумал наш знакомый, глядя на мужчину. – Мог бы уже хоть что-нибудь себе прикупить из барахла, ведь не вчера же приехал, да и выбор здесь богатейший».

Брюк и рубашек, висевших на плечиках или просто на веревках многочисленных сучков[32], была целая уйма. И стоило все это сущие копейки. Во всяком случае, по сравнению с тем, сколько денег получал советский военный специалист в качестве месячной заработной платы.

В Сирии в маленьких лавчонках и более крупных магазинах продавались прекрасные акриловые или даже шерстяные свитера местного производства. Любой размер одежды могли подогнать здесь же на месте, за ширмой или на втором этаже магазина, где обычно проживал его владелец, а в дневное время там работали швеи. Сам покупатель в это время наслаждался арабским кофе, который предлагали повсеместно.

Но вернемся к выступлению доктора. Из его слов выходило, что в гарнизоне: частях и самом городе – вспыхнула

холера. Он назвал цифры заболевших среди местного населения (среди русских случаев заболеваний тогда выявлено не было), рассказал об угрожающих симптомах болезни.

Хохол говорил долго и со значением, стращая присутствовавших возможным летальным исходом хвори. Призывал всех к личной гигиене и бдительности. Но главное, что вынесли из его «словесного поноса» хабиры, так это то, что наша славная медицина совершенно не была готова к такому повороту событий и что вакцины от холеры на данный момент в Сирии нет. И ее нужно заказывать из Москвы. А на это потребуется некоторое время.

– А что нам-то делать? – спрашивали военные специалисты. – Ведь мы каждый день общаемся с сирийцами на службе! Боязно как-то, особенно за детей и жен.

– А мы вообще обедаем в дивизии, особенно если остаемся на полевые занятия, – сообщил подполковник Прохорович.

– Кстати, ваша дивизия одна из самых неблагополучных в смысле эпидемии. В ней, по нашим данным, зафиксировано уже шесть случаев заболевания, – «утешил» эскулап.

«Откуда он это может знать, если из офиса не вылазит?» – подумал Олег.

– Ну, и что же нам делать, пока не доставят вакцину? – поинтересовался майор Соколов.

– Ешьте лук, чеснок побольше! Мойте тщательнее руки и избегайте компаний, – дал свои «ценные рекомендации» медицинский светило.

– Как это избегать компаний? Нам что, на службу не ходить? – удивился Соколов.

Повисло неловкое молчание. Эскулап затравленно молчал.

Но это был мужской, армейский коллектив, и послышался, наконец, единственно уместный в непростой ситуации вопрос:

– А если спиртное выпивать – поможет?

– Да, да, конечно, – засуетился врач. – В такое время, в такой обстановке даже рекомендуется грамм по пятьдесят в день!

Послышался дружный гогот спецов:

– Во дает! По пятьдесят грамм! От этого даже понос не пройдет. А тут холера!

Выйдя на улицу, старший группы Прохорович собрал своих людей и намекнул:

– Ну, чеснок и лук вы ешьте, конечно. Но надо искать место, где вся группа могла бы принимать дозу и двигаться дальше на работу.

– А что это место искать? – отозвался наш друг. – Оно известно давно…

Заведение Абу Саида и так-то в обычные дни не страдало отсутствием посетителей. А в «отравленные» времена и подавно!

Ровно в восемь утра к лавке подъезжали микробасы с хабирами, из которых по двое, по трое выходили одетые в камуфляж важные дядьки. Иные с бумагами и папками под мышкой. Как заведенный, Абу Саид наливал каждому по полстакана виски. На прилавке стояла трехлитровая открытая банка с огурцами.

На службу ехали веселенькие…

Возвращались домой также через Абу Саида, который страшно мучился из-за того, что никак не мог понять вспышки массового пьянства хабиров. Он уже вполне серьезно подумывал о расширении бизнеса.

Однако дней через десять халяву приказано было прекратить – привезли вакцину. В приказном порядке вдули по уколу каждому. А ровно через неделю закрепили успех второй прививкой, запретив при этом прием спиртного.

Пьяные рейсы советских хабиров прекратились, и Абу Саид загрустил. Загрустила и его семья, которую он в полном составе бросил на прорыв. В лавке одновременно вертелись: его жена, несметное количество разнокалиберных детей и даже дядя хозяина, который в дни разгула, как-то незаметно для всех, пристрастился к спиртному. По вечерам, приняв на грудь, раскачивался на ногах из стороны в сторону с блаженным лицом, повторяя: «Квейс катир»[33].

И все же было видно, что население Дамаска и его окрестностей пребывает в панике. Холерных случаев оказалось слишком много, чтобы этого не заметить. О них ежедневно сообщалось по телевидению.

Был даже момент, когда всерьез заговорили об открытии советского военного госпиталя. Конечно, это обстоятельство обрадовало хабиров. Ведь в случае нужды приходилось обращаться к местной медицине. Но если мужчины все же могли как-то обойтись ее услугами, то с женщинами, женами советских хабиров, была большая проблема!

Как-то Олегу довелось присутствовать на родах. Молоденькая жена одного из советских спецов так испугалась предстоящего события в окружении «чужих людей», что в истерике потребовала присутствия переводчика. И ее муж взмолился.

Отказаться было невозможно. Ну, а дальше как во сне. Роженица ухватила переводчика за руку и так и держала, как клещами, до самого появления младенца. И как наш друг ни извивался и ни отворачивался, а все же «народного кино» избежать не удалось.

Симпатичные сирийские медсестры успокаивали «будущего папу», убеждая его не волноваться, что, мол, все с его «женой» будет хорошо!

А та орала как резаная и еще сильнее сдавливала руку своего названного «мужа», которому на тот момент едва исполнилось девятнадцать лет.

В другой раз нашему другу пришлось сопровождать в местный госпиталь военного специалиста, у которого начался приступ почечнокаменной болезни.

Госпиталь был переполнен, и чтобы уложить советского спеца, с койки погнали какого-то араба. А вот поменять после него постельное белье – ума не хватило.

Больной, «родив» очередной камень в местном туалете, попросил нашего друга помочь ему вернуться домой. Невозможно было лечь в чужую грязную и мятую постель.

Отсутствие своего госпиталя серьезно осложняло ситуацию. За то время, пока наш друг находился в Сирии, один военный специалист был убит, а еще семеро раненых отправлены в военные госпитали СССР.

Но холера пошла на убыль – и об открытии советского госпиталя забыли.

Глава 16

Дамасская ярмарка. 1970 г

Каждый год в центре сирийской столицы, у русла пересохшей реки Барада, организовывалась Международная Дамасская ярмарка (Маарад Димашк ад-дували).

Этому мероприятию в Сирии придавалось большое значение. Во-первых – международный статус. Во-вторых – огромное культурное событие для населения всей страны.

В Сирии не было театров. В стране действовал только кинематограф. В зале сидели исключительно мужчины. Крутили сплошь индийские мелодрамы и очень старые американские боевики.

На ярмарке же можно было показаться всей семьей, прогуляться по павильонам и ярмарочным улочкам, поесть мороженого и разнообразных восточных сладостей. Поглазеть на других и себя показать.

Павильон СССР всегда занимал очень большую площадь в центре ярмарочного городка. А его экспонаты, особенно посвященные завоеванию космоса, вызывали широкий интерес сирийцев.

Но в тот год на Дамасской ярмарке должно было состояться нечто экстраординарное – ждали приезда и выступления на искусственном катке Московского балета на льду.

Лишь это было объявлено в сирийских СМИ, новость облетела всю страну. Люди недоумевали: как же это возможно привезти с собой лед и чтобы он не растаял на такой жаре! Впрочем, русские могут все!

Информация о том, что из Москвы должен приехать балет на льду, дошла и до переводчиков. Но отнеслись к этому со скепсисом. Да и других дел было невпроворот. В то время участились бомбардировки израильской авиацией позиций сирийских войск по всему периметру Голанских высот. Были боевые потери и среди советских военных специалистов.

Стало известно о том, что наша часть ПВО сбила израильский истребитель «фантом» и что летчик, управлявший им, выжил, успев катапультироваться. И что он захвачен в плен, его допрашивают.

Эта новость стала предметом живого обсуждения в Красном доме, тем более что один из переводчиков видел пленного:

– Представляете, он высокий, белоголовый, со светлыми глазами. Он совсем не похож на еврея в, так сказать, классическом представлении.

– Да ведь известно же, что здесь на «фантомах» летают американские летчики, которые приобрели боевой опыт во Вьетнаме, – вступил в разговор переводчик Виктор Чернов. В характере парня было знать все и вся, а если не хватало фактов, то их можно было выдумать.

– Так они, выходит, напрямую участвуют в боевых действиях? – удивился простодушный Юра Маринчев.

– А по американским законам, если у тебя мать еврейка, то ты имеешь право на израильское гражданство, – важно пояснил всезнайка Чернов. – Вот и лазейка для того, чтобы принимать участие в войне!

– А я слыхал, что сейчас идут переговоры о том, чтобы этого «языка» передать нам для дальнейшей его отправки в Москву, – вступил в разговор до этого молчавший Миша Абрамов, еще один виияковец, который приехал в Дамаск в гости к своим друзьям из Дирии.

– А где ты это слыхал?

– Сегодня, когда мы приехали на Абу-Руммани, было утреннее совещание руководителей групп с ГВС. Ну, и как будто бы там этот вопрос обсуждался, – пояснил Абрамов.

– Вообще-то это весьма гуманно. Трудно себе представить, что с ним сделают арабы в своей тюрьме, – обронил кто-то из друзей.

Повисло молчание.

Каждый думал о чем-то своем.

Следует сказать, что за прошедшие несколько месяцев служебной командировки наши друзья сильно изменились. Практически прекратились спонтанные мальчишеские шалости. Из пацанов, которыми они были еще вчера, они постепенно становились мужчинами.

…И все-таки балет на льду приехал!

Для обслуживания труппы артистов и помощи в подготовке выступления выделили двух переводчиков, так сказать, без отрыва от производства: утром и днем они должны были находиться на службе, а после работы, с труппой советских артистов, – работать на ярмарке.

Одним из двух переводчиков был наш Олег.

По приказу начальства друзья отправились на ярмарку. Туда прибыло холодильное оборудование, и нужно было поучаствовать в его разгрузке и монтаже.

Поколесив некоторое время по территории выставки, переводчики вышли, наконец, к некоему подобию собираемого катка, где заправляли двое русских монтажников и около пяти сирийских рабочих.

Быстро познакомившись с монтажниками, переводчики «навели мосты» между русскими и сирийскими рабочими, и дело по разборке и монтажу оборудования пошло веселее.

– А где ваш старший? – спросил у наших монтажников Олег.

– А там! – махнул рукой в сторону закулисья парень по имени Андрей. Времени на подробные пояснения не хватало.

Переводчики поднялись по шатким подмосткам и зашли за кулисы, отдернув пеструю материю, натянутую на проволочную струну.

За сценой наши друзья остановились как вкопанные – на них смотрели двадцать или более полуодетых девиц, артисток балета. Все они, страдая от жары, и потому в весьма экстравагантных одеяниях, картинно восседали на разбросанных в беспорядке частях реквизита. Обладательницы прекрасных молодых и натренированных тел даже не попытались прикрыться, когда к ним вошли два незнакомца, а лишь с любопытством повернулись в их сторону. Налицо была обнаружена привычка к разоблачению и переоблачению, где и когда придется.

Наши друзья потеряли дар речи. Им, давно отвыкшим от женского общества молодым парням, все это показалось каким-то чудом.

– А скажите, пожалуйста, где мы могли бы увидеть старшего? – выдавил-таки после неприлично затянувшейся паузы Олег.

– Ребята, а вы кто? – спросили девчонки.

– Мы переводчики. Нас послали для обеспечения вашего выступления, – ответил друг Олега Женя Кузнецов, красивый чернявый парень с фигурой спортсмена-пловца.

Что тут началось! Ребята вмиг оказались в окружении молоденьких девчонок. Каждой в Сирии нужно было выполнить свой «личный план». Одной – купить золото, другой – камни, третьей… четвертой…

А молодые люди просто потерялись, стыдливо отводя глаза то в одну, то в другую сторону. Столько соблазна одновременно! Это трудно было передать словами.

Вечером наши друзья с подмогой, в общем количестве пяти человек, одевшись по самой последней моде, поспешили к прелестным юным артисткам.

Труппа проживала на окраине Дамаска в университетском городке (Мадина Джамиийя), в высотном здании на самом последнем этаже.

Вечеринка получилась сказочной. Наобещали всем и каждой: и золота, и бриллиантов, и чего душа пожелает! Досидели до рассвета. Уходить не хотелось. Но пришлось.

В течение нескольких дней, которые потребовались для подготовки льда, переводчики опекали своих соотечественниц. Показали им город и все самые модные торговые развалы. Девчонки накупили всякого барахла и пребывали в восторге.

Собственно говоря, и ребята, что называется, оттянулись по полной. Вечеринки продолжались каждый день. На сон оставалось часа два или три, а утром – на службу в часть. Но кто обращал на это внимание – молодость!

Выступление балета на льду на Международной Дамасской ярмарке было феерическим! Зрительские трибуны, сооруженные вокруг искусственного катка, с первого и до последнего дня выступления были забиты до отказа. Здесь можно было увидеть чуть не все руководство страны, всех самых-самых.

Народ валил семьями, с женами и детьми, друзьями и родственниками. Разряженная публика приветствовала и поздравляла друг друга.

Аншлаг продолжался все дни выступления. Учитывая ситуацию и идя навстречу просьбам, балет, вместо запланированной недели, задержался на все десять дней.

Все это время Олег и Евгений с микрофонами в руках руководили осветителями, подавая им команды на включение или выключение тех или иных светопушек.

Ну и конечно, еще и еще раз смотрели балет на льду, где царствовали теперь уже знакомые девчонки, которые выезжали на лед парами и в колоннах, в русских сарафанах и кокошниках, кружась под музыку Чайковского, Глинки и Рахманинова.

Сирийцы замирали от восторга, а затем бурно аплодировали.

Ребята – тоже.

Жаль, что все хорошее быстро кончается!

Балет уехал, и потянулись однообразные, полные тревог и боевых событий дни.

Не более чем через неделю-другую после праздника советской культуры на позиции 91-й бригады 1-й танковой дивизии был совершен жестокий авианалет израильской авиации.

Советские спецы успели разминуться с налетом на какую-то четверть часа, выехав на совещание в соседнюю бригаду.

Как будто бы сам Господь хранил их.

Выскочив из тойоты, молча наблюдали за расправой.

На бригаду внезапно, из-за высот, свалилось звено израильских «фантомов» и утюжило расположение части, один за одним заходя на боевой курс.

Тупая, бессильная злоба навалилась на нашего друга. Хотелось броситься на подмогу. Но что могли сделать четырнадцать безоружных хабиров?!

Хорошо, что в этот момент заработал наш полк ПВО. Фонтанчики разрывов ложились на средних высотах. Полк стремился создать заградительный заслон. Но «фантомы» были внизу. На низких высотах они были фактически неуязвимы.

Все закончилось минут за двадцать.

Советские спецы попрыгали в машину и, развернув ее, заторопились назад в бригаду.

То, что им предстояло увидеть, было страшно. Потери в живой силе составили: убитыми – 21 человек, ранеными -44 человека.

Несмотря на настойчивые требования советских советников отнестись более серьезно к вопросам раннего оповещения, сирийское командование упорно ничего не предпринимало. Войска продолжали нести неоправданные потери в живой силе и боевой технике.

Но что было еще хуже – формировались самолетобоязнь и стойкое неверие в собственные силы. Это нужно было решительно ломать.

Вечером того же дня, запыленные и крайне уставшие от боевой работы (снова пришлось заниматься разборкой завалов, эвакуацией убитых и раненых и т. д.), Олег и его товарищ Иван Руднев попросили арабского водителя остановиться у офицерского клуба на Салхие.

Очень хотелось пить. Иван предложил зайти в Нади Дуббат, выпить холодного пива и вспомнить все то, что произошло за день.

Обстановка клуба располагала к неторопливой беседе. Все пространство его, кроме основного зала, это несколько увитых и уединенных беседок, где можно было укрыться от посторонних глаз и спокойно поговорить. Спать не хотелось совсем.

Наши друзья даже не могли предположить, что в клубе встретят кого-нибудь.

И все же, лишь войдя в помещение через увитую плющом дверь, нашли там с десяток мирно отдыхающих сирийских офицеров в окружении членов своих семей.

Увидев русских хабиров, запыленных и суровых, сирийские офицеры как по команде молча встали.

Информация о последних событиях быстро облетела войска.

Глава 17

Сирия, декабрь 1970 г. В окружении

Трое спецов: майор Соколов, капитан Хорунжий и военный переводчик Олег – прибыли на КП 1-й танковой дивизии на ночное дежурство. Было около семи часов вечера. Дежурство считалось рутинным делом и имело свой, уже давно установленный порядок.

В палатке дозорных находился армейский телефонный аппарат для связи с оперативным дежурным ГВС на Абу-Руммани, стол и три кровати.

Собственно, и всех дел-то было, что слушать ночную тишину и доложить о том, что все тихо, по телефону в офис вечером в 21:00 и на следующий день утром.

Ожидать информации о положении войск от подшефных сирийцев не приходилось: ни одного дежурного сирийского офицера ночью в частях не оставалось. В лучшем случае – старший сержант.

Взаимодействие частей с участием советских хабиров наладить не удавалось. Сирийцы не подпускали советскую сторону к вопросам управления боевыми частями.

Путешествовать ночью по подшефным категорически запрещалось. Можно было запросто угодить в плен или получить пулю в лоб от испугавшегося часового. Вот и приходилось слушать тишину.

Вечер был прекрасным. Со всех сторон – ни звука. Тепло. Пение цикад.

Темнота пала стремительно. На небе зажглись яркие звезды.

Водитель-араб ушел спать в свой джип. Приближалось время вечернего доклада. Спецы зажгли в палатке фонарь «летучая мышь» и стали исследовать все уголки своего временного жилища на наличие ползающей и скачущей нечисти.

– Ну, вроде как все в порядке, – удовлетворенно констатировал результаты осмотра старший наряда майор Соколов. – Задраивайте полы палатки изнутри, а я звоню в офис.

– Алло, первый, это Киляни, – назвал он свой позывной. – У нас все тихо!

– Спокойной ночи, Киляни, докладывайте утром, – благодушно отозвался оперативный дежурный из аппарата ГВС на Абу-Руммани.

– Ну что, поужинаем? – предложил Соколов.

На столе появилась бутылка виски «Белая лошадь», помидоры, огурцы и банка местной говяжьей тушенки, которая чудно открывалась по кругу неведомым дотоле боковым ключом.

– А знаете, какой у меня однажды конфуз получился, – начал рассказывать капитан Хорунжий. – Я в начале командировки на дежурство приволок банку советской свиной тушенки. А ножа не оказалось, так я у нашего водителя попросил. Открыл банку на его глазах, вытер нож и вернул ему. Смотрю, Ахмед отошел метра два от палатки, да как запустит ножом в кусты! Я аж обалдел! А потом понял: на банке же свинья нарисована! Грязное для мусульман животное.

– Варвары! – отозвался майор Соколов, удовлетворенно жуя. – И как только ты с ними управляешься, Олег? Слушай, а как вас в институт отбирают, вы должны быть на них похожи?

– Да нет. На курсе есть и блондины, и рыжие, – ответил переводчик.

– Да тут рыжих хоть отбавляй! – заметил капитан Хорунжий.

– Кстати, а вы обратили внимание на то, что и командир нашей дивизии лива Аш-Ширази тоже рыжий? – спросил Олег. – Так вот, здесь, в Сирии, проживает племя кочевников ширази. Говорят, что они все рыжие и краснолицые.

– Ну, как индейцы! – засмеялся капитан.

После ужина, внимательно глядя под ноги и светя лампой, вышли на улицу по малой нужде.

Стояла блаженная тишина, которую нарушало лишь пение цикад.

– Вот благодать, – сладко потянулся Соколов. – Ну, просто курорт! Ты далеко не ходи никуда, а то наступишь на кого-нибудь, – крикнул он Хорунжему, отошедшему в темноту.

…Проснулись от лязга металла и гула и некоторое время пытались понять – не сон ли это. А гул все нарастал, и вдруг раздалась длинная пулеметная очередь…

Все трое бросились из палатки на улицу. Ночь прошла, и в утренней мгле мимо оазиса, в котором располагался КП дивизии, слева и справа от него ползли танковые колонны с израильскими звездами на боках.

От неожиданности и полной очевидности происходящего у нашего друга похолодело внутри.

Майор Соколов бросился к телефону. Как ни странно, связь с офисом была.

– Алло, первый! – закричал в трубку Соколов. – Я Киляни, слева и справа КП дивизии обходят израильские танковые колонны!

– Какие колонны?! – опешил оперативный дежурный на Абу-Руммани. – Вы там… в своем уме?!

– Израильские колонны бронетехники, – кричал Соколов.

– Немедленно возвращайтесь! – последовал приказ из офиса, и связь оборвалась.

В этот момент раздались первые разрывы снарядов. Палатку накрыло грунтом вперемешку с камнями и посеченными ветками.

Это проснулся наш полк ПВО, стоящий в десяти километрах за шоссе. Он вел прицельную стрельбу из зенитных орудий по израильским танковым колоннам, идущим на столицу.

– Олег, быстро машину! – крикнул Соколов.

В этот момент раздались прицельные пулеметные очереди, засвистели пули.

Пригибаясь к земле, переводчик со всех ног бросился к стоящему в пятидесяти метрах от палатки джипу.

– Ахмед! – окликнул Олег арабского водителя.

Ответа не последовало. Водителя не было внутри машины. Ключ в замке зажигания также отсутствовал.

Переводчик выругался и громко, перемежая русский мат с арабским языком, закричал:

– Вэнак, я Ахмед?![34]

Метрах в пяти от него у арыка произошло некое шевеление.

Наш друг бросился к арыку, не разбирая дороги. Там в зарослях тростника пряталось трое арабов, в том числе и водитель Ахмед.

– Мистер, анди тамания авляд![35] – стоя на коленях, плакал водитель.

– Аатыни мифтах![36] – приказал Олег.

Он буквально вырвал его из дрожащей руки водителя. Обернувшись, увидел, как к машине бегут майор и капитан.

– Кто поведет машину?! – выкрикнул капитан Хорунжий.

– А ты умеешь водить? – спросил его майор.

– У меня нет прав… – начал было оправдываться капитан.

– Какие на хрен права?! – взревел Соколов. – Поехали!

Алексей Хорунжий сел за руль, джип заревел и, скакнув, начал движение.

– Куда? Как будем прорываться? – спросил переводчик.

– Слушать мою команду! Без нее из оазиса не выскакивать! Махнем в промежуток между боевыми и тыловыми подразделениями, – скомандовал майор.

А где боевые, где тыловые подразделения?..

Пылища, вперемешку с дымом и гарью, стояла такая, что не было видно ни зги.

Миновали арык и выскочили на небольшой пригорок. Отсюда в мутной мгле боя была хорошо видна серая полоса шоссе, ведущего в Дамаск. Именно к нему нужно было прорваться нашим специалистам.

Но как? Внизу кипел бой. Огневые средства советского полка ПВО прямой наводкой били по израильской бронетехнике. То там, то здесь вздымались фонтаны огня и дыма. Израильтяне, в свою очередь, огрызались, и в сторону полка летели огненные шары. Над советской частью висели «фантомы», поочередно заходя на боевой курс; снижались и утюжили полк из автоматических пушек три самолета.

Но все же полк дал шороху! Горели несколько израильских танков и бронетранспортеров. Металл пылал, как свеча!

Километрах в пяти прямо по дороге нетронутым пятном виднелась маленькая деревня. Правая израильская танковая колонна уходила далеко в сторону от нее, избегая пересеченной местности.

Олег хорошо знал это место. В деревеньке проживали этнические турки. Там росли гранаты, и именно за ними туда частенько наведывались русские хабиры. Турки всегда гостеприимно встречали гостей и угощали их чудесным кофе по-турецки.

– Нам надо туда! – указал он рукой в сторону деревни.

– Как мы туда попадем? Местность пересеченная, – с сомнением, тяжело соображая, подумал вслух Соколов.

– А куда еще? Только так, минуя войска, можно вырваться из кольца, – возразил переводчик.

В этот момент справа у самого джипа, вздымая фонтанчики песка и пыли, резанула пулеметная очередь.

Стреляли из грузовой машины. Подъехала израильская пехота.

«Будут прочесывать оазис», – пронеслось в голове у нашего друга.

– Жми, Лёха! – закричал Соколов. – Жми что есть духу!

Джип выскочил из-под естественного прикрытия зарослей на открытую пересеченную местность и, не разбирая дороги, рванулся в сторону турецкой деревни.

По машине стреляли. Вдребезги разлетелось боковое зеркало. Потом – заднее стекло, к счастью, никого не поранив.

Было ощущение, что джип с советскими хабирами соревнуется с танками противника – кто быстрее доберется до воображаемой цели. Настолько нелепой была гонка на параллельном курсе!

Странно, но страха не было и в этот момент. Нашему переводчику было отчаянно жаль их водителя Ахмеда, у которого где-то в Дамаске семья и восемь детей. Обстрелявшая их пехота, несомненно, прочешет КП дивизии и найдет всех скрывшихся там арабов. И тогда Ахмеду – крышка.

Джип петлял по буеракам и кромкам довольно глубоких оврагов. Все трое друзей превратились в сжатый комок, объединенный единым порывом вперед. Только бы доехать до турецкого поселения, а оттуда до шоссе не более километра-полутора!

Несколько раз машина едва не перевернулась от сумасшедшей гонки по камням и неровностям.

Вдруг яркая вспышка ослепила всех – и джип подбросило в воздух.

… И наступила тишина.

Олег очнулся лежа на спине, в неудобном положении. В руках у него была брезентовая верхняя часть двери их военного джипа. Отбросив дверцу, зашевелил руками и ногами. Стал подниматься на ноги, но голова закружилась, и он сел, оглядываясь по сторонам. Гудела голова, в глазах летали разноцветные искры.

Джип лежал на боку без задних колес. Брезентовую крышу машины сорвало полностью. Кругом были разбросаны части авто и битые стекла.

Боковым зрением он скорее ощутил, чем увидел в облаке дыма и пыли, как кто-то зашевелился. Это был капитан Хорунжий.

– Олежа, ты как? – крикнул капитан, приближаясь.

– Неслабо покатались! – криво усмехнулся наш друг, продолжая сидеть. – А где майор?

Единственным желанием было только, чтобы его не трясли.

Приблизился капитан. Что-то выкрикивая в запале, он энергично жестикулировал руками, не замечая, что ранен.

Олег, не слушая капитана, внимательно разглядывал его правое плечо. Из дыры армейской униформы Хорунжего виднелась голубоватая кость сломанной ключицы!

В этот момент к ним подскочил майор Соколов:

– Ну, как вы, живы, ранены?

– Я вроде ничего, – ответил Олег. – А вот у Алексея плечо…

Хорунжий начал тяжело оседать на землю. Боль, нестерпимая боль сменила состояние аффекта. И он протяжно застонал.

– Нужно его перевязать, – отреагировал майор.

– Но чем? – отозвался переводчик.

Они бросились к раненому и стали колдовать над его плечом. Ремнем привязали руку к туловищу. Хорунжий то стонал, то замолкал, теряя сознание.

Наш друг и сам чувствовал себя отвратительно. Его мутило, лишь только он выпрямлялся в полный рост. Но он держался, видя, что и майору ненамного лучше.

Так, таща раненого, теряя последние силы, добрались до шоссе.

Бой удалился далеко вправо.

«Как же нам удалось вырваться? – подумал Олег. – Впрочем, еще до Дамаска доехать надо».

По пустынному шоссе в сторону столицы на огромной скорости неслись редкие машины.

Оставив майора с капитаном у насыпи, переводчик выбрался на асфальт «голосовать».

Грязный и оборванный, он являл живописную картину. Но главное было не нарваться на евреев. Тогда – хана.

Он решил для себя, что, если его застукают, побежит в другую сторону от шоссе, уводя погоню от своих друзей.

Издали он увидел армейский тягач, руливший на предельной скорости. За ним из стороны в сторону, собирая все и вся с дороги, моталась пушка на металлическом прицепе с колесом.

Техника советского образца, понял наш друг и, решительно встав во весь рост, вышел на дорогу…

Глава 18

Сирия-Москва, 1971 г

Олег уже двое суток валялся в Красном доме. Это называлось постельным режимом.

В положении лежа все было как будто ничего. Но лишь стоило встать и немного походить, как тошнота возвращалась.

Ребята уезжали на работу, и он оставался совсем один.

Мархаба старалась его не беспокоить. Ей все объяснили переводчики и арабские врачи из военного госпиталя, приезжавшие на второй день. Они взяли анализы: кровь из пальца и вены, долго глядели зрачки.

Но, в общем, заявили, что жить наш друг будет, нужно только отлежаться.

Времени полежать, подумать образовалось сколько угодно – обещали не тревожить неделю.

Он мысленно вновь и вновь проживал каждую минуту того дня.

Как же им удалось доехать до Дамаска в тесной кабине грузовика вчетвером, тем более с раненым Алексеем, который по большей части находился без сознания? Самому Богу известно!

Добравшись до арабского военного госпиталя, в последнем рывке, вдвоем с Александром Соколовым, без сил, без конца останавливаясь и переводя дыхание, они дотащили капитана до операционной.

Странно, но медбратьев в военном госпитале оказалось совсем мало. В основном женский медперсонал.

Ничего объяснять врачам не потребовалось – все было слишком очевидно.

Оставив Хорунжего в госпитале, друзья вышли на улицу и, присев на каменной части госпитального забора, отдыхали, вдыхая воздух покоя.

– Ну, что теперь будем делать, Александр Николаевич? – спросил Олег майора Соколова.

– Ловим такси и в офис за «пряниками», – угрюмо, усталым голосом отозвался майор.

– Думаете, за «пряниками»?

– Конечно, сейчас скажут, что все мы проспали.

– Ну да, надо было сачком евреев ловить!

– Пошли, Олег. Ты как, сможешь подняться?

– Смогу. Тошнит только.

– И меня крутит. Это контузия. Башку ломит, да еще оглох на левое ухо.

Соколов оказался прав. Их ждали.

Не удостоив переводчика и минутой внимания, ГВС Магометов продержал майора на ковре минут сорок. К нему были вызваны особист, офицер связи и какие-то люди, которых Олег раньше не видел.

Все это время наш друг провел в туалете в обнимку с унитазом. С каждым новым приступом тошноты он словно отходил от случившегося, но здоровье не улучшалось, а ухудшалось.

«Бедняга майор, – думал он. – Могли бы допросить и после – ведь наступление евреев остановлено».

В который уже раз во время кризиса на Ближнем Востоке в дело вступала большая политика – и успешное продвижение израильских войск было остановлено чьей-то неведомой волей.

Наконец, экзекуция была окончена. Наши друзья оказались в кабинете у хохлятского медика, который нес чепуху о возможных неблагоприятных последствиях контузии и совал попеременно под нос каждому из друзей вату с нашатырем. На большее он был неспособен.

Затем их развезли по домам на офисной машине после их дружного отказа от услуг медиков арабского госпиталя.

– Мархаба![37] – сунулась в комнату нашего друга арабская горничная.

– Мархабтейн[38].

– Вам не следует ходить без майки. У нас в Сирии всегда нужно надевать майку, иначе можно сильно заболеть, – проявила заботу горничная.

– Думаю, что хуже уже не будет, – пошутил Олег и, чтобы не мешать ей с уборкой помещения, вышел на балкон, натянув на голый торс армейский свитер.

Последнюю неделю в Дамаске заметно похолодало. Но днем температура воздуха все равно была еще около 17–18 градусов тепла.

«А в Москве уже мороз, декабрь все-таки», – с нежной грустью думал Олег.

Спустя несколько дней, немного окрепнув, с переменным успехом прогулялся по району – не давали покоя слабость и время от времени подступающая тошнота.

Однако через неделю твердо решил ехать на службу. Очень хотелось увидеть своими глазами то, что произошло в дивизии после израильского наступления.

Ему уже было известно, что Хорунжего отправили в СССР на стационарное лечение. А Соколов пока, как и он сам, отлеживался дома.

За ним заехали утром. Олег прогуливался у входа в Красный дом в ожидании хабирской тойоты, одетый в сирийский камуфляж и армейские ботинки.

Мимо него нескончаемым потоком шли в местную школу сирийские дети, поедая на ходу безразмерные сэндвичи.

В микробасе уже сидели почти все спецы дивизии. Его встретили дружески. Похлопывая по плечу, интересовались здоровьем, подбадривали.

Автобус тронулся, и наш друг приготовился к долгому пути в соединение, отметив про себя отсутствие Хорунжего и Соколова.

Проехали минут двадцать, автобус выскочил из города, и вдруг Олегу стало худо. Некоторое время он еще силился бороться, но вскоре стало понятно, что крепкой воли недостаточно. А потом погас свет…

Он очнулся на улице. Спецы вытащили его из автобуса и положили на песчаный склон, расстегнув ворот рубахи. Поднималось солнце, и уже было довольно тепло. Но Олега колотил озноб.

– Эх, рано он вышел из дому. Надо было еще полежать, – сказал один из спецов.

– Я всю жизнь прожил в горах, в условиях перепада давления. Даже иногда кровь носом шла, но и тогда не терял сознания, – сказал другой.

– Чего ты сравниваешь? Это же контузия! – ответил ему первый.

Придя в сознание, переводчик попытался встать. Но это ему не удалось, и он лишь сел на грунт.

– Как ты себя чувствуешь? – с тревогой спрашивали сослуживцы.

– Нормально, только холодно и слабость.

– Тебе нужно возвращаться домой в постель, – сказал старший группы советских специалистов подполковник Прохорович. – Врача мы к тебе пришлем.

Прохорович не отпустил его одного, назначив провожатым подполковника Сафронова. Они поймали попутку и вернулись в Дамаск.

Анализы и тесты, проведенные в сирийском военном госпитале, показали норму. Хоть сейчас в космос! А здоровья не было.

Парня будто подменили. Преследовали головокружение и тошнота. Есть не хотелось. Он лежал совсем один в своей комнате.

Однажды он услыхал звуки веселой вечеринки, устроенной переводчиками в дальней комнате дома, поднялся с кровати и пошел к друзьям. Открыл дверь и… повисло молчание. Потом кто-то спросил:

– Олежа, ты тоже к нам?

«Боятся, – понял наш друг, – а вдруг у меня что-то заразное?»

– Да нет. Шел в туалет. Зашел поздороваться, – повернулся и побрел к себе.

За спиной его снова провожало молчание.

Так прошло еще несколько одиноких дней. И тут к нему из Дирии приехал его институтский друг Миша Абрамов.

Они тепло обнялись, глаза друга светились радостью. Олег спросил:

– Миш, а ты не боишься? А если у меня что-нибудь заразное?

– Зараза к заразе не пристает, – ответил друг. – Ты лучше скажи, какие тебе нужны лекарства? Я схожу в аптеку.

– А у меня денег сейчас нет…

– А я у тебя денег прошу? – отрезал Мишка.

Состояние оставалось стабильно неважным. Врачи ничего не находили: все анализы, которые только могли взять в местных условиях, показывали норму.

Выходило, что надо лететь в Москву к советским докторам.

Денег не было, но как приехать из-за границы без подарков? И тут он вспомнил, что у него в шкафу стоит еще привезенная из СССР бутылка водки «Столичная».

Взяв ее с собой, отправился на рынок Хамидийя, где в первой же попавшейся лавке обменял водку на золотое кольцо с резьбой – для мамы, надев его на свой безымянный палец.

Главное было сделано. Остальное уже более или менее решалось. Впереди была дорога в Москву.

…Самолет, коснувшись полосы, весело покатил по аэродрому.

«Ну, вот и все. Дома», – подумалось легко, как будто свалился камень с сердца.

Олег начал искать по карманам заначенную для возвращения в СССР трешку и, найдя ее, решил, что поедет прямо в институт.

К самолету подали трап, и народ, максимально утепляясь на ходу, потянулся к выходу.

В Шереметьево-1 стоял трескучий мороз. Березы, с ослепительно белыми стволами, застыли на колючем ветру.

Автобуса у лайнера не оказалось. До здания аэропорта нужно было идти пешком вместе со своим скарбом, преодолевая сотню-другую метров по бетонному полю.

Наш друг шагал в толпе пассажиров одетый в рыжую сайгачью куртку, не по сезону, и темно-красных башмаках. С одышкой, едва живой от резкого перепада температур, добрался до паспортного контроля. И, уже проходя его, потерял сознание.

Очнулся в карете скорой помощи. Попытался встать, но его удержали в лежачем положении.

– Куда вы меня везете? – спросил он медсестру.

– В стационар, на Соколиную гору. Как вы себя чувствуете?

– Замечательно.

Его поместили в бокс № 45, отворив входную дверь прямо с улицы.

Войдя в помещение в верхней одежде с дорожным чемоданчиком, наш друг огляделся. Бокс представлял собой стеклянный аквариум, стенки которого были наполовину закрашены масляной краской. Не закрашенной оставалась лишь стенка коридора. Посередине бокса стояла больничного типа пружинная кровать. А рядом с ней – унитаз.

«Классная обстановочка! – уныло подумал Олег. – С корабля на бал. Да тут и на толчок без контроля не сядешь! Кого же здесь держат? Ну да, ведь я же вернулся из-за границы и, значит, мог привезти с собой какую-то незнакомую заразу! Все понятно. Значит, я на карантине!»

…Был поздний вечер. Он прилег на кровать. Тихо, ни звука.

Через не замазанную часть широкой деревянной двери-фрамуги был виден уличный фонарь. На тихо льющийся от него желтый свет густыми хлопьями обильно падал предновогодний снег.

Из какого-то далекого репродуктора доносились слова песни в исполнении популярной в те годы певицы Майи Кристалинской:

«На Садовом кольце никаких нет садов,

Только вечером, вечером, вечером,

Как большие цветы, фонари у домов

Расцветают для каждого встречного…»

«Теперь все будет хорошо. Я дома», – так тихо, спокойно стало на сердце, и он закрыл глаза.

Хотя до дома было еще далеко…

Глава 19

Госпиталь им. Н. Н. Бурденко, Москва, февраль-март 1971 г

Через пару дней внешняя стенка бокса на Соколиной горе вновь распахнулась перед нашим знакомым. У него не нашли ничего опасного для окружающих.

Но перемещаться по занесенной снегом Москве ему было крайне сложно – появилась гнетущая одышка.

До Военного института на Волочаевской добирался на метро и трамвае. Двигался медленно, как во сне.

На КПП института его долго не держали. Лишь взглянув на него и документы, дежурный офицер приказал пропустить на территорию вуза. Олега уже ждали.

Он направился в главный корпус, где размещалось командование института.

На территории с ним поравнялся строй слушателей, которых переводили из корпуса в корпус на занятия.

Его с удивлением разглядывали одетые в униформу пацаны:

– Элементы сладкой жизни, – какой-то резвый юнец подражал не популярному на восточном факультете замполиту, полковнику Мякишеву.

«Да ведь это же мой курс!» – догадался наш друг.

Такой «сладкой жизни», как у себя, он никому не желал.

Это те, кто не поехал в командировку за рубеж, а продолжил обучение в институте. Здесь оставалось несколько языковых групп: арабского, персидского и китайского языков.

Приглядевшись получше, он узнал многих, с кем не так уж давно расстался. Но попадались и незнакомцы. Некоторые с орденскими планками на гимнастерках.

И он понял – это вновь сколоченный курс. Он состоит из тех, кто никуда не выезжал, и тех, кто вернулся из загранкомандировки для продолжения подготовки в вузе.

Сколько же всего случилось за полгода!

Его тоже узнали, окликнули по имени. Строй, ведомый незнакомым сержантом, замедлил ход. Посыпались серьезные вопросы и шутливые предложения махнуть кирзу на заграничные красные ботинки и т. д.

Это ведь были мальчишки – молодые, веселые, остроумные!

Олега принял лично начальник Военного института, Герой Советского Союза, генерал-полковник Андреев – любимый всеми мальчишками командир. Дед – так любовно называли они своего, уже немолодого, командира.

Андреев – легендарная личность, всеми уважаемый человек, овеянный славой побед, отвечал своим пацанам взаимностью. Они напоминали ему его боевую молодость.

Дед никогда не уезжал домой без контрольного обхода. Лично, в сопровождении дежурного офицера, проходил по всем объектам института, следил за ходом самоподготовки.

Наблюдая за тем, как новобранцы сосисками висят на турниках спортгородка, он запросто мог снять китель и подойти к турнику. Показывая личный пример всем, подтянуться так раз семь-восемь.

А ведь ему уже тогда было далеко за 60!

Генерал-полковник начал было расспрашивать нашего знакомого, «кланялся ли он снарядам», как да что там в Сирии. Но, увидев, что военный переводчик едва стоит на ногах, подошел к нему вплотную и, внимательно глядя в глаза, участливо спросил:

– Плохо тебе?

Услышав утвердительный ответ, резко повернулся к начмеду:

– В госпиталь!

На этот раз Олег оказался в Военном госпитале им. Бурденко. В палате кроме него было еще трое. Условия – царские!

Коридоры госпиталя устланы красными ковровыми дорожками. Столовая, в которой кормили очень неплохо, находилась прямо на этаже их отделения.

Конечно, нашему другу вспоминался Дамасский военный госпиталь, куда он дважды был вынужден заехать не по своей воле. Условия содержания в нем, а также уровень чистоты и гигиены, конечно, не могли даже близко сравниться с условиями в госпитале им. Бурденко.

Однако одно дело – содержание, а другое дело – результаты лечения…

Тогда в московском госпитале на лечении находилось большое число советских военных спецов, успевших побывать в самых разных точках.

Здесь были вернувшиеся из Египта, Мозамбика, Анголы и т. д. География зарубежных военно-экономических отношений СССР была весьма обширной.

Особенно много военных хабиров, латавших свое пошатнувшееся здоровье в госпитале, вернулось из ОАР (Объединенная Арабская Республика; в то время так называли Египет).

Запомнился один бравый старшина, очень общительный и говорливый украинец. С легким ранением вернувшись из Египта, он шел на поправку.

Вокруг него собралась компания из шести-семи выздоравливающих молодых людей, не дававших покоя медсестрам.

Компания слонялась с медпоста на пост и травила немыслимые байки младшему медперсоналу женского пола. Душой этой компании был, конечно, сам старшина, из-под больничного костюма которого виднелась флотская тельняшка.

Болтун он был отчаянный. Все он, конечно, знал, везде побывал. Истории «а-ля старшина» сыпались из него как из рога изобилия.

Однажды, совсем заболтавшись, он начал травить о том, как посетил египетский дом терпимости. Он сладко закатил глаза и приготовился было сочинять дальше, а остальные, от ничегонеделанья, слушать, как вдруг раздался вопрос:

– А что такое дом терпимости? – хлопала ресничками молоденькая медсестра, вчерашняя школьница, которая отлучилась на время, чтобы разнести по палатам таблетки и градусники, и неслышно вернулась на пост.

Все покатились со смеху и уставились на старшину.

Он натужно соображал:

– Ну, видишь ли, это… как Дом офицеров!

Все, кроме ничего не понявшей медсестры, умирали от хохота.

– А что же там терпят? – хотела узнать невинная душа.

Старшина покраснел, окончательно растерявшись, а компания заржала так, что из ординаторской показались врачи и потребовали тишины.

Нашему другу также было смешно, хотя и не до смеха – здоровье все более ухудшалось. Врачи неторопливо брали анализы, пальпировали живот, выслушивали сердце, но…

шло время, а диагноза, а соответственно, и нужного лечения так и не было.

Наконец, он перестал спать и есть. Ему казалось, что если только он уснет, то уже не проснется. А от еды его мутило.

Врачи выписывали ему сильные транквилизаторы, но они не действовали на натянутые, будто струны, нервы. И он молча лежал на своей постели, разглядывая потолок в очередную ночь.

Но так продолжаться далее уже было невозможно. Он настолько ослаб, что с одного раза, без передышки, уже не мог пройти по больничному коридору от начала до конца.

И наш переводчик решился…

Однажды, поздним вечером, когда все отделение погрузилось в тишину, он направился на пост к уже знакомой медсестре. В тот день она дежурила в ночь.

– Люда, у тебя есть спирт?

– Есть, но тебе ведь нельзя! – испугалась девчонка.

– Налей грамм сто – сто пятьдесят, – почти приказал ей. – Я никому не скажу.

В его голосе было что-то такое, что медсестра подчинилась: она молча взяла граненый стакан и налила до половины:

– Спирт чистый…

– Спасибо, – на ватных ногах, едва удерживая стакан в руке, он добрел до палаты.

Все спали.

Налив немного воды из-под крана, не делая паузы, решительно выпил.

Гортань обожгло. Перехватило дыхание. Сразу лег на кровать, решил – будь что будет!

…И его сознание отключилось.

Олег очнулся в знакомой палате. У кровати сидели начальник отделения и лечащий врач – женщина, которая держала руку на его пульсе. Поодаль стояла медсестра с готовым шприцем.

– Как вы себя чувствуете? – послышался откуда-то издалека голос начальника отделения полковника Марченко.

– Нормально, – ответил наш друг, еле шевеля губами.

– Подготовьте его для перевода в четвертое отделение, – сказал полковник лечащему врачу и дал указание медсестре:

– Сделайте ему укол магнезии.

Как оказалось, наш знакомый проспал почти двое суток.

4-е отделение специализировалось на желудочно-кишечных заболеваниях.

Здесь лежали в основном язвенники, которые заработали свои дырки из-за чрезмерного употребления зеленого змия.

Отделение тыльной своей частью выходило на Госпитальный вал. Частенько «хворые» выбрасывали корзинку на привязи через окно на улицу, куда сочувствующие друзья и знакомые вместе с едой ухитрялись приладить и вожделенную бутылку.

Нашего друга поместили в палату на двоих. Здесь уже находился на стационарном лечении пожилой, но еще довольно крепкий мужчина.

Они познакомились. Соседа звали Роман Андреевич.

Каждый день он, пробудившись ото сна, совершал утренний туалет и всякий раз убирал кровать. Затем, собравшись, как на работу, присаживался за стол и прочитывал всю свежую прессу. А после уходил на процедуры.

Возвращаясь назад, он никогда не позволял себе лечь одетым на неразобранную постель.

В общении держался просто, но с достоинством. Долгими вечерами они беседовали о Ближнем Востоке, о том, что там происходит. Роман Андреевич внимательно слушал своего собеседника, проявляя живой интерес к теме.

Нашему другу особенно запомнился вечер перед днем выписки из госпиталя Романа Андреевича.

Накануне вышел известный указ Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева о борьбе с пьянством. Сосед, как обычно, внимательно прочитал газету «Правда» и… предложил отметить его «выход на свободу» коньяком, совершенно спокойно достав бутылку из своей тумбочки.

– А как же борьба с пьянством? – удивился наш друг.

Роман Андреевич лишь улыбнулся в ответ, продолжая готовить нехитрую закуску на прикроватном столике:

– Это не про нас, Олег. Давай, присаживайся!

Следующим утром наш переводчик сдавал очередную порцию анализов. Его задержали в лаборатории, а когда он вернулся, кровать Романа Андреевича застилала новым бельем знакомая пожилая санитарка.

На столе лежала предназначенная для Олега записка. В ней содержалось краткое пожелание здоровья «сокамернику» и домашний телефон Романа Андреевича.

Переводчик присел на свою кровать, машинально наблюдая за работой женщины.

Между тем она, убираясь, все что-то причитала.

Наконец, до сознания нашего друга дошло, что «Роман Андреевич такой большой человек, а такой вежливый и внимательный» и что он, уходя, даже сделал ей презент и т. д.

– А кто он, Роман Андреевич?

– Как кто?! Руденко! Генеральный прокурор СССР!

Вот это да!

Олег рассеянно посмотрел на оставленную Романом Андреевичем записку.

И понял, что никогда не позвонит по этому телефону.

Глава 20

Госпиталь КГБ. Киев, весна 1971 г

В переписке с родителями наступила долгая пауза. Еще вчера ему казалось, что вот пройдет какое-то время и он выздоровеет. А тогда и напишет им, не особо вдаваясь в подробности. Но история затянулась. Более того, ей пока не было видно и конца. Пришлось написать родителям в Киев, сообщить, где находится и почему.

Вскоре к нему в госпиталь Бурденко приехал отец. Посмотрев, в каком состоянии сын, и поговорив с лечащим врачом, принял решение – ехать в киевский госпиталь КГБ (отец прежде служил в органах).

…Киев встретил слякотью и плюсовой погодой. Здесь, как и в Москве, в ту зиму было очень много снега. А сейчас он активно таял.

В госпитале, в самом центре старого Киева, отец и сын попали на прием к начальнику отделения. Маленькая, решительная женщина, Любовь Викторовна, долго не церемонилась: положила больного на кушетку и предложила надуть живот. А когда все ее указания были исполнены, ударила сухоньким кулачком прямо по животу.

От этого удара у Олега из глаз полетели искры.

– Где болит?! – громко потребовала она.

– Справа.

– Все ясно, – врач обернулась к отцу. – Вся проблема в печени.

Любовь Викторовна распорядилась немедленно прозондировать больного, но за мучительной процедурой следила лично.

Его уложили на кушетку, на правый бок, с зондом во рту.

В таком состоянии он безрезультатно пролежал около часа – желчный пузырь спазмировал и не хотел открываться.

Тогда за дело взялась сама начальник отделения. Со шприцем в руке она колола больного попеременно то в левую, то в правую ягодицы.

И вот желчь пошла… черная, плохая.

Любовь Викторовна распорядилась сделать посев желчи, чтобы установить заболевание. А пока уложила нашего друга к себе в стационар.

Через неделю Олега и его лечащего врача, а также отца пригласили к начальнику отделения. Любовь Викторовна была сосредоточена. По всему было видно, что их ожидает серьезный разговор. Она сказала, обращаясь к пациенту:

– Чем ты болен – теперь ни одна разведка не установит. Ты переходил свой диагноз на ногах. И как жив еще с такой заразой – непонятно.

И далее, уже обратившись к отцу больного, добавила:

– Ему нужно колоть большие дозы антибиотика «мономицин» по схеме дважды в день. Жив будет, но может оглохнуть. Думайте!

Все посмотрели на Олега.

– Я оглохну совсем или есть шанс?..

– Пятьдесят на пятьдесят. Хотя… ты молодой. Должен справиться, – сухо, но доходчиво объяснила Любовь Викторовна. Она не любила сантиментов.

– Я согласен.

В госпитале Олег провел в общей сложности около месяца. Его через день зондировали, откачивая застоявшуюся желчь, и дважды в день кололи антибиотик: в полдень и в полночь, как было предписано.

Лечащим врачом был мужчина лет сорока, Цвигун Владимир Николаевич, кандидат медицинских наук. Человек он был страстный: любил женщин, выпить и погулять. На работу частенько приходил в сиреневых солнечных очках, прикрывая свежий, сочный синяк.

Но специалист он был, как говорят, от Бога. Если ставил диагноз, то абсолютно точно.

… Дела у нашего друга пошли на поправку. Он начал есть, сон тоже восстановился. Но осложнение уже готовило свой удар. Любовь Викторовна была права: не прошло и трех недель, как он совсем оглох на правое ухо и едва слышал левым. Голова гудела. На первых порах Олег испытывал трудности с ориентацией в пространстве. Затем несколько освоился со своим новым состоянием.

Тем не менее приближался и день выписки.

На последнем обходе между нашим переводчиком и его лечащим врачом состоялся следующий разговор:

– Как думаешь жить дальше? – поинтересовался Цвигун.

– Ну, как… соблюдать диету, не пить спиртного.

– Ну и дурак!

– ?!

– Все есть и пить! И к девкам ходить! А то станешь инвалидом или вообще оттопыришься! Ничего, заболит – полежи, отдохни. Потом опять съешь чего-нибудь вкусненького. Тебе ведь всего двадцать лет! А печень тренировать надо! И даже «принимать» иногда. Но – только водку. Категорически нельзя пиво!

Наш друг впоследствии не раз с благодарностью вспоминал своего лечащего врача. Он и сейчас помнил их разговор слово в слово.

Теперь, после хождений по больницам, предстояла встреча с матерью. Объяснения были тяжелыми – ведь из госпиталя он вернулся практически глухим. О том, чтобы демобилизоваться из армии по болезни и уйти из института, мама ничего слышать не хотела. На вопрос сына о том, как же он будет учиться дальше, если совсем глух, мама попросту разревелась.

На вокзале в Москву его провожал отец. Они почти ни о чем не говорили – Олег все равно бы ничего не услышал.

Когда всех провожавших попросили покинуть вагон, они молча обнялись.

Глава 21

Военный институт, весна 1971 г

– Как же ты учиться-то будешь? – писал на бумаге стройным командирским почерком его новый начальник курса, подполковник Степанов Валентин Сергеевич.

Олег стоял в кабинете начальника курса, молодого щеголеватого офицера, и молча глядел на лист бумаги. Если бы он сам мог ответить себе на этот вопрос!

«Закрой дверь», – прочитал он на листке.

Ключ торчал изнутри, Олег подошел к двери и запер ее. Подполковник в это время что-то быстро писал на листке бумаги. Затем развернул листок к Олегу, а сам отошел от стола к сейфу.

Олег прочитал: «Ходи на занятия и никому ничего не говори. Делай вид, что ты все слышишь. Преподавателям я скажу – они тебя спрашивать не станут. У тебя на все про все месяца 1,5–2 до лета. Затем командировка в Азию. Вернется слух – хорошо. Ну, а если нет – то, что же… А пока давай выпьем! Или тебе нельзя?»

Начальник курса достал из сейфа бутылку коньяка, две рюмки и блюдце с конфетами. Вопросительно посмотрел на своего подчиненного.

– Можно немного, – кивнул головой Олег.

Подполковник удовлетворенно взялся за бутылку – они выпили, закусили конфетами. Затем все поехало обратно в сейф.

– Ну, будь! – сказал Степанов, и они пожали друг другу руки.

Всех иногородних (не москвичей), обучавшихся в институте, перевели жить в «Хилтон». На сленге слушателей ВИИЯ так называлось общежитие за территорией института для тех, кто отслужил два года срочной службы и ушел с казарменного положения.

В комнатах было по два-три человека. Это была уже вполне самостоятельная жизнь со свободным выходом в город. Отравляла все и вся только глухота.

Наш друг совсем ничего не слышал, но изо всех сил играл свою роль. Он заметил, что ребята что-то заподозрили и иногда косо поглядывали на него.

«Наверное, думают, что я сбрендил», – предполагал Олег.

В комнате он жил со своими коллегами: Володей Андреевым и Васей Додатко. Обоим он все объяснил письменно. Те аж присвистнули, но обещали хранить тайну.

Андреев и сам еле ходил на своих ногах. Он недавно вернулся из Египта, где около года просидел в цементном бункере, на боевом дежурстве. К нему там прицепилась хвороба – артроз коленных суставов. И он, как и наш знакомый, был вынужден вернуться в Союз до окончания срока командировки.

Вставая утром, он шумно ступал на негнущихся ногах, продвигаясь к умывальнику, и цеплялся за все, что попадалось на его пути. За что тут же получил прозвище Кабан.

Конечно, к этому прозвищу, которое немедленно и бесповоротно прилипло к Володе, имел непосредственное отношение Олег, пытавшийся как мог развеселить и поддержать друга.

Начальник курса подполковник Степанов свое обещание сдержал – Олега не поднимали на занятиях. Преподаватели его как будто бы не замечали. Он заходил вместе со всеми в класс, садился и молчал, а затем, также с ребятами своей группы, шел курить в туалет на перерыве. Делать было нечего, и он подробно разглядывал кафельные стены туалета, словно бы пытался запомнить их на всю жизнь.

Трудно сказать, сколько дней это продолжалось, а может, недель. Но однажды, уже совсем теплым, солнечным весенним днем, Олег, по обыкновению, разглядывал кафель в предбаннике туалета. И вдруг…

– Галка, галка, галка на палке, – отчаянно травил что-то не слишком приличное его дружок по языковой группе Чика (Андрей Васильков), и все, кто был рядом, весело рассмеялись. Засмеялся и Олег.

И вдруг он осознал и даже испугался этой мысли – ведь он все услыхал! Господи, да неужели?!

Ну, конечно же. Стоял гомон переменки. Кто-то отчаянно чихнул. Олег даже вздрогнул от неожиданности.

Пулей он вылетел из туалета и помчался к Степанову. Без стука, буквально ворвавшись в кабинет к начальнику, выкрикнул удивленному подполковнику:

– Я все слышу! Слух вернулся!

– Закрой дверь, – спокойно отреагировал на новость Валентин Сергеевич и полез в сейф…

Когда Олег вернулся к активной жизни и стал интересоваться окружающим, то обнаружил множество изменений. Ушли некоторые преподаватели, особенно языковые. А на их место пришли новые. Майор Яшин, их бывший начальник курса, ушел на повышение куда-то в Генштаб.

Сменился и начальник факультета. Из войск пришел генерал-майор, бывший командир танковой дивизии Баско Константин Фёдорович.

Это был грузный, большой человек, напускавший на себя грозный армейский вид. Когда он командовал на плацу и шел навстречу начальнику с поднятой под козырек рукой, то был похож на большого нахохленного воробья, важно наступавшего на корку хлеба.

Константин Фёдорович на поверку оказался сердечным, добрым и очень глубоким человеком. Командиром старой закалки, умевшим и потребовать, и по-отечески проявить заботу о подчиненных.

У него рано умерла жена, а его горячо любимая дочь Любаша, сорванец и гулена, преподавала языкознание тут же в институте.

Отец как мог оберегал ее. Но оторва Любаша частенько не ночевала дома.

Грозный, как туча, Константин Фёдорович, зная, что она должна явиться на занятия, ждал ее на КПП, не находя себе места. В этот момент ему лучше было не попадаться на глаза. Он мог придраться к кому угодно и к чему угодно. А миновать его было невозможно – ведь вход в институт был только через единственную проходную.

Но вот появлялась Любаша, и любящий отец, забыв о своем гневе, заискивая, семенил рядом с ней, заглядывая ей в глаза.

Начальник факультета очень быстро завоевал уважение и любовь своих пацанов, которых и сам искренне любил. Он был настоящим воспитателем. Понимал и тонко чувствовал армейскую среду. Враз уяснил, как кого зовут и «кличут», тонко и умело пользовался своими познаниями.

Кроме того, что Баско был отчаянным матерщинником, у него еще был и милый дефект речи. Он шепелявил. И генерал-майор моментально стал популярным, получив среди своих воспитанников любовное прозвище – Костя.

Его цитировали на каждом углу, подражая его смешному дефекту. Но и сам Костя давал повод для народного фольклора. Его речь была пересыпана шутками-прибаутками типа: «Фанера над Парижем», «Все те же и пеший х… медвежий» и проч.

– Ну, сто, Колес? – отчитывал Баско одного из самых популярных и отчаянных хулиганов курса Серёжу Колесова. – Учиться надо, а не дупля гонять!

Однажды на комсомольском собрании, где присутствовал генерал, Чика, у которого шило в одном месте не тупилось ни при каких обстоятельствах и которому было смертельно скучно на «одобрямсе», предложил своему корешу, Олегу, воздержаться от голосования за очередного кандидата в партию:

– А давай, Олежа, пошлем все на хрен и воздержимся! С понтом!

– А давай! – согласился наш друг, которого и самого уже тошнило от монотонного течения спектакля с представлениями.

– Кто за, кто против, кто воздержался? – раздался голос ведущего собрание.

…Неожиданно для всех в многолюдной аудитории поднялись две одиноких руки.

После собрания обоих парней вызвали к Косте. Баско сидел боком в своем длинном, узком кабинете. Олег и Чика молча вошли и стояли у двери.

– Послусай! – начал генерал, обращаясь к Олегу. – Ну, он артист, – и Баско указал на Чику, имея в виду, что матерью «бунтовщика» была известная в то время артистка Зоя Василькова. – Ну, а ты-то сто?

И вдруг генерал схватил со стола хрустальную пепельницу и с силой метнул ее прямо в проказников – те еле успели пригнуться. Пепельница вдребезги разлетелась над их головами, ударившись о дверь кабинета.

– Пошли вон, дураки! – закричал на них Константин Фёдорович.

Друзей словно корова языком слизнула.

Вот такое воспитание! И очень доходчиво.

Когда Олег уже учился на последнем курсе, Константин Фёдорович преподал ему и всем своим подчиненным последний незабываемый урок порядочности и офицерской чести.

Накануне госэкзаменов в институте появились так называемые «покупщики». Это были представители спецслужб, которые прибыли для того, чтобы отобрать самых достойных. Их предложения были лестными, практически решали всю дальнейшую судьбу выпускника. Среди друзей наметилась некая конкуренция.

В этот момент к начальнику факультета генералу Баско пришел один из выпускников, назовем его Петров. Он донес генералу, что сослуживцы читают запрещенный тогда самиздат, роман Пастернака «Доктор Живаго». Среди фамилий, которые он назвал генералу, была и фамилия Олега.

Выслушав Петрова, Константин Фёдорович спросил его, говорил ли он об этом кому-нибудь еще. Нет, не успел. Баско был удовлетворен ответом и приказал доносчику молчать, похвалив за «радение и политическую зрелость».

Перед последним госэкзаменом генерал приказал собрать и построить выпускной курс.

– Лейтенант Петров, три шага вперед! – скомандовал Баско.

Когда доносчик вышел и стал перед строем, Константин Фёдорович с грозным видом, обращаясь ко всем, сказал следующее:

– Какие негодяи читают запрещенную литературу? И где? Здесь из вас готовят бойцов идеологического фронта! А командование ничего не знает. Верит вам, а вы! Если бы не Петров, по-настоящему зрелый офицер, то командование так и было бы в неведении!

– Лейтенант Петров! Объявляю вам благодарность, стать в строй! – скомандовал генерал.

После этих слов Баско развернулся и ушел. На следующий день Петров лег в санчасть.

Теперь, побывав за рубежом и получив определенные практические языковые навыки, наш друг и его коллеги во многом критически взглянули на своих преподавателей.

Среди них были истинные звезды, владевшие арабским языком так, что их мастерством восхищались слушатели. Арабы же их просто боялись. Это Виталий Наумкин, Николай Вашкевич, Александр Удам – учителя и будущие соратники и товарищи по жизни нашего героя.

Когда Виталий Наумкин, молодой выпускник гражданского института, призванный в армию как лейтенант-двухгодичник, приходил в класс – начиналось волшебство. Небольшого роста, темноволосый, как и носитель языка, энергичный. Трудно было даже представить себе, что так можно знать язык, да еще и восточный!

В тот период, когда к власти в ОАР пришел Анвар Садат и когда стали портиться отношения между СССР и Египтом, на театральных подмостках в Каире пошла постановка, в которой завуалированно прозвучали выпады в адрес Союза.

Театральная постановка шла на египетском диалекте, а эти выпады носили характер намеков. Что именно имелось в виду? Нужно было понять, разобраться.

В театр послали группу из нескольких человек. В нее входил и Виталий Наумкин.

Пьесу посмотрели и сделали письменный анализ. Через пару дней МИД СССР выразил ноту протеста Египту. Это повергло официальный Каир в ужас, и постановка немедленно исчезла с театральных подмостков.

Но в вузе были и другие преподаватели. Это в основном люди старшего поколения, занимавшие в институте определенное положение. Они никогда и никуда не выезжали на практику, писали учебные пособия и продвигались по службе, живя в Москве, получая квартиры и привилегии.

Эти преподаватели были абсолютно оторваны от событий на Ближнем Востоке, пытались обойтись литературным арабским языком, на котором не говорил ни один араб на практике.

Когда случилась война и стали бурно развиваться военно-экономические отношения между СССР и арабскими странами и туда поехали переводчики – воспитанники института, этих преподавателей попытались использовать в качестве проверяющих, своего рода инспекторов.

Случались анекдоты.

Находясь в Египте с краткосрочным визитом, с целью оценки эффективности работы военных переводчиков, один старший преподаватель арабской кафедры ВИИЯ, полковник и автор учебных пособий по языку, попытался заказать себе яичницу в ресторане отеля. Делал он это на чистейшем литературном языке, однако араб-официант никак не мог его понять.

Официант с надеждой подошел к одному из сидевших там же молодых переводчиков-практикантов и спросил, кивая в сторону советского полковника:

– Ас-сеид аиз э?[39]

Переводчик, краснея от стыда за своего учителя, объяснил. И араб побежал выполнять заказ.

Учеба в институте для нашего друга в этот период носила характер доучивания: подчищались кое-какие хвосты, сдавались кое-какие зачеты и экзамены. Но в целом одна командировка следовала за другой. Весь учебный процесс был подчинен ожиданию исполнения того или иного задания. В этом состояла специфика института.

Вот и тогда на горизонте маячила командировка в далекую Туркмению. Там, во временных учебных центрах, организованных на базе армейских частей Туркестанского военного округа, ждали гостей из Египта, Сирии, Индии, Пакистана и других стран.

Требовалось большое количество переводчиков. Один только ВИИЯ справиться с этим не мог. И Главное управление кадров Министерства обороны (ГУК) старалось привлечь для службы в армии максимальное число переводчиков запаса с гражданки.

Тогда призывали даже тех, кто уже отслужил срочную службу в армии, но по возрасту все еще нес определенные обязательства перед Вооруженными силами. Это были уже взрослые люди, от 35 лет и старше, обремененные семьями, имеющие места постоянной работы. Но задачи военноэкономического сотрудничества СССР все более усложнялись и требовали от страны мобилизации всех ее ресурсов.

Глава 22

Шарм – Москва, 2006 г

– А когда вы уезжаете? – спросила менеджер ресторана Хасанат.

– Завтра, – коротко ответил мужчина из России.

Ему очень хотелось в Москву. Курорт за две недели уже порядком поднадоел.

– Как завтра? Неужели завтра? Сколько же вы здесь находитесь? – заметно расстроилась словоохотливая Хасанат.

– Уже почти две недели. Пора работать.

– А вы еще приедете, ведь правда?! – в голосе девушки звучала трогательная надежда.

Наш друг улыбнулся, глядя в ее лицо:

– Знаешь, Хасанат, я думал, что вообще вряд ли вернусь сюда, в смысле на Восток, а вот ведь – вернулся. Кто знает, что будет завтра – Аллаху аалям![40]

– Моя подруга Зухра, менеджер зала, сказала мне сегодня, что ей стыдно за себя и египтян, – заявила Хасанат, – потому что она услыхала однажды, как вы говорите по-арабски. Так грамотно у нас не говорит никто, даже она. А ведь Зухра – выпускница университета!

Олег улыбнулся и ничего не ответил.

Вечером, уже в основном приготовив все для отъезда, супруги гуляли по огромной территории отеля «Мовенпик». Их маршрут, как обычно за последние дни, лежал вдоль огромной глади открытого бассейна.

Погода в вечерние часы стала очень комфортной, и прогулка доставляла удовольствие. Дул приятный ветерок. Хлюпала вода в бассейне, переливаясь в водосток.

В октябрьском небе Египта смутно мерцала пара звезд.

– А знаешь, сколько звезд на небе в Йемене? – обратился мужчина к своей жене. – Мы с Вовкой Григоровым (институтский товарищ) выставляли на фок (плоская крыша арабских домов) стол и два стула и вечерами ловили кайф, глядя в звездное небо экватора. Там просто миллионы звезд! А млечный путь – не просто мазок, как в нашем небе, а видно каждую звездочку!

– Ох, и любишь же ты у меня выдумывать! – снисходительно отозвалась жена.

– Нет, правда.

Они мерно, не торопясь вышагивали по бетонным дорожкам территории, и так гуляли еще минут двадцать. Спать не хотелось.

Но ведь завтра в Москву. Нужно было идти, готовиться ко сну.

В московском аэропорту Домодедово их встретил сын.

– Ну, как отдохнули? – бодро спросил он у родителей, едва они вышли в зал ожидания.

– Да здорово! – ответила мама. – А знаешь, как наш папа разговаривал там с арабами на их языке!

– А он что-нибудь еще помнит? – с сомнением в голосе покосился на отца сын.

Олег не ответил.

За окнами автомобиля потянулся унылый пейзаж поздней московской осени.

«Скоро снег», – подумал наш друг. И ему вдруг вспомнилось все так остро, будто бы вчера, вплоть до запаха той зимы, и как сквозь стены больничных коридоров доносился голос Майи Кристалинской: «На Садовом кольце никаких нет садов, только вечером, вечером, вечером…»

Как и тогда, он подумал: «Ну, вот и все. Я дома». Автомобиль плавно катил по дороге. И Олег с удовольствием закрыл глаза.

Часть II

О жизни и о любви

Глава 1

Туркмения, город Мары, август 1971 – май 1972 гг

Наш друг все же отстал от своей группы, которая недели две назад как уехала в Туркмению. Во всем был виноват госпиталь в Смоленске, куда его неожиданно отправили на долечивание. На самом деле никакой необходимости в этом не было. Он просто целыми днями бесцельно слонялся по территории лечебного заведения и сдавал бесконечные анализы.

В госпитале лежали в большинстве своем здоровые люди, которые косили от армии. Основную их массу составляли летчики, которые мечтали о том, чтобы их списали на гражданку. Вечером, за преферансом, они напивались портвейна, а утром в анализах мочи находился белок, что свидетельствовало о заболевании почек. Главное состояло в том, чтобы не попасться.

И вот теперь, уже вторые сутки, наш друг трясся один в душном вагоне в направлении Ташкента, где он должен был пересесть в другой состав, идущий в город Мары Туркменской ССР. Там развернулся учебный центр для подготовки иностранных военнослужащих, с которыми ему предстояло работать.

За окном тянулся унылый пейзаж выжженной на солнце степи. И чем дальше на Восток уходил поезд, тем более грустной и дикой становилась природа.

Печень все еще напоминала о себе болями в подреберье. Причина заключалась в общении со смоленскими «летунами», которые из всех видов портвейна предпочитали «Портвейн -777». В поезде к тому же нечего было есть. В вагоне-ресторане подавали суп-харчо из баранины, в котором густо плавали пятна жира, и продавали отвратительного вкуса теплое местное пиво. Вот и весь ассортимент блюд. А чай проводник вагона, вертлявый малый неизвестной национальности, подавать категорически отказался, сославшись на неисправность титана.

К счастью, поезд двигался шагом и делал частые остановки. Кое-что можно было купить в станционных киосках, обычно – лимонад и сдобу.

Но вот «скорый» наконец миновал мутные воды Сырдарьи и Амударьи – основных водных артерий Азии. И раньше не особо торопившийся, теперь состав стал делать долгие остановки среди какого-то лунного пейзажа. На одиноко торчащих электрических столбах сидели то ли грифоны, то ли какие-то другие стервятники, крупные, больше объевшихся ворон, устрашающего вида.

Через трое с половиной суток, не без дорожных приключений, наш друг все же добрался до станции «Мары». Он вышел практически один из поезда под тусклый свет одинокой лампочки. Шаг в сторону от нее – и попадаешь в кромешную тьму.

Была уже глубокая ночь. Душно. На небе, почти беззвездном, сиротливо светила луна. Где-то далеко лаяли собаки.

Миновав домик незамысловатой станции, более напоминавшей домик станционного смотрителя, Олег вступил в зону дикой темени. Когда глаза немного привыкли к мраку, он разглядел асфальтированную площадку и одиноко стоящий на ней армейский УАЗ. Подойдя к машине, обнаружил в ней спящего бойца и постучал в стекло…

Переводчика довезли до воинской части, которая находилась по другую сторону реки Мургаб, километрах в пяти от учебного центра. На следующее утро обещали доставить туда на автобусе ПАЗ, который должны были прислать в часть за каким-то имуществом. А пока на ночь его разместили в казарме вместе с бойцами.

В шесть утра раздалась команда «Подъем», и к койке нашего друга подлетел дежурный старшина, но, увидев форму, лихо отскочил в сторону.

В городке его встретили друзья: Серёга Колесов, Боря Андрющенко, Игорь Ростовцев и другие переводчики. Они весело, по-братски обнялись. Друзья, которые несколькими неделями раньше его приехали в учебный центр, сообщили, что занятия проходят с египтянами и сирийцами по технике ПВО (радиолокационные станции, ракетные установки); что иностранцев здесь несколько бригад, а «переводяг» нагнали целую уйму – более сотни человек. Много офицеров-двухгодичников. В основном выпускников университетов Азербайджана и Таджикистана.

– Чурки ни хрена не знают терминологии, – авторитетно заявил Саша Ладанов, имея в виду двухгодичников из Азии. Саша, на виияковском сленге – полковник Пэркинс (по имени одного из черных полковников греческой хунты, совершившей военный переворот в Греции в начале 70-х – переводчики чутко реагировали на политические изменения в мире, но по-своему!..) – С ними организованы дополнительные занятия. А отдуваться приходится, конечно же, нам!

– Да их почти никого на занятия не привлекают, – добавил Игорь Ростовцев по прозвищу Батл из-за тяги к «зеленому змию».

Справедливости ради следует сказать, что у многих входивших в тесный переводческий круг была своя кликуха. Она давалась в знак некоего признания и уважения к личности персоны. Была она и у нашего друга, даже две. Во-первых, его звали Клещом, за крепкие руки и любовь к «кулачкам». Это прозвище он делил на двоих со своим ближайшим корешем и признанным хулиганом курса, в прошлом боксером Сергеем Колесовым. А еще за какие-то особые заслуги у переводяг его называли Папаней.

Олега разместили вместе с другими командированными переводчиками в единственном деревянном бараке на 30–35 комнат. Он попал третьим в комнату к ребятам, которые были на год старше его по учебе в институте: Саше Иванову и Виктору Киселеву.

Киса (Киселев) прекрасно играл в преферанс. Был азартен, но в меру. Как раз этого качества не хватало двум другим, что и послужило их дальнейшему сближению. Вначале старшекурсники настороженно встретили нашего друга, но вскоре все нормализовалось и «процесс пошел».

Город Мары оказался маленьким захолустьем. Бытовала на этот счет у военных невеселая поговорка: «Есть на свете три дыры – Кушка, Котлас и Мары».

На самом деле дыр для прохождения воинской службы в СССР существовало намного больше. Но, видимо, эти были самыми знаменитыми.

Если добавить к сказанному то, что в Мары располагались женский лагерь и тюрьма для особо опасных преступников, была высокая смертность от дизентерии, а из крана текла вода всех цветов радуги, которую категорически запрещалось пить, то картина рисовалась специфическая.

По центру города протекала река Мургаб, которая брала свое начало где-то в Иране. По илистым бурным водам реки иной раз проплывал, вяло извиваясь, гигантский гад. А иногда и мертвое тело в пестром халате, что отчетливо подтверждало тот факт, что речка течет из мест неспокойных.

Военный городок, в котором предстояло жить нашему другу, был насквозь дырявым. Вроде бы все как положено: есть КПП части, да и сама часть обнесена забором. Но в ограде зияли дыры. По территории бродили козы, бегали бездомные собаки. Последних было особенно много. Они собирались в огромные стаи и представляли определенную опасность для людей.

В Мары на одном историческом здании конца XIX века, чудом уцелевшем в городе, висела мемориальная доска, упоминавшая имя революционера Полторацкого, погибшего в этих краях от рук басмачей в ранний советский период. В своих литературных произведениях революционер писал о Мары: «…Бойтесь бездомных собак…»

С тех пор к 70-м годам XX века ничего, как видно, не изменилось.

В столовой переводчиков кормили весьма скудно. Мяса не было вообще, а рыба – редкость. Подавали в основном гречневую кашу с подливкой сомнительного происхождения. На столах возвышались большие китайские термосы с заваренной в них верблюжьей колючкой – средством для профилактики дизентерии.

Очень выручали дыни и арбузы, которые сваливались на городском рынке в горы и стоили сущие копейки. У каждой горы сидел скучающий туркмен в пестром халате и пушистой шапке, давно потерявший всякую надежду что-либо продать. Ведь у каждого торговца этого добра было вдоволь.

Как только в городке появились командированные, торговля пошла веселей. Почти каждый день, в обеденное время, переводчики и командированные из частей офицеры шли на местный базар. Каждый покупал арбуз или дыню, бутылку ашхабадской водки с осадком и кебаб, одна палочка которого стоила один рубль.

Странное дело, но от такого рациона здоровье нашего друга стало медленно, но верно улучшаться. Конечно, в этом прежде всего сыграли роль прекрасные дыни и арбузы, без которых не обходилась ни одна трапеза.

Основной достопримечательностью города был единственный клочок зелени под названием «центральный парк». В нем кроме могильных плит захороненных красноармейцев времен установления в Азии советской власти располагался еще и ресторан с танцплощадкой. Вечером сюда со всего города стекались местные красавицы (женщины-разведенки и поселянки), скучающие командированные военнослужащие, ну и, конечно, местная молодежь. Местные ребята одевались стилизованно: все в кепках-восьмиуголках (такие много позже стали носить таксисты Питера и Москвы) и остроносых полуботинках.

Как правило, танцульки заканчивались грандиозной дракой, где с обеих сторон порой участвовало до ста и более человек. В таком случае к парку стягивались воинские подразделения внутренних войск с оружием – и арестовывали всех подряд.

В городе вообще было весьма неспокойно. Нападали не только на людей в военной форме, но и на иностранцев, их грабили и избивали средь бела дня.

За время пребывания нашего друга в Мары был даже один случай разбоя со смертельным исходом.

Возникал вопрос, почему вообще было принято решение организовать учебный центр по подготовке иностранных военнослужащих в столь неблагоприятных условиях? На что отцы-командиры отвечали, что Москва приняла данное решение из-за того, что климатические условия региона максимально приближены к таковым на Ближнем Востоке.

Когда Олег приехал в Мары, стояла нестерпимая жара: 42–43 градуса в тени. Ее с трудом переносили не только прикомандированные офицеры, но и иностранцы, частенько то там, то здесь падая в обморок от духоты.

Глава 2

Учебный центр

Чтобы попасть на занятия, нужно было пешком проделать полуторакилометровый путь до учебного центра, пролегающий по улицам враждебного города. Собственно, улицами их нельзя было назвать вовсе. Это были немощеные грязные проходы между высокими глиняными заборами. Асфальт в городе находился лишь у горкома партии и на прилегающих к нему основных улицах города, лучами расходившихся в стороны.

Зачастую в идущих военнослужащих из-за заборов и глиняных дувал летели камни и палки.

Военных переводчиков, носящих красные петлицы и околыши форменных фуражек, и вовсе путали с представителями внутренних войск, охранявших местные тюрьмы и кордоны. Этот цвет формы вызывал особый приступ ненависти у всего местного населения.

После нескольких открытых нападений ребята раскатали катушку с медным кабелем, порубили его на части и носили под кителем «средства защиты», которые порой пускали в дело в качестве плетей. В городе категорически запрещалось показываться поодиночке в любое время дня и ночи.

Всеми командированными переводчиками руководили два офицера-преподавателя ВИИЯ – Николай Дашкевич и Геннадий Кононов.

Утром, после завтрака, организовывалось общее построение переводят и развод на занятия. Ни Дашкевич, ни Кононов не были строевыми офицерами, но старались придерживаться уставного порядка.

Они требовали, чтобы все переводчики, без исключения, находились в строю, а к ним на встречу выходил старший по званию с докладом. Старшими среди переводчиков-арабистов были вчерашние студенты азиатских университетов, лейтенанты-двухгодичники, слабо владевшие равно как арабским, так и русским языками.

И цирк на тему «Встреча командира» повторялся каждое утро. Особый восторг у переводчиков вызывал доклад лейтенанта Нариманова, таджика по национальности, выпускника Душанбинского университета. Его тронная речь звучала примерно так:

– Товарищ командир (Нариманов слабо разбирался в воинских званиях)! Мы тут с ребятами собрались. Ждем тебя. Что скажешь?

К сказанному словесному шедевру примешивался невероятно колоритный южный акцент.

Последние слова новоиспеченного лейтенанта утопали в дружном хохоте.

Переводчики из ВИИЯ быстро сошлись с офицерами из войск, которые были командированы в учебный центр Мары для того, чтобы сыграть роль преподавателей военной теории и практики, с целью освоения арабами боевой техники. Но одно дело – знать самому, а другое дело – научить кого-то, да еще иностранцев, да еще с помощью переводчика! Да и не были они, по сути, преподавателями, а лишь офицерами из войск. Задача была не из легких. Но, как показала жизнь, это были еще не все проблемы…

По распределению наш друг попал в сирийскую группу из 20 человек военнослужащих. Руководил ею капитан Ахмед. Дисциплина на занятиях сохранялась железной. Однако и тематика подготовки была весьма непростой – «теория радиолокации». Предполагалось в течение 2,5–3 месяцев освоить теоретический курс, сдать по нему экзамен, а затем уже перейти к отработке практических навыков на технике.

Но как это сделать? Преподаватель, майор Дорохов, объясняя принцип работы радиолокационной станции П-12, заговорил языком высшей математики: о линии задержки, гармониках и других «волшебных» вещах.

Наш друг изо всех сил пытался быть простым и понятным. Но наука есть наука. Дорохов рисовал на доске графики, уравнения, сыпал цифрами.

В классе в гробовой тишине было слышно, как летают мухи…

В конце объяснений майор попросил переводчика узнать, все ли понятно слушателям?

На его вопрос ответил старший группы:

– Му фахим халыс. Ва лякин квейс![41] – оценил работу русских сирийский командир.

Положение усугублялось еще и тем, что примерно треть от общего числа иностранных военнослужащих вообще не умела ни читать, ни писать.

Наш друг, как только это выяснилось, спросил у капитана Ахмеда, как же эти люди будут сдавать экзамен по теоретическому курсу?

На что Ахмед бодро ответил:

– Не беспокойтесь, господин переводчик. Выучат наизусть. Я за этим прослежу! Вы их только не перебивайте во время ответа.

Начиная с этого момента у Олега была лишь одна задача: добиться, чтобы в группе хоть у кого-нибудь был полный конспект лекций.

Он дневал и ночевал в группе, изо всех сил стараясь помочь своим подшефным. Между ним и иностранцами установились тесные, дружеские отношения. И, забегая вперед, нужно справедливости ради сказать, что группа не подвела своего переводягу – экзамены по теории сдали все. А неграмотные, как стихи, «оттарабанили» теоретический курс.

Майор Дорохов от волнения вспотел, когда самый старый и неграмотный сержант в группе Абу аль-Касем отвечал на сложный теоретический вопрос так, будто всю жизнь занимался засечкой вражеской авиации на средних и малых высотах. Главное состояло в том, чтобы его не перебивали и, конечно, не задавали дополнительных вопросов. Он мог сбиться и замолчать навсегда.

Примерно через два месяца после начала занятий число переводчиков заметно сократилось, а нагрузка на тех, кто и так пахал в поте лица, резко возросла.

Несмотря на сдержанность иностранцев (судя по всему, их всерьез проинструктировали перед отправкой в СССР), стала доходить информация о том, что занятия в учебных группах, где переводчиками были выпускники гражданских вузов, не достигают цели.

Олега и еще несколько успешно работающих военных переводчиков обязали посещать занятия в проблемных группах. Но, учитывая, что вопрос инспектирования своих собственных коллег весьма деликатный, сделать это попросили, не особенно светясь. А принимать меры по ходу проверки лишь в экстренных случаях.

По нарезке руководителей нашему другу предстояло побывать в четырех группах, где переводчиками служили офицеры-двухгодичники из Узбекистана и Таджикистана. Подлежал проверке в том числе и небезызвестный лейтенант Нариманов.

Олег, по договоренности с офицерами-преподавателями, пробирался еще до занятий на последние парты просторных аудиторий, стараясь не привлекать к себе внимания.

Скрытности способствовало и то обстоятельство, что учебные группы были большими: по 20–30 военнослужащих-иностранцев. И все, включая переводчиков, были одеты в армейский камуфляж (по распоряжению командира учебного центра, пытавшегося прекратить нападения на «краснопогонников» в городе).

В трех группах, где побывал Олег, ситуация была сложной. Переводчики имели слабую языковую подготовку, а военной терминологии не знали совсем. Отчасти это была не их вина. Но существа вопроса это обстоятельство не меняло. Их не понимали, и лекции не конспектировались.

Олег понял, почему информация о неудачной работе этих толмачей пришла лишь через два месяца с начала учебного процесса: соблюдая воинскую дисциплину, командиры национальных групп запрещали своим подчиненным жаловаться или выражать открыто свое неудовольствие на занятиях. Вместе с тем их стало всерьез беспокоить то обстоятельство, что они могут вернуться на родину, так ничему не научившись.

Хуже всего дела обстояли в группе Нариманова. Войдя в класс до начала занятий и смешавшись с иностранцами, наш проверяющий занял одно из мест на галерке и превратился в слух.

Преподаватель начал читать лекцию. Но прежде он поздоровался с иностранцами.

– Ас-саляму алейкум![42] – повторил за офицером-преподавателем Нариманов.

Далее он продолжал перевод объяснений на каком-то похожем на арабский, но совершенно другом языке.

Ужасная догадка пришла сразу: «Да ведь он говорит по-таджикски! Язык похож. Преподаватель ничего не подозревает. Арабы молчат. И он творит это уже третий месяц подряд!»

Олег молча поднялся со своего места и направился к доске, к стоящим в паре преподавателю и таджику-переводчику. Это нужно было прекратить!

Сообразив, что его раскусили, Нариманов пулей выскочил из класса.

По лицу преподавателя было заметно, что его смутные догадки подтвердились полностью. Он давно думал, что в ходе занятий что-то не так.

Наш переводчик попросил у преподавателя разрешения обратиться к группе. Повернувшись к аудитории, он увидел глаза иностранцев – они выражали крайнее удивление и даже испуг.

– Я ихва! – заговорил Олег по-арабски. – Ибтидаан мин эль ёум санахки билль-араби, уа санубашир мин дирасат аль-мавадд аттадрибийя мин ауваль бидая![43]

В полной тишине поднялся старший учебной группы и сказал на египетском диалекте арабского языка дрожащим от волнения голосом:

– Мутшаккирина я устаз! Ихна саыдин листимаа саутак[44].

И добавил в приказном порядке, обернувшись к группе:

– Ифтаху ад-дафатир![45]

Глава 3

Туркменские будни

Все учебные группы египетской и сирийской бригад успешно завершили теоретический курс, сдали экзамен, и теперь им предстояла отработка практических навыков на реальной боевой технике.

На небольшом свободном пятачке территории учебного центра была развернута вся радиолокационная техника бригады: СУРНы, станции П-12 и П-15 и т. д. В огневом дивизионе, где находился наш друг, шла отработка действий по разгрузке ракет ПВО с транспортно-заряжающей машины (ТЗМ) и их погрузке на пусковую установку. Нужно было выйти на определенное нормативное время, но при этом не повредить технику – соединительные шланги ракет класса «земля – воздух», для чего у арабского экипажа нарабатывалась определенная сноровка.

Работа велась краном-погрузчиком ТЗМ-ки и была весьма рутинным и монотонным делом. Она многократно повторялась каждым членом арабского экипажа с целью доведения действий до автоматизма.

Наш переводчик и командир огневого дивизиона российской бригады под солнцепеком часами наблюдали за этой работой, стоя у боевых машин.

Жара была изнуряющей. Порой, не выдерживая ее, арабы падали в обморок прямо на занятиях. К концу рабочего дня от излучений радиолокационных станций трещала голова.

После недели такой работы никаких сил у нашего друга уже не оставалось. И тогда пришла догадка поставить защитный экран между техникой огневого дивизиона и работающей радиолокацией. Роль экрана сыграла простая панцирная сетка армейской кровати. Голова перестала болеть.

На территории учебного центра скопилось слишком много личного состава и техники. И командование части разрешило огневому дивизиону отработку нормативных упражнений в пустыне, ведь он перемещался на своей технике самостоятельно.

Всякий раз дивизион с техникой и спецконтингентом, перевозимыми на крытой тентом машине «УРАЛ», совершал небольшой марш, углубляясь в Каракумы на 3–5 км от учебного центра. Здесь и проходили тренировки.

В то время, когда иностранцы «мучили» технику, Олег и командир огневого дивизиона, капитан Жора Крючков, наблюдали за подшефными, переминаясь с ноги на ногу. Дело в том, что весь грунт полупустыни изобиловал многочисленными дырками, из которых в любой момент могла показаться нежданная «гостья». Была слабая надежда на сапоги, но кто его знает?

Самой опасной в этих краях была гюрза – змея толщиной с руку и тонким хвостом, коварная и непредсказуемая.

Однажды боец батальона обеспечения Маруф Латыпов, узбек по национальности, поймал гюрзу и намотал ее на руку. И та, к удивлению всех окружающих, тщетно пытавшихся уговорить бойца отпустить змею, поначалу вполне благосклонно отнеслась к дураку. А укусила его лишь тогда, когда он попытался привязать ее за хвост к уазику. Чтобы спасти жизнь бойца, ему ампутировали руку.

Были и другие чудаки, которые, всеми силами пытаясь уволиться из армии, глотали мух, искусственно вызывая у себя дизентерию или иную серьезную инфекцию. Кого-то успевали спасти, а кого-то – нет…

Недалеко от города тянулась ветка оросительного канала им. Ленина, уходившего в барханы за горизонт. Канал представлял собой бетонный желоб, на две трети заполненный водой. Глубина в нем была не менее двух метров. Там водилась рыба. Иные особи, особенно карпы, достигали значительных размеров.

Учитывая, что приходилось жить впроголодь, всех очень интересовала рыбалка. Но канал по всей своей длине зарос тростником и всякой другой растительностью – наверное, вода из него все-таки просачивалась.

Входить в эти заросли было крайне опасно. Они кишели всякой ползучей тварью. Как подступиться? Тогда было принято решение выжечь армейскими паяльными лампами растительность у желоба, чтобы освободить площадку для ловли. Так и сделали.

Работа оказалась не из легких. Но в конце концов расчистка площадки состоялась. Когда, приставив к желобу лесенку, наш друг и его приятели заглянули в канал, то не поверили своим глазам: в нем плавали огромные рыбины.

Их били сверху автоматным шомполом, орудуя, как острогой.

В пригородах действовали несколько совхозов по разведению верблюдов.

Выполняя тренировочные упражнения в пустыне со своими подшефными, наш знакомый частенько наблюдал за перемещением групп двугорбых азиатских верблюдов. Некоторые из них достигали огромных размеров. Их обычно пасли парами: один взрослый пастух и какой-нибудь мальчик, в сопровождении двух-трех азиатских овчарок.

И вот однажды произошел случай, который остался в памяти навсегда. В один из дней, когда иностранцы занимались «разгрузочно-погрузочной работой», к ТЗМ-ке приблизился здоровый верблюд самец, задрал ногу и стал мочиться прямо на дорогостоящую технику.

Жора Крючков, наблюдавший за действиями нахального животного, в панике, не находя выхода из создавшейся ситуации, пытаясь остановить порчу дорогостоящей техники, подскочил к переводчику.

– Ну, скажи же ему!.. – взмолился капитан, обращаясь к Олегу как к последней инстанции. Жора свято верил в то, что все, что связано с востоком в большом и малом, должно решаться непременно через переводчика.

– ?!

Через несколько лет, когда Олег приехал погостить к своим родителям в Киев, там он встретился с Крючковым, который служил преподавателем в академии ПВО. Они долго смеялись, вспоминая «за рюмкой чая» тот давний случай в Туркмении.

Седьмого ноября, в праздник Революции, Олег и друзья-переводчики Игорь Ростовцев, Сергей Колесов, Володя Коваленко и Саша Ладанов посетили местный ресторан «Дружба» («Садака» на арабском). Хотелось праздника, а еще чего-нибудь мясного. Ресторан находился в двух шагах от местного переговорного пункта, где Пэркинс (Ладанов) и Батл (Ростовцев), кроме того, заказали переговоры с Москвой.

Это был самый центр города Мары. В сотне метров отсюда располагалось и здание отцов города – местного горкома партии, украшенного по случаю праздника гирляндами разноцветных лампочек. Несколько дней назад здесь побывали представители командования учебного центра для встречи с первым секретарем горкома. Эта встреча планировалась давно, но секретарь все время откладывал ее, ссылаясь на крайнюю занятость.

Поводом для встречи послужило то, что иностранные граждане и прикомандированные к учебному центру военнослужащие сталкивались с враждебным отношением к себе со стороны местного населения и подвергались постоянным нападениям. Участились случаи поножовщины. Были раненые.

Выслушав доклад начальника штаба центра, подполковника Жебровского, партийный секретарь ответил, что во всем виноваты сами военнослужащие. И если им в Туркмении не нравится, то они могут вернуться к себе домой – в Россию. Комментарии в таких случаях, как говорится, излишни…

Было около двух часов дня. В полупустом зале ресторана сидело человек пять местных бичей. Переводчики заказали баранину, зелень, лепешек и ашхабадской водки, которую подали в пиалах теплую, будто подогретую нарочно. Давно привыкших к туркменскому «сервису» друзей это обстоятельство нисколько не смутило.

Больше всего ребят занимала другая тема: к их соратнику, переводчику Саше Горбачеву, приехала невеста из Москвы – Галка. Отважная девушка проделала на поезде и перекладных более пяти тысяч километров и заявила Щеке (Саша у нас был не по фигуре щекастым), что соскучилась. Ему ничего не оставалось делать, как доложить о факте приезда командованию и снять номер в городской гостинице.

Друзья начали есть, когда на импровизированном помосте показался местный ансамбль: три человека, несущих в руках музыкальные инструменты. Это были скрипка, бубен и странного вида щипковый инструмент местного «разлива».

– Интересно, что на этом можно сыграть? – вслух призадумался Пэркинс.

– Щас затянут какую-нибудь местную лабуду, – предположил жующий Батл.

– А давайте закажем этому «академическому оркестру» полонез Огинского! – обострил ситуацию «знаток» классической музыки Пэркинс.

Все было засмеялись, но Ладанов не унимался.

– Глохни, хунта! Дай пожрать нормально, – подал недовольный голос до этого молчавший Клещ (Колесов). – На чем они тебе играть будут? Они у тебя и заказ-то не примут.

– А, щас поглядим! – полетел к эстраде Пэркинс.

Деньги, отданные ансамблю, сыграли свою магическую роль. И раздался полонез… Ничего подобного в своей жизни, в плане абсолютной вычурности и экзотики, никто из друзей не мог и представить. Но, надо отдать должное ансамблю, играли местные изо всех сил, стараясь честно отработать пять советских рублей.

Между тем в Мары стало стремительно холодать. И если днем температура колебалась в пределах 15–17 градусов тепла, то по ночам она опускалась почти до 0. Деревянный барак, где жили переводчики, остыл в одночасье, а труба водяного отопления, тянувшаяся по периметру хибары, была едва теплой.

Ребята, забираясь в шинелях под одеяло, всю ночь лязгали зубами от холода.

Единственная комната во всем бараке, в которой жил наш друг, была оборудована узкой беленой кирпичной печкой. Но попытки ее растопить приводили к тому, что весь дым шел в помещение. Стало ясно, что печью давно никто не пользовался.

Однако сдаваться не стали: переводчики нашли на задворках части дырявое ведро и стальной трос, из которого сделали прут, и полезли на крышу пробивать засор через трубу. Работали несколько дней, вынув из печи столько всякого хлама, что просто диву давались, как там он мог поместиться!

Наконец, печь заработала. Ее топили кусками саксаула, которые откалывали от дерева колуном. Каменная древесина не горела, а тлела, одаряя щедрым теплом.

В комнате стало жарко до такой степени, что приходившие греться со всего барака ребята, синие от холода, открывали рты от удивления, наблюдая хозяев помещения, щеголявших в нижнем белье.

И народ потянулся непрерывным потоком, неся в «клюве» что-нибудь спиртное и съестное. Жизнь налаживалась!

Наконец, особенно во время тренировок в пустыне, стало очень холодно. Завывал ледяной ветер. Сыпала снежная крупа. Однако занятия не прекращали ни на день. Бегали по двое греться в теплую кабину УРАЛа, мотор которого не глушили весь день.

Оправдывался известный в этих местах постулат: в Каракумах 40 градусов летом меняется на 40 градусов зимой.

Грелись как только могли. Помогал спирт, который по разнарядке в количестве нескольких литров в неделю выдавали на учебный цикл для обслуживания техники. По большому счету, очень жалели иностранцев. Для подавляющего большинства из них зима в Туркмении была первой в их жизни. Ставя себя на их место, пытались представить то впечатление, которое будет у них о Советском Союзе по возвращении на свою родину.

Как бы там ни было, все имеет свое начало и конец. Так и зима, медленно и тяжело тянувшаяся, пошла на убыль.

А вместе с ней и вторая фаза занятий – практическая. Оставалось последнее испытание – выезд в астраханские степи на полигон Ашелук для боевых стрельб. Но условия в заснеженных степях ранней весной были более чем спартанские. Людей тогда решили поберечь. Отобрали лишь несколько боевых экипажей спецконтингента и ограниченный круг обслуживающего персонала. В него наш друг не попал. Ему, вместе с остальными переводчиками, предстояло вернуться в Москву на доучивание в институте.

«В начале зимы 1972 г. личный состав нескольких египетских зенитно-ракетных бригад проходил обучение в советском учебном центре ПВО в городе Мары (Туркмения). Египтяне осваивали эксплуатацию и боевое применение новейших на то время ЗРК “Квадрат” (экспортный вариант комплексов “Куб”). Вместе с египтянами в том же учебном центре находились сирийские военнослужащие. Сирийцев обучали применению ЗСУ-23-4 “Шилка”, тоже самой современной на то время зенитной системы, предназначенной для поражения низколетящих воздушных целей.

Через несколько месяцев учебы арабские расчеты провели боевые пуски и стрельбы на полигоне ПВО в Ашелуке (Астраханская область), после чего убыли на родину. Насколько мне известно, боевая техника, на которой они обучались, в том же 1972 году была переправлена на Ближний Восток. Поэтому во время войны и египтяне, и сирийцы в принципе не нуждались в помощи советских инструкторов. Как показали последующие события, системы ПВО “Квадрат” и “Шилка”арабы применяли очень эффективно…»[46]

Глава 4

Военный институт. Москва, осень 1972 г

К сентябрю курс подполковника Степанова стал пополняться слушателями.

Народ возвращался в институт: из-за границы или разбросанных по всей территории Советского Союза многочисленных учебных центров.

Сюда, после туркменской «ссылки», вернулся и наш знакомый. Практика практикой, но теорию нужно было подгонять. Тем более что из-за бесконечного отрыва от учебного процесса образовались многочисленные хвосты в виде зачетов и экзаменов по ряду предметов, отчет по которым был отложен сознательно, до «лучших времен».

Учеба началась без раскачки, стремительно. Разброс по предметам был весьма велик – ведь в их длинный список входили даже и те учебные дисциплины, по которым нужно было, по-хорошему, отчитаться еще на первом курсе.

Среди них особенно запомнились два предмета: языкознание русского языка и арабская литература. Оба предмета мало вязались с практической деятельностью военного переводчика. Но пройти их и сдать требовалось по программе обучения.

Учебный курс по языкознанию, среди прочих преподавательниц, вела обаятельнейшая Люба Баско, подруга всех «слушаков», веселая участница их многочисленных вечеринок и любимая дочь генерала Баско – начальника восточного факультета Военного института.

Любаша, верная подруга, своих не бросала. А потому «мутный» предмет с многочисленными непонятками сдали, пользуясь военной терминологией, с ходу.

Хуже оказалось с арабской литературой.

Этот предмет читала то ли татарка, то ли узбечка, женщина лет 45–50, фигуристая, с длинной косой. Одета она была всегда стандартно: в длинное платье, шаровары и обувь на высоких каблуках.

В связи с тем, что альтернативы этому преподавателю не было, лекции по предмету читались на потоке.

Выглядело это примерно так: в самую большую аудиторию на факультете загонялся весь курс (все переводчики-арабисты), в класс входила Зульфия (такое прозвище получила несчастная женщина, так как ее реальное имя оставалось никому неизвестным) и, уставившись в потолок, монотонно, не повышая голоса, вещала о классической арабской литературе, течениях и направлениях, знаменитых арабских авторах и многом другом.

Теперь, по прошествии многих лет, пришло осознание того, что без этих знаний, также необходимых, считаться переводчиком-арабистом просто невозможно. Ведь арабистика – это составляющая из трех частей: арабского языка, истории арабов и культуры арабских народов. Но тогда…

Слушать или тем более что-либо записывать за преподавателем было практически невозможно. И прежде всего из-за поведения самих учеников: такой шум стоял в аудитории.

Чем только народ не занимался! Читал художественные книги, играл в карты, спал и т. д.

Однако женщину, увлеченную своим предметом, казалось, ничто не может вывести из равновесия: войдет в класс, глаза в потолок – и говорит, говорит о чем-то, ведомом только ей одной.

Однажды Андрей Васильков (Чика), пытаясь проверить реакцию преподавателя, взял швабру, обмотал вокруг нее половую тряпку, которую нашел тут же в классе, и поджег ее. Потянуло дымком. Но… Зульфия невозмутимо дочитала лекцию до звонка.

Шутки кончились, когда пришло время сдавать зачет с оценкой по предмету. Зульфия проявила требовательность, тут народ забегал, засуетился. Как говорится, отлились кошке мышкины слезки…

Впрочем, были и другие веселые моменты. На курсе шла подготовка по научному коммунизму. Преподаватель, полковник в преклонных годах, маленький, с реденькими седыми волосиками на голове, улыбчивый и добрый, любил прикорнуть под ответы слушателей. Собственно, спал он лишь тогда, когда слышал голос отвечавшего. Говорить в этот момент можно было все, что угодно. Но только не молчать. Если человек замолкал, полковник немедленно просыпался и, чтобы взбодриться, энергично говорил: «Отлично, отлично!»

Даже если слушатель не знал предмета, нужно было что-либо говорить. Все равно что, только не молчать. И преподаватель тут же закатывал глаза.

В этот момент на полковника воздействовали и с галерки, давая взамен его бодрому пробуждению установку на тихий отдых:

– Спи, спи!.. – звучало заклинание с задних рядов. И полковник тут же отправлялся в объятия Морфея.

Однако самое большое развлечение принесло изучение второго языка. Подготовка по иностранным языкам велась в языковых группах по 10–15 человек в каждой. Арабский давали интенсивно, делая основной упор на военный перевод и речевую практику.

Получив практические навыки в спецкомандировках, слушатели работали всерьез, осознавая, что арабский язык – это их хлеб. Иная картина была со вторым языком.

Наш знакомый оказался в 10-й языковой группе, которую, как только стали преподавать в ней английский язык, слушатели окрестили на английский манер: «труп тен». В ней вместе с Олегом учились Леня Вылегжанин (Череп), Юра Синицын (Маха), Слава Бессуднов (Бесс) и другие ребята.

Однажды в аудиторию вошла молодая симпатичная девушка, вчерашняя выпускница языкового вуза. Девушка была одета стильно: в кофточку и маленькую мини-юбочку.

Страшно стесняясь группы, где несколько человек были старше ее по возрасту, а остальные – ровесники, и своего вида тоже, девушка прошла к столу преподавателя, стоявшему в углу аудитории. Присесть за стол в мини-юбке она не решилась. И так, забившись в угол, простояла свое первое занятие.

Но прежде она представилась: «Татьяна Ковалева (фамилия изменена), я буду преподавать у вас английский язык», – едва вымолвила она бесцветным голосом, открыв классный журнал.

Все стихло. Повисла тягостная пауза, во время которой класс молча пялился на носатое юное создание, а оно, в свою очередь, решало, что делать дальше.

Неловкость разрядил старослужащий Бесс. Самый старший в группе, накануне отметивший свой день рождения, полный и лысеющий, он был женат и растил ребенка. Бесс встал и, проявляя заботу об учителе, по-отечески разрешил:

– Ты, дочь, не стесняйся – учи!

Свою преподавательницу за робость и невнятномонотонное ведение занятий ребята тут же окрестили Тошнотой, а Бесс безнаказанно спал на ее уроках, вплоть до последнего курса, отказываясь выполнять самые элементарные задания, ссылаясь на недомогание, намекая на старость.

– Учите слова, Бессуднов, – сырым голосом напутствовала Татьяна. – Это вам в жизни очень пригодится!

– А, да что там! Сколько жить-то уже осталось, – уныло парировал сонный Бесс.

Все изменилось на последнем курсе, когда Бесс все-таки осознал, что приближаются госэкзамены. Тут уж стало особенно ясно: ничего не делая и не зная, их можно просто не сдать. И «старик» забеспокоился:

– Научи, дочь, научи, – низким глухим голосом стал он умолять преподавателя.

Народ просто умирал от хохота, глядя на красного, туго соображавшего Бесса.

– Бессуднов, переведите, пожалуйста, следующую фразу, – просила Татьяна. – «Сенд Бесс файв пенз!»[47]

Бессуднов, как рыба, молча открывал и закрывал рот, надувался и пыхтел, не произнося ни слова.

– Ну, хорошо, – искала другие подходы Татьяна. – Тогда переведите на английский: «Пошлите Бесс пять карандашей!»

Класс изнемогал то ли от бесплатного цирка, то ли потому, что кличка Бессуднова так абсурдно и невероятно точно совпадала с именем неведомой англичанкой Бесс.

В один из таких шумно-веселых эпизодов не выдержал старослужащий сержант Терещенко. Проявляя солидарность с другом и одновременно возмущаясь, как можно не знать такой элементарщины, Теря (Терещенко), изрек, обращаясь к Бессуднову и явно переводя вместо него на английский:

– Та гив жешь Бесс файв пенселз, плиз!

В ответственные моменты у Терещенко просыпались национальные корни.

Глава 5

О друзьях и не только

Юра Синицын (Маха), сын интеллигентных родителей, москвич и гимнаст, получил свое прозвище за небольшой рост. Правда, в самом прозвище были иные, тонко улавливаемые нотки, если вспомнить известный художественный шедевр.

Юра был смешлив и доверчив, искренне ценил мужскую дружбу, но… был очень брезглив. Этой его слабостью постоянно пользовался неисправимый шалун и выдумщик Чика, подбрасывая в тарелку друга в столовой пластмассовых мух и тараканов, которых он в несметном количестве привез из загранкомандировки.

Юра страдал в воинском коллективе, где о гигиене были свои представления. Парня регулярно выворачивало по поводу и без повода. Он всегда стремился не афишируя прошмыгнуть в столовую по-тихому и спокойно поесть. Но не тут-то было.

Вот и сейчас Олег, Чика, Саша Бобров и Маха обедали за одним столом в офицерской столовой.

Чика был занят обычным своим делом: урывками наворачивая суп, с невинным видом то и дело подбрасывал пластмассовую муху в тарелку Махи. Юра то смеялся, то бледнел, все время повторяя:

– Не надо, Чика, кончай!

Друзья также попеременно заступались за Юру, но Чика был неисправим.

Однако Господь все видит! Дохлебав свой суп, Чика вдруг оторопел, лицо у него вытянулось: на дне его тарелки лежал человеческий коренной зуб, настоящий! Народ аж присвистнул, а Маха едва успел добежать до туалета. В перерывах между рвотными конвульсиями он ругался, обзывая всех дураками, и обещал никогда больше не ходить в столовую с друзьями.

Вернувшись из спецкомандировок в институт, все слушаки получили свободу. Москвичи жили по своим квартирам, а иногородние холостяки, включая нашего знакомого, переселились в гостиницу за пределами института, которую переводчики окрестили «Хилтоном». Это была обычная общага с клопами и тараканами. Но вход и выход в город был свободным.

В каждой комнате проживало по два-три человека, была газовая плита и туалет с умывальником. Вот, как говорится, и все удобства!

Сюда можно было попасть только вечером, после обязательной послеобеденной самоподготовки, сидеть на которой страшно не хотелось. За окном была свобода, гуляли девушки. Хотелось в пивбар.

Да и вообще, делать домашнее задание в группе из десяти непосед и шалунов представлялось делом мало перспективным. Но начальник курса подполковник Степанов был неумолим, и утром, по прибытии учащихся на занятия, он сам лично отбирал у всех пропуска, возвращая их только вечером. Хочешь – не хочешь, а в город не убежишь! Приходилось оставаться на сампо (так кратко окрестили ненавистную самоподготовку).

Однажды к нашему знакомому «на огонек» забрел скучающий Серёжа Колесов (Клещ) с бутылкой портвейна. В классе стоял гул голосов. Маха самозабвенно исполнял модный в те годы хит группы «Роллинг Стоунз» «Ай кен гет ноу сэтисфэкшен»[48], помогая себе тем, что в отсутствие музыкального сопровождения выстукивал ритм по столу. Бесс по обыкновению спал, подложив под голову пилотку. А остальные, сбившись в группки, увлеченно трепались.

Когда Олег, сидя спиной к входной двери, наполнял портвейном стакан своего друга, у того испуганно округлились глаза. Старший группы сержант Бобров вскочил и громко подал команду:

– Встать, смирно!

На пороге, в сопровождении дежурного офицера, стоял генерал Баско. А Колесов оторопело продолжал держать в руке наполненный портвейном стакан.

– Сто зе ты, Колес?! – по-свойски обратился к нему генерал. – Налил, так пей!

Обалдевший от неожиданности Колесов выпил.

– Ну, вот! А теперь, пойдем со мной! – нежно сказал генерал Баско.

Серёжу посадили на губу (гауптвахту) на всю катушку. Генерал влепил ему десять суток ареста. Правда, на этом «раздача» закончилась. Остальные не пострадали. А могли бы…

Из десятки Серёга отсидел только трое суток – генерал Баско был человеком добрым, отходчивым и любил своих пацанов.

На третьем курсе стали играть первые свадьбы. Из знакомой нам группы тогда первыми женились Саша Бобров, Серёжа Рябик и Юра Синицын. К сожалению, все эти ранние браки оказались несчастными.

Глава 6

У Абеля

Стремительно мчался январь 1973 года. Новый год наступил как-то незаметно – в экзаменационной суете. Сессия пошла еще в декабре, будто поезд, постепенно набирая обороты. А сейчас наши друзья на каком-то автомате сдавали зачет за зачетом и экзамен за экзаменом, ничего не ощущая, кроме напряжения и бесконечного недосыпа. Впрочем, в какой-то момент все почти закончилось. Оставалось только лишь сдать зачеты по второму языку.

Перед зачетом Тошнота стала чаще появляться в языковой группе. Засуетились Бесс и старослужащий Терещенко. Но для тех ребят, кто ранее имел неплохую языковую подготовку, окончив спецшколы с углубленным изучением иностранного языка или суворовские училища, где к инязу относились серьезно, предстоящий первый зачет казался элементарным делом.

Народ расслабился и припал к экранам телевизоров: на ТВ впервые прошел знаменитый шпионский фильм «Мертвый сезон» с прибалтийским актером Банионисом в главной роли. Тогда все с восхищением узнали о советском разведчике полковнике Абеле. Ощущение долга, чувства любви к Родине, высокий профессионализм – те качества, которыми, несомненно, обладал советский разведчик на экране, – вызывали восхищение и гордость. Фильм всем понравился. И заставлял задуматься… Все это как-то уж очень совпадало с характеристикой ряда отдельных личностей из числа преподавателей ВИИЯ.

Напрямую, например, относилось к полковникам Шваневу – бывшему резиденту Советской разведки в Турции, и Копалкину – бывшему капралу армии США во Вьетнаме, и к другим преподавателям института.

Ребятам казалось, что они, глядя на экран, по сути, заглянули в сокровенное – жизнь этих и многих других неизвестных героев страны. Очень хотелось походить на них. Была некая аура дальних дорог и острых ощущений.

В то время у всех слушателей института большой популярностью пользовался пивной бар в районе Таганки на Абельмановской заставе. Понятное дело, что после недавнего фильма это заведение уже не связывалось ни с чем и ни с кем иным, кроме как с легендарным разведчиком Абелем.

В один из дней подготовки к зачету с оценкой по английскому языку групп тен в полном составе маялась на сампо. Подполковник Степанов отобрал у всех пропуска на выход в город и заставил сидеть в классе. Даже слоняться по коридору восьмиэтажного учебного корпуса запрещалось. Ходили проверяющие.

За окном жила беспроглядная снежная зима. На заборе сидели угрюмые галки. Хмурый день не заладился. После обеда очень тянуло в сон.

И вдруг дверь распахнулась, в класс вошла Тошнота. Предполагалось, что подготовка накануне зачетов и экзаменов должна проходить под руководством преподавателя.

Идея сбежать возникла сразу, но не у всех.

– Татьяна Алексеевна! – серьезно и степенно обратился к учителю Сергей Рябик, большой ловелас и затейник. – А вы никогда не бывали в Доме-музее советского разведчика полковника Абеля? Между прочим, находится не так уж далеко от института!

Татьяна, девушка интеллигентная, театралка, удивленно захлопала глазами:

– А разве есть такой музей? – робко, со стыдом в голосе, спросила она.

В классе повисло молчание. Многие догадались, куда клонит Ряба.

– Ну, конечно, есть! Мы туда часто ходим, – бодро поведал он. – Вам было бы интересно его посетить? – спросил он Татьяну.

– Конечно, интересно, – нерешительно отозвалась она. – А когда бы вы хотели туда пойти?

– А давайте прямо сейчас туда сходим? – подключился Бесс, всегда готовый улизнуть из института. – Только вы зайдите к Степанову и возьмите наши пропуска!

– А что я ему скажу?

– А скажите ему, что у нас занятия по языку в музее, – подсказал выход из положения Ряба.

– А что, наверное, неплохо было бы отработать эту тему прямо в музее, – согласилась наивная душа. И вышла, направляясь к начальнику курса.

Валентин Сергеевич Степанов, слушая объяснения Татьяны, силился понять, в чем заключается подвох его подчиненных. То, что такого музея нет и что это подвох, он понял сразу. Но в чем смысл?

А впрочем, идут со своим преподавателем. Ну, какое ему дело! И выдал пропуска старшему группы сержанту Боброву, строго приказав слушаться преподавателя:

– В музее вести себя прилично. Не орать! – напутствовал начальник.

Решили ехать трамваем в сторону Крестьянской заставы, а там немного пройти пешком мимо Рогожского рынка, в сторону «Птички» (птичьего рынка).

Так и сделали. Тему музея еще автоматически поддерживали в транспорте, одновременно силясь понять, что делать дальше. Но, наконец, группа из восьми человек (остальные тихо отстали по дороге) вместе с преподавателем подошла к «музею» – двухэтажной стекляшке характерного вида. На стеклах красовались грубо нарисованные раки и креветки вместе с кружками пенного пива. Группа затормозила.

– Что это? – растерялась Татьяна.

– Пивбар у Абеля, – бодро просветил девушку Ряба, глупо улыбаясь и отводя глаза…

…Татьяна плакала и не хотела идти в пивбар. Ее утешали долго. Но, дело молодое, все кончилось пивом и раками. Не бросать же ребят одних! Уж какие они есть, неисправимые шалуны!

Буквально через год после этого события Татьяна вышла замуж за одного из таких «шалунов» и была счастлива в браке. Вот такая судьба.

А тогда, за неделю до зачета по второму языку, всем объявили, что зимних каникул не будет. Предстояла срочная командировка. На этот раз – в Белоруссию.

Глава 7

Белоруссия. Зябровка, февраль 1973 г

Группа переводчиков приехала в Гомель 23 февраля. Да, именно в праздничный день. Было совершенно не понятно, почему командование поторопилось выпихнуть всех в праздник! Тем более что, как выяснилось на месте, занятия должны были начаться лишь с 1 марта. Было общеизвестно и то, что, как правило, группы иностранцев всегда задерживались на неделю-другую.

На вокзале их встречали армейские ПАЗы и сопровождающие, которые вкратце обрисовали ситуацию…

В тридцати километрах от Гомеля, в поселке Зябровка, вновь организовался временный учебный центр на базе двух полков дальней авиации.

Предполагалось, что туда на переподготовку приедут иракские военнослужащие: пилоты и технический персонал.

В то время Олегу и его друзьям еще не было известно о надвигающемся ирано-иракском конфликте. Но кто-то в верхних эшелонах власти, уже зная все, готовился помогать одной из сторон.

Забегая вперед, следует отдать должное тому, насколько эффективно Ирак использовал свою бомбардировочную авиацию во время войны с Ираном.

Применяя тактику нанесения систематических массированных ударов с воздуха по позициям и сосредоточениям иранских войск, пунктам управления и узлам связи, Ирак неоднократно срывал наступательные планы иранских войск.

Иракская авиация широко привлекалась для ведения экономической войны, затрудняя экспорт иранской нефти, что лишало Иран валютных поступлений, столь необходимых для закупки боевой техники и продолжения войны.

За период боевых действий только по основному нефтеэкспортному порту Ирана на острове Харк иракская авиация нанесла свыше 120 ракетно-бомбовых ударов.

Но все это произойдет потом, в будущем…

Историческая справка

Военный конфликт, который в Иране и Ираке именовали по-разному, продлился с 1980 по 1988 год.

Война началась в сентябре 1980 г. вторжением иракской армии в иранскую провинцию Хузестан. Первоначальное успешное продвижение иракской армии, однако, вскоре натолкнулось на упорное сопротивление и было остановлено. К лету 1982 г. Иран вернул оккупированные Ираком территории, после чего стороны начали войну на истощение. Перемирие, окончившее войну, было подписано 20 августа 1988 г. и восстановило довоенную ситуацию.

По продолжительности, задействованным ресурсам и человеческим жертвам ирано-иракская война является крупнейшим военным конфликтом между суверенными государствами третьего мира после 1945 года. В ходе войны обеими сторонами применялось химическое оружие.

Основные итоги войны:

1. Ирано-иракская война завершилась без убедительной победы одной из сторон.

2. Экономический ущерб с обеих сторон – 350 миллиардов долларов.

3. Людские потери: около 1 миллиона с обеих сторон.

В поселок доехали шумной компанией: несколько автобусов прикомандированных к центру переводчиков из Москвы и учебного центра в Одессе, офицеров из войск. Всех разместили в освобожденной специально для них казарме, где в каждой комнате стояли по 8-10 армейских пружинных кроватей, стол и прикроватные тумбочки. Простенько и со вкусом! Но к подобному быту никому из ребят привыкать не приходилось.

По прибытии всех повели в столовую. Кормежка в летном учебном центре оказалась царской: мясные и рыбные изобилия, соки, молочные продукты, выпечка.

В обычный день кормили четыре раза, а в дни полетов добавлялся еще один ранний (ночной) завтрак. Если кто-то не наедался, гостеприимные хозяева предлагали добавку. Но просить ее можно было лишь из шалости – таким обильным был стол!

Руководил группой переводчиков, состоявшей из 20–25 человек, преподаватель ВИИЯ Владимир Турчин, живший вместе со своими подчиненными в одной из комнат бывшей казармы.

Как и предвидел наш знакомый, иностранцы появились дней через десять. За эти дни переводяги облазили все вокруг. Часть стояла в лесистой местности. Здесь в основном располагалось жилье летного состава: финские домики. В самом поселке было несколько многоэтажек, где жили техники и их семьи. Тут же находился и Дом офицеров со всей присущей ему структурой и атрибутикой.

Из Зябровки в Гомель ходили рейсовые автобусы, и, при желании, можно было легко добраться до города.

Но Олега больше интересовал не Гомель: в нескольких часах езды от Зябровки находился Киев, а там в те годы жили его родители.

И он, как бы наверстывая упущенное, искал любую возможность повидаться с ними. Довольно часто в Киев наведывались знакомые летчики из учебного центра (у кого-то там были друзья), и тогда он подсаживался к ним в машину, и они ехали на жигуленке через деревеньки и города Белоруссии и Украины до самого Киева. А иногда он добирался к своим автостопом. Стоило лишь выйти на киевскую дорогу, как его подбирали. Тогда в Белоруссии еще помнили Великую Отечественную и уважали людей в военной форме.

Группа иностранцев, прибывших в учебный центр, состояла из 50 военнослужащих, в основном офицеров: пилотов и техников. Большинство пилотов были летчиками-истребителями, ранее освоившими советские МИГи. Все они имели солидный налет часов. А некоторые являлись участниками каких-то африканских заварух. Носили боевые ордена и медали.

Задача состояла в том, чтобы переучить их на самолет-бомбардировщик ТУ-22-М, дав им теоретический и практический курсы. Подготовку должно было завершить боевое бомбометание с различных высот на полигоне под Могилевом.

Иракцев поселили в единственную в части офицерскую гостиницу со своей сауной и столовой, по два-три человека в комнате со всеми удобствами.

На следующий день по прибытии спецконтингента состоялась первая встреча всего учебного центра в клубе части: командования, иностранцев и всех прикомандированных военнослужащих. Руководил совещанием командир центра – полковник Шукшин. Переводил для иностранцев – старший группы переводчиков Владимир Турчин.

На совещании было решено дать иностранцам два-три дня для адаптации. Затем ознакомить их с учебно-материальной базой и начать занятия с теоретической подготовки. Никто не был против.

Глава 8

В учебном процессе

Занятия по теории проходили в единственном учебном корпусе центра – трехэтажном кирпичном здании, находящемся в ста метрах от аэродрома. Здесь, на разных этажах, располагались лекционные аудитории и классы с тренажерами и агрегатами управления самолетом.

Всех иностранцев развели по группам и ознакомили с учебным планом, предметами и почасовкой.

Пилотам (а именно к ним попал наш знакомый) начали преподавать аэродинамику. Зная арабов и имея практический опыт подачи материала в группе, наш друг переводил так, чтобы за ним можно было записывать: не торопясь, диктуя каждое слово.

Все было хорошо, пока речь шла о конкретных вещах. Но ничего отвлеченного аудитория не воспринимала. Офицеры отказывались понимать, когда преподаватель говорил примерно следующее: «Представьте себе, что в безвоздушном пространстве летит полый предмет. Ну, скажем, труба. На внешней стороне этого предмета сила сопротивления составляет…»

Обычно после таких слов арабы теряли интерес к занятию, прекращали вести записи и начинали клевать носом. А на перемене, объясняя нашему переводчику свое поведение, удивлялись: как же преподаватель не понимает, что там наверху Всевышний?! Какие там еще трубы и полые предметы!

Однако практические занятия и отработка упражнений на тренажерах проходили весьма успешно. Сказывался опыт подопечных- ведь это уже были состоявшиеся пилоты и технари!

У Олега складывались доверительные отношения с группой, а после одного эпизода – дружеские.

Месяца через два после начала подготовки иракцы запросились в Гомель. Тогда руководство учебного центра решило выделять по субботам и воскресеньям автобус и дежурного переводчика, с целью «ознакомления иностранцев с достопримечательностями города». Но, понятное дело, иракцы не планировали походов по театрам и музеям. Их интересовали танцульки и местные девчонки.

Приезжая в Гомель, автобус с иностранцами хоть и останавливался на площади у Оперного театра, но народ двигался в здание по соседству – недавно открытый новомодный ресторан «Русь». Здесь была живая музыка и танцы, а потому именно сюда устремлялись все помыслы иностранцев.

В тот день, как обычно, высаживая иракцев на площади, наш друг определил им время сбора и отъезда в учебный центр – 22:30.

Приехав за иностранцами за полчаса до срока, начал подбирать вялотекущую, гуляющую публику. Шли по двое-трое, одетые в выданные со склада одинаковые пальто и шапки-ушанки армейского образца, завязанные под подбородком. Ни дать ни взять – немцы под Москвой времен Великой Отечественной!

Автобус был уже почти полон, но не хватало двоих: штурмана капитана Фаделя и его приятеля майора Касема, которые всегда держались неразлучно.

Олег поинтересовался у сидевших в автобусе, видели ли они друзей в ресторане. И, получив утвердительный ответ, вышел на поиски.

В шикарном холле ресторана, где стоял большой плоский аквариум чуть не во всю стену, было шумно – дралось человек десять. Положение усугублялось наличием визжащих девиц, из-за которых, судя по всему, и произошла ссора. В общей толпе мелькали служащие ресторана и охрана. Собрались зеваки.

Пробравшись поближе, наш переводчик разглядел среди дерущихся и своих подопечных. Выбрав позицию и улучив момент, он попеременно выдернул из кучи тел сначала одного, а потом и другого. Иракцы в запале размахивали руками и норовили, вернувшись, разобраться со всеми разом.

Олег молча, но настойчиво подталкивал распалившихся друзей к выходу. Уже добравшись до двери, вспомнил об их верхней одежде, оставшейся в гардеробе. Но, обернувшись назад, принял решение не возвращаться. Решил, что завтра заедет и заберет.

Когда двери автобуса захлопнулись и он начал движение в обратный путь, наш друг постепенно расслабился.

Фадель голосил, размахивал руками, рассказывая о своих подвигах. Маленький и юркий, он считался крутым боксером у себя на родине. И даже победителем национального первенства по боксу. Но гомельская молодежь об этом не знала, а потому нагло навешала ему оплеух. Касем же молча держался за глаз. Но минут через тридцать все стихло: нагулявшиеся иракцы скисли от избытка чувств и мирно спали.

На следующий день Касем пришел на занятия в темных очках, скрывая свежий сизый «фуфел». А Фадель, в перерыве между занятиями, жаловался переводчику на нравы местной молодежи:

– Ты представляешь – всего-то пригласил ее на танец! Вот, только недавно вставил себе фарфоровые зубы. Дорогущие! А передние уже шатаются!

– А вот я по ресторанам не хожу! – нравоучительно вставил свое веское слово преподаватель, подполковник Дурыгин. – Я в своей жизни был там всего два раза!

– А где же вы со своей женой познакомились? – изумился Фадель.

– В походе! – гордо заявил подполковник. – Я живу на Урале, у нас там знаете какая природа: грибы, ягоды! Рыбалка отличная! Я и моя семья вообще предпочитаем здоровый образ жизни. В отпуск каждый год ездим с женой и дочерью на море! Дочка уже взрослая – двадцать лет, студентка!

– На поезде или самолете добираетесь? – поинтересовался Фадель.

– Ну, что ты? – вошел в раж подполковник. – У меня мотоцикл с коляской! Вот жену в коляску сажаю, а дочь сзади. И едем!

– Шгед аль-масафа бейн аль-маскян уа ль-бахр?[49] – спросил Фадель.

– Полторы тысячи километров! – последовал бойкий ответ.

Повисло молчание. Иностранцы искоса поглядывали то на переводчика, то на подполковника.

Нашего друга колотило от внутреннего смеха. Он представил себе эту картину: посадить двух женщин в мотоцикл с коляской и трястись с ними полторы тысячи километров до моря по бездорожью!

Интересно, что по этому поводу думали иракцы, но вопросов больше не задавали.

Глава 9

Зачем нужно учить матчасть?

В курилке беседовали трое: пилот – майор Кожеуров, офицер из воинской части дальней авиации, прикомандированный к учебному центру для отработки пилотирования с иностранцами, теоретик – подполковник Дурыгин, и наш военный переводчик Олег. Речь шла о вчерашнем событии: раздаче продуктов питания из нескольких самолетов ТУ-22 тем, кто успел оказаться в нужное время и в нужном месте.

Дело в том, что в каждом самолете-бомбардировщике есть продуктовый НЗ, который до истечения сроков годности продуктов меняли на новый. Продуктовый провиант представлял собой в основном рыбные и мясные консервы, соль, сахар и крупы, которые должны были пригодиться экипажу в случае экстренной посадки воздушного судна на большую воду (море или океан).

Замена НЗ всегда сопровождалась ажиотажем среди населения Зябровки, поскольку все продукты были отличного качества и раздавались бесплатно. Кроме того, время было весьма голодным, и в магазинах поселка ассортиментом гордиться не приходилось.

О замене НЗ оповещали лишь за сутки-двое, и то по знакомству.

Минувшим вечером подполковнику Дурыгину удалось поучаствовать в халявной раздаче, а сегодня он хвастал своей удачей перед соратниками:

– Народу набежала тьма, в основном из поселка. Но я все-таки оторвал три банки макарон в оливковом масле! Супер жратва! Мы вчера с ребятами присели и две штуки со шпагой умолотили! – облизывался от приятного воспоминания подполковник.

Шпагой в части называли смесь спирта с дистиллированной водой, которую заливали в самолеты. Эта задача лежала на технарях, поэтому спиртом они, а значит, и все остальные были обеспечены доверху. Графин со шпагой открыто стоял прямо на столе в комнате, где проживал наш знакомый. Особым шиком считалось накидать в емкость лимонных или апельсиновых корок.

– Макароны? – удивленно переспросил майор Кожеуров. – По-моему, в НЗ никаких макарон нет!

– Да ладно! Как это нет? – отмахнулся Дурыгин. – Такие средней величины жестяные банки. – Подполковник округлил пальцы рук, показывая размер консервов.

Лицо у Кожеурова вытянулось: неприятная догадка мелькнула у него в голове, но он отогнал ее от себя, не желая до поры до времени в нее верить.

– А одна банка ведь осталась? Ты же говорил, что тебе перепало три! – спросил он у подполковника.

– Осталась. Могу показать, правда, она в гостинице.

– А ты завтра ее принеси, – попросил майор. – Только смотри – не слопай!

И офицеры разошлись на занятия.

Когда на следующий день Дурыгин гордо достал из портфеля банку с вожделенными макаронами, майору поплохело. Подтвердились самые нелепые его опасения!

А дело было вот в чем.

В бомбардировщике кроме продуктов питания, на случай нештатных обстоятельств, предусмотрен резиновый плот для эвакуации на воду экипажа. Здесь же, в аварийном комплекте, находятся удилища и банка с опарышами в оливковом масле. Почему в оливковом? Для запаха, чтобы привлечь рыбу. Но и опарышей тоже время от времени меняют.

Вот такие «макароны» достались нашему подполковнику. Теория теорией, а материальную базу учить надо!

Два дня Дурыгин не появлялся на занятия. Болел. На самом деле худо ему не было. Луженый желудок офицера перенес «рыбное угощение», по-видимому, помогла шпага. Просто ему было стыдно.

Глава 10

С боевым крещением

Как-то незаметно для всех теплая белорусская зима растаяла. Пролетел март, подходил к концу апрель. А вслед за неумолимо несущимся временем завершился первый теоретический этап обучения, за которым следовали полеты. Состоялось перераспределение переводчиков. Уехали одесситы и часть прикомандированных офицеров, завершивших теоретический курс подготовки иностранцев.

Нашего друга ждало ответственное дело. Он попал на вышку управления полетами, то есть в состав той группы, которая должна была продолжить подготовку иностранцев, общаясь с ними, находящимися в самолетах, – и на земле, и в воздухе, при помощи средств связи.

На вышке кроме переводчика дежурили: руководитель полетов, списанный на землю по здоровью майор и капитан, руководитель посадки – товарищ по несчастью. У одного из них было высокое давление, а у второго – сильная сердечная аритмия.

Олег догадывался, что списанным летчикам когда-то пришлось пережить такое испытание, что оно едва оставило их в живых. Но разговоры на эту тему никто не заводил. Это служебная этика.

КДП (командно-диспетчерский пункт) – так в авиации называется вышка руководителя полетами – был оборудован радаром, на экране которого нужно было разглядеть и опознать летящие цели (самолеты), которые появлялись на нем в виде светящихся точек и только тогда, когда были в зоне досягаемости.

Впрочем, на экранах радаров отражались в виде помех и другие цели: стаи птиц, гражданские самолеты, местные предметы. Все это наш друг уже знал, приобретя определенный опыт работы с техникой РТВ (радиотехнические войска) в прежних командировках.

Пилоты-арабы общались с вышкой, запрашивая через переводчика разрешение на руление, взлет и посадку, эшелоны (высоты), азимуты и т. д. и т. п. Отвечать им нужно было кратко, не засоряя эфир.

Тренировочные полеты начались на спарках (самолетах с инструктором) и проходили на высоте круга (200 метров над уровнем земли) в пределах аэродрома. Далее, переходя от простого к сложному, задание усложняли.

Аэродром непосредственно прилегал к лесистой местности. Здесь водилось много всякого зверья и птиц. Последние, как известно, представляют серьезную опасность для самолетов.

Бомбардировщик ТУ-22-М был оснащен двумя турбинами справа и слева от фюзеляжа, которые с силой отрывали самолет от земли, надсадно ревя. Бывало, что в турбины засасывало птиц, и тогда все могло кончиться пожаром одного из двигателей. Поэтому пилотов учили летать на одном двигателе, в полете намеренно выключая второй.

Если же имело место столкновение со стаей птиц в лоб, то пилот терял возможность визуального управления самолетом: все стекла были залеплены кровью и перьями. В таком случае сажать машину приходилось вслепую, по приборам. Этому учили тоже.

Полетный день начинался очень рано. Подъем в 4:00 утра. В 4:30 – завтрак, а в 5:00 уже следовало находиться на аэродроме, в метеослужбе.

Тяжелее всего было проснуться и постараться в полусонном состоянии впихнуть в себя полноценный мясной завтрак, соки, воды и прочее.

Следующий раз еду привозили прямо на КДП в 10 часов утра. Это называлось вторым завтраком. Еда доставлялась в трех здоровенных бидонах. В одном был компот из сухофруктов, а в двух других – мясо кусками поверх двух видов гарнира (картофельного пюре и какой-нибудь каши). И все это только для трех человек, находящихся на вышке!

Питались поочередно в специально отведенной для этой цели комнате на первом этаже, а потом – снова к приборам! Дежурство начиналось ранним утром и продолжалось до окончания полетов, т. е. зачастую до вечера.

Самым смешным в этой истории был спектакль, устраиваемый всякий раз в метеослужбе ее начальником капитаном Ильиных. Развесив карты с циклонами и антициклонами, напустив на себя важный вид, он давал метео веселящимся смешанным русско-иракским экипажам:

– Итак, атлантический циклон, огибая север Франции, проходит через Германию и далее, идя вглубь континента, левым крылом обходит Зябровку с юга…

Дальше народ уже не слушал, а гоготал откровенно.

Постепенно иракцы стали летать самостоятельно. Их довольно плотно контролировали с земли. На КДП в дни полетов стал появляться командир учебного центра полковник Шукшин в сопровождении главного штурмана полка подполковника Ломана.

Однажды иракский экипаж майора Ханема, набирая высоту, столкнулся со стаей гусей. Он немедленно вышел на связь с КДП и сообщил о том, что лобовое стекло полностью залеплено кровью и перьями птиц. В его голосе не чувствовалось растерянности. Но на вышке все напряглись, понимая, что дальнейший полет невозможен и машину придется сажать по приборам, вслепую.

Руководство полетом взял на себя Ломан. Он давал четкие команды, которые Олег немедленно переводил. Ханем всякий раз докладывал на КДП об их исполнении. Здесь же находился и командир учебного центра. Он стоял, наблюдая за происходящим, и сосредоточенно молчал.

Наконец, настал момент, когда самолет завели на посадку. Дальше летчик должен был действовать самостоятельно, а всем, находящимся на земле, следовало молчать.

Наступили тягостные минуты. Самолет медленно снижался, покачивая крыльями, и вот он, наконец, коснулся взлетной полосы, на мгновение взмыл (подскочил), немного кренясь, но в следующий момент уверенно побежал по бетонке, раскрыв парашют торможения.

У всех присутствующих на вышке отлегло от сердца. Офицеры кубарем покатились вниз, вслед за руководством, поздравлять летчика.

Вечером, на совместном с иракцами банкете в Доме офицеров, полковник Шукшин предложил тост за боевое крещение экипажа капитана Ханема. Впрочем, уж совсем боевым это крещение вряд ли можно было назвать, так как Ханем, судя по всему, уже не раз бывал в нестандартных ситуациях: левая рука летчика была обожжена от кисти до локтя. Но в авиации, особенно военной, все серьезно.

Глава 11

Джаз-банд

В поселке никто не интересовался музыкой, хотя в Доме офицеров все возможности для этого были. В одной из комнат на втором этаже хранились музыкальные инструменты: набор для ударника, электрогитары и клавишная аппаратура. Все это разнюхал вездесущий Чика (Андрей Васильков) и стал подбивать народ на создание рок-группы.

Чика привез с собой в командировку гитару и ненавистный для всех клавишник – игрушку «Малыш», которую прикупил в Москве в «Детском мире» перед самым отъездом.

Ночью, хохмы ради, Чика жал на клавиши, и в него летело все, что попадалось под руки. «Малыш» был на батарейках – когда они садились, ночные рулады были особенно похожи на кошачьи разборки.

Хотя настоящей музыки, разной, было много. Можно сказать, что она сопровождала друзей в командировке. Вернувшись из-за рубежа, ребята накупили там всякой аппаратуры. Это было время бобинных акаевских систем и маленьких клавишных портативных магнитофонов типа «Sony», которые были еще в диковинку.

Из комнат переводчиков раздавались звуки знаменитых хитов Роллингов, Битлз и т. д. Особенно часто слушали попурри на тему модного тогда фильма Love story в исполнении знаменитого оркестра Джеймса Ласта.

Занятия рок-группы, которую окрестили среди друзей «Джаз-бандом», шли ни шатко ни валко. В ее состав вошли Чика – клавишник и духовный вдохновитель, Юра Шишкин – ударник, Саша Бобров и Олег – гитары.

У всех по отдельности что-то получалось, но вместе – не очень. Не хватало чего-то: то ли идеи, то ли побудительного мотива. Пытались играть известные вещи – но выходило как-то по-школьному.

И тут вдруг из Москвы пришло сообщение, что каждому переводчику степановского курса присвоено офицерское звание младшего лейтенанта. Теперь идея создания джаз-банда получила иное звучание. Ею всерьез заинтересовался старший группы переводчиков Володя Турчин.

Подготовка иностранцев с участием переводяг проходила весьма успешно. Виияковцы заслужили уважение у командования учебного центра. Считалось, что ребята могут все! И это мнение всячески поддерживал Турчин, по-настоящему гордясь своими подчиненными.

Теперь же он искренне желал, чтобы ансамбль состоялся и выступил на вечере, посвященном их чествованию в качестве офицеров. Таким образом, самодеятельное занятие музыкой наших друзей перерастало в торжественное праздничное мероприятие на уровне учебного центра.

Неожиданно из института с поздравлениями от командования прибыл замполит восточного факультета полковник Мякишев. Он привез с собой приказ министра обороны и готовился его зачитать на торжественном вечере в Доме офицеров. Но было ясно, что целью его поездки была проверка состояния дисциплины слушателей института.

Фаддей Тимофеевич Мякишев слыл человеком, который брал все на карандаш. Запомнился случай, когда на первом или втором курсе было приказано выпустить стенную газету. Сформировали редколлегию, набрали ребят, умеющих рисовать и красиво писать. Руководил всеми полковник.

Когда газета была готова, ее показали Мякишеву.

– Что это такое? – гневно вопрошал полковник, тыча пальцем в правый верхний угол газеты, где был изображен белый голубь с оливковой ветвью в клюве – копия голубя мира на известном полотне Пабло Пикассо.

– Белый голубь – символ мира, – отвечали ему члены редколлегии.

– Голубь – не наша птица! – отрезал полковник. – Все переделать!

– ?!.

Вот так!..

Наш переводчик входил в свою комнату в учебном центре, когда Мякишев, о чем-то говоря с Турчиным, потянулся за стоявшим на столе графином.

– Жарковато у вас. Надо чаще проветривать! – поучал Фаддей Тимофеевич.

– Здравия желаю! – бодро приветствовал полковника Олег, делая с порога страшные глаза Владимиру в сторону графина, в котором была налита свежая шпага.

– А, здравствуй! – Мякишев помнил фамилию Олега. – Повзрослел, молодец! – отвлекся он от стола.

Понявший все Турчин одним движением смахнул со стола злополучный графин:

– Олег, а ну-ка сбегай, поменяй воду!

Мякишев начал протестовать, говоря, мол, ничего, он и такую попьет, но его не слушали.

Оказавшись в коридоре, наш друг залетел в ближайшую комнату переводят: надо предупредить всех, что приехал полковник.

Там он нашел только одного из своих коллег – Мишу Ломакина. Тот читал книгу, сидя на кровати рядом с открытой тумбочкой. В тумбочке стояла бутылка початого коньяка и рюмка. С видом эстета на отдыхе, Миша переворачивал страницы детективного чтива мизинцем своей левой руки, на котором специально отращивал и холил длинный ноготь.

– Мяка (кличка полковника) приехал! – крикнул с порога Олег. – Он в комнате напротив. Давай всех предупреди!

Миша слетел с кровати, быстро захлопнул тумбочку и засуетился.

– У вас в графине вода? – рванулся к столу Олег.

Ломакин кивнул.

Махнув в запале графин на графин, наш друг выскочил в коридор. В следующую минуту, запыхавшись, он уже ставил его на стол перед полковником.

– Вот, свежая!

И тут все, включая нашего друга, что называется, «разули глаза»: стекла посудины были покрыты мутного цвета зеленым налетом. Вода в графине не менялась уже давно.

Повисла тягостная пауза, во время которой наш друг изо всех сил пытался понять, как же он так прокололся.

– Вода здесь из-под крана течет зеленоватая. Белоруссия, болота… Но вполне пригодная для питья! А когда постоит, то становится прозрачной, – выручил Турчин.

Мякишев недоверчиво покосился на графин, но возражать не стал, как, впрочем, и пить из графина.

Выступление ансамбля состоялось этим же вечером. Большой кинозал Дома офицеров был полон. В первом ряду сидело командование учебного центра. Здесь же находился и представитель Военного института полковник Мякишев, который минут пять назад как окончил зачитку приказа министра обороны о присвоении переводчикам офицерских званий.

Далее зал заполнили прикомандированные офицеры и студентки Гомельского государственного университета, за которыми в город специально посылали два армейских ПАЗа и ЛИАЗ.

Девушек обещали вернуть ближе к ночи. Однако удалось это сделать лишь к обеду следующего дня: после выступления ансамбля состоялись бурные танцы, на которых командование не присутствовало. Парочки разбрелись по территории городка, а собрать их оказалось проблематично.

Глава 12

ЧП в воздухе

Все хорошее быстро кончается. Но, поглядывая в зеркало и видя себя в офицерских погонах, ребята вспоминали о своем празднике.

Между тем полеты продолжались. Иракцы уже начали бомбометание. Для этого они улетали на полигон под Могилев и на несколько часов исчезали с экранов радара.

Утром, как всегда, майор, капитан и переводчик Олег были на вышке. Один за другим иракские экипажи просили разрешение на взлет:

– Я Кайюр, смах ли биль – икляа![50]

Кайюр – позывной вышки.

Одна за другой машины уходили ввысь, получив данные о боковом ветре, азимут и эшелон (высоту). После того как бомбардировщики легли на курс в направлении полигона и, постепенно удаляясь от аэродрома, исчезли из зоны видимости радаров, наступила многочасовая пауза.

Три офицера спустились вниз в столовую – привезли второй завтрак.

Есть еще не хотелось, поэтому, слегка поковыряв в тарелке, переводчик вышел на воздух. Здесь был залит небольшой бетонный пятачок, огороженный треугольной скамейкой, – место для курения. Вскоре к нему присоединились майор и капитан. Они разговорились.

– Олег, а ты слышал, чего твои-то натворили? – спросил майор.

Переводчик отрицательно покачал головой.

– Сбросили бомбы на бахчи. Хорошо, что колхозников в это время на поле не было. На какое-то собрание всех увезли.

– Говорят, что перепахали там все прилично: собирать на урожай нечего! – с ухмылкой добавил капитан.

– А кто это сделал? – задал наш друг ожидаемый вопрос.

– Капитан Ахмед. Было бомбометание с одиннадцати тысяч метров. Говорит, что увидел крест (обычно на полигонах выкладывается хорошо видимый с воздуха белый крест; именно по нему должен наноситься бомбовый удар). – Майор затянулся «Орбитой». – Ладно, хоть не убили никого.

– И что теперь?

– А ничего, – продолжал майор. – Вчера Ломан вернулся, вроде все уладил там с председателем. Ну, водки там, харчи, сам понимаешь.

Загорался прекрасный летний день. Было хорошо видно, как за взлетной полосой, ближе к кустарнику, важно вышагивает цапля.

– Пойду, послушаю эфир, – сказал Олег.

– Ну, давай, а я схожу постригусь. Все равно еще часа три-четыре до того, как начнут возвращаться, – решил майор.

Поднявшись на вышку, переводчик открыл окно-фрамугу. Приятно подул ветерок. От нечего делать взял в руки увесистую книгу «600 случаев нештатных ситуаций в воздухе». Книга была переведена на арабский язык и являлась плодом многодневного коллективного труда. Всю терминологию согласовали с иракцами – ведь именно для них она и писалась. Книга содержала краткие рекомендации для летчика на случай какой-либо поломки или иной нештатной ситуации в воздухе.

Машинально полистав книгу, наш друг отложил ее в сторону и вышел на балкон. Метрах в ста от вышки увидел капитана. Он зацепился языком с женщиной, приехавшей забрать бидоны с завтраком. Их как раз и загружал боец в тентовый уазик.

И вдруг среди треска помех раздалось едва различимое:

– Я Кайюр, ана Тарик кейфа тсмаани, аджиб![51]

«Тарик вызывает вышку?» – не поверил своим ушам переводчик. Все еще должны быть у Могилева на полигоне. А это далеко! Их ведут сейчас другие наблюдатели. Он автоматически поглядел на экран радара – разверстка мерно накручивала круг за кругом, не оставляя светящихся точек. «Показалось, наверное».

– Кайюр, Кайюр ана Тарик, анди харик филь махрак аль-айман!

Теперь Тарик кричал, что у него горит правый двигатель.

– Асмаак вадых, хадди нафсак, я Тарик![52] – переводчик старался контролировать свой голос.

Дрожащими руками ухватил книгу, которую только что листал. Ему не сразу удалось найти нужную страницу, но следующее действие, которое должен был сделать Тарик, это заглушить двигатель – Олег помнил это и без книги.

– Ана Кайюр, я Тарик, кейфа тсмаани, аджиб! Баттыль аль-махрак![53] – заученно, успокаивая летчика, «пропел» наш переводчик.

– Асмаак вадых, хадыр![54] – последовал ответ летчика.

Связь самолета с вышкой была установлена. Но что дальше? Майор ушел и капитан тоже. И Тарика бросать нельзя! Почувствует, что связи с вышкой нет, – запаникует!

На стенке висел телефонный аппарат для связи с дежурным по учебному центру.

– Алло, дежурный, КДП вызывает штурмана полка! У нас ЧП! – выкрикнул он, услышав голос офицера.

– Что случилось? – напрягся дежурный.

– Горит самолет иностранца! Я с ним на связи!

– Вас понял! – принял дежурный, и связь отключилась.

Олег еще дважды пообщался с Тариком, прежде чем услыхал, как снизу замолотили ногами военные, спешащие на КДП. Появились: подполковник Ломан и капитан, по-видимому, находившийся недалеко от вышки.

– Что у вас тут происходит, товарищ лейтенант? – потребовал доложить обстановку Ломан.

– Горит двигатель майора Тарика! Но его еще нет на радаре!

– Он на связь выходит?

– Да, я передал ему, какие операции ему нужно провести в воздухе. Взял из книги.

– Переведите ему: «Здесь подполковник Ломан. Тарик, спокойно. Будете выполнять мои команды!»

Олег перевел.

Послышался ответ летчика. Голос звучал спокойно.

«Молодец, Тарик! Взял себя в руки», – подумал переводчик.

Появился майор, руководитель полетов, а следом за ним грузно ввалился на КДП начальник учебного центра полковник Шукшин. А вслед за ним и офицеры штаба.

Уяснив обстановку, Шукшин вызвал пожарную команду и машину скорой помощи.

А тем временем на радаре появилась большая размазанная точка.

– Горит! – сдавленно бросил Шукшин, и все молча стали вглядываться за горизонт, в ту сторону, откуда должен был показаться самолет.

Минут через 10–15 тягостного ожидания на горизонте показался дым, а затем и сам самолет, который уже был виден даже без бинокля.

Ломан через переводчика несколько раз выходил на связь с пилотом, и вот, наконец, горящая машина, пройдя ближний привод, появилась над аэродромом.

Зрелище было не для слабонервных. Самолет, окутанный черным дымом, снижаясь, шел на посадку. Из правого двигателя машины вырывались языки пламени.

Все стихло. Подавшись вперед, замер командир. Молчали все. Посадит или нет?

Полоса побежала под самолетом. Тарик медлил с посадкой.

– Сажай, – глухо произнес Шукшин. – Ну!

Будто услыхав приказ командира, Тарик довольно жестко грохнулся на землю. В следующий момент машина начала торможение. Раздался свист уничтожаемых шин.

– Парашют! – закричал полковник.

– Мизалля! – вслед за ним крикнул переводчик, нажав на тангёнту.

Показался парашют торможения. Самолет немного развернуло – и он остановился. Но прежде чем это произошло, к нему уже ехали машины и бежали люди.

Пламя загасили быстро. А летчика из кабины вытащил сам Шукшин. В следующий момент Тарика уже качали на руках.

Слава Богу! Обошлось: все живы и машина цела. Резина не в счет!

Как потом оказалось, в двигатель засосало птицу.

Командировка была завершена, все задачи выполнены. Оставалось совсем немного: перегнать купленные бомбардировщики в Ирак. С этой целью началось формирование групп-перегонщиков из числа лучших офицеров части. В их число вошли: подполковник Ломан, майор Кожеуров и несколько офицеров, с которыми Олег был знаком лично по службе в учебном центре.

А переводчики же собирались в Москву. Им предстояло продолжить подготовку в институте.

Когда до отъезда оставалось всего лишь два дня, от командования учебного центра поступило предложение прокатить всех желающих на бомбардировщике ТУ-22 по периметру аэродрома, на высоте круга.

– Что же вы, всех летать научили, а сами ни разу в небо не поднялись? – удивлялся начальник центра полковник Шукшин, пилот до мозга костей. – Давайте, кто хочет, прокатимся на месте стрелка-радиста, только сначала получите разрешение медицины.

Желающих было много, но почти половину забраковали при медицинском контроле.

Олега допустили к полету. В кабине самолета он сидел за стойкой, разделявшей его и пилота. Штурманское место располагалось внизу. Все пространство вокруг занимала радиоэлектронная аппаратура: лампочки, тумблеры, электронные платы. Оставался лишь узкий проход между креслами.

Когда ТУ, разбежавшись, начал набирать высоту, к горлу переводчика подкатил комок, который так и оставался там до конца полета. Голова будто налилась чугуном до такой степени, что ею было трудно вращать.

Пилот, оборачиваясь на него, улыбался. А наш друг лишь глотал слюну, пытаясь отогнать подступающую тошноту и ожидая избавления.

Удовольствия полет не принес, и хорошо, что он длился лишь несколько минут!

Глава 13

Москва, ВИИЯ, 1973–1974 гг

И снова институт! Он вернулся в «Хилтон» в комнату к Валере Коновалову. Они учились вместе на одном выпускном курсе. Вечерами ребята жарили котлеты, которые покупали по девять копеек в ближайшем гастрономе на Танковом проезде. Котлеты всегда разваливались на сковороде. Трудно было понять, чего в них больше – мяса или хлеба?

Однажды Олегу из дома пришла продуктовая посылка. Он заранее сбегал за ней на местную почту и ждал друга, не открывая без него деревянный ящик, в полном предвкушении праздника живота. Проголодавшееся воображение рисовало неприличные картины мясных деликатесов. Когда же наконец появился Валера и посылка была торжественно вскрыта, обескураженные друзья обнаружили в ней лишь картошку и репчатый лук. Но замешательство длилось недолго: было решено пожарить картошку с луком.

Картошка весело шкварчала на сковороде, когда, привлеченные ее запахом, в комнату стали заглядывать «ходоки», скромно неся «в клюве» кто чем был богат. Одним из последних заглянул Саша Алисов, хитроватый житель ридной Украйны. Шурик любил хорошо поесть, классно готовил, особенно тушеную капусту, и все знали, что уж у кого-кого, а у него точно где-нибудь запрятан шмат сала. В конце концов Саня не устоял, и его раскрутили не только на сало, но и на мутный самогон из буряка, и состоялся редкий по накалу дружеских чувств и сытости холостяцкий ужин.

Олег был назначен старшим над всеми холостяками, проживавшими в гостинице, где лишь до четвертого этажа жили семьи. Это налагало на него ряд дополнительных обязанностей. Нужно было, например, организовать утреннюю пробежку с зарядкой, ну и следить за порядком в комнатах и на этажах. Иногда их контролировал начальник курса подполковник Степанов. Человек аккуратный во всем, он и от своих подчиненных требовал того же. Они доучивались в институте уже офицерами, взрослыми людьми, кое-что повидавшими в жизни, и начальник курса, понимая и уважая это, больше давил на сознательность.

В октябре 1973 г. вновь запылала война на Ближнем Востоке, и всех арабистов-выпускников немедленно посадили на казарменное положение. Это было даже забавно – оказаться в родной казарме, где знаешь все до последнего закоулка, проживая вместе с молодежью из младших курсов.

Только такое положение продлилось недолго. Вскоре им поступила команда – продолжать учебу! Но ребята жадно ловили любую информацию СМИ, поступавшую с Ближнего Востока, живо представляя себя в шкуре тех, на чью долю выпала война в этот раз.

В комнатах «Хилтона» стояли радиоприемники и иная аппаратура, напоминавшая о тех странах, где в служебных командировках побывали ребята.

Вечерами они собирались вместе и обсуждали ход боевых действий, понимая, что в СМИ говорят далеко не обо всем, что на самом деле происходит. Они гордились первыми победами на египетском и сирийском фронтах. Ведь в этих успехах была и частица их труда! Как же им хотелось на Восток! Только приказ есть приказ – сначала диплом!

Всю позднюю осень, почти до Нового года, ждали посещения института министром обороны, Маршалом Советского Союза А. А. Гречко. Андрей Антонович совершил вояж по арабским странам в 1970 г., побывав с официальным визитом и в Сирии.

Нашему другу посчастливилось участвовать в качестве переводчика в переговорах министра с представителями Главного командования Сирийских вооруженных сил. Это было весьма ответственно.

Но в этот раз цель его визита была иного характера.

Все знали, что у боевого маршала на женском факультете института учится «знакомая» (с некоторых пор на учебу в ВИИЯ стали набирать девушек – что же делать, если у генералов и адмиралов родятся не внуки, а внучки?!).

Весь институт стоял на ушах. Ведь министр обороны мог заглянуть куда угодно!

Свой выпускной курс подполковник Степанов разделили на две части. Одна постоянно драила туалеты и терла мастикой паркетные полы в аудиториях и коридорах. Другая – несла службу в карауле. Нашему переводчику была оказана честь, и он попал во вторую группу «мужиков», которые ходили через два дня на третий в наряд начальниками караула. В качестве часовых и разводящих – обязанности службы несли слушатели младших курсов. В наряд ходили с боевым оружием и боевыми же боеприпасами к нему.

Так было не всегда. В голове не укладывалось, зачем использовать боевое оружие в охраняемом заведении в центре Москвы, но приказы не обсуждают!

Посты находились по всему периметру института. Максимально «неприятным» и даже страшным постом считался самый удаленный из них – на вещевом складе. Он непосредственно примыкал к территории завода. Из склада ранее было совершено несколько попыток хищения военного имущества. Особенно охотились за находившимися там на хранении дублеными армейскими полушубками, которые тогда были в моде.

Пост был оборудован в самом конце полутемного гулкого коридора, по которому начальнику караула следовало пройти и, добравшись до часового, проверить, как тот несет службу. По инструкции проверяющий должен был хотя бы раз в ночное время осуществить проверку. И если раньше боеприпасы были холостыми, то теперь – боевыми. Наш друг по своему опыту знал, что, как правило, забравшись в теплое место, часовой на посту засыпал. И это было опасно. Заслышав звуки приближающихся шагов, часовой спросонья или испугавшись мог запросто передернуть затвор автомата, а тогда – берегись! Тем более что на складе теоретически могли оказаться и чужие.

Олег ни разу не нарушил инструкцию. Сидя в своей комнате дежурного помещения за столом в ночное время, сонно таращился то на Устав караульной службы, то на портрет министра обороны, висящий на стене, а когда наступало время, упрямо шел проверять своих часовых.

Ему было разрешено Уставом отдыхать в течение четырех часов ночью, но он почти не пользовался этим правом. В караулке было душно, и он с удовольствием покидал ее, выходя на свежий воздух.

Новогоднюю ночь с 31 декабря 1973 г. на 1 января 1974 г. наш друг встретил на дежурстве начальником караула. Ночь выдалась морозная. Ртуть на градуснике застыла на отметке минус 30 градусов. Часовым выдали тулупы, которые они надели поверх шинелей. Но колкий мороз больно щипал лицо.

Особенно страдали нос и глаза. Уши все-таки были прикрыты воротником тулупа. В такую ночь нужно было быть особенно внимательным, постараться не уснуть на посту и не переохладиться.

Олег начал обход. Сначала он отправился на пост у санчасти. Сразу же, за глухим забором, за территорией института находилось два жилых дома. Все окна домов были освещены. Он невольно замедлил шаг, наблюдая за праздничной суетой. В домах горели в гирляндах елки, сновали люди, слышались звуки музыки.

Он шел по очищенной от снега дорожке, больше напоминавшей туннель: слева и справа в человеческий рост поднимались белые сугробы. Снег переливался и мерцал искрами. Зайдя за угол санитарного здания, начальник караула увидел часового. Прислонясь к высокому сугробу и держа автомат в руках, часовой спал. Олег почти подошел к нему вплотную, когда тот вскинулся:

– Стой, кто идет?!

– Начальник караула! – и он назвал пароль. – Почему спите на посту?

– Да я так, только чуть…

– Замерзнете, если спать будете. Почему автомат в руках? Не играть оружием! Автомат на плечо! – скомандовал наш знакомый.

Пройдя остальные посты и вернувшись в караульное помещение, он сбросил шинель и присел на кушетку, откинувшись к стене.

Наступало время менять часовых. Сержант-разводящий и новая смена караульных топтались в коридоре, одеваясь и ожидая инструктажа.

– Держите оружие на плече. Не трогайте предохранитель. Больше перемещайтесь. Не стойте на месте – холодно! – инструктировал их Олег.

Минут через 20 послышались шаги возвращающихся с постов часовых. Их вел сержант.

Запустив людей в караульное помещение, наш друг повернулся спиной к группе и сделал несколько шагов по направлению к пирамиде с оружием, намереваясь ее открыть. В этот момент он услышал клацанье автоматного затвора у себя за спиной.

Начиная поворачиваться в сторону звука, он увидел пламя автоматной очереди и удивленные глаза курсанта. Тугой воздух пронесся очень близко от лица, и на долю секунды Олегу показалось, что его зацепило.

В следующий момент он подскочил к часовому, схватил одной рукой за автомат, уводя его в сторону от себя и людей, а другой рукой изо всех сил двинул парня по лицу. Через мгновенье автомат был в руках у Олега.

Часовой, а это был тот самый парень, которого наш друг застукал спящим на посту у санчасти, сидел на полу.

Все произошло за считаные секунды на глазах у изумленных сержанта-разводящего и еще двух часовых, вернувшихся с постов. Отдыхающая смена даже не проснулась. Но пороховая гарь не оставляла сомнения в том, что произошло ЧП. Наступила тревожная тишина.

Собрав оружие у остальных и заперев его в пирамиде, вдвоем с сержантом они нашли три пулевых отверстия в мешках с песком (пулеулавливателях) и три еще теплых гильзы на полу.

Слава Богу, все были живы!

– Почему стреляли? – допрашивал он в присутствии сержанта трясущегося часового. Это был курсант-китаист 3-го курса института.

– Хотелось поскорее согреться, избавиться от оружия… Я не стрелял!.. Я, разряжая автомат, произвел контрольный спуск… Забыл отсоединить рожок! – оправдывался тот.

– Отстраняю вас от дежурства! Следуйте в казарму и находитесь там неотлучно до вызова!

Дождавшись, когда часовой уйдет, наш друг обратился к сержанту:

– Как думаешь, не врет?

– А какой смысл ему стрелять? Попутал порядок разряжения автомата!

– Ну, что ж…

Однако ситуация была далеко не однозначной.

– Товарищ полковник! – докладывал дежурному по институту Олег. – У меня в карауле стреляли!

– Убитые, раненые есть? – вскинулся тот.

– Нет. Ошибка при разряжении автомата. Самовольные действия.

– Ладно, завтра разберемся, – облегченно выдохнул, успокаиваясь, полковник.

На следующее утро первым в карауле появился начальник курса подполковник Степанов:

– Что произошло? Говори скорее, пока не пришли дознаватели!

– Курсант замерз на посту. Когда его привели в тепло, хотел поскорее избавиться от оружия. Не дойдя до пирамиды, стал на ходу разряжать автомат, но забыл отсоединить рожок. И выстрелил очередью, произведя контрольный спуск.

– А что потом?

– Я отобрал у него автомат.

– Как?

– Ну, как… – замялся Олег. – Ударил по лицу и отобрал…

– Не вздумай об этом говорить дознавателям. Скажи, что приказал отдать автомат тебе и он отдал! Понял?!

– Понял! А сам он что скажет?

– То же самое. Я уже его видел, и он мне все рассказал.

– А на лице у него ничего нет?

– Есть немного, на подбородке, но незаметно. Ты ж у нас аккуратист! И еще прошу тебя – не топи парня!

Степанов едва успел исчезнуть, как появились дознаватели: группа из трех офицеров под руководством полковника, нового заместителя начальника восточного факультета.

Всех участников происшествия рассадили по отдельным помещениям и допрашивали с пристрастием:

– Вы допустили какое-нибудь действие в отношении своего подчиненного, которое могло бы быть расценено как издевательство? – допытывался полковник.

– Нет, никаких действий, оскорбляющих курсанта, я не допустил!

– Ну, может быть, вы его обозвали как-нибудь или посмеялись над ним?

– Нет!

– А как вам удалось отобрать оружие?

– Приказал отдать.

– И он отдал?

– Да.

– Что конкретно вы сказали при этом? Дословно!

– Стоп! Отдать оружие!

– Ну, ну… – не поверил полковник.

Олег чувствовал себя абсолютно опустошенным. Если честно, то он и сам хотел бы понять, как такое могло с ним случиться. Все это было весьма некстати – через несколько часов у него было назначено свидание с глазастой длинноногой девчонкой, при мысли о которой щемило сердце.

Но всему бывает конец и экзекуциям тоже. Забрав его письменные объяснения, полковник-дознаватель удалился, уведя за собой сопровождавших его офицеров.

Сдача дежурства и личного оружия затянулась надолго. Пришлось разбирать и чистить пистолет.

Когда он вышел за ворота института, до назначенного свидания оставалось чуть более часа. Он решил не переодеваться, а так и ехать в форме. До «Бауманской», места их встречи, на трамвае можно было доехать минут за 10–15.

Так и случилось. Коротая оставшееся время, решил постричься в парикмахерской у метро. Но, зайдя внутрь, увидел приличную очередь.

Вернувшись на улицу, остановился у газетного киоска и стал разглядывать обложки журналов. Теперь, никуда не торопясь, вдруг почувствовал, как устал от бессонной ночи и всего того, что с ним произошло за последние сутки. Хоть он и сопротивлялся, но настроение было поганым.

– Да отстаньте вы, дайте пройти! – услышал он на пятачке у метро девичий голос и чей-то дружный гогот. – Отдай!

Обойдя киоск и выйдя к метро, наш знакомый увидел, что к молодой девушке пристают двое подвыпивших парней. Один из них на глазах у прохожих тянул из ее рук сумочку.

Странно. Кругом было много народа, но происходящее никого не волновало. В два прыжка Олег оказался рядом с парнями, размахнулся и с удовольствием, вкладывая в удар все неудачи прошедшего дня, залепил в ухо одному из них. Парень полетел в одну сторону, а наш знакомый – в другую, не удержавшись на скользкой, отполированной ногами прохожих площадке.

Такого вмешательства оказалось достаточно. Хулиганы сделали ноги. А наш друг, поднимаясь с земли, краем глаза увидел военный патруль, стоявший у входа в метро и внимательно наблюдавший за его действиями.

«Этого еще не хватало», – подумал он и, нахлобучив фуражку, попытался затеряться в толпе сошедших с трамвая людей.

– Товарищ майор! Вас просит подойти товарищ капитан! – догнал его патрульный солдат-узбек. Он перепутал воинское звание Олега, увидев на его погоне одну звездочку, решил, что имеет дело с майором.

«Вот блин!» – сегодня явно не его день!

В помещении полукруглой станции метро «Бауманская» располагалась комната патруля. Туда его и увели. Началось еще одно дознание:

– Ну, что вы творите, товарищ младший лейтенант? Людей бьете! Что подумают об армии? – наставлял начальник патруля.

Патруль не был городским. Капитан с черными петлицами был явно или из Академии химической защиты, или из Академии бронетанковых войск. Такому еще можно было что-то объяснить. К счастью, этого не потребовалось вовсе. В патрульную ворвалась девушка, которую он защитил некоторое время назад, и повела себя так энергично, что нашего друга тут же отпустили.

Едва успев купить цветы, Олег бросился на выход из станции метро.

Алла была уже там. В сером длинном пальто и пушистой шапке. Огромные черные глаза… У него перехватило дыхание.

– Ну, здравствуй!

– Здравствуй, а куда мы пойдем?

– Знакомиться с твоими родителями! – неожиданно для себя выпалил он.

Глава 14

Только раз бывает в жизни встреча…

Итак, оставалось лишь полгода учебы, а потом на Восток. Он поедет сначала в Северный Йемен, а потом в Ливию. Надолго.

Только прежде он повстречает ее, свою любовь, и время разделится на до и после.

Как только старшекурсники вернулись в Военный институт, за них взялись всерьез. Заработали все службы и отделы вуза. Отдел кадров требовал от них то фотографии в офицерской форме, то заполнить какие-то формы, то переписать анкеты. Все понимали – близится выпуск.

В институте вскоре появятся представители различных ведомств и служб. За глаза их называли «покупщиками». К их приходу все личные дела на выпускников должны были приобрести законченный вид.

Начались регулярные тренировки выпускников в парадной форме на строевом плацу – прообраз грядущей церемонии выдачи дипломов. Тренировались со знаменем части и без него.

Если же знамя выносили, то его сопровождала «бравая тройка» офицеров строевого отдела во главе с капитаном по прозвищу Мцыри (за ярко выраженные черты лица кавказской национальности). Мцыри, худощавый офицер, на котором чудно гляделся непонятно откуда взявшийся животик, нес знамя института так, будто шел в наступление на врага, с неминуемым летальным для себя исходом.

Не остался в стороне от общей суеты и политотдел, выступив с предложением о создании на выпускном курсе офицерского хора. Это был чистый дурдом.

– Амба, Василий Иванович, – говорили об этом решении друзья, вспоминая известную фразу из знаменитого фильма «Чапаев». По общему мнению выпускников, только в горячечном мозгу отцов-командиров могла возникнуть подобная идея.

Первое выступление хора планировалось на День комсомола, в ноябре, т. е. уже через полтора месяца после принятого решения. На торжественном вечере в честь праздника хор, по плану командования, должен был исполнить классическое произведение Глинки. Это было немыслимо! Притом, что в большинстве своем горе-исполнители не имели никакого музыкального образования и вряд ли располагали талантом исполнить хоть какое-нибудь произведение. Что уж говорить о классическом!

Когда генералу Баско (Косте) доложили, что среди участников хора трудно отделить поющих первым голосом от поющих вторым, то он, как истинный командир, все решил просто:

– Рассчитаться на первый-второй! – скомандовал генерал, выстроив хор. – Первые номера поют первым голосом, а вторые – вторым!

– ?!.

Для тренировок всех участников офицерского хора, в числе которых был и наш знакомый, сгоняли в клуб, выстраивая на сцене в две шеренги. В пустом актовом зале в гордом одиночестве сидел Костя (генерал Баско). Весь его вид являл твердую уверенность в успехе предприятия.

С хором мучились два курсанта с музыкальным образованием. Один из них подвизался дирижером-руководителем, другой аккомпанировал на фортепиано. На репетициях регулярно повторялось одно и то же: музыка начиналась, хор открывал рты, но звука не было. Каждый надеялся на соседа. Затем снова музыкальное вступление, и все повторялось заново.

Накануне Дня комсомола была объявлена праздничная программа: выступление офицерского хора, официальная часть, а затем танцы.

Дамам из профильных институтов были разосланы соответствующие приглашения, которые, недолго думая, написали на открытках, купленных в ближайшем киоске.

В праздничный день, сразу после строевой подготовки на плацу, к нашему переводчику подошел замполит факультета полковник Мякишев:

– Хорошо выглядишь! – похвалил его Фаддей Тимофеевич. – Сегодня на торжественной части будешь выступать!

Это не входило в планы молодого человека. Олег хотел улизнуть из института сразу после выступления хора. Друзья по «Хилтону» должны были ждать его в ресторане «Золотой колос» у Крестьянской Заставы. В тот вечер в ресторане выступал их знакомый певец по кличке Цыган – абсолютный блондин. В момент выступления он нередко давал «петуха», если был не в настроении или пьян. Набирался певец на халяву, гуляя в момент выступления среди столиков, где его щедро одаряли алкоголем.

Олег попытался возразить Мякишеву, но тот был непреклонен.

…Сегодня, по прошествии многих лет, он с благодарностью вспоминает тот день и твердость Фаддея Тимофеевича. Получалось, что именно ему он был обязан встрече, которая бывает лишь раз в жизни.

Он увидел ее с подругой на входе. Впрочем, не только он один заметил ее – эффектную, стройную, с огромными темными глазами. Скромное платье лишь подчеркивало ее красоту. Сердце екнуло, но он постарался взять себя в руки.

– Ты только погляди, какая девушка! – повернулся к нему Миша Абрамов. – Я бы на твоем месте занялся! – Мишка к тому времени уже успел жениться.

Олег не помнил отчетливо, что было потом: как пел хор, как он выступал со сцены во время торжественной части. Помнил только, как пригласил прекрасную девушку на танец и неуклюже в сапогах выделывал кренделя под быструю ритмичную музыку.

А еще, как вместе со своим однокурсником Сашей Ивановым провожал ее домой. Навсегда останется в памяти и то, как было ему одиноко без любимого Чижика, милой девчонки, в которую он влюбился сразу, но до последнего медлил со звонком, не веря своему счастью.

А еще он на всю жизнь сохранил в своей памяти их волшебные встречи зимой у метро «Сокол». Она появлялась всегда вовремя и все же неожиданно, в белом полушубке и капюшоне, глазастая, худенькая и ослепительно красивая.

* * *

Падал крупными хлопьями снег, уносивший из его жизни одинокую зиму 71-го года. Словно бы кто-то белил прошлое, унося в никуда грустные воспоминания…

«На Садовом кольце никаких нет садов, только вечером, вечером, вечером…»

Москва, 2023 г.

Примечания

1

Не бойся! (Араб., йеменский диалект.)

2

Выпускника суворовского училища (примеч. автора).

3

Вшивники – теплые вещи, обычно свитера и полуверы, которые надевают под гимнастерку (военный сленг).

4

И тебе мир! (Араб.)

5

«Эти две двери» (араб.).

6

Дверь! (Араб.)

7

Президент Сирии, был смещен Хафезом Асадом в результате бескровного переворота в 1970 г.

8

Хабир – специалист (араб.).

9

Лива – дивизионный генерал (араб.).

10

Калям – канцелярия (араб.).

11

Мир вам, господин генерал! (Араб.)

12

И вам мир, господин переводчик! (Ответное приветствие, араб.)

13

Садитесь! (Араб.)

14

Человек! Чай или кофе? (Араб.)

15

Хотите пива, мистер? (Англ.)

16

А какое пиво у тебя есть? (Араб.)

17

Лучше всего «Стелла», холодное! (Араб.)

18

Принеси нам два пива и, если есть, фисташки (араб.).

19

Да, господин! (Араб.)

20

Мустащар – советник (араб.).

21

Привет! (Араб., сирийский диалект.)

22

Офицерский клуб (араб.).

23

Не нужно ли постирать простыни? (Араб.)

24

Феллахи – крестьяне (араб.).

25

Фамилия изменена (прим, автора).

26

Наиб мудир аль-идара – заместитель начальника участка (араб.).

27

Доброе утро, господин генерал! (Араб.)

28

Президент Египта во времена Ближневосточного кризиса.

29

Дословно: «Пирамиды» (араб.).

30

Что, лягушки разбежались? (Араб.)

31

Джихад – священная война (араб.).

32

Сук – рынок (араб.).

33

Очень хорошо (араб.).

34

Ахмед, ты где?! (Араб.)

35

Мистер, у меня восемь детей! (Араб.)

36

Дай ключ! (Араб.)

37

Привет! (Араб.)

38

Дважды привет (араб.).

39

Что хочет господин? (Араб., египетский диалект.)

40

Только Аллах знает! (Араб.)

41

Совсем ничего не понятно. Но здорово! (Араб., сирийский диалект.)

42

Мир вам! (Араб., традиционное мусульманское приветствие.)

43

Братья! Начиная с сегодняшнего дня будем говорить по-арабски и начнем изучение учебных дисциплин с самого начала! (Араб.)

44

Благодарим тебя, уважаемый! Мы счастливы слышать твой голос (араб.).

45

Откройте тетради! (Араб.)

46

Из книги В. А. Дудченко «Война судного дня: кровавая ничья». М., 2009. Институт Востоковедения РАН, Институт стран Азии и Африки МГУ С. 32–33.

47

Пошлите Бесс пять ручек! (Англ.)

48

«Я не могу познать удовлетворения» (англ.).

49

А каково расстояние от дома до моря? (Араб., иракский диалект.)

50

Кайюр, разрешите взлет! (Араб.)

51

Кайюр, это Тарик, как слышишь, ответь! (Араб.)

52

Слышу тебя хорошо. Успокойся, Тарик! (Араб.)

53

Это Кайюр, Тарик, как меня слышишь, ответь! Заглуши двигатель! (Араб.)

54

Слышу тебя хорошо, выполняю! (Араб.)

Content

Олег Попенков
Исповедь военного переводчика. Книга первая. Возвращение на Восток

Возвращение на Восток Автобиографическая повесть

Слово автора

Моим друзьям, военным переводчикам

Предисловие

Часть I Из настоящего в прошлое

Глава 1 Шарм-эш-Шейх, сентябрь 2006 г

Глава 2 Москва. Военный институт, сентябрь 1968 г

Глава 3 Шарм, 2006 г

Глава 4 Москва. Военный институт, ноябрь 1968 г

Глава 5 Сирия, Дамаск, лето 1970 г

Глава 6 Сирия, 1970 г. Период адаптации

Глава 7 Сирия, 1970 г. В войсках

Глава 8 Шарм, 2006 г

Глава 9 Сирия, Киеве, 1970 г

Глава 10 Дамаск, Сирия. Красный дом

Глава 11 Планета Война. Сирия, 1970 г

Глава 12 Шарм, 2006 г

Глава 13 Сирия. На маневрах. 1970 г

Глава 14 Сирия. Погоня

Глава 15. Сирия. Эпидемия

Глава 16 Дамасская ярмарка. 1970 г

Глава 17 Сирия, декабрь 1970 г. В окружении

Глава 18 Сирия-Москва, 1971 г

Глава 19 Госпиталь им. Н. Н. Бурденко, Москва, февраль-март 1971 г

Глава 20 Госпиталь КГБ. Киев, весна 1971 г

Глава 21 Военный институт, весна 1971 г

Глава 22 Шарм – Москва, 2006 г

Часть II О жизни и о любви

Глава 1 Туркмения, город Мары, август 1971 – май 1972 гг

Глава 2 Учебный центр

Глава 3 Туркменские будни

Глава 4 Военный институт. Москва, осень 1972 г

Глава 5 О друзьях и не только

Глава 6 У Абеля

Глава 7 Белоруссия. Зябровка, февраль 1973 г

Глава 8 В учебном процессе

Глава 9 Зачем нужно учить матчасть?

Глава 10 С боевым крещением

Глава 11 Джаз-банд

Глава 12 ЧП в воздухе

Глава 13 Москва, ВИИЯ, 1973–1974 гг

Глава 14 Только раз бывает в жизни встреча…

Примечания