Олег Попенков

Не потерять себя

© О. Попенков, 2021

© Издательство «Четыре», 2021

Пластилин

(рассказ)

Потомкам

Был труден бой. Казались нам не раз

Незащищёнными столетий дали.

Когда враги гранатой били в нас,

То и до вас осколки долетали.

С. Щипачёв

Наступила весна второго года Великой Победы. Тяжело раненная страна, изумившая весь мир непоколебимой стойкостью своих граждан, пробуждалась к жизни. Она натужно поднималась через безутешный женский плач и мужскую скорбь по погибшим и пропавшим без вести родным и близким. Через голод и холод, вероломно преданная бывшими западными союзниками, вновь упрямо училась жить и любить.

Невозможно оценить величие той жертвы, которую принёс народ многонациональной страны. Но, очищенный ею от греховного смрада XX века, опалённый войной, объединённый общим страданием, рождался новый человек, не известный дотоле миру – советский.

* * *

Данькин детский сад находился совсем рядом с его домом. Нужно было лишь выйти со двора, пересечь улицу, по которой ездили редкие машины и временами грохотал железный трамвай, дугой уходя за угол и скрываясь, а уже проскочив дорогу, нырнуть в арку соседнего дома, во дворе которого и находился сад – двухэтажный дом грязно-жёлтого цвета, чудом уцелевший от немецких бомбёжек в годы войны, с кустами акации на его территории и песочницей.

Машин Даня не боялся. Они редко появлялись на их улице. Это были в основном грузовики, которые везли тяжёлую, крытую брезентом поклажу с завода, на котором работала мама мальчика. Машины въезжали на улицу медленно, осторожно минуя трамвайные пути, и, не слишком набирая скорость, двигались дальше, пыхтя под тяжестью своего груза. Совсем редко по улице почти бесшумно катили «эмки» и «виллисы» – трофейные легковушки с военными командирами на борту, привлекая всеобщее внимание взрослых и детей.

А вот трамвай, огромный и грозный, был частым гостем их улицы. Он всегда появлялся внезапно, выныривая из-за угла, тяжко лязгал по рельсам, как танк, в воображении мальчика, и снова уходил куда-то за их дом, делая длинную петлю.

Трамвай пустили недавно. Рельсовые пути его долго лежали грудой вспученного металла на дороге из-за множественных повреждений в результате авиационных бомбардировок. Но наконец до них добрались ремонтники, и трамвайный вагон снова грузно побежал по ним, как бегал когда-то до войны.

Мама Дани, молодая женщина Екатерина Матвеевна, в прошлом сталинградка, получила комнату от завода в общежитии, где на их втором этаже проживало ещё несколько семей, в основном одинокие женщины и их дети: мужчин после войны было значительно меньше, чем женщин. Многие не вернулись назад.

Жили одной семьёй, дружно, проблемы решали сообща. Дети постарше во всём помогали взрослым. А малыши были заняты своим делом: играли и шалили. Сбиваясь в весёлые кучки, с визгом бегали по длинному коридору, при этом, странное дело, никому из взрослых это никак не мешало. Резвилось их общее будущее, ради которого – всё! Каждый малыш являлся предметом любви и заботы любого взрослого. Это был неписаный закон каждого дома и двора. Закон, принятый сердцем.

Получить комнату от завода считалось большой удачей, ведь их небольшой городок наполовину лежал в руинах, а другая половина представляла собой наскоро сколоченные бараки и землянки. Нужно было трудиться, восстановить всё разрушенное войной или построить заново, чтобы было ещё лучше, чем прежде. Ну а о себе – потом.

Данька посещал старшую детсадовскую группу, и мама разрешала ему самостоятельно, без сопровождения взрослых, ходить в садик.

– Но только туда и назад, – говорила она строго, – и быть особенно осмотрительным, когда переходишь дорогу! Посмотри налево, потом – направо, нет ли транспорта, а только потом уж иди!

Вообще-то мама доверяла Дане. Да и дел-то всего было – дорогу перейти! Со своими друзьями по дворовым играм, часть которых уже ходила в начальные классы школы, Данька давно уже излазил весь свой квартал в три двухэтажных кирпичных дома и в несколько деревянных бараков да пустырей, играя в войну. Он даже знал, что если пойти в другую от сада сторону, то можно попасть в парк, по периметру которого рос густой, вполне съедобный боярышник. А в центре парка на лужайке с куцей травой находились покосившиеся скрипящие карусели. На них они с друзьями катались по очереди: одни забирались на деревянный круг, держась за металлический центральный стержень, а другие раскручивали карусели, хватаясь за поручни.

Только мальчик молчал об этом и маме не говорил. Ведь она запрещала ему уходить со двора и, конечно, расстроилась бы, узнав о похождениях сына.

Даня любил маму и жалел, понимая, как трудно ей приходится одной: и на работу ходить, и хлопотать по дому, и его кормить. И он во всём стремился помогать ей. Мыл посуду, подметал полы в комнате и на общей кухне. А утром никогда не залёживался в кровати и старался вставать сразу, как только мама подходила, чтобы разбудить его, уходя на работу.

Просыпаться, конечно же, не хотелось, но мальчик, полусидя, на сонном автомате выслушивал, что должен съесть на завтрак. Затем брёл в уборную по длинному коридору, затем на кухню, где умывался холодной водой из-под крана, постепенно просыпаясь, и чистил зубы. А вернувшись назад, тщательно убирал свою постель, помня, что во всём должен быть порядок. Тем более что мама доверяет ему и надеется на него. Он – «единственный мужчина в доме, вся надежда – только на него!».

Так она сказала ему однажды, когда тётя Лёля, их почтальон, принесла ей какое-то письмо. Тётя Лёля неожиданно заплакала протягивая маме серый конверт с сиреневым штемпелем без марки, а та молча и медленно положила его на скатерть и читать не стала. Вот тогда она так и сказала мальчику, глянув в его глаза, внезапно, каким-то незнакомым, страшноватым даже взглядом своих серых бездонных глаз.

Даня помнил эти слова. Они как-то сами всплывали в его голове в те моменты жизни, когда ему требовалось принять какое-нибудь самостоятельное решение.

Мальчик совсем не помнил отца, даже смутно: был слишком мал. Но в детскую память всё же попали, будто долетели из космоса, чьи-то слова:

– До встречи, малыш!

Но кто сказал эти слова? Отец? Ему почему-то казалось, что они с мамой всегда жили только вдвоём, а все остальные люди лишь временно приходили в их жизнь и так же незаметно ускользали из неё. Да им и не нужен был никто!

* * *

В тот день Данька, как всегда, быстро оделся. Проглотил, запивая компотом, два блинчика, оставленные мамой на столе. А третий завернул в фантик от леденца, помня, что на улице у подъезда его, как всегда, поджидает Маня – дворняжка, прибившаяся к их двору. Даня едой вообще не интересовался. Был малоежкой. То ли поэтому, то ли из иных побуждений, но он всегда помнил о Мане и оставлял ей от своего завтрака заветный кусочек.

Выбежав на улицу и сунув в пасть враз подлетевшей Мане блинчик, мальчик поспешил в сад, оставив дворняжку одну благодарно вилять хвостом.

В садике было шумно. Все весёлые проказники, Данькины друзья – Петька, Саня и Леночка из соседнего подъезда их дома – уже были на месте. Добрая Мария Яковлевна, воспитательница старшей группы, уже суетилась у детских столиков с подносом в руках и в клеёнчатом переднике в горошек, обнося детей горячим утренним молоком.

– А, Данечка, иди сюда, садись, – обрадовалась она пацану, завидев его, входящего в комнату. – Выпей кипячёного молочка с ребятами, а потом будете играть, – предложила она, уже обращаясь ко всем сразу. Высокая и полная, в белом поварском колпаке, женщина возвышалась посреди просторной комнаты, окружённая малышами, словно курица-наседка цыплятами.

– Не… – протянул Даня, его даже передёрнуло при виде плавающей в стакане пенки. Горячее молоко он не любил.

– А вот и зря! Так и не вырастешь! – безапелляционно заявила Мария Яковлевна, и её доброе лицо подёрнулось грустью.

– А я уже и так вырос, – заявил Даня капризно, – я уже сам в садик хожу! Мальчик гордо посмотрел на своих друзей, которых привели в детский сад их родители.

– Это ты, конечно, молодец! Значит, мама тебе доверяет, – согласилась женщина. – Но ты тогда не должен её подводить!

– А как же я её подвожу? – удивился пацан.

– Она думает, что ты слушаешься, пьёшь вместе со всеми молоко, спишь днём во время мёртвого часа, – тут Мария Яковлевна с хитринкой в добрых глазах взглянула на мальчика и его самого верного друга Петьку, как бы намекая на то, что догадывается, кто устроил вчерашнее «побоище» на подушках, – а ты меня не слушаешь и поэтому маму подводишь.

– А если я буду молоко пить, то маму не подведу? – поинтересовался малыш.

– Тогда не подведёшь!

Данька нехотя сел за столик, и Мария Яковлевна мигом поставила перед ним стакан с горячим напитком.

– Ну вот и ладно, вот и ладно, – довольно повторила женщина.

Данька зажмурился и залпом, не отрываясь, выпил молоко.

– Ах, какой же ты молодец! – похвалила его воспитательница.

– А я тоже давно выпил! – обиделся Петька.

– И я, и я, – загалдели ребята.

– Ладно, ладно, все – молодцы! – подвела итог Мария Яковлевна. – Идите играть! Вчера новые игрушки привезли и пластилин! Целый ящик! Бегите и разбирайте!

Дети кинулись в угол комнаты, где среди игрушек, в основном деревянных кубиков, пластмассовых пирамид и одноликих кукол, стоял заветный картонный ящик.

Коробок с пахучим разноцветным пластилином было много. Даже очень. И досталось всем, кто хотел в него играть. В каждой коробке лежал листок с рисунками зверят – зайчиков, лисичек, слонов, – которых предлагалось вылепить.

– Только смотрите не запачкайте друг друга, – беспокоилась Мария Яковлевна. – Чтобы лепилось лучше, немного смочите водой пальчики, – учила воспитательница. – Вот я вам ведёрко принесла. Кунайте, кунайте! – смешно, на языке юга, предлагала своим «воробушкам» милая женщина.

Собственных детей у Марии Яковлевны не было. Как не было у неё и своего собственного угла. Не нажила. Война помешала. А потому ко всем ребятишкам в саду относилась как к родным.

Данька и Петька сразу стали лепить, но не фигурки зверят, а солдат. Мальчики договорились о том, что один из них лепит синих солдатиков, а другой их врагов – красных. Благо, что в коробке было целых пять цветов: синий, красный, коричневый, жёлтый и даже белый! Получалось здорово, только лепить оружие из мягкого пластилина не хотелось.

– Эх, если бы были спички, – сокрушался Данька, – мы бы из них сабли сделали!

– Да, – сопел рядом Петька, заканчивая лепить пятого по счёту солдатика.

– Знаешь что, приходи ко мне сегодня домой играть, сразу после садика, – пригласил Данька своего друга и пояснил: – Помнишь у меня коробку деревянных шахмат? Там фигурки белые и чёрные. Это же целых две армии! Пешки будут солдатами, а офицеров посадим на коней!

– Интересно, как же мы их на коней посадим, а крепить-то чем?! – сокрушался Петька.

– Пластилином, ясное дело, возьмём отсюда. Вон его тут сколько! Поиграем, а потом вернём!

– Здорово! – восхитился Петька сообразительности своего друга.

* * *

Екатерина Матвеевна вернулась домой поздно вечером. Вошла в комнату, неся тяжёлую авоську с продуктами в руках, и со вздохом облегчения опустилась на стул передохнуть. Снять пальто не было сил.

Данька подлетел к маме, стараясь взять у неё из рук сетку.

– Подожди, Даня, – сказала мама, не выпуская поклажу из рук, – тяжёлая она, ты не удержишь.

– Удержу, мама, давай, – настаивал сын.

– Ты лучше возьми мою шаль, – попросила женщина, снимая её с головы, – душно!

Немного отдышавшись, мама мальчика поднялась и пошла в сторону вешалки.

– А это что у тебя за войско на ковре? – поинтересовалась Екатерина Матвеевна, увидев на прикроватном коврике сына рассыпанные фигурки его любимых шахмат. – Снова не кушал ничего, а только играл?

– Да поел я, – протянул Данька. – А это мы с Петькой тут воевали! Иди посмотри, мам, – потянул он её за руку.

– Погоди, сынок. Дай я хоть до конца разденусь и обувь сниму.

Через минуту Екатерина Матвеевна приблизилась к сидящему на коленях у коврика сыну. Перед ней открылась целая баталия. Белые пешки в плащах-фантиках от конфет стремительно наступали на позиции чёрных фигур. Два белых офицера сидели на конях, держа пики (карандаши) наперевес. А им навстречу выкатилась артиллерия чёрных (деревянная коробка, на которой синим пластилином были вылеплены пушки). А рядом высилась горка ядер из пластилина зелёного цвета. Пластилин был везде: им закреплялись плащи на пешках; офицеры на конях; были вылеплены пушки, ядра…

– Сынок, а откуда у тебя пластилин, и так много? – удивилась женщина.

– В садик привезли целую коробку, вот мы с Петькой и взяли домой поиграть, – легко признался Даня.

– Ну, ты, конечно же, спросил разрешения на это у Марии Яковлевны?

– Нет. Да завтра же я всё верну!

Екатерина Матвеевна молча повернулась и пошла к столу разбирать продукты.

Данька почувствовал, что мама чем-то недовольна, но не понял причины.

– Мам, тебе не понравилось?

Женщина молчала.

– Мам, – протянул мальчик, подскочив к столу и дёргая за мамин рукав.

– Даня, ты поступил нехорошо, – наконец произнесла Екатерина Матвеевна.

– Почему?!

– Ты унёс, практически украл то, что тебе не принадлежит. Пластилин привезли в садик, чтобы играли все дети, а ты забрал его себе домой, – строгим голосом пояснила мама. – Завтра же отнеси его назад и никогда так больше не делай!

Даня погас: «Неужели я – вор?! Нет, этого не может быть!» На душе у мальчика стало так тягостно, что он не смог сдержаться – подбежал и ткнулся хлюпающим носом в мамино плечо. Та обняла его и привлекла к себе:

– Прости меня, я погорячилась. Ты ведь не хотел поступить нечестно? Ты просто не подумал. Но завтра отнеси пластилин в садик, – напомнила мама.

– Конечно, отнесу, мама, – горестно хлюпнул носом пацан.

* * *

– Ну что, поиграем у тебя сегодня после садика? – подбежал к Дане его друг Петька, как только тот появился в саду.

– Не… Петь, не поиграем, – протянул мальчик грустно.

– Почему? – не понял Петька.

– Пластилин привезли в садик для всех, и забирать его отсюда нельзя.

– Но ведь мы только поиграть!

– А остальные как же? Если каждый возьмёт поиграть, то в саду ничего не останется.

Затем Даня вытащил из кармана круглый шар, слепленный из всего разноцветного пластилина, который мальчик брал домой, и положил его в картонный ящик, не глядя на друга.

Друзья и беззаботные игры отвлекли Даню от грустных мыслей, и он, растворившись в стайке галдящих ребятишек, вскоре позабыл обо всём.

* * *

Было ещё совсем светло, когда мальчик вновь оказался в своём дворе, возвращаясь домой. Он постоял у подъезда, немного понаблюдав за тем, как гоняют мяч соседские ребятишки. Но, вспомнив, что он должен до прихода мамы убраться в их комнате, повернулся к входной двери.

В следующий момент его внимание привлекла какая-то смятая розово-синяя бумажка. Даня сначала толкнул её ногой, а потом поднял. Когда он развернул комок и медленно прочитал крупные буквы, то не поверил своим глазам – это был бумажный рубль!

В первый момент мальчик метнулся в подъезд с целью вернуть деньги тому, кто их потерял. Но в подъезде стояла гулкая тишина.

«Нужно отдать его маме, – решил пацан, – она разберётся, что с ним делать».

Даня уже стал подниматься по лестнице, как вдруг в его сознание вкралась лукавая мысль: добежать до хозяйственного магазина, в котором был отдел «Игрушки», и купить там коробку пластилина, стоившую (он теперь это знал точно) всего тридцать копеек! Но затем он решительно отогнал от себя эту идею. Придя домой, мальчик принялся за уборку. Но, когда стал собирать шахматные фигурки, лукавая мысль вернулась опять.

«Я ведь не украл эти деньги, а нашёл! Куплю только коробку пластилина, а остальное отдам маме!»

Даня не побежал, а полетел сломя голову на улицу. Мигом проскочив парк и сломанные карусели, он оказался у большой стеклянной витрины хозяйственного магазина. Повернув к входу, он внезапно остановился как вкопанный. У ступенек на деревянной самодельной каталке сидел безногий солдат – калека в застиранной гимнастёрке. На его груди теснились боевые награды. А перед ним прямо на асфальте лежала форменная фуражка бойца, в которой поблёскивало на свету несколько медных монет. Люди поднимались по ступеням поодиночке и парами, не замечая солдата, словно бы его там и не было.

Мальчик будто прирос к земле. Двигаться дальше он был не в состоянии. Всё его внимание было приковано к покалеченному войной молодому мужчине. Наконец, решившись, он шагнул к нему.

– Дядя, это тебе, – протянул он свой рубль калеке.

Взгляды бойца и паренька встретились. После некоторой паузы солдат, глотая комок, подступивший к горлу, спросил:

– Тебя не будет ругать мама, пацан?

– Нет, – решительно потряс головой Даня, – не будет.

Через мгновенье он уже вновь оказался в сквере, торопясь к своему дому.

Мама вернулась с работы, как всегда, поздно. Когда она вошла в комнату, сын молча сидел на ковре, расставляя на нём нехитрые игрушки.

– Как хорошо, что ты пришла, мама! – подхватился навстречу женщине мальчик.

– Ты скучал по мне? – спросила мама и улыбнулась.

– Конечно!

– А смотри, что я тебе принесла, – достала она какой-то свёрток из сумки, развернула его и подала сыну.

Это была коробка пластилина.

– Ой, спасибо, мамочка! – бросился обнимать свою маму Даня.

Весь оставшийся вечер до отхода ко сну он рассматривал картинки зверушек на вложенном в коробку листке и вдыхал пьянящий аромат разноцветных пластинок, не решаясь к ним прикоснуться и нарушить нанесённый на них трафарет.

* * *

– Привет, Петька, мне мама пластилин подарила! – радостно сообщил последнюю новость Даня, как только они встретились с другом в детском саду.

– Здорово! – восхищённо позавидовал Петька.

– Приходи ко мне играть после садика.

– Не могу, – протянул друг, – бабушка заболела. Надо за ней поухаживать, пока мама на работе.

Петя был их соседом. Он жил вместе со своей мамой Александрой Николаевной и бабушкой. Пожилая женщина приходилась свекровью Петиной маме. Других родственников у семьи Афанасьевых отняла война.

– Да, жаль, – поскучнел Данька. – Ну, может, ты завтра придёшь, если ей лучше станет.

– Может быть, – вздохнул Петя.

– Здравствуйте, мальчики! – поздоровалась с ребятами подошедшая к ним Леночка.

Девочка выглядела очень нарядной. Так, что даже Петька с Даней это заметили. На ней было новое платьице, а в косах – красивые белые банты.

– А у меня день рождения! – сообщила она. – Мне уже семь! Осенью пойду в школу.

– Поздравляем, – промычали пацаны, завидуя будущей школьнице.

– Я вас приглашаю на мой праздник завтра в шесть вечера!

– Спасибо, – опешили оба друга, не ожидавшие такого поворота в разговоре.

– Придёте? – настойчиво спросила девочка.

– Да, мы… придём, конечно! – нерешительно выдавили из себя приглашённые.

– Ну вот и хорошо, буду вас ждать! – Леночка удалилась так же быстро, как и появилась.

– Вот тебе на, что ж мы ей подарим? – недоумевали друзья.

– Ну, что вы тут шепчетесь? – приблизилась к ним Мария Яковлевна. – Что играть не идёте?

– У Леночки день рождения!

– Я знаю. Вон она какая нарядная сегодня!

– Она нас к себе на праздник пригласила, – сообщили друзья.

– Вот как хорошо! Вы же соседи!

– Только мы не знаем, что ей подарить!

– Ах вот оно что! Вы об этом тут совещаетесь?

– Ну да, – признались ребята.

– Это вы уж сами решайте. Мне советовать трудно. Вон как она любит зверушек лепить, – кивнула в сторону увлечённой ваянием девочки воспитательница. – Или можете ей открытку нарисовать. Ей это тоже будет приятно, – сказала, отходя от друзей, заторопившаяся по делам Мария Яковлевна.

Мальчики переглянулись.

* * *

– Здравствуй, мой дорогой! – вошла в комнату мама.

– Здравствуй, мамочка! – Даня поднялся к ней навстречу с коврика на полу.

Там в полном боевом порядке были расставлены обе противоборствующие армии: белая и чёрная. Неслись друг на друга пешки и кони. Офицеры же таились в засаде за деревянными кубиками. И никаких следов пластилина.

Екатерина Матвеевна молча поцеловала сына, разделась и прошла к столу, на котором лежала закрытая крышкой вчерашняя коробка с пластилином.

– Мама, ты не будешь на меня обижаться? – спросил мальчик, и в его голосе прозвучала просьба.

– За что, мой милый?

– Меня и Петьку пригласила Леночка Афонина на день рождения!

– Ой, как хорошо! – всплеснула руками Екатерина Матвеевна.

– Мама, Леночка так любит лепить из пластилина… Можно я ей свой подарю?

* * *

Уже погас свет во всём доме, и всё затихло кругом. Дети спали. Спали и утомлённые взрослые.

Екатерина Матвеевна стояла одна в темноте на кухне у распахнутой форточки и курила папиросу. По её щекам катились крупные слёзы. Временами она тяжело, содрогаясь всем телом, вздыхала и смахивала их с лица.

В глубине коридора зажгли свет, и кто-то, неслышно ступая, вошёл на кухню.

– Катя, ты что, плачешь?! – с тревогой в голосе спросила мама Петьки Александра Николаевна. – Что случилось?!

– Ничего. От радости плачу, Шура, от радости, – созналась женщина.

– Ох, и когда же мы, дуры, от радости научимся не плакать, а смеяться!

И женщины обняли друг друга.

Москва, февраль 2020 г.

Сказка про единорога

(рассказ)

Глава 1

Анатолий Филимонов лежал на спине, удобно устроившись на кушетке, и в ранних вечерних сумерках «слушал» улицу.

Читать больше не хотелось, и раскрытый роман Жюля Верна в синем коленкоровом переплёте лежал перевёрнутым на его груди.

Из распахнутого настежь окна небольшой уютной комнаты доносились отчаянные крики не на шутку разыгравшейся в футбол детворы, а также тонкий приглушённый запах свежей травы и клейких изумрудных листочков, в которые как-то незаметно и дружно обрядились деревья. Тихо, эфирно уплывали в никуда последние дни на редкость тёплого в этом году апреля. Уже с неделю как все вокруг «разоблачились», сбросив с плеч надоевшую за зиму верхнюю одежду. Солнце жарило по-летнему, и юные модницы звонко цокали тонкими каблучками по весеннему тротуару.

Глядя на их стройные фигуры и длинные ноги в капроновых чулках с продольным швом, только подчёркивавшим красоту, Анатолию очень хотелось влюбиться. Найти в целом мире одну-единственную, ради которой всё! Но… было одно «но», отравлявшее жизнь: у парня отсутствовали руки. По локоть. Протезов он не носил. Тогда в госпитале в результате многочисленных хирургических операций ему подсказали выход из создавшейся ситуации, обтянув кожей кости предплечья обеих рук так, что теперь он мог брать ими книгу или даже писать неровным, скачущим почерком, зажимая в конечности без кисти ручку или простой карандаш. И всё же… такими обрубками девушку не обнимешь!

В 1956 году Анатолий окончил гвардейское танковое высшее училище в Харькове. В его сердце, как и у всех его сверстников, родившихся в середине 30-х, горел огонёк праведной ненависти к фашистам. Так хотелось отомстить за геройски погибшего при освобождении Будапешта отца! Но война уже закончилась, и мстить было некому.

«Эх, не успели!» – вздыхали ночами мальчишки, ёрзая на скрипучих армейских койках в притихшей на время казарме. Почти у каждого были свои личные счёты с фашистами: за брата или отца.

Не спал и Анатолий, вспоминая батю. И глаза его слезились то ли от тяжкого духа портянок и кирзовых сапог, то ли от щемящего чувства собственного бессилия – ведь его уже не вернуть!

В Воронеже у парня остались мать и сестра, которая родилась уже в сорок втором. Отец так до самой смерти дочери своей и не увидел!

Войну Анатолий запомнил урывками. В памяти осталось лишь самое страшное: как безутешно плакала мама, когда батя ушёл на фронт. Как мимо их дома шли войска. Лица красноармейцев были хмурыми и непроницаемыми.

А потом на город напали немцы. Первые бомбёжки. Бегство из города с мамой, нёсшей на руках маленькую сестрёнку, узелки с документами и едой. Толик помнил, как брели по Задонскому шоссе безоружные люди, сбившиеся в чёрно-серую стаю. Кто-то гнал домашнюю скотину, и коровы недовольно мычали, не понимая, куда и зачем их гонят ни свет ни заря. А потом налетела немецкая авиация и стала их бомбить и обстреливать. Люди в панике рассыпались в стороны, как горох, и побежали в лес, синевший в рассветном тумане по обе стороны от дороги, и там падали лицом в глинистый грунт и грязь, пытаясь схорониться. Свистели осколки, ветки, градом облетали шишки, больно ударяя по голове и телу. Люди кричали в панике, плакали дети. Были убитые и раненые. Мама крепко обнимала руками, закрывая ему глаза, и шептала:

– Не смотри, сынок, не смотри!

Потом они вновь влились в общий молчаливый поток и брели, брели…

Иногда их обгоняли войска. Они куда-то спешили. В такие минуты людей теснили к обочине, а Толику казалось, что он обязательно увидит среди бойцов своего отца. Но так и не увидел…

Два года в эвакуации в уральском селе Каменка прошли для мальчика как один день. Здесь в просторном деревенском доме жила семья, приютившая их. В ней было своих пятеро детей, самому старшему из которых на тот момент исполнилось тринадцать лет. Толику казалось, что это уже совсем взрослый человек, и он старался подражать ему во всём. Дети почти не играли: слишком много было иных забот. Хозяйка, крепкая деревенская женщина по имени Антонина, проводила на войну мужа и старшего сына. Она держала скотину – корову и трёх коз, и дел было невпроворот! Толик вместе с другими детьми делил ежедневные обязанности по хозяйству: пас животных, заготавливал дрова, таскал воду из колодца в дом, помогал в огороде. Жили дружно, одной семьёй. А когда уже в сорок третьем, после оглушительной Сталинградской победы над фашистами и освобождения Воронежа, мама засобиралась домой, ведь в эвакуацию письма с фронта не приходили, Антонина попыталась её отговорить: привыкла к ней добрая русская женщина. Перед отъездом обе они рыдали, обнявшись. Плакали и ничего не понимавшие напуганные малыши, обхватив ручонками юбки своих мам.

В ноябре пятьдесят шестого молодой лейтенант, командир танка Анатолий попал в Венгрию. Их часть подняли по тревоге, погрузили в эшелон, который проследовал до станции Чоп у самой границы. Затем их полк маршем вступил на территорию Венгрии, получив строжайший приказ не открывать огня и «не поддаваться на провокации».

Двигаясь в колонне боевых машин, Анатолий никак не мог отделаться от мысли, что где-то здесь воевал и его отец. Но он даже не знал, где он похоронен. Жадно вглядываясь в незнакомую местность, парень думал, что всё это мог видеть и его батя, оставшийся теперь навсегда молодым.

«А сколько же ему было тогда?» – размышлял Анатолий и приходил к мысли, что теперь они стали ровесниками!

Месяцем раньше массовая студенческая демонстрация в Будапеште, подогреваемая западными спецслужбами, переросла в вооружённый мятеж. Начался захват правительственных учреждений, погром и самосуд. Разъярённая толпа хватала коммунистов, работников спецслужб и даже членов их семей и вешала их после пыток и издевательств ногами вверх на деревьях и столбах уличного освещения.

Когда танковая колонна вошла в столицу Венгрии, Анатолий внутренне ужаснулся, увидев жуткую картину уличных расправ. Вымерший город, стёкла разбитых витрин, раскуроченные автомобили и телефонные будки. Тела погибших мужчин и женщин.

Танк, которым командовал молодой лейтенант, сделав разворот на кругу небольшой площади, втянулся в узкий уличный проход между домами. Вдруг кто-то невидимый вытолкнул прямо под гусеницы боевой машины плачущего ребёнка. Девочка лет четырёх сжимала в руках куклу.

От неожиданности Анатолий едва успел отдать команду «стоп!», и танк замер, не доехав лишь нескольких метров до малышки. В повисшей тишине Анатолий открыл люк и метнулся на броню. В этот момент раздался хлопок от разрыва ручной гранаты, и парня накрыло градом осколков. Теряя сознание, Анатолий почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили его отяжелевшее тело и потащили обратно в машину.

Он очнулся от нестерпимой боли в обеих руках, замотанных по локоть.

Ему сделали укол, и свет погас.

В полевом госпитале видавшие виды хирурги, прошедшие Великую Отечественную, приняли однозначное решение: ампутировать конечности по локоть. Анатолий приходил в сознание, протестовал и замолк только тогда, когда ему объяснили, что если промедлить – начнётся гангрена и неминуем летальный исход.

Операция шла долго и мучительно. Через несколько дней после неё последовало ещё две подряд, а потом едва живого парня отправили на долечивание во Львов, в окружной госпиталь.

Потянулись долгие однообразные дни пробуждения к жизни. Когда Анатолий во время перевязки впервые увидел свои изуродованные руки, горло спазмом перехватили сухие рыдания, он протяжно захрипел, почти завыл, сильно перепугав молоденьких медсестёр. Но вскоре, взяв себя в руки, отрешился, впав в полное безразличие.

Двухместная палата, в которой он лежал как тяжелораненый, выходила окнами в сад, весь белый от снега. Зима, тёплая в этих краях, казалась сказочной. Снег, толстыми охапками обхватив ветки деревьев, гнул их к земле. Ни дуновения ветерка! Природа застыла околдованно, сменив осенние краски на ослепительный белый покров, заставляя любоваться собой. Но Анатолий не замечал ничего. Люди в его палате менялись. Череда их имён и лиц не оставляла в памяти молодого человека никакого следа.

Сначала его кормили из ложечки, почти насильно – есть не хотелось. А потом стали ненавязчиво намекать на то, что ему самому пора бы как-то приспосабливаться к новым для него обстоятельствам жизни.

Дни летели, складываясь в недели и месяцы. Бóльшую часть их Анатолий проводил, глядя в одну точку на облупившейся госпитальной стене. Из оцепенения его выводили только уколы и перевязки, а также мучившие его мужское самолюбие утки и гигиенические процедуры. Сам за собой без посторонней помощи он пока ухаживать не мог. Затем парень вновь уходил в себя.

Однажды к нему в палату подселили немолодого человека, фронтовика. Павел Кузьмич, так представился он парню, прошёл дорогами войны от Ельни до самого Берлина и ни разу при этом не был ни ранен, ни даже контужен! Но вот перед самой победой в уличных боях за Рейхстаг его «зацепило», да так, что один из семи поразивших его осколков так и остался под сердцем. Врачи побоялись прикасаться к нему – слишком уж рискованной была бы операция по его удалению!

Но годы шли, и молчавший дотоле осколок зашевелился и стал беспокоить ветерана, который и лёг в госпиталь на консультацию и обследование.

Павел Кузьмич понимал состояние молодого парня, потерявшего обе руки. Он ни о чём не спрашивал – больше рассказывал сам. Про бои, друзей-товарищей, про всякие курьёзы, случавшиеся на войне, фронтовые истории.

Прошли дни, и неожиданно для себя Анатолий повернулся к стене спиной – ему хотелось слушать этого человека, говорившего тихим, спокойным голосом.

Павла Кузьмича посещали друзья и бывшие сослуживцы. Свою семью он потерял полностью в первые же дни вой ны, когда фашисты бомбили Киев, его родной город, куда Павел Кузьмич не смог вернуться после победы. Слишком тяжело и нелепо было ходить одному по тем же улицам, где до войны они влюблёнными гуляли с женой.

Слушая ветерана, Анатолий вдруг тоже, удивляясь самому себе, заговорил, неожиданно почувствовав сильнейшее желание выговориться. И он рассказал всё, что носил в себе всю свою недолгую жизнь: про детские страхи и обиды, бегство из Воронежа и эвакуацию, про то, как вернулись с мамой и маленькой сестрой в разрушенный город и жили там в землянке. Про Венгрию, где потерял обе руки, и похоронку на отца, которую принесла в их дом женщина-почтальон.

– Вот ты и должен теперь жить за двоих: себя и своего батьку! – пристально глядя в глаза парню, твёрдо, будто приказывая, сказал Павел Кузьмич.

– Жить? А как? Я ведь без рук! А мне всего двадцать два года! – Слёзы обиды на судьбу стояли в глазах парня.

– Вот и хорошо, что ты молодой! Подлечишься, окончишь ещё институт – читать-то ведь ты можешь? И писать научишься! А сейчас просто не думай об этом – лежи и, скажем, сочиняй сказку!

– Что?! – не поверил своим ушам Анатолий.

– Сказку, – подтвердил Павел Кузьмич абсолютно спокойным голосом. – Мы, когда в окопах гнили, истории всякие придумывали, чтобы отвлечься. Вот и ты тоже придумай!

– О чем? – всё ещё не веря до конца в услышанное, осведомился молодой человек.

– Ты когда-нибудь слыхал про единорога?

– Нет, а что это?

– Не что, а кто! Это прекрасное сказочное животное – белый конь, у которого прямо посреди лба растёт один большой острый рог. Он бесстрашен и может вступить в битву даже со львом!

– А где он живёт?

– Нигде. Это животное – миф, символ веры и целомудрия. Животное своенравное, но покорно ложится на землю у ног юной, непорочной девушки. Легенда о единороге жила в сознании людей ещё задолго до Рождества Христова. Его изображали на гербах правители. Единорог украшал спинку трона Ивана Грозного!

Услышанное поразило Анатолия – настолько оно не вязалось с окружающей действительностью, больничной палатой, физическим страданием людей и даже с вопросом жизни и смерти! Оно было как бы выше всего земного!

– Откуда вы это знаете? – спросил он Павла Кузьмича изумлённо.

– До войны я был учителем истории и увлекался мифами и сказаниями. Кстати, их было много не только у древних греков, но и у славян.

Несколько дней Анатолий пребывал под впечатлением рассказа о единороге. Теперь все его мысли были заняты сказочным животным. Юноша представлял себя здоровым и сильным, скачущим на белом коне. А рядом с ним восседала прекрасная девушка, доверчиво прильнув к его плечу. Её пышные тёмные волосы развевались на свежем ветру. Он обнимал её за талию, и верный конь мчал их далеко-далеко, туда, где вставало солнце. И вот они уже не скачут, а плывут в синеве, и им хорошо и радостно, а ветерок ласкает их лица… Анатолий искал теперь уединения, чтобы никто не мешал ему мечтать. И во сне, и наяву, посреди больничной палаты, парню грезилась изумрудная поляна, вся в прекрасных цветах, где ждала его любимая. А у её ног покорно лежал белый конь.

Юноша размечтался так, что не сразу вернулся к действительности, поняв лишь со второго захода своего лечащего врача, пришедшего сообщить парню, что на следующей неделе его ждёт очередная операция по пересадке кожи с мягкого места на руки. Анатолий воспринял эту информацию спокойно и даже несколько отстранённо, будто бы речь шла о ком-то другом, а вовсе не о нём. Вдруг появилось нечто такое, ради чего следовало бороться! Куда-то девалась апатия, в которой он привычно пребывал все прошедшие дни и даже недели. Парень неожиданно осознал элементарную истину: нужно просто жить!

Операция прошла успешно. Пробыв несколько дней в послеоперационной горячке в реанимации под присмотром врачей, Анатолий вернулся в свою палату.

На койке вместо Павла Кузьмича лежал с газетой в руках незнакомый мужчина.

– А где Павел Кузьмич? – спросил молодой человек палатную медицинскую сестру, когда та пришла с градусником и лекарствами сразу после дневного сна.

– Помер он, – скорбно вздохнула девушка, – когда осколочек вынимали!

У Анатолия вдруг нестерпимо больно запульсировали изуродованные руки. Он закрыл глаза и закусил губы, чтобы не закричать.

Глава 2

– Толик, иди ужинать! – позвала с кухни мама, Людмила Егоровна. – Ты всё собрал на завтра?

Анатолий послушно поднялся с кушетки и зашарил ногами в поисках своих тапочек.

– Иду! – крикнул он в ответ и направился в кухню.

Вот уже два года, как они с мамой жили вдвоём. Сестрёнка вышла замуж за вчерашнего студента-физика из их университета и уехала в Саратов по распределению мужа. Теперь они виделись редко. Впрочем, и с мамой – нечасто. Людмила Егоровна работала проводником на поездах дальнего следования и когда уезжала на Дальний Восток, то это всегда дней на десять-двенадцать, не меньше.

Анатолий и сам «жил километрами», как пелось в известной бардовской песне. Дома его застать было трудно. При любой возможности собирал рюкзак – и с друзьями в поход. Или, оставаясь в душе всецело преданным спорту, уезжал на какие-нибудь спортивные сборы и там горячо болел за «своих».

В шестидесятом он, сдав кандидатский минимум, поступил в аспирантуру Воронежского государственного университета, прикрепившись к кафедре истории.

Когда он пришёл сдавать минимум по иностранному языку в офицерской гимнастёрке с отрезанными рукавами, с орденом Красной Звезды на груди, которым его наградили за Венгрию, отвыкшие было от орденоносцев за последние годы преподаватели вуза молча встали, приветствуя парня.

Анатолий не давал себе поблажек, учился честно, забывая про еду и сон, и через три с половиной года стал кандидатом исторических наук.

По ходатайству декана перед ректором университета его оставили при кафедре, а ещё он с удовольствием принял предложение возглавить летний университетский лагерь на общественных началах. Туда он и собирался весь сегодняшний день.

Студенческий лагерь, представлявший собой ряд дощатых летних домиков на бетонных столбах и до десятка шестиместных палаток армейского образца, располагался в живописнейшем месте под Воронежем, на опушке многовекового соснового бора на берегу чистейшей лесной реки. Жизнь в лагере била ключом: днём молодёжь организовывала соревнования по плаванию, волейболу или баскетболу. Многие ребята занимались в спортивных секциях и выступали не только на университетских, но и городских состязаниях.

Вечерами же молодёжь танцевала на небольшом заасфальтированном пятачке под музыку, доносившуюся из радиорубки. И тогда происходило невероятное: девчонки, проводившие весь день в скромной рабочей одежде, кедах и косынках, появлялись в припасённых для этого случая платьях и на шпильках. А на головах у них были искусно накрученные «вавилоны» – так в 60-х называли входящие вновь сегодня в моду высокие причёски. Это казалось чудом, и Анатолий, забиваясь подальше от танцующих пар, любовался прекрасным зрелищем, которое его ослепляло.

Танцы, как правило, оканчивались кострами и пением под гитару: 60-е были наполнены светлой музыкой, костровой лирикой и романтизмом выздоравливавшей от страшной войны страны.

Анатолий любил общество студентов – ведь он и сам ещё был совсем молод! Жалел только, что не суждено уже ему выучиться играть на гитаре, которую он очень любил, и все песни бардов-шестидесятников знал наизусть и пел вместе со студентами у пылающего костра. Ребята уважали Анатолия, считали своим и никогда не расспрашивали о том, при каких обстоятельствах он потерял обе руки. Существовало некое табу на эту тему, и молодёжь его придерживалась.

Заезд в лагерь на поток (месяц) состоял обычно из 150-200 человек. Это были парни и девушки – студенты старших курсов университета. Исключение составлял лишь биологический факультет, студенты которого, окончив аудиторную подготовку на первом курсе, выезжали на Веневитинский кордон (так называлось место, где находился лагерь) на практику. И по её завершении, конечно же, оставались здесь на всё лето.

Их группа, всегда небольшая, состоявшая в основном из девушек (на биологическом факультете хронически ощущался дефицит парней), выезжала на Веневитино всякий раз под праздник 1 Мая. Анатолий, руководивший летним университетским лагерем вот уже третий год, как раз и должен был организовать их встречу и размещение. Именно об этом они и говорили с мамой.

«Биолухи» – так на студенческом сленге называли мальчиков с биофака – и биологини (девушки) целый месяц практики бродили по лесу с сачком в руках, собирали гербарий, «мучили» лягушек, записывали голоса птиц, а также выполняли лабораторные работы в единственном, видавшем виды учебном бараке, похожем на сельмаг.

Биологи всегда первыми открывали сезон, живя на кордоне почти месяц до основного заезда студентов в конце мая каждого года. За несколько дней до их приезда Анатолий выезжал на Веневитино, чтобы лично руководить техническим персоналом по выполнению работ, связанных с их приёмом.

Свой пляжный сезон Анатолий всегда открывал 1 мая. В это время было по-летнему тепло. А вот вода в реке успевала прогреваться лишь градусов до пятнадцати-шестнадцати. Однако парня это обстоятельство не останавливало. Более того, искупаться весной – это была его некая личная традиция. Он первым должен был совершить речной заплыв и тем самым как бы открыть летний купальный сезон для всего лагеря. На праздник Победы купались уже многие, почти все.

С берега за его заплывом наблюдали восхищённые биологини и редкие «биолухи», покорно сидевшие рядом. Вода обжигала лишь в самом начале, а затем начинала греть, обдавая всё тело щедрым жаром. Несмотря на отсутствие рук, молодой человек уверенно держался на воде – сказывались жизнь у реки и прежняя спортивная подготовка.

Анатолий не спеша двигался по тихой воде, любуясь пейзажами живописных берегов. Отсюда до ближайшего хутора, носившего странное название Моклок, где на всю округу имелся единственный продуктовый магазин, было километров пять. А до города, по железной дороге – все пятнадцать. На противоположном берегу реки «цивилизация» отсутствовала и вовсе: на многие десятки километров тянулся сосновый бор и не было ни одной деревеньки. В этих глухих местах водилось зверьё: кабаны, лоси и волки, так сильно расплодившиеся за последние годы, что их отстрел объявлялся чуть ли не каждый охотничий сезон.

Однажды ранним утром в самом начале лета, купаясь в реке, Анатолий приблизился к противоположному берегу у песчаной отмели, поросшей густым ракитником. На отмели, чуть войдя в воду, стояла самка волка и пила из реки. Поодаль от неё на травянистом склоне отдыхал крупный самец.

Серые изумлённо повернули свои морды в сторону нарушившего их уединение человека. Анатолий же, с ходу оценив ситуацию, поспешно ретировался, проплыв метров десять под водой. Он знал, конечно, что летом волки не опасны для человека. Но всё же.

Группа студентов-биологов приехала вовремя. Их, как и в прошлом году, сопровождали куратор практики, педагог факультета Лена Баландина и лаборант Соня Белодед.

В прошлом году Соню познакомили с выпускником университета, ныне аспирантом физтеха Володей Краснодедом. И теперь её по-настоящему занимал только один вопрос: оставаться Белодедом или поменять фамилию на Краснодеда, выйдя замуж за Володю. В «страданиях» девицы-красавицы принимало участие по меньшей мере полфакультета, если брать во внимание тот факт, что он (факультет) представлял собой почти полностью девичье царство.

Соня была девушкой лёгкой, веснушчатой и простодушной. Вылетев из автобуса в суперкоротком цветастом сарафане на лямочках она стремительно подскочила к Анатолию и, буркнув «привет!», чмокнула его в щёку. В следующий момент она уже распоряжалась у автобуса, из которого вышла молодая стройная женщина в сером свитере и юбке. В руках она держала дорожную сумку. Её густые тёмные волосы колыхнулись на свежем речном ветерке. Светило солнце, пели лесные птицы, изумрудно горела поляна, и у Анатолия вдруг защемило сердце. Ему показалось, что с ним это уже было, случалось в его жизни! Он оторопело оглянулся вокруг, не в силах осознать, что взглядом ищет белого коня…

Прищурившись на ярком солнце, Лена (а это была она) левой свободной рукой отбросила за голову пышную копну каштановых волос. В следующий момент, увидев Анатолия, оцепенело стоявшего в нескольких метрах от разгружавшейся группы, она весело улыбнулась и кивнула, здороваясь.

Анатолий готов был провалиться сквозь землю, но был не в силах сдвинуться с места.

Они не виделись целый год, с прошлого лета. Ему показалось, что Лена стала ещё прекраснее. Он избегал встреч с нею в университете, оставаясь всегда на расстоянии, хотя давно мечтал о ней и знал все маршруты её перемещений. Она была молодой и желанной, многие мужчины искали встречи с ней. А что мог дать ей он, безрукий калека?! Так думал Анатолий, мучительно стараясь заняться делом.

А забот на самом деле было достаточно. Учитывая «контингент лиц», как выражался комендант лагеря и его помощник Костя Гузенко, биологинь нужно было расселить в домики, то есть в самые лучшие по лагерным меркам условия, выдать постельные принадлежности и накормить горячей пищей в начавшей только вчера свою работу столовой.

После ужина, по однажды заведённой студентами традиции, на специально отведённом месте посреди лагеря запылал костёр. Жизнь в лагере только начиналась. Вокруг было ещё диковато и пусто. Но первый костёр – это символ, начало беззаботного студенческого лета. Потом будет много костров и много песен. И весь лес наполнится молодыми голосами и звуками гитар. Но это потом, а пока двадцать человек сидели молча у огня и заворожённо наблюдали за тем, как он пожирает древесину. Головешки переливались, меняя цвета от ярко-красного до бурого. То вспыхивали, то замирали.

– На две вещи можно глядеть вечно, – многозначительно изрёк сидевший рядом с Анатолием Костя, – на то, как горит огонь и как работают другие люди!

– Представьте, что тысячи лет назад вот так же, как мы, у костра в звериных шкурах сидели древние человеки и глядели на огонь! – мечтательно поддержала Костю словоохотливая Соня, выковыривая из огня прутиком чёрные угольки печёной картошки.

Анатолий промолчал. Говорить не хотелось.

«Жаль, что никто не принёс гитару!» – подумал он. Анатолий любил слушать, как играет и поёт Лена. Она знала много песен Городницкого, Визбора и, конечно, Окуджавы. Парень украдкой покосился на молодую женщину, сидевшую в глубокой задумчивости, подобрав ноги и глядя в огонь.

Было ветрено. Качались верхушки сосен, поскрипывая стволами. В чёрном небе горели звёзды, и в двух метрах от огня не было видно ни зги. От речки тянуло прохладой, а в чистый тугой воздух столбом поднимался дым от костра. Всё вокруг дышало покоем и волшебством.

– А давайте сочинять сказку! – неожиданно, нарушив звенящую тишину, предложила Соня. – Про единорога! Я тут недавно прочитала об этом удивительно красивом животном – белом коне с одним-единственным рогом во лбу. Его нельзя поймать или приручить. Он – символ целомудрия и чистоты. И только юная девушка может…

– Дай закурить! – обратился к Косте Гузенко Анатолий.

– Но ведь ты же бросил! – удивился тот.

– Дай, не жмись! – жёстко, почти приказал парень.

Он стоял у воды и жадно, давясь папиросой, курил. Едкий дым застил глаза. Парила и река, словно стараясь поддержать парня в трудную для него минуту.

– Почему ты ушёл? Что с тобой? – раздался за спиной у молодого человека тревожный голос, и кто-то легко коснулся его плеча. Анатолий обернулся. Это была Лена.

– Да так, ничего. Просто однажды я уже сочинял эту сказку.

– Я так и подумала. А почему мы не видимся в университете, а встречаемся только здесь?

Анатолий молча пожал плечами.

– А знаешь, что означает твоя фамилия?

– Что же?

– Филимон – по-гречески «любимый»!

Москва, апрель 2010 г.

Борька

(повесть)

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Путешествие в «обратно»

Я бы запретил.

Я прошу тебя как брата:

Душу не мути.

А не то рвану по следу –

Кто меня вернёт?

И на валенках уеду

В сорок пятый год…

Геннадий Шпаликов

Глава 1

В мае 1944 года войска 3-го Белорусского фронта вели бои местного значения на двух направлениях: оршанском и витебском. Шла активная фаза подготовки к одной из крупнейших операций всей Великой Отечественной войны – Белорусской, получившей кодовое наименование «Багратион». Так назвать операцию предложил сам Верховный главнокомандующий И. Сталин, придававший особое значение её успеху. В случае победы в ней наши войска, завершив освобождение всей территории Советского Союза, вступали бы в Западную Европу, получив отличные перспективы дальнейшего продвижения на Балканы, в Польшу, Румынию и Пруссию. Военный успех неминуемо перерастал в политический.

Фронт был образован в апреле того же года после разделения на 2-й и 3-й Белорусские ранее существовавшего единого Западного фронта. Впрочем, к частому формированию или расформированию объединений и соединений полковник медицинской службы Добров давно привык за более чем год войны. Его войны.

Всё это время Пётр Митрофанович руководил полевым госпиталем. Сначала – стрелковой дивизии, затем – корпуса и, наконец, армии. Хирург в третьем поколении, профессор, он видел войну, вернее, её отвратительную работу, ежедневно, проводя по шесть-восемь операций в сутки. На большее ему, человеку уже немолодому, не хватало сил. Да и то, что он делал, отдыхая лишь по три-четыре часа в день, засыпая урывками, где придётся, превышало человеческие возможности. Все самые сложные, порой безнадёжные операции доставались именно ему. Он не имел права на ошибку. От профессора ждали чуда, и он совершал его практически ежедневно, спасая жизни бойцов и командиров. Тогда глаза его «девчонок» (медсестёр) светились радостью, и они весело щебетали вокруг очередного спасённого, отдавая ему всю свою нерастраченную из-за войны девичью любовь и заботу.

Но были и неудачи. Добров старался не запоминать лиц и имён тех, кого оперировал, считая такую память для врача вредной, граничащей с отсутствием профессионализма. Нельзя же на самом деле всё пропускать через сердце! Так можно и погибнуть! И всё же помнил всех и по-человечески страдал, если не мог кого-то спасти. Сдёргивая с лица промокшую от пота повязку и уходя на свежий воздух из душной палатки после очередной неудачи, полковник боковым зрением замечал глаза своих девчонок, полные слёз, слышал сдавленные глухие рыдания за занавесками и злился на себя, проклиная войну. А ночью не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок.

– Боже, когда же окончится эта пытка?! – спрашивал он темноту, силясь уснуть или хотя бы расплакаться, чтобы облегчить душу. И не мог. – Люди, что вы творите?! Всему же есть предел!

Но темнота упрямо молчала. Ухали дальние разрывы, да крестили чёрное небо прожектора противовоздушной обороны. И полковнику безумно хотелось курить. Но он запрещал себе это, вспоминая в минуты слабости о сыне, его Женьке, тоже хирурге, с блеском окончившем мединститут в Воронеже. Парень специально уехал учиться в другой город, чтобы известность отца не мешала ему шагать по жизни своим путём.

Евгения оставили на кафедре, и он поступил в ординатуру. Ему пророчили большое будущее. Но началась война, и, имея бронь, Женя сам явился в военкомат и попросился на фронт. Когда Добров с женой, Елизаветой Матвеевной, проводили сына на войну, он решил для себя, что негоже и даже стыдно ему, умелому и опытному хирургу, торчать в тылу. Его пытались удержать все: руководство института, где он читал лекции студентам, отцы города, уважавшие учёного, и, конечно же, супруга. Но он страдал, и, поняв, что его не удержать, Елизавета Матвеевна сдалась.

Лёжа под шинелью на тесной пружинной кровати, полковник вспоминал, как на прошлой неделе прямо на его госпиталь выскочила пытавшаяся вырваться из окружения подвижная немецкая группа. Она состояла из автоматчиков на мотоколясках, была усилена двумя танками. Добров организовал отражение атаки силами своего медперсонала и легкораненых бойцов. Он и сам стрелял в немцев из автомата и, как ему показалось тогда, даже в кого-то попал. А потом подоспели наши, подожгли вражеские танки и взяли оставшихся в живых фрицев в плен. И его сестрички делали пленным перевязки и уколы.

– Какой нонсенс – доктор с автоматом в руках! – сокрушался профессор. – Спасать жизни и тут же их отбирать!

В прифронтовой полосе щёлкал в ночи сбитый с толку соловей, повинуясь вечному весеннему инстинкту. То слева, то справа раздавались его переливчатые трели.

«Господи, а ведь эта маленькая серая птаха умнее нас всех! – думал старый доктор. – Жизнь – вечна! А война – это безумие человечества! Мы все – безумцы!»

Хозяйство доктора Доброва располагалось в редком перелеске, отросшем за годы войны на месте бывшего колхозного поля.

Когда-то большое белорусское село, к которому примыкало несколько деревень, было, судя по постройкам, многолюдным. Имело свой собственный храм. Сейчас же лежало в руинах, ощерившись жерлами торчавших в небо печей. Фашистов выбили отсюда недели две назад, и картина разгрома была ужасающей. Повсюду осколки железа, почерневшие от огня фундаменты изб, груды обгоревшего домашнего хлама. Местных жителей совсем немного: две-три то ли женщины, то ли старухи, замотанные в платки, – не поймёшь! Бродят среди пепелища в поисках чего-нибудь уцелевшего. И юркий белоголовый мальчик лет шести-семи. Пацан вёл себя независимо, неожиданно появлялся и так же неожиданно исчезал.

Полковник давно заприметил ребёнка и всё хотел поговорить с ним или хотя бы подкормить. Да тот всё пропадал куда-то.

Фронт неумолимо двигался на запад, и подобных картин в памяти Доброва накопилось предостаточно: вымершие города и деревни, почерневшие скелеты сгоревших строений, одинокие женщины и старики. Стаи одичавших собак, терзавшие тела погибших.

«Неужели всё это можно вернуть к жизни?» – не раз задавал себе невесёлый вопрос полковник.

От этих мыслей его спасала работа: операции следовали одна за другой. В перерыве короткий отдых, стакан крепкого чая – и снова к операционному столу.

В последние дни стало намного легче: армия не вела активных боевых действий, в основном – зачистка местности. Раненых поубавилось, и появилась возможность прикорнуть на полчаса-час в дневное время прямо в госпитале. Здесь, в углу палатки, где оперировал доктор, за занавеской из простыней стоял старый протёртый топчан, на котором в редкие минуты затишья отдыхал полковник. Его сон оберегали и старались будить только в крайнем случае. Добров начал практиковать дневной отдых после неприятного случая, произошедшего с ним недавно.

Окончив очередную напряжённейшую операцию, он вдруг упал в обморок, пролежав в чёрном провале несколько минут. А когда очнулся и увидел встревоженные лица своих коллег, попытался подняться, но… не смог. Пришлось прописывать самому себе постельный режим, аж на целых два дня! Хорошо, что произошло это с ним не в дни наступления!

О предстоящем рывке на запад усиленно заговорили с приходом нового командующего фронтом генерал-полковника И. Д. Черняховского. Красивый, энергичный тридцативосьмилетний полководец, он уже отличился во многих боевых операциях, снискав славу непобедимого. В боях под Киевом осенью сорок третьего Иван Данилович, командовавший 60-й армией, получил свою первую звезду Героя за решительные и смелые действия.

Однажды генерал приехал в госпиталь с лёгким ранением в руку, которое получил во время рекогносцировки. Пётр Митрофанович, присутствовавший при перевязке, невольно поймал себя на мысли, что он годится в отцы этому молодому черноволосому парню, уже ставшему легендарным военачальником.

Когда перевязка была окончена, командующий, не проронивший во время неё ни звука, вдруг так хорошо, белозубо улыбнулся делавшей её молоденькой медсестре, что та вся зарделась, смутившись.

«Эх, молодёжь, – позавидовал тогда Добров, – вам бы не воевать, а жениться да детей нарожать!»

Полковник ехал в трофейной «эмке» на службу из передового подразделения, где проводил личный осмотр окопников, и вспоминал свою встречу с Черняховским. Его путь пролегал мимо сожжённой деревни и обгоревших печных труб. Вдруг он увидел знакомую фигурку мальчика, сновавшего у развалин.

– Останови, Сёма! – приказал своему водителю Пётр Митрофанович в обычной для себя просительной манере. Молчаливый Семён, мужчина лет сорока, аккуратный, дисциплинированный водитель, бывший колхозный механик, остановил машину. Выйдя из неё, полковник подошёл к мальчику, глядевшему на него с нескрываемым любопытством. Пацан был бос, в грязных лохмотьях. Кожа лица и рук красновато-грязная и сильно обветренная.

– Мальчик, ты что тут делаешь?

– Я здесь живу!

– Где? – удивился полковник.

– Тут, при печке!

Приглядевшись, Добров увидел лаз, а проще говоря, чёрную дыру, ведущую вниз под основание печи.

– А где твоя мама?

– Погибли все, когда немцев гнали. С нашей деревни человека три осталось. Да только ушли они отсюда.

– Так ты что же, совсем один? – изумился полковник.

– Почему один? В соседней деревне, километрах в трёх отсюда, есть люди. Только они не местные, а пришлые.

– А звать тебя как?

– Борька.

– А лет тебе сколько?

– Семь уже!

– Боря, поедем со мной, я тебя чаем угощу! С сахаром!

– А не обманешь? – хитро прищурился пацан.

– Конечно, нет! Я здесь рядом работаю, в госпитале.

– Я вас знаю. Вы у них главный! – поделился ценным наблюдением Борька.

Вот так появился у пожилого полковника то ли сынок, то ли внук, да только прикипело к нему сердце доброго человека. И уже никуда далеко от себя не отпускал его Добров, оберегал и жалел сироту.

И было наступление их фронта, в результате которого освободили города Витебск и Могилёв. А потом – замечательная победа под Минском и окружение стотысячной группировки противника. Сражения в Польше и Пруссии. Убитые и раненые, огонь и кровь и бесконечные операции с изнурительным стоянием часами на ногах. Но у Доброва теперь был Борька, и в его немолодом уже сердце поселился светлячок.

А потом грянула долгожданная победа. И вернулся полковник, весь в орденах и медалях, в свой родной Липецк погожим летним днём. И рядом с ним вышагивал подросший мальчик по имени Борька, который с почтением называл его по имени и отчеству – Петром Митрофановичем.

Когда они шли по улицам города, прохожие радостно приветствовали их, а женщины дарили цветы.

Дом полковника был разрушен, и теперь он искал новый адрес, который прислала ему в последнем письме на фронт жена Елизавета Матвеевна. Она сообщала, что их сын Евгений, капитан медицинской службы, вернулся с войны ещё в марте и теперь работает в госпитале.

«Боже мой, какое счастье! – думал полковник, идя по залитой солнцем улице, не замечая раскорёженных домов и дорожных рытвин. – У людей горе – мужья и сыновья с войны не вернулись, а нас теперь даже больше стало!» Он косился на мальчика, гордо шагавшего рядом в военном обмундировании и сапогах, хлюпавших на его худых ногах, и в сердце Доброва теплело.

Наконец Пётр Митрофанович остановился у двери, которую искал, и, убедившись, что звонок отсутствует, постучал по ней костяшками пальцев. Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Елизавета Матвеевна. Её глаза были полны счастья и слёз.

– Вот, мать, принимай пополнение! Это Борька! – бодро отрапортовал полковник, но в следующий момент бросился ловить оседавшую без чувств супругу.

Вечером вернулся с работы Евгений. Крепко, порывисто обнялся с отцом. Они, мужчины, прошедшие дорогами войны, понимали друг друга без слов.

– Ну, давай знакомиться, братишка! – протянул руку Евгений. – Как тебя зовут?

– Бен! – важно выпятил губы пацан и залихватски с размаху двинул своей узкой ладошкой по ладони старшего брата.

– Как-как?! – удивились все и больше других – сам полковник, никак не ожидавший такого фортеля от сорванца.

– Да побратался я в Берлине с одним американцем. Так что теперь он – Борис, а я – Бен, – пояснило юное создание.

В следующий момент смеялась вся кухня, где за накрытым праздничным столом в полном составе расположилась новая Борькина семья.

Мальчика определили в местную школу, на территории которой рос замечательный яблоневый сад. Деревья были старыми, и их ветви достигали верхних этажей трёхэтажного строения. Иногда, убегая с уроков, школьные проказники «выходили» из класса, завидев учителя, прямо в окно, повисая на яблонях.

Подобные фокусы выделывал и Борис. Учиться ему было неинтересно, тем более с «малолетками», как презрительно называл своих школьных друзей девятилетний переросток. Он днями пропадал со своими ровесниками и друзьями постарше на улице, таскал в дом и прятал в потайных местах найденное оружие и боеприпасы, на которые время от времени натыкалась делавшая уборку Елизавета Матвеевна.

– Боря, ты нас когда-нибудь подорвёшь! – сетовала она после очередной находки.

– Борис, ты уже взрослый человек! – воспитывал сына Пётр Митрофанович. – Когда, наконец, возьмёшься за ум? В школе одни двойки и тройки! Так и вырастешь неучем!

– А я военным хочу стать! – парировал пацан. – Автомат я собираю и разбираю с закрытыми глазами, команды все знаю!

– Что ж, по-твоему, военному знания не нужны? Теперь техника сложная, и без математики и физики ни танк, ни самолёт водить не сможешь! А стрельба из артиллерийского орудия – одни математические расчёты!

– Да, – соглашался со вздохом Борька, – математику подучить придётся.

– И математику, и русский язык тоже! – заключил полковник. – А иначе боевой приказ грамотно не напишешь!

Несколько месяцев назад семья Добровых переехала в новый, только что построенный шестиподъездный дом. Пётр Митрофанович, как старший офицер, фронтовик и работающий профессор, въехал в трёхкомнатную квартиру на третьем этаже. Старший сын Евгений женился и уехал в Хабаровск, получив назначение на должность начальника хирургического отделения окружного военного госпиталя. И у Борьки теперь была своя отдельная комната.

В такое верилось с трудом. Мальчик зачарованно ходил по квартире, спрашивая у взрослых:

– Мы что же, здесь одни будем жить?

– Конечно! – радостно отвечал профессор, у которого наконец-то появился собственный кабинет.

– А кто со мной в комнате будет жить?

– Никто, ты один. Теперь тебе никто не будет мешать делать уроки!

В доме проживало много фронтовиков. Некоторые из них имели серьёзные боевые ранения, и Пётр Митрофанович считал своим долгом наведываться в такие квартиры. Носил лекарства из своего госпиталя, делал уколы и перевязки и никогда не брал за это никаких денег. Старый доктор всегда имел при себе видавший виды потёртый саквояж со всем, что могло пригодиться ему при осмотре больного. И весь двор, наблюдая высокую сутулую фигуру профессора с коричневым баулом в руке, по-доброму посмеивался:

– Скорая помощь пошла!

Полковник знал боевых офицеров лично, автоматически считая их своими пациентами. Со всеми был на короткой ноге, несмотря на своё профессорство.

Однажды он зашёл навестить боевого лётчика-штурмовика, жившего в соседнем подъезде. Офицер недавно похоронил жену. Детей у него не было. Гвардейский ас, носивший в своём теле несколько осколков, которые в своё время побоялись трогать полевые хирурги, воевал лихо: его мундир украшали ордена Боевого Красного Знамени и Красной Звезды, орден Александра Невского, орден Отечественной войны, медали за отвагу и победу над фашистской Германией. Всего двенадцать боевых наград. Теперь же он был абсолютно одинок. На улицу выходил редко. А если это случалось, то лишь в погожие тёплые дни. Выйдя из подъезда на перебитых негнущихся ногах, лётчик (как звали его все во дворе), опираясь на палку, делал несколько шагов до лавки, стоявшей тут же у подъезда, и тяжело опускался на неё на полчаса-час погреться на солнышке.

В однокомнатной квартире у офицера почти не было мебели: стол, стул и кровать с панцирной сеткой, на которой он и лежал. Да ещё в дальнем углу стоял угрожающего размера трофейный чемодан, который на сленге фронтовиков называли «Великая Германия». Чемодан был настолько огромен и крепок, что мог играть и в разное время играл роль стула и стола одновременно.

– Привет, Лукич! – приветствовал фронтовика Пётр Митрофанович, лишь для приличия постучав в дверь, прежде чем войти. Были времена, когда двери не запирали!

– Здорово, Митрофаныч! – обрадовался Степан Лукич (так звали лётчика). – Знаешь, я давно хотел поблагодарить тебя за всё, что ты для меня делаешь! За дружбу! Но особенно – за сына!

– За сына? – удивился полковник.

– Ну да. Ты же знаешь, я почти не выхожу, а Борька твой у меня ежедневно. И в квартире приберёт, и в магазин сбегает, чай заварит. А потом сядет вот так же, как ты, у кровати и просит, чтоб я ему про войну рассказал, про бои, о том, где и как ранен был. Если б не он… Признаюсь тебе, я уж тут грешным делом пару раз свой наградной парабеллум доставал, когда совсем хреново было.

– Да ты что, Степан! Разве ж можно?!

– Прости, Митрофаныч. Что было, то было! Хороший у тебя парнишка. А у меня вот никого. Я только удивляюсь, как это его со школы так часто отпускают? Говорит: учителя заболели, а то – отпустили, мол, за успехи в учёбе!

– Да нет, учится-то он как раз весьма посредственно. Только живёт в нём война и уходить не хочет. А натерпелся он за свою недолгую мальчишескую жизнь столько, что не одному взрослому на век хватит!

– Понятно. Ты, говорят, с войны его привёз?

– Да. Подобрал сироту на пепелище сгоревшей белорусской деревни.

– А родители где же?

– Погибли при отступлении немцев. Каратели постарались!

– Какое счастье, что не видел я этого ничего! Для нас ведь война – кабина пилота. А ты, медицина, с матушкой-пехотой протопал!

– Да уж… – задумался, вспоминая былое, старый доктор. – Ну ладно, давай я тебя посмотрю!

– Да чего там смотреть-то? Расписался на мне немец на всю оставшуюся!

– Держись, брат, держись! Я тебе сейчас обезболивающее сделаю, поспишь.

Умер боевой лётчик в самом конце 40-х, не дожив двух дней до очередной годовщины праздника Победы. На столе в его убогой квартирке нашли записку. Нет, он не застрелился – умер от ран. Перед смертью же просил передать свой мундир и все награды на нём Борьке. На память. Как сыну.

Глава 2

Жизнь набирала обороты. Мучительно отходила от тяжелейшей войны страна, учредив и отметив первый в послевоенное время сугубо гражданский праздник – День строителя. Главное теперь заключалось в возведении жилья и объектов промышленности. Возвращались из эвакуации не только люди, пытаясь найти разбросанных лихолетьем родных, но и целые заводы.

Огромная страна гудела, как улей, отстраиваясь заново. Впервые в городах и сёлах вышла на парад не боевая, а гражданская техника: трактора, бульдозеры, грузовики. И люди не в военных шинелях и сапогах, а в костюмах и белых рубахах. Но прежде отдать дань глубокого уважения и любви тем, кто отстоял право жить и строить, – тем, кого уже не вернуть! И потянулся народ на братские могилы с венками и живыми цветами. А на глазах снова слёзы и нестерпимая боль невосполнимой утраты. У каждого своя.

Август 1956-го в Ленинграде выдался жарким. После митинга на Пискарёвском кладбище народ рассупонился, снимая пиджаки и галстуки. Среди молодых парней и девушек, окруживших автоматы с газированной водой, Борька. Теперь он – Борис Добров, студент Военно-медицинской академии имени Кирова!

Странным образом всё порой случается в жизни! Учась в восьмом классе, в самый разгар корейской войны Борька вдруг попросил Петра Митрофановича показать ему госпиталь. Полковник, хоть и удивился внутренне его просьбе, но вида не подал, и уже на следующий день юноша в белом халате повсюду молча сопровождал профессора, совершавшего обход больных. А вечером за ужином неожиданно для всех заявил:

– Буду поступать в медицинский!

– Тебе следует хорошо подумать, Борис, – выразил своё сомнение обескураженный доктор, не замечавший за парнем прежде ни малейшего интереса к медицине. – Это очень тяжёлая, порой неблагодарная профессия. Может быть, лучше в строительный? Сейчас профессия инженера-строителя самая перспективная!

– Нет, я уже решил. Хочу быть как вы с Женькой!

Полковник поглядел на жену. Елизавета Матвеевна только вздохнула, пожав плечами: три доктора в семье – это, пожалуй, слишком!

– Ну, если решил, то начинай серьёзно работать уже сейчас. В медицинский можно поступить только с отличными знаниями, – напутствовал сына профессор. Он, несомненно, был горд и польщён выбором Бориса. Тревожился за него и одновременно знал твёрдость характера юноши.

«Будь что будет, – думал доктор. – Пусть пробует, а я стану ему помогать чем смогу».

– Не беспокойтесь, Пётр Митрофанович, я смогу! – будто читая его мысли, твёрдо заключил разговор Борька.

Полковник вновь поглядел на жену, а та – на него. Прожив в их семье уже почти восемь лет, мальчик так и не научился называть его отцом. А вот Елизавету Матвеевну мамой всё-таки звал.

Пётр Митрофанович никогда не обсуждал эту тему с женой, полагая, что она может подумать, будто он ревнует к ней Борьку! Совсем нет! Однако чуткая супруга и без того знала, что её муж страдает.

В ту ночь старый доктор никак не мог уснуть.

«И почему это так? – думал он, ворочаясь в кровати. – Может, я плохой отец?»

– Что с тобой, Петенька? – забеспокоилась жена.

– Да что-то не спится!

– Ты для него больше чем отец, – твёрдо сказала Елизавета Матвеевна, понимая, отчего не спится её мужу. – Ты в его глазах – воин! Подожди, мальчик рано или поздно растает!

– Эх, хорошо бы рано, а не поздно! – вздохнул Пётр Митрофанович, благодарно обнимая жену.

Наступили 50-е годы, принёсшие первое боевое столкновение бывших союзников по антигитлеровской коалиции – СССР и США в ходе корейского конфликта 1950-1953 годов. Пришла холодная война. Америка объявила «поход против коммунизма» и грубо вмешалась в гражданский спор двух корейских государств на стороне юга. Началось планомерное уничтожение народа КНДР, его народно-хозяйственных объектов и инфраструктуры. Американцы разработали план, носивший зловещее название «удушение», в котором ставились цели по разрушению плотин и водохранилищ, уничтожению рисовых полей. Рис – основной продукт питания жителей Азии. Его уничтожение означало бы голод и медленную смерть для народа севера. США сосредоточили в Корее огромное количество авиации – свыше 2400 боевых машин, и, добившись превосходства в воздухе, начали наращивать свою сухопутную группировку, высадив с моря 15 сентября 1950 года свой 10-й бронетанковый корпус в районе Сеула. Продажное большинство в ООН, послушное американскому агрессору, поторопилось объявить силы вторжения США своими войсками. Символично и то, что командовать ими назначили небезызвестную личность – генерала Макартура.

И вот уже бывшие союзники лицом к лицу и друг против друга. В небо над Кореей поднялись прославленные асы Великой Отечественной: А. Алелюхин, И. Кожедуб, А. Шевцов, Н. Сутягин и многие другие высокие профессионалы войны. За время боёв наши пилоты вылетали на боевые задания 63 тысячи раз (!), сбив 1309 самолётов противника, в то время как советские ВВС в Корее потеряли 335 самолётов и 120 лётчиков. Тридцать пять боевых пилотов были удостоены звания Героя Советского Союза. От их боевой работы хвалёные американские Б-29 горели, как свечки, а в них гибли по десять-двенадцать человек экипажа.

Мастерски действовали и советские зенитчики, сумевшие надёжно прикрыть важнейшие наземные объекты от варварских налётов вражеской авиации.

Россия вновь ценой героических действий своих сынов спасала чужие жизни. На этот раз – корейского народа.

В порыве слепой ярости американская авиация нанесла пиратский удар по советскому аэродрому у Сухой Речки под Владивостоком, принадлежавшему ВВС Тихоокеанского флота, впоследствии малодушно объявив этот удар ошибкой. Однако всем было понятно, что ошибиться в ясную погоду при отличной видимости невозможно.

Прочитав о случившемся в газете «Правда», Пётр Митрофанович невольно вспомнил 1945 год. Тогда советские войска стремительно наступали в направлении Дрездена, а фашисты откатывались всё дальше на запад. Неожиданно союзники по собственной инициативе, без уведомления советского командования, хотя город находился в зоне, определённой для оккупации советскими войсками, нанесли массированный бомбовый удар по жилым кварталам Дрездена, превратив их в руины. Погибли десятки тысяч ни в чём не повинных людей. А вот на аэродром Клотцше, где находилась школа пилотов люфтваффе, на окраине города тогда не упала ни одна бомба!

«Вот он, драный американский почерк! – мысленно выругался боевой доктор, швырнув газету на стол. – Годы идут, но ничего не меняется! Главная их цель – уничтожить людей! И ведь уже были Хиросима и Нагасаки!»

Борькина семья с тревогой следила за событиями в Корее. Там в составе советских сил были развёрнуты два полевых госпиталя, в одном из которых выполнял свою миссию военного хирурга майор медицинской службы Евгений Добров.

Письма из Кореи приходили редко. Вместо адреса на конверте стоял красный штамп неведомой войсковой части – посредника в переговорах с сыном. Евгений ничего не рассказывал о войне. Писал только, что здоров, и немного о работе. Все письма повторялись, будто бы вынутые из-под копирки. Было понятно, что их читают, прежде чем отправить адресату. Но за скупыми строчками сыновьего послания полковник угадывал всё: сложную войсковую обстановку, работу без сна до полной потери сил, жару и неведомые в России болезни. О своих догадках и соображениях Пётр Митрофанович молчал, подбадривая домашних, делая упор на то, что письмо написано самим Евгением, а значит, всё хорошо! А трудности были, есть и будут!

Елизавета Матвеевна вздыхала, брала очки и сосредоточенно глядела в книгу, делая вид, что читает.

Вспоминал свою войну и Борька. Он хорошо знал, что где-то в Корее, на другом конце земли происходит страшное – убивают мирных людей! А ещё он был убеждён, что многих из них, как когда-то и его самого спас отец, непременно спасёт его брат – военный хирург и герой!

Евгений вернулся неожиданно летним утром пятьдесят второго, молчаливый и посуровевший, с седой головой. А ещё через неделю его пригласили в Кремль – решением Верховного Совета СССР Евгений был награждён орденом Боевого Красного Знамени. Так завершилась вторая в его жизни война.

Борис оканчивал третий курс, как вдруг пришла телеграмма из дома. В ней Елизавета Матвеевна приглашала его на телефонные переговоры.

– Боря, сынок, Пётр Митрофанович серьёзно болен, – сказала она каким-то изменившимся, незнакомым голосом. – Он сейчас в своём госпитале. Поторопись!

– Что случилось, мама? – напрягся Борис, чувствуя, как звонко стучит сердце.

– Поторопись! – тихо повторила Елизавета Матвеевна, и на другом конце провода раздались прерывистые гудки.

Прямо с переговорного пункта Борис метнулся к начальству и уже вечером ехал в поезде, идущем в Липецк.

Пётр Митрофанович лежал в отдельной палате военного госпиталя, которым ещё недавно руководил. Глядя в распахнутое окно, выходившее в тенистый двор, и слушая лёгкий шелест листвы, полковник вспоминал свою жизнь.

«Как странно, – размышлял старый доктор, – вот и жизнь прошла, а я, кроме войны и бесконечной изнурительной работы, почти ничего не помню! А сколько незавершённых дел?!» Впрочем, ему давно уже надо было передать их своим более молодым заместителям!

Потом его мысли перенеслись обратно на фронт. Он вдруг вспомнил жестокие бои конца войны и гибель командующего у прусского города Мельзак, отошедшего после войны к Польше.

«Как несправедливо – не дожить до победы каких-то трёх месяцев! Эх, Ваня, Ваня!» – по-отечески через годы и расстояния пожурил Черняховского, будто своего сына, старый доктор.

Пётр Митрофанович сам, как истинный профессионал, первым поставил себе неутешительный диагноз – рак поджелудочной железы. Боролся, но был не в силах уже победить недуг. А когда понял, что жить осталось недолго, решил открыться своим близким. Тем более что болезнь прогрессировала, и скрывать происходящее дальше уже было невозможно. Вот тогда и полетели сыновьям тревожные телеграммы.

Привлекая всеобщее внимание мерно гулявших по тенистым аллеям выздоравливающих и их посетителей, Борис быстрым шагом, почти бегом, нёсся по территории госпиталя. В руках он сжимал портфель и кулёк с яблоками, которые купил, подчиняясь известному принципу: к больному – не с пустыми руками. Хотя и прекрасно понимал, что вряд ли отец уже сможет их есть.

Молниеносно отсчитав лестничные пролёты старого здания, задыхаясь от бега, парень ворвался в палату.

– Батя! – бросился он к отцу.

Полковник открыл глаза и, узнав сына, слабо и как-то виновато улыбнулся ему самым краем побелевших губ.

– Ну, слава богу! Я уж думал, что так и умру, не дождавшись от тебя этого слова, – еле слышно сказал он.

– Батя, прости! – гладил ослабевшую руку отца Борис, и непрошеные обильные слёзы душили его, не давая вздохнуть полной грудью.

Через день из Хабаровска прилетел Евгений, и вся семья собралась в больничной палате у постели доктора.

Увидев обоих сыновей рядом, Пётр Митрофанович попросил их приблизиться и, с трудом выговаривая каждое слово, сказал:

– Я хочу, чтобы вы знали – я умираю счастливым человеком. В своей жизни я повидал много смертей, но не видел смерти своих детей! Не бросайте мать и любите друг друга!

После похорон отца, на которые пришли сотни людей, знавших и любивших старого доктора, Евгений забрал Елизавету Матвеевну с собой в Хабаровск, где жили он сам и его семья. А Борис вернулся в Ленинград доучиваться в академии.

Смерть Петра Митрофановича разделила жизнь молодого человека на «до» и «после». Оказалось вдруг, что он на самом деле был сильно привязан к своему «бате», и теперь он страдал оттого, что, как ему казалось, при жизни отца он так и не открыл ему в полной мере своего сердца. Не показал, как сильно любит и уважает его!

Борис впал в состояние, близкое к тоске. Несколько месяцев прошли как в тумане. В памяти вдруг всплыло всё: страхи минувшей войны, первая встреча с Петром Митрофановичем, чай с сахаром и вкуснейшими в мире корочками ржаного хлеба в пропахшей лекарствами землянке. Как наступал фронт. Убитые и раненые. Холод и голод. Первая встреча с союзниками. Белые флаги в окнах поверженного Берлина и длинная молчаливая очередь из немецких стариков и женщин за кашей к походной кухне. Как заболел в поезде при возвращении домой, в Россию, и лежал в жару на нижней полке трясущегося вагона, а усталый профессор сидел у него в ногах, то засыпая на ходу, то пробуждаясь, и щупал его пульс. Всё-всё…

Наконец Борис взял себя в руки и мысленно поклялся быть достойным памяти своего отца. А для этого – стать хотя бы хорошим хирургом! Он весь подобрался внутренне и стал работать до изнеможения, не жалея себя. Парню казалось, что только так он сможет стать хорошим профессионалом и кому-то что-то доказать… Во всяком случае, забыть о своём горе такой его настрой помогал.

Борис проходил подготовку на военно-воздушном факультете академии, и его, как и его сверстников, очень интересовали уроки только что завершившейся корейской вой ны, где принимали непосредственное участие советские ВВС. Но опыт 64-го отдельного истребительного авиационного корпуса, действовавшего в Корее, куда входили вся советская авиация и зенитная артиллерия, не только не изучался, но находился под грифом «секретно».

Борис окончил академию в 1961 году, получив диплом с отличием, и одним из немногих приобрёл право выбора при распределении. Ему предлагали продолжить учёбу в ординатуре, службу в госпиталях Москвы. Но он попросился на Дальний Восток, чтобы быть поближе к своим родным.

Вся страна в то время жила в состоянии праздничного подъёма: СССР – первый в космосе! Юрий Гагарин, Борькин ровесник, скромный улыбчивый парень, «съездил» на орбиту и влюбил в себя всю планету! Казалось, что люди всей земли в восторге обнялись, предчувствуя, как тогда казалось, скорые полёты к другим мирам! Новая крупная победа нашей страны чем-то напоминала май сорок пятого: весна, жизнь, новые надежды!

Новоиспечённый военный хирург лейтенант медицинской службы Борис Добров следовал во Владивосток к новому месту службы через Хабаровск, где собирался провести у родных свой очередной отпуск. Молодой человек ехал в поезде, любуясь красотой и привольем необъятных просторов великой страны. Локомотив весело отстукивал километры, а из динамиков одна за другой звучали песни о загадочных мирах и космических полётах.

В воздухе витала романтика: «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы» – звучал голос популярного певца Трошина. И сердце у Бориса замирало от радости. Скоро, совсем скоро он увидит своих близких!

За три года, которые прошли со времени похорон отца, Елизавета Матвеевна сильно изменилась: похудела и постарела. У неё развилось заболевание ног, и пожилая женщина редко покидала пределы квартиры. Евгений поддерживал мать как мог, понимая, что с уходом отца мир для неё опустел. Он вырос по службе и занял пост заместителя начальника госпиталя, но продолжал оперировать и заслуженно считался одним из лучших хирургов края. Но, учитывая возраст мамы, от её оперативного лечения воздерживался.

По случаю приезда брата Евгений взял краткосрочный отпуск на несколько дней, и они с женой Еленой весь его посвятили Борису, показав ему все местные достопримечательности: наскальные петроглифы, Хабаровский утёс, набережную Амура. Они рассказали удивительные истории о судьбах великих людей России – первооткрывателях и исследователях Дальнего Востока: Хабарове, Пояркове, генерал-губернаторе Восточной Сибири Муравьёве-Амурском.

Как много нового для себя узнал Борис! Никогда прежде он даже представить не мог, насколько красив и грандиозен дальневосточный край, как богата эта земля! Сколько здесь природных богатств: ягод, грибов, орехов!

Молодой человек не переставал удивляться местным красотам, и уезжать от своих не хотелось. Но отпуск неумолимо мчался к концу. Его ждал Владивосток – главный город Приморского края.

Глава 3

Борис получил назначение на должность хирурга N-ской военно-воздушной базы дальней авиации под Владивостоком.

Увидев впервые столицу Приморского края, строения которой карабкались на скалы, молодой офицер вспомнил где-то вычитанное им изречение в отношении города известного норвежского путешественника Нансена, проехавшего здесь в начале ХХ века: «Расположенный на террасах, Владивосток очень напоминает Неаполь, правда, без Везувия…»

Борис никогда не бывал в Неаполе, но сейчас, бредя с чемоданом в руке под то ли дождём, то ли снегом в поисках места службы, решил для себя однозначно: да, это не Неаполь!

Молодой человек имел в виду прежде всего погоду.

Ещё было ощущение, что он попал на корабль, – так много моряков окружало его.

Наконец на случайной попутке парня подбросили на КПП военной базы у посёлка Большой Камень. Изучив его документы и обнаружив диплом об окончании академии с отличием, местное начальство недоумевало:

– Что же вы не остались в Ленинграде? Или успели что-нибудь натворить после выпускных экзаменов? – спросил лейтенанта начальник штаба базы полковник Илюшенко, коренастый мужчина лет сорока пяти – сорока семи с наголо выбритой головой, и заговорщически улыбнулся, глядя на парня. От него пахло одеколоном «Шипр», а подворотничок полковничьей ПШ (полушерстяная гимнастёрка) был белее новогоднего снега.

«Аккуратный дядя!» – мысленно оценил Борис.

Одного взгляда на грудь офицера, где в три ряда теснились орденские планки, было достаточно, чтобы понять: молодой доктор имеет дело с боевым лётчиком и участником Великой Отечественной.

– В Хабаровске проживают мои родные: мама и старший брат, также военный медик с семьёй. Хотелось быть ближе к своим, – коротко, по-военному доложил Борис.

– Так, значит, вы – представитель врачебной династии? – улыбнулся полковник. – Ну что же, становитесь на довольствие и размещайтесь в общежитии. А пока я приглашу сюда вашего непосредственного начальника подполковника медслужбы Горохова, он проводит вас до общежития и поможет с размещением, а потом проведёт в стационар и введёт в курс дела.

В следующий момент полковник, казалось, забыл о вновь прибывшем офицере: бесконечно звонил телефон, в кабинете толпились люди. Полковник читал и подписывал бумаги, курил, иногда вставая и подходя к небольшому квадратному столику у самого окна, где стоял графин с водой и гранёный стакан.

Всё это время лейтенант Добров сидел, молча разглядывая голые стены кабинета и единственный висящий в нём фотографический портрет министра обороны.

Наконец в дверь кабинета постучали, и на пороге появился высокий мужчина в белом халате, со стетоскопом на груди. Это был Горохов.

Врачей в стационаре на сто коек было немного, в основном фельдшеры. А хирургов только двое: Борис и сам начальник – Горохов.

Виктор Валентинович (так величали подполковника) казался на вид рассеянным и не по-военному неопрятным. Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Скоро Добров понял, что за маской сугубо гражданского человека, некоего добряка-парня скрывался требовательный начальник и прекрасный профессионал, впитавший уроки полевой хирургии.

В госпитале велось круглосуточное дежурство, и на долю молодого инициативного хирурга выпадало по восемь-десять ночных вахт ежемесячно. Это было связано с близостью границ и действиями авиации в ночное время. Кроме того, стационар обслуживал и лётные полки штурмовой авиации аэродрома Воздвиженка, находившегося в 12 километрах от города Уссурийска, где располагалось головное медицинское учреждение – Уссурийский окружной военный госпиталь.

Во время войны с милитаристской Японией осенью 1945 года госпиталь развернул 1500 коек и принял 1257 раненых воинов Советской армии.

Борис брался за любую работу, и, надо признаться, её хватало. В основном это были бытовые случаи: обморожения, нагноения, переломы. Реже – полостные операции по удалению аппендицитов и грыж. Но однажды произошёл случай, после которого о Доброве заговорили как о молодом талантливом хирурге.

В стационар доставили лётчика, совершившего аварийное катапультирование, с венозным кровотечением. Счёт шёл на минуты: пилот потерял много крови. Борис знал, что в этом случае бороться нужно прежде всего с шоком, вызванным кровопотерей.

Во время экстренной операции, которую решили проводить в стационаре, он ассистировал Горохову. Четыре часа длилась борьба за жизнь лётчика, и они победили! Удалось даже сохранить изуродованную ногу. В дальнейшем были крайне важны послеоперационная профилактика и индивидуальный уход, то есть то, что нельзя было в полной мере обеспечить в условиях их стационара. Лишь только состояние пилота стабилизировалось, его отправили в Уссурийский окружной военный госпиталь. Сопровождать раненого поручили Борису.

– Молодец! – похвалил Евгения ведущий военный хирург госпиталя полковник Подгородецкий, когда они вернулись в кабинет после осмотра раненого пилота.

– Да это в основном Горохов, а я…

– В одиночку такие операции не делаются! – с улыбкой прервал его полковник. – Вы, говорят, с отличием окончили академию в Ленинграде?

Борис кивнул утвердительно.

– Я буду ходатайствовать о вашем переводе в наш госпиталь. Здесь вы получите отличную практику!

Полковник сдержал своё слово, и Добров стал хирургом окружного госпиталя. Количество работы увеличилось в разы, но Борис был только рад этому. Он трудился за двоих. Но медицина не стояла на месте, и молодой человек мечтал об учёбе.

Мечту удалось осуществить только в 1966 году. Борис Добров, капитан медицинской службы, направлялся в Ленинград на шестимесячные академические курсы в Военно-медицинскую академию.

За четыре года работы в окружном госпитале было всякое: несомненные удачи и обидные ошибки. Но главное состояло в том, что молодой хирург нашёл своё место в прославленном медицинском учреждении, снискав заслуженное уважение коллег. Только заработав себе доброе имя, Борька решился просить продолжения учёбы. Госпиталь всегда отличался высоким уровнем научно-практической работы, его руководство пристально следило за профессиональным ростом врачей, и поэтому, когда Добров попросился на учёбу, начальник медучреждения полковник Пухняк подписал его рапорт без проволочек.

И снова Ленинград! Как же он скучал по этому холодному, но уже такому любимому городу! Только теперь он понял это. Острый шпиль Адмиралтейства, широкие прямые, как струны гитар, проспекты, старинные особняки, хранящие память о своих бывших хозяевах – всё здесь было таким родным и близким!

Борис неторопливо гулял по осеннему городу и всё не мог надышаться промозглой сыростью Невы, знакомой ещё со студенческой юности.

Он пришёл на Аничков мост и, опершись на перила, молча глядел на чёрную воду, отражаясь в которой вихрем неслись облака. Боковым зрением он невольно выделял в толпе прохожих чёрную форму военных моряков, к которой так привык за последние годы службы!

«Странно, и здесь, и во Владике (так на сленге жителей Приморского края называют Владивосток) в основной своей массе – моряки, – размышлял Борис, – а я вот – медик, да ещё в лётной форме!»

– Простите, товарищ военный, вы не подскажете нам, как пройти к Русскому музею? – раздался за его спиной девичий голос.

Борис обернулся.

Перед ним стояла молоденькая девушка, зябко кутаясь в короткую, не по погоде, курточку. Курносая, в тёмном берете с помпоном на голове, она между тем продолжала:

– Мы отстали от своей группы, – тут она махнула рукой в сторону подруги, – и автобус ушёл без нас!

Девушка смешно и как-то уж совсем по-детски надула замёрзшие губы. Борис хотел рассмеяться, но улыбка застыла на его лице, стоило ему лишь взглянуть на спутницу говорившей девушки. Темноволосая, с точёной фигурой, она молча глядела на молодого офицера, и парню показалось, что он утонул, растворился в её васильковых глазах. Сердце в груди тревожно ёкнуло, и Борис почувствовал, что не в силах не только говорить, но и отвести взгляда от незнакомки. Пауза затянулась. В следующий момент девушка, почувствовав себя неловко от пристального мужского взгляда, зарделась и опустила глаза.

– Хотите, я провожу вас? Здесь недалеко, – опомнился Борис.

– Нам неудобно. Вы, наверное, заняты? – энергично запротестовала курносая, и из-под её берета показалась маленькая смешная косичка, которую она тут же принялась сердито запихивать обратно.

– Да нет. Я прибыл на учёбу в академию, и по предписанию мне следует явиться туда только завтра. А сегодня я абсолютно свободен. Тем более что и сам я не был в Русском музее уже тысячу лет!

– Вам так много лет? – игриво пошутила курносая. – А в какой академии вы будете учиться?

– В военно-медицинской, на курсах. Я военный хирург.

– Как интересно! А как вас зовут? – осведомилась курносая.

– Борис.

– А меня – Наташа! – протянула узкую ладошку девушка. – А мою подругу – Оля.

Их глаза встретились вновь. И в груди у Бориса стало жарко.

Молодые люди отправились в музей пешком, и всю дорогу, отвечая на вопросы Наташи, Борис рассказывал о Дальнем Востоке, красотах Хабаровского края, о Владивостоке и Уссурийске. Он шёл рядом с девушками, державшимися под руку, и украдкой поглядывал на Олю, которая, как казалось Борису, внимательно слушала его рассказ. Парню вдруг остро захотелось остаться наедине с девушкой и заглянуть в её прекрасные глаза!

– Так вы родом с Дальнего Востока? – поинтересовалась Наталья.

– Нет.

– А как же вы там оказались? Вас туда отправили служить?

– Мои мама и старший брат сейчас живут в Хабаровске. Туда они переехали из другого города. А я после окончания академии здесь, в Ленинграде, попросился на Дальний Восток, чтобы быть ближе к ним. Ну а вы что же о себе не расскажете? Откуда вы приехали? Надолго ли в Ленинград? – наконец задал свои вопросы Борис.

– Мы студентки третьего курса политехнического института, – ответила за подругу молчавшая ранее Оля. – Живём и учимся в Липецке. А сюда… – девушка осеклась, не договорив – столь необычной была реакция на сказанное их нового знакомого.

Борис даже остановился. Трудно сказать, почему, но он почти знал, ощущал каким-то шестым чувством, что должен узнать об Оле нечто необычное, особенное! И предчувствие его не обмануло: она живёт в ЕГО Липецке! Там, где прошло его детство, где жили они с батей всей их дружной семьёй!

Подруги тоже остановились. Они с удивлением смотрели на молодого человека.

– Вы, наверное, никогда не бывали в нашем городе? – осторожно, с тревогой в голосе спросила Оля. Её синие глаза не мигая смотрели на молодого офицера. Девушка по-своему истолковала поведение Бориса.

– Напротив, туда в сорок пятом мы с батей вернулись с войны.

– ?!!

Девушки с нескрываемым изумлением смотрели на парня.

– Мой отец, полковник медицинской службы, подобрал меня в сорок четвёртом в сожжённой фашистами белорусской деревне. Затем с наступающим фронтом мы дошагали до Берлина. А после победы он привёз меня в Липецк к своей семье, которая стала и моей семьёй.

– А где же он теперь? – робко спросила Оля.

– Похоронен на липецком кладбище.

Наступила долгая тягостная пауза, во время которой молодые люди шли молча. Мимо в разные стороны торопились прохожие, обгоняя их замедленный шаг на ходу.

Борис шёл по проспекту, не замечая ничего вокруг: на него разом нахлынули молчавшие до сих пор воспоминания.

Девушки шли рядом, боясь потревожить офицера.

– Простите меня! Я, наверное, сделала вам больно? – нарушила наконец молчание Ольга.

– Ну что вы, скорее наоборот! Выходит, мы с вами земляки! – улыбнулся, справившись с собою, Борис. – Вы так и не ответили мне, на сколько дней приехали в Ленинград.

– На три дня с экскурсией. Послезавтра вечерним поездом уже возвращаемся домой, – вновь вступила в беседу замолчавшая на время Наташа.

Сделав последний поворот за угол, молодые люди вышли к Русскому музею.

– А вот и наш автобус! – радостно воскликнула курносая, показывая рукой в сторону группы авто, разместившихся на узкой площадке вдоль кованой ограды сквера. – Спасибо вам большое!

– Да не за что, – пожал плечами Борис.

В это время из экскурсионного автобуса вышла сердитого вида пожилая женщина и энергично замахала девушкам рукой. В её ладони был зажат какой-то яркий предмет: то ли зонтик, то ли флажок.

– Это наша гидесса, – пояснила Наташа и, обернувшись к подруге, предложила: – Я побегу, а ты подходи!

Уже на бегу Наташа махнула рукой Борису, прощаясь.

«Поняла!» – с благодарностью подумал о ней офицер.

– Ну, я пойду? – тихо произнесла, не глядя на него, Оля.

– Неужели вы сейчас уйдёте и мы никогда больше не увидимся? – решился молодой человек.

– Я вас совсем не знаю… – Синие глаза девушки глядели прямо в глаза юноши. В них читались тревога и надежда.

– А мне кажется, что мы с вами знакомы всю жизнь, только очень давно не встречались!

* * *

Весь следующий день пролетел, будто одно мгновенье. Борис стал на довольствие в академии, ознакомился с учебным планом и расписанием, оформил пропуск на территорию части. Затем забежал в гостиницу для переменного состава, бросил, не разбирая, вещи в своей комнате, где хоть и стояли две кровати, но сосед пока отсутствовал. И снова вернулся в альма-матер. До семи вечера, времени его свидания с Олей, оставалось ещё несколько часов, которые он хотел потратить на встречу с бывшими однокашниками, оставшимися служить после окончания академии в Ленинграде.

За пять минут до назначенного времени молодой человек с букетом алых гвоздик появился у дверей гостиницы на Петроградской стороне. Стоял чудесный осенний вечер. Ветер стих, и в воздухе витал едва уловимый запах опавшей листвы.

Оля не заставила себя ждать. Когда в очередной раз распахнулась дверь гостиницы и она, выйдя на крыльцо, лёгкой походкой направилась в сторону Бориса, тот испытал невольное волнение. Девушка подошла ближе, и молодой человек заметил, что и она взволнована. Огромные её глаза блестели, а щёки горели румянцем.

– Здравствуй, это тебе! – протянул цветы Борька, в замешательстве переходя на «ты».

– Спасибо! – ответила Оля и поднесла цветы к своему пылающему лицу.

Как ни волновался парень, а всё же заметил, что девушка готовилась к их свиданию. На ней было новое нарядное платье и жакет без пуговиц, а на открытой шее – газовый голубой платочек в цвет одежды. От Оли исходил тонкий свежий запах духов, а её глаза, и без того прекрасные, были чуть заметно подведены.

От избытка эмоций Борька на мгновение зажмурился – так хороша была девушка!

– А куда мы пойдём? – спросила она. – Знаешь, я очень устала от достопримечательностей, и в кафе идти совсем не хочется. Давай просто погуляем! Я хочу, чтобы ты всё рассказал мне про себя!

Несколько часов пара гуляла по большому радиусу, не очень отдаляясь от гостиницы. Они шли по тротуарам, пересекали трамвайные пути, шелестели опавшей листвой, лежавшей под ногами в маленьких сквериках, попадавшихся на их пути.

Всё это время Борис рассказывал девушке историю своей жизни: о войне, гибели родителей, о встрече с Петром Митрофановичем – всё-всё! Оля внимательно слушала его, не перебивая. Через какое-то время она взяла молодого человека под руку, и парень задохнулся от её доверчивой близости.

– Знаешь, я весь день думаю только о тебе! – неожиданно для себя признался Борис.

– А я – о тебе! – просто сказала девушка.

Борька обнял Олю и совсем рядом увидел её губы.

– Не надо, Боря! – мягко высвобождаясь, попросила она. – Мне кажется, что мы и так слишком торопимся!

Молодой человек ликовал: Оля впервые назвала его по имени!

– Я очень устала. Проводи меня до гостиницы, – попросила девушка.

– Когда отходит твой поезд? – спросил Борис, хорошо зная всё остальное – ведь и ему самому не раз приходилось уезжать в Липецк поездом в то время, когда он был слушателем академии.

– В восемь вечера вся наша группа выезжает на вокзал на автобусе. В 21:00 – сбор всех отъезжающих у пятого вагона.

– Завтра начало занятий в академии, и я смогу приехать только на вокзал.

– Я буду ждать тебя.

Борис обнял девушку и вновь попытался поцеловать, но она накрыла его губы ладошкой:

– До завтра!

Борька возвращался в академическую гостиницу по ночному Ленинграду, и его сердце пело. В нём поселилась любовь к глазастой девятнадцатилетней девчонке из его родного города. Он понял это, почувствовал всем своим существом. Молодой человек вскочил на подножку шального трамвая, идущего пока в нужную ему сторону. Вагон оказался абсолютно пустым. Лишь впереди, у самой кабины водителя, дремала женщина-кондуктор, и её сумка моталась из стороны в сторону вместе с ней, вторя трамвайной качке.

– Что же это вы так поздно приходите, товарищ капитан? – недовольно пробурчала заспанная дежурная, щёлкая входным замком и впуская Бориса в гостиницу.

– Простите меня! Я заблудился, – соврал молодой человек. Не объяснять же ей, что он влюблён! – Дайте, пожалуйста, ключ от 320-й! – попросил Борис.

– А ключа нет! – без тени сожаления сообщила женщина. – К вам соседа подселили. Уже спит человек, небось! – и в голосе вахтёрши вновь зазвучал упрёк.

Лифт не работал – о чём красноречиво свидетельствовала табличка на его двери, и молодой офицер направился к лестничным пролётам. Поднимаясь по ним на свой этаж и представляя, как будет ломиться в запертую дверь, молодой человек всё ещё слышал недовольное бормотание разбуженной женщины и шарканье её ног.

Дверь в комнату оказалась незапертой.

«Молодец, паря, сообразил!» – мысленно похвалил соседа Борис.

Не зажигая света, он вплотную подошёл к своей кровати и начал раздеваться. В этот момент с соседней раздался молодецкий храп.

– Ну и ладно! – снисходительно улыбнулся Борис, ложась на кровать поверх одеяла. – Спать всё равно не хочется!

Лёжа в темноте, молодой человек вспоминал прошедший вечер. На сердце было тепло и спокойно. Он и не заметил, как уснул глубоким молодым сном.

Глава 4

– Поберегись! – разбитной носильщик с доверху нагруженной тележкой, точно ледокол, прокладывал широкую борозду, двигаясь по перрону прямо на людей.

– Ты будешь мне писать? – Глаза девушки грустно глядели на Бориса.

– Я не умею писать, лучше я буду звонить и приеду к тебе в Липецк. – Молодой человек сжимал в руке маленькую бумажку с адресом Оли и её домашним телефоном. На душе скребли кошки.

Раздался резкий гудок локомотива, и вагон с лязгом качнуло.

– Девочки-мальчики, поезд отправляется! – беспокойно предупредила проводница, держа в руке жёлтую палочку.

Оля одним рывком обхватила Бориса за шею, и их губы встретились. Парню показалось, что он парит в небе. В следующий момент девушка вскочила на подножку уходящего состава.

– Я приеду к тебе, как только смогу, слышишь? – Молодой человек почти бежал, расталкивая людей. Он ничего не видел вокруг – только её глаза.

Перрон резко оборвался, и состав плавно ушёл влево.

Всё стихло вокруг: гомон толпы и крики носильщиков.

Борька почувствовал грусть и невесть откуда навалившееся одиночество. Ещё на губах остался вкус её поцелуя с лёгким запахом земляники.

Он медленно развернулся и побрёл к зданию вокзала, в сторону огней и суетящихся пассажиров.

Накрапывал, усиливаясь, унылый осенний дождь, и надсадно свистел налетавший урывками ледяной ветер, как будто бы сговорившись смыть и выдуть из его памяти тот единственный тёплый волшебный вечер, который подарила ему судьба.

«Кто она, эта девчонка? – силился понять Борис. – Почему мне так плохо без неё? Ведь ещё несколько дней назад я и не предполагал, что она существует на свете!»

В здании вокзала было душно и многолюдно. Время от времени включались громкоговорители и женский голос монотонно и непонятно делал какие-то объявления. Люди спали на лавках, а рядом с ними стоял их домашний скарб.

Пройдя через зал ожидания, Борис вышел в город, поймал такси и поехал в гостиницу.

Соседа он застал за столом. Леонид (так его звали) сидел в синей майке с чаем в гранёном стакане в руке и внимательно изучал какие-то бумаги. Как выяснилось позже – расписание занятий на ближайшую неделю. Борис знал о соседе только то, что парень приехал из маленького белорусского городка с поэтическим названием Речица, где прослужил в местном военном госпитале почти десять лет. Собственно, это была вся информация, которой владел Добров, учитывая тот факт, что их недолгое общение состоялось во время динамичных утренних сборов на занятия.

– О, привет! – обрадовался ему Леонид. – Чаю хочешь?

– Не откажусь! – с благодарностью согласился продрогший Борис.

До часа ночи молодые люди пили чай с вареньем и сухарями, которыми оказался богат Леонид, и делились друг с другом фактами из личной жизни и службы.

Леонид был женат. В Речице он оставил жену и дочь. И вообще он оказался хорошим, простым и немногословным парнем, любящим больше слушать, чем говорить самому. Ну а случаев во врачебной практике у любого хирурга найдётся ничуть не меньше, чем у заядлого рыбака баек!

Когда что-либо в рассказе Бориса удивляло парня, он начинал смешно моргать глазами, давая некую абсолютную личную оценку:

– Ну, вообшэ! – смачно по-бульбашски тянул Леонид, с восхищением глядя на своего собеседника.

Борис был благодарен новому знакомому, который помог скоротать одинокий вечер и развеять тяжёлое настроение. В ту ночь он уснул сразу, лишь добрался до своей кровати, так и не успев оценить в полной мере всей прелести ночных рулад собрата по камере (так на сленге слушателей академии называли тесные комнаты учебного общежития).

* * *

– Липецк, ответьте Ленинграду! Мужчина, Липецк, седьмая кабина!

– Алло, алло! – Борька плотно прижал к уху прохладный графит телефонной трубки.

– Да, слушаю вас! – раздался на другом конце провода незнакомый мужской голос.

– Здравствуйте, пригласите, пожалуйста, к телефону Олю!

– А кто её спрашивает? – прозвучал такой обычный и такой же глупый в данной ситуации вопрос.

– Это… её знакомый!

Наступила пауза, а вместе с ней какое-то нелепое смятение, вдруг охватившее парня, и, наконец, её голос:

– Я слушаю!

– Здравствуй, это Борис.

– Как хорошо, что ты позвонил!

– Как ты доехала? – задал дежурный вопрос парень, которому так много хотелось сказать этой милой девчонке, но только не по телефону.

– Хорошо, только в вагоне было немного душно.

– Что ты делаешь в следующее воскресенье? – решился Добров.

– Буду дома учиться. А… почему ты спрашиваешь?

– Я хочу тебя увидеть! Мне что-то без тебя не живётся!

Оля молчала.

– Почему ты молчишь?

– Я… мне неудобно говорить.

– Это был твой отец?

– Отчим.

– Понятно. Мы сможем увидеться в воскресенье?

– А как же твоя учёба?!

– Я приеду лишь на один день. Давай встретимся в десять утра у Петровского спуска. Я хочу тебе кое-что показать!

* * *

Несмотря на раннее время, желающих прогуляться по спуску в воскресное утро было достаточно. Молодой человек приехал сюда прямо с вокзала, успев купить в кассе билет на обратную дорогу. Поезд прибывал в Ленинград ранним утром, и времени вполне хватало на то, чтобы, не заезжая в гостиницу, сразу отправиться на занятия. Но риск всё-таки был – поезд мог опоздать.

Борька увидел её ещё издали и невольно залюбовался девушкой. Оля шла к месту их встречи быстрым пружинистым шагом. Светлый плащ на ней не был застёгнут – она торопилась.

Девушка остановилась прямо перед ним, и несколько мгновений они молча глядели друг другу в глаза. А потом, будто бы решившись, Оля шагнула вперёд и крепко прижалась к парню, уткнувшись лицом в его грудь. Так они и стояли, наслаждаясь долгожданной близостью, не замечая никого вокруг.

Борька вдыхал запах её волос и чувствовал тепло девичьего тела. На её шее пульсировала маленькая, едва заметная жилка, и чувство неведомой прежде нежности нахлынуло на молодого человека.

– А что ты хотел мне показать? – наконец спросила она, отстраняясь от парня.

– Пойдём, я покажу тебе мой Липецк!

* * *

Щёлкнул замок, и дверь квартиры на третьем этаже тихо распахнулась, впуская молодых людей вовнутрь.

Пахло пылью и нафталином.

Борька включил свет и на мгновение замер: таким родным повеяло от всего вокруг! Он поглядел на девушку. Оля нерешительно стояла у порога.

– Входи! Давай мне свой плащ!

Сбросив верхнюю одежду в прихожей, молодые люди прошли в гостиную. Оля с любопытством глядела вокруг. Здесь на стенах в рамах под стеклом висели старые фотографии. На всём в нежилой комнате лежал густой слой пыли.

– Тут давно никто не живёт? – спросила девушка.

– Давно, – ответил Борис. – После похорон отца мама сразу уехала к брату в Хабаровск, а я вернулся в Ленинград. А потом сразу уехал на Дальний Восток.

– Ты сюда даже не заехал?

– Знаешь, мне было трудно вернуться туда, где всё напоминало о бате. Здесь мы жили все вместе нашей семьёй…

Оля молча взяла молодого человека за руку.

– Это твой отец? – спросила она, разглядывая фотографию. – Сколько же у него наград!

Со стены на молодых людей, улыбаясь, смотрел Пётр Митрофанович. Фотография была сделана в Берлине сразу после победы.

Борька хорошо помнил молодого вихрастого спецкора армейской газеты, прошагавшего со старенькой «Лейкой» долгих четыре года войны и запечатлевшего отца на ступеньках разрисованного Рейхстага. Слава (так звали корреспондента) погиб от шальной пули уже после победы.

На следующей фотографии, сделанной уже в липецком фотосалоне, была вся их семья. Лица Добровых весело глядели на фотографа, и Борька вспомнил тот день и смешного вертлявого дядьку, который сначала долго и придирчиво рассаживал всех перед треногой с фотоаппаратом, убеждая каждого непременно улыбаться, а потом, торопясь за объектив, фотограф растянулся во весь рост, запутавшись в проводах и заставив всех смеяться уже по-настоящему.

– Какой ты здесь смешной! – улыбнулась Оля, разглядывая фотографию. – А сколько тебе здесь лет?

– Сколько, уже не помню. Знаю точно, что я учился тогда в третьем классе и снимались мы на память перед самым отъездом Женьки в Хабаровск.

– Неужели это ты!? – девушка с удивлением остановилась у пожелтевшей фотографии, с которой на неё смотрели двое: уже знакомый ей по предыдущим снимкам полковник в военной форме и худенький белоголовый мальчик также в военной форме и с медалью на груди. Оба стояли на фоне полуразрушенной кирпичной стены.

– Да, это мы с батей в Силезии в сорок пятом.

– А какая у тебя медаль?

– «За отвагу».

– Ты совершил подвиг?

– Нет. Просто госпиталь попал под артобстрел, и я помогал бате эвакуировать раненых.

– Как страшно! Ты ведь мог погибнуть! – ужаснулась девушка. Её глаза, большие и влажные, с тревогой глядели на парня.

Борька привлёк к себе Олю и бережно обнял.

– Ну вот, теперь ты всё обо мне знаешь: видела всех моих и даже дом и квартиру, где прошло моё детство. Это и есть мой Липецк, который я обещал тебе показать.

Они молча стояли, обнявшись. Оля гладила парня по голове, и глаза её были задумчивы и серьёзны. А затем, привстав на носках и закрыв глаза девушка потянулась к его лицу и её губы приоткрылись навстречу второму в их любви волнующему поцелую.

– Здесь нужно всё убрать! – опьяневшая от ласки Оля едва справилась с собой, чтобы оторваться от молодого человека. – Я хочу, чтобы у квартиры был жилой вид. Пусть твои близкие далеко, но ты ведь здесь! Помоги мне найти ведро и тряпку!

* * *

Возвращаясь в Ленинград и лёжа на верхней полке ночного экспресса, Борька прислушивался к мерному стуку колёс. Купе то тонуло в уютной тьме, то освещалось огнями дорожных станций. На душе было спокойно и удивительно светло. Теперь Борька знал наверняка, что глазастая девчонка, оставшаяся в Липецке, – его любовь и судьба!

Он вспоминал последние минуты их прощания, и его переполняла нежность. Парень так и не решился сказать девушке, что любит! Что мечтает только о ней! Сейчас он даже укорял себя за нерешительность. Но какой-то трезвый внутренний голос успокаивал, говоря: «Нельзя же так торопиться – девушка может испугаться такого напора!»

Купе вновь погрузилось во тьму, и Борька в очередной раз отдался мечтам и воспоминаниям. Он вдруг увидел её руки, длинные, тонкие пальцы, которые держал в своих ладонях. Молодой человек целовал их, влажные от уборки, каждый в отдельности, а Оля глядела на него чуть с укоризной тёплым, почти материнским взглядом.

Борис обещал ей приехать на ноябрьские праздники, но не смог. Были телефонные переговоры и краткие острые свидания, полные любви и страсти. Но их главная встреча состоялась под новый, 1967 год. Молодые люди договорились заранее, что встретят праздник только вдвоём.

Приехав в Липецк в последний день декабря, Борька метнулся с вокзала прямо домой, лишь забежав в продуктовый магазин.

Уложив в холодильник купленные продукты и бутылку шампанского, молодой человек переоделся для поездки за город. Через несколько часов он вернулся вновь, но теперь уже с пахнувшей хвоей и лесом пушистой сосенкой.

Так повелось когда-то в их семье, что под Новый год они всегда вместо ёлки наряжали сосну, которая и стояла дольше, и осыпалась меньше. А добывали её всегда в одном и том же месте – в лесничестве у Пал Палыча, давнего друга бати ещё по их босоногому детству. Именно к нему и ездил Борис.

Старый человек давно уже не работал, но жил тут же в лесничестве, в ладно посаженном среди вековых елей бревенчатом срубе.

Пал Палыч вёл уединённое существование. Из всей семьи у него оставалась только взрослая дочь, которая давно уже была замужем, имела своих детей и жила со своей семьёй где-то в другом городе.

Старик он был колоритный и крепкий в свои почти восемьдесят лет. Носил белую от седины бороду и был абсолютной копией американского писателя Хемингуэя, предпочитая в одежде так же, как и американец, свободные, вязанные под горло грубой ниткой свитера.

Молодой человек застал его во дворе с лопатой для снега: пожилой лесник расчищал от заносов заваленные проходы.

– Борька, да ты ли это?! – обрадовался Пал Палыч, отставляя в сторону деревянную лопату.

– Я, дядя Паша!

– Ты один?

– Один. Мои же теперь в Хабаровске живут!

– Да, да… – понимающе закивал старик. – А ты какими судьбами?

– Да вот, приехал проведать нашу квартиру, а заодно и сосенку попросить!

– Пойдём в дом, я тебя чаем угощу! Расскажешь, где ты и как!

– Дядя Паша, у меня времени в обрез… – начал было отказываться Борис, но всё же сдался – не обижать же искренне обрадованного встречей старика!

Вернувшись домой, молодой человек поставил лесную красавицу в деревянный крест, который без особого труда нашёл на своём старом месте на антресоли. Там же оказались и коробки с ёлочными игрушками. Протирая их тряпкой от пыли и складывая аккуратной стопкой на столе (Оля просила не наряжать ёлку без неё, пообещав приехать к восьми вечера), Борис вспомнил, как они с батей везли их из самого Берлина! Кручёные, будто бы в сахаре свечки, диковинные воздушные, без веса, шары и фигурки сказочных гномиков казались тогда маленькому мальчику истинной драгоценностью, ни с чем не сравнимым богатством, уводящим от ужасов войны в волшебный мир детства и добра!

В ожидании девушки молодой человек прошёл на кухню и, коротая время, стал рассматривать залитые праздничным светом окна соседнего дома, прижавшись ногами к батарее у кухонного стола. Это была его давняя привычка. Так делал он, некурящий человек, обычно на переменах между занятиями, держа руки в карманах и глядя в окно. Он и теперь, не включая свет, глядел на улицу через тёмное стекло кухонного окна и невольно вспоминал новогодние праздники, которые здесь отмечала вся их дружная семья.

Было совсем тихо, только тикали ожившие с появлением хозяина настенные часы-кукушка.

За окном крупными хлопьями кружил и падал пушистый новогодний снег. И вдруг снегопад усилился, и белая завеса стала настолько густой, что даже свет уличных фонарей померк и превратился в расплывчатое жёлтое пятно.

– Как же доберётся Оля? – забеспокоился Борис. Но вот раздался долгожданный звонок, и молодой человек бросился открывать дверь.

На пороге стояла Оля в светлом пушистом полушубке и мохнатой шапке, вся в снегу. В руке она держала сумку, в которой должны были находиться обещанные девушкой салат оливье и домашние пироги.

– С Новым годом! – улыбнулась она, и в её бездонных глазах Борис прочитал всё, что так давно мечтал прочесть: тревогу, надежду и любовь.

Борька подхватил девушку на руки и стал целовать её в мокрое от снега лицо.

– Борька, пусти, задушишь! – счастливо смеялась Оля.

* * *

Это была их первая ночь: неистовая, страстная, полная любви и нежности.

Они лежали без сил, прижавшись друг к другу на родительской тахте, и слушали гулкую тишину. Лишь на кухне, нарушая покой, деловито трудился маятник, отсчитывая уплывающие мгновенья.

– Оленька, я люблю тебя! Будь моей женой!

Молодой человек почувствовал, что девушка тихо плачет.

– Что ты, что ты?!

– Это от счастья, Боря! Не обращай внимания.

* * *

Учёба в академии подошла к концу. Борис паковал чемодан в своём номере гостиницы. На самом его дне, под личными вещами, лежал очередной красный диплом, который свидетельствовал об успехах парня в учёбе. Но сейчас Борька думал совсем о другом. До отъезда на Дальний Восток ему надлежало заехать в Липецк, попросить у родителей Оли руки их дочери, а главное – успеть подать заявление в ЗАГС. Настроение было приподнятым. Ведь в Липецке его ждала невеста! Родное, любимое существо!

Неожиданно в дверь постучали, она открылась, и на пороге появился посыльный офицер.

– Капитан Добров! Вас вызывает начальник академических курсов!

– Меня одного? – поинтересовался Борис.

– Это мне не известно, – не меняя официального тона, ответил дежурный.

В просторном кабинете полковника Малышева сидело двое однокашников Доброва. Одного из них молодой человек знал только по имени, а о другом ему было известно, что он тоже краснодипломник и служит в Киевском военном округе.

Полковник был немногословен:

– Товарищи офицеры, вас вызывают в Москву, в Главный штаб авиации. Предписания получите в кадрах!

Выйдя из кабинета начальника, молодые люди, обменявшись мнениями, пришли к выводу, что столь неожиданный вызов в Москву, скорее всего, связан с новым назначением.

Менее чем через час Борька уже звонил в Липецк.

– Поздравляю тебя с окончанием учёбы! Ты у меня круглый отличник! – радостно звучал Олин голос. – Приезжай скорей, я так соскучилась!

– Любимая, меня срочно вызывают в Москву, к руководству!

– Ты не приедешь в Липецк? – голос девушки погас.

– Съезжу в столицу – и сразу к тебе! Я люблю тебя!

– И я тебя люблю и очень жду! А почему тебя вызывают, как ты думаешь?

– Скорее всего, это связано с новым назначением. Может быть, меня переведут ближе к тебе!

– Мне всё равно, куда тебя переведут! Я поеду за тобой туда, куда тебя пошлют!

В Москве всё сразу прояснилось: капитану Доброву предложили спецкомандировку во Вьетнам сроком на один год. Отказ был равносилен увольнению из вооружённых сил. К этому молодой человек готов не был.

Они встретились в Липецке, в родительской квартире. Борис сильно нервничал, понимая, что разговор будет непростым. Объяснять что-либо по телефону молодой человек не стал – ему нужно было видеть её глаза! Кроме того, поездка за рубеж была засекречена.

Добров открыл дверь. Оля стояла на лестничной клетке раскрасневшаяся от спешки. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а в тревожных глазах застыл немой вопрос.

– Оля, меня посылают во Вьетнам сроком на один год! – Больше тянуть с правдой было нельзя.

– Но ведь там же война! – Синие глаза девушки были полны слёз.

– Родная, я отказаться не мог!

Девушка обмякла, и молодой человек подхватил её, почти падающую без сил. Крепко держа Олю в своих объятиях, Борис стал говорить быстро, пытаясь успокоить невесту, но на сердце лежал камень:

– Я не воевать туда еду, а работать в госпитале! Я ведь врач! Госпиталь находится в самой столице, в Ханое! – соврал парень. – Год пролетит быстро! Я приеду, и мы поженимся!

– Ты будешь мне писать? – подняла на него заплаканное лицо девушка.

– Ну конечно, буду! Каждый день!

– Я буду ждать тебя! – прошептала Оля, и по её щекам вновь потекли слёзы.

Это было всё, что хотел услышать Борис. Так они и стояли, обнявшись, в коридоре. Время для них остановилось.

Через две недели капитан Добров прибыл в Ханой.

Глава 5

Война во Вьетнаме была в самом разгаре. Один из крупнейших конфликтов ХХ века явился новым вооружённым столкновением бывших союзников по антигитлеровской коалиции – СССР и США. Теперь на территории Вьетнама.

2 сентября 1945 года Вьетнам начал народно-освободительную войну против французских колонизаторов, и лидер повстанцев Хо Ши Мин провозгласил создание на территории страны независимой Демократической Республики Вьетнам (ДРВ).

Уже той же осенью Франция, стремясь сохранить свою колонию, перебросила на юг Вьетнама экспедиционный корпус и начала открытые боевые действия, которые к 1954 году привели к поражению её самой. Колониальная война длилась, то затихая, то разгораясь вновь, без малого восемь лет. По её результатам были заключены Женевские соглашения о разделе страны на север и юг по 17-й параллели. Север Вьетнама получил независимость, а юг так и остался под управлением Франции. Здесь действовал профранцузский марионеточный режим.

На юге страны сформировалось национально-освободительное движение, которое в декабре 1960 года оформилось в Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама, более известный на Западе как Вьетконг.

В декабре 1961 года США впервые перебрасывают на юг Вьетнама подразделения регулярной армии. В стране появились американские военные советники, которые непосредственно занялись боевой подготовкой южновьетнамской марионеточной армии. Кроме того, они же и планировали боевые операции против севера.

Администрация американского президента Джона Кеннеди стремилась «отразить коммунистическую агрессию» в регионе и продемонстрировать Советскому Союзу и лично Никите Хрущёву готовность США оказать поддержку своим ставленникам в любой точке мира.

Вьетнамский конфликт быстро перерос в новую горячую точку холодной войны.

Полномасштабное военное вмешательство США имело место уже в 1965 году, а к началу 1967-го шёл неуклонный процесс наращивания американских военных сил в этом регионе. Янки бросили во Вьетнам самую передовую технику, прежде всего ВВС: стратегические бомбардировщики Б-52 с бомбовой нагрузкой 27 тонн, которые регулярно начиная с весны 1966 года бомбили Вьетнам, и самолёты «Фантом» (F-4) – 26-тонные машины, мчащиеся со скоростью 1800 км/ч, обгоняя звук.

Эта техника безнаказанно сыпала с неба на головы людей и джунгли баки с напалмом, превращая всё и вся в пылающие факелы огня; неуправляемые ракеты, начинённые взрывчаткой и стальными иглами, которые разрывали людей на части; фосфорные бомбы с воспламеняющимися шариками, добивающими раненых прямо на операционных столах. Но самыми страшными были кассетные боеприпасы – «бабочки» на сленге военнослужащих, втянутых в войну. Подобные заряды представляют собой контейнеры с мини-бомбочками замедленного действия.

Американцы, как всегда, были верны себе, планомерно уничтожая народ Вьетнама.

Но этой безнаказанности в действиях янки в один прекрасный день пришёл конец.

24 июля 1965 года четвёрка американских «фантомов» заходила на цель в 40 километрах от Ханоя. Самолёты шли плотным строем, как на параде – ведь опасаться-то было нечего!

И вдруг в самый центр группы угодила ракета, уничтожив сразу три самолёта! От неожиданности и испуга янки прекратили всякие полёты на целых две недели! Но что же произошло?

А произошло то, что в джунглях под Ханоем появился 260-й ЗРП (зенитно-ракетный полк) Московского округа ПВО, переброшенный во вьетнам из района Брянска (ранее – Московский Военный округ). А тот первый знаменитый пуск совершили дивизионы С-75 «Двина» под командованием майора Фёдора Ильиных и подполковника Бориса Можаева.

А в воздухе над Вьетнамом отважно вступил в схватку с американскими сверхзвуковыми машинами дозвуковой МиГ-17.

4 апреля 1965 года четыре МиГ-17Ф встретились в небе над Тханьхоа с восемью ударными самолётами F-105 американских ВВС и сразу сбили два из них. С тех пор этот день отмечается во Вьетнаме как День авиации, а хвалёные американские асы, прижатые к земле, стали летать над реками на сверхмалых высотах, стараясь избегать встреч с советскими МиГ. Здесь они становились мишенями традиционных средств вьетнамских ПВО.

Итак, с появлением во Вьетнаме советской боевой техники и военспецов война перестала носить характер расправы и превратилась в противостояние, где потери несли уже обе стороны.

Полевой госпиталь, в котором работал Добров, был развёрнут прямо в джунглях в окрестностях Ханоя. Верные своей стратегии «найти и уничтожить», разработанной в классическом американском стиле генералом У. Уэстморлендом, главнокомандующим сил США во Вьетнаме, янки уничтожали всё, не церемонясь: населённые пункты, рисовые поля, коммуникации.

Госпиталь не был исключением. К непрерывным бомбёжкам добавлялись жуткая духота и сырость тропического леса. В апреле при абсолютной влажности жара достигла 40 градусов по Цельсию! Картину довершали прыгающие и ползающие ядовитые гады и тучи москитов – переносчиков всяческой заразы.

Медицинская помощь оказывалась непосредственно в боевых порядках полковых групп, что увеличивало её эффективность. Однако кроме боевых ранений в условиях джунглей развивались многочисленные грибковые заболевания, лихорадка, имелись случаи амёбной дизентерии.

Со всем этим пришлось столкнуться молодому хирургу Доброву с первых же дней командировки. Но было и ещё одно обстоятельство, серьёзно затруднявшее работу всех советских спецов во Вьетнаме. Обстоятельство политическое.

В 1966-1967 годах в Китае, имевшем на руководство Вьетнама громадное политическое влияние, был самый пик «культурной революции». Советские специалисты в полной мере ощутили на себе её пагубное влияние: косые взгляды, недоверие и «похолодание» в отношениях с подопечными, слежка. Порой доходило до открытых обвинений в том, что СССР якобы поставляет во Вьетнам устаревшие и малоэффективные средства борьбы, в то время как Китай – всё самое современное и качественное!

Между Москвой и Ханоем существовало три моста, по которым непрерывным потоком во Вьетнам шли советская боевая техника и вооружение:

– воздушный – самолётами военно-транспортной авиации через Иркутск и Пекин;

– морской – до конечного пункта, вьетнамского порта Хайфон. Его (морской мост) обслуживали суда Дальневосточного и Черноморского морских пароходств. При подходе к вьетнамскому берегу советским морякам приходилось преодолевать морскую блокаду, организованную ВМС США;

– железнодорожный – через территорию бурлящего Китая. Этот путь оказался как самым затратным, так и опасным.

Несмотря на существовавшие межправительственные договорённости в разгар китайской «культурной революции», эшелоны, шедшие во Вьетнам с советскими военными грузами (боевой техникой и боеприпасами), разграблялись китайцами. Их особенно интересовали ракеты «земля – воздух». Впрочем, и другая техника и материалы военного назначения, необходимые Китаю, попросту изымались из эшелонов. Это обстоятельство в значительной мере снижало эффективность военной помощи Вьетнаму, лежащей тяжким бременем на экономике СССР, которы й с 1965 по 1971 год тратил на поддержку этой страны до 2 млн долларов США в сутки!

И всё же лёд недоверия был растоплен в результате самоотверженных действий советских военнослужащих, умело передававших свой боевой опыт вьетнамской стороне.

Наконец в войне наступил момент, когда американские ВВС стали нести до 25 % боевых потерь и Америка взорвалась изнутри – антиправительственные демонстрации у Белого дома с осуждением вьетнамской войны стали нормой.

А когда в Тонкинском заливе у берегов Вьетнама появились советские подводные лодки с крылатыми ракетами на борту, «храбрые» американские авианосцы спешно ретировались в нейтральные воды.

Шла эскалация боевых действий, и число жертв войны росло, причём не только в войсках, но и среди мирного населения. Хирургические операции следовали одна за одной. Сложнейшие операции, обусловленные варварскими методами ведения войны по уничтожению народа.

Только теперь в полной мере Борька осознал и оценил высокие профессиональные и бойцовские качества своих бати и старшего брата. Молодому парню было трудно. Очень трудно. Но, стиснув зубы, обливаясь потом от напряжения и духоты, он каждый день спасал людей, доставая из них осколки и шарики фосфорных бомб, которые могли воспламениться в любую секунду, убить пациента и ранить врача. Особую сложность представляли собой вмешательства при повреждении магистральных сосудов. В таких случаях советские хирурги, учитывая этот факт, перешли на ведение операций в несколько бригад, которые сменяли друг друга.

Борька набирался опыта полевой хирургии, болезненно, как когда-то его отец, переживая поражения. Но всякий раз, готовя себя к новой операции, шёл на неё словно в бой!

Молодой парень очень скучал по Оле. Он сдержал данное ей обещание писать часто. Его письма дышали любовью. Ещё он писал в них немного о своём здоровье и уж совсем немного о работе и делах. Только то, что было разрешено в условиях секретности. Как понимал он теперь своего брата Женьку, которому довелось отсылать подобную же корреспонденцию своим родным из Кореи!

Чувство молодых людей подверглось серьёзному испытанию.

Оля ждала Бориса, с тревогой от начала до конца ежедневно проглядывала новости. Но по телевизору говорили лишь о том, что против народа Вьетнама идёт необъявленная агрессия США и что Советский Союз оказывает братскую помощь, но совсем ничего об участии советских военнослужащих в войне. Как там её Борька? Каким опасностям подвергается? Из его писем, похожих между собой, совсем нельзя было понять, насколько ему трудно, как на самом деле он себя чувствует. И девушка плакала по ночам.

* * *

– Товарищ капитан, вас приглашают на консилиум! – постучался в бамбуковую стенку бунгало посыльный боец.

Борис только что проснулся и сидел на кровати под тонкой антимоскитной сеткой – пологом, защищавшим его ночной сон. Он ещё не отошёл до конца после сна и проведённых накануне сложнейших многочасовых операций.

«Интересно, что могло произойти за какие-то пять-шесть часов моего ночного отсутствия?» – думал он, начиная собираться.

Когда он прибыл в госпиталь, там уже находились главврач, полковник медицинской службы Славин и большинство коллег – оперирующих хирургов.

На доске с подсветкой, к которой обычно прикрепляют рентгеновские снимки, висели два прямоугольных тёмных квадрата, специально приготовленных для консилиума.

– Что случилось? – спросил знакомого коллегу Борис.

– Какой-то сложный случай. Похоже, нужны добровольцы, – ответил тот.

– Какие добровольцы? – не понял Добров.

В это время начался консилиум. По требованию Славина включили подсветку рентгеновских снимков, на которых на фоне грудной клетки пациента отчётливо виднелось оперение мини-бомбы кассетного заряда.

По залу прокатилась волна изумлённого гомона.

– Как же она попала в грудную клетку? – удивился Борис. – Впрочем, чего только не бывает на войне!

После пережитого удивления он на какое-то время отключился от пояснений главного врача, который, вооружившись указкой, обводил контуры боеприпаса на снимках, что-то говоря присутствующим. Молодой человек начал клевать носом, глаза закрывались сами собой – сказались накопившаяся за последние дни усталость и хронический недосып.

– Операция назначена на завтра. Учитывая сложность и опасность её проведения – ведь боеприпас может взорваться в любую минуту, – оперировать буду я сам. Но мне нужен ассистент из числа опытных хирургов. Доброволец! – полковник произнёс последнее слово с нажимом и почти по буквам.

Лишь когда до него дошла суть происходящего, Борис, вздрогнув, пробудился окончательно. Ошалело после сна обведя взглядом аудиторию, он неожиданно для себя обнаружил своих коллег молча сидящими на своих местах. Некоторые из них прятали глаза, глядя себе под ноги.

Повисла напряжённая тишина.

– Я готов ассистировать! – Борис одиноко стоял посреди притихшего зала, и на него глядели десятки удивлённых глаз.

– Благодарю вас, Добров! – с ноткой уважения в голосе произнёс полковник. – Прошу вас и моих заместителей остаться после совещания. Все остальные – свободны!

Было решено провести операцию, допустив на неё сапёров. Кроме того, всех «девчонок» (советских медсестёр) приказом Славина заменили на русскоговорящий вьетнамский персонал.

– Не хватало ещё девчонок угробить! – пояснил свою позицию полковник.

* * *

Операция длилась уже несколько часов. Славин решительно орудовал у стола, а Борька ассистировал ему, стараясь не снижать темпа. Пот градом катился с их лбов, и вьетнамцы едва успевали обслуживать советских врачей. Наконец грудная клетка и ткани, скрывавшие бомбу, были открыты. Наступал критический момент.

– Видишь её? – тихо спросил Славин, обращаясь к Борису после небольшой паузы.

– Вижу.

– Ну, приготовься, парень, я потащил!

* * *

Во Вьетнам с кратким двухнедельным визитом прибыл главный хирург Советской армии генерал-полковник А. А. Вишневский с целью ознакомления с условиями службы и быта советских военных специалистов.

Встречаясь с медиками в госпитале советско-вьетнамской дружбы в Ханое, он попросил подняться Бориса:

– Скажите, а полковник Добров Пётр Митрофанович вам не родственник?

– Это мой отец.

– Как вас зовут?

– Борис Петрович.

– Борька?!.. – Генерал встал и, пройдя через изумлённый зал, вплотную приблизился к молодому человеку. – Твой отец был моим другом и мог бы сейчас тобою гордиться! Я буду ходатайствовать о твоём награждении!

* * *

Апрель в Москве выдался настолько тёплым, что казалось, будто уже конец мая. Лужи в центре города давно исчезли, а уж о снеге и подавно говорить не приходилось! Птицы отчаянным щебетаньем встречали весну. И только мелкая робкая листва на деревьях напоминала о том, что пробуждение природы лишь только началось.

Майор Добров торопился на Ленинградский проспект. Здесь от аэровокзала ровно в 17:00 отправлялся автобусный экспресс до аэропорта Быково. Всего лишь час лёта и ещё полчаса на машине по Липецку – и он снова увидит её глаза и вдохнёт запах её волос!

Ещё утром его вызвали в кабинет первого заместителя начальника Генерального штаба. В приёмной у генерала толпились люди в штатском, и Борька понял, что это военные специалисты, прибывшие из разных стран после завершения загранкомандировок.

Минут через пятнадцать ожидания их всех пригласили в просторный кабинет с четырьмя большими окнами и выстроили шеренгой вдоль стен. Приказ министра обороны зачитали в полной тишине. Формулировка в документе звучала кратко: «За образцовое выполнение задач командировки». После зачитки приказа всем присутствующим вручили государственные награды. Борису – орден Красной Звезды. А ещё его переводили к новому месту службы – в Москву. Госпиталь, в котором предстояло трудиться Борису, находился где-то в Сокольниках. Но впереди у парня был целый месяц отпуска! И он мчался в Липецк к своей глазастой девчонке на крыльях любви!

Поднявшись по лестнице к знакомой двери, Добров, едва отдышавшись, нажал на кнопку звонка. За дверью послышались торопливые шаги, и в следующий момент она распахнулась. На пороге стояла Оля.

– Здравствуй, я вернулся!

В следующий момент он уже крепко сжимал в объятиях девушку, а в коридоре, глядя на них, тихо плакала Олина мама, Клавдия Николаевна. Плакала от радости за детей.

Эпилог

Ранним июньским утром 1992 года перед дверью квартиры на третьем этаже в Липецке остановилась супружеская пара: высокий седовласый мужчина лет пятидесяти пяти – пятидесяти семи и красивая стройная синеглазая женщина лет на десять моложе своего мужа. В руках мужчина держал чемодан и дорожную сумку. Поставив багаж на пол, Добров пошарил в карманах и извлёк ключ. Весело подморгнув жене, Борис Петрович вставил ключ в замочную скважину, и в следующий момент дверь тихо распахнулась, впуская их внутрь.

Пару встретила тихая мгла. Пахло пылью и нафталином. Щёлкнул выключатель, и мягкий свет разлился в прихожей.

– Входи, родная! – сказал Борис Петрович, обращаясь к жене.

– Боже мой, сколько же лет мы не приезжали сюда?! – Ольга Александровна вошла в пустую гостиную. Повсюду – на мебели, зеркалах и фотографиях под стеклом, смотрящих на неё со стен, – лежал толстый слой пыли.

Полковник медслужбы профессор Добров вышел в запас, и чета разменяла трёхкомнатную квартиру в добротном сталинском доме в районе Плющихи на две поменьше, оставив их своим взрослым уже детям: дочери Анастасии и сыну Петру. А сами вернулись в Липецк.

Их дочь вышла замуж, окончив факультет журналистики Московского госуниверситета, и теперь работала в одном известном столичном агентстве новостей. А вот сын пошёл по стопам отца и деда: поступил в медицинский и готовился, как и они, стать хирургом.

– Ну, вот мы и дома, дорогая! – Борис Петрович обнял жену за плечи.

Ольга Александровна взглянула на мужа. В её глубоких синих глазах застыла грусть.

– По какому поводу грустим? – с некоторой бравадой в голосе, прекрасно понимая состояние жены, поинтересовался Добров.

– Мы встречались с тобой в этой квартире такими молодыми!

– А сейчас мы какие?

– Да ну тебя, Борька, пусти! – улыбнулась жена, отмахиваясь от мужа, как от большого медведя. – Найди-ка мне лучше ведро и тряпку в этом доме!

– Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа!

Через месяц Борис Петрович уже работал в госпитале, которым когда-то руководил его отец. Здесь оставались люди из числа старейших медицинских работников, которые помнили ещё Петра Митрофановича. Их встреча с сыном старого доктора, также известным хирургом и профессором, была незабываемо тёплой.

Дом, в который вернулась чета Добровых, быстро облетела молва, и потянулись к Борису Петровичу люди – кто с какой жалобой на здоровье.

Добров не отказывал никому, никогда не брал за консультации и лечение денег. Идя же к очередному пациенту, захватывал с собой старый отцовский саквояж со всем необходимым. И люди с уважением говорили, глядя ему вслед:

– Скорая помощь пошла!

Калуга, октябрь 2010 г.

Ты что – не русский?

(повесть)

Глава 1

– Егорка, прекрати бегать по храму! – рассердилась бабушка Устя. – Что у тебя, юла в попе? Вот батюшка увидит и выгонит нас!

Егорке очень хотелось на улицу, где ждал его босоногий приятель Васька, с которым они шалили от восхода солнца до самого темна, пока их не загоняли домой кушать и спать. Но бабушку он слушался, потому что любил. Ему очень нравились её пироги, которые выпекались в настоящей русской печи. Егорка даже помогал их лепить и выкладывать на противень. По дому разлетался чудный, ни с чем не сравнимый запах печёного хлеба. Готовые румяные пирожки вынимались из печки и ссыпались в большой эмалированный таз, а их место в печи занимала новая партия. Потом заваривался чай – и начинался пир!

Бабушка всегда пила чай с блюдца и вприкуску с колотым сахаром. У неё имелась большая кружка грамм на пятьсот, которую она всегда опорожняла полностью. В такие минуты пожилая женщина блаженствовала, всецело отдаваясь спокойному чаепитию. А Егорка любил наблюдать за ней. Ему казалось, что умиротворённое лицо бабушки становилось моложе и раскрывалась какая-то тайна. Тайна её жизни.

Егорка рос созерцателем и многое замечал, по-своему анализируя происходившее.

– Бабушка, а ты любила? – огорошил её однажды своим вопросом пацан. Ему показалось, что бабушка Устя поглядела на него как-то совсем по-новому.

– Знай, что человек стареет, а чувства – никогда! – ответила она ему серьёзно.

Егор не ожидал такого ответа. Он ничего не понял, но переспрашивать не стал, опасаясь, как ему показалось тогда, обидеть бабушку. Много позже, будучи уже совсем взрослым, женатым человеком, он не раз вспоминал то давнее бабушкино откровение.

На печке был устроен лежак, куда стелилась перина и где озорник забывался безмятежным детским сном, набегавшись за день.

Егора отправили в село на лето, на свежий воздух после окончания третьего класса городской средней школы. Сюда он приезжал уже второй раз и потому давно обзавёлся друзьями-приятелями, встречи с которыми ждал с нетерпением. Его родители, городские служащие, работали день и ночь и, являясь членами партии, по понятным причинам церковь не посещали. Однако и в хулительные рассуждения о Боге не пускались. В их семье о православии говорить было просто не принято, хотя все, включая Егора, были людьми крещёными.

А вот бабушка, напротив, была очень набожной. В красном углу её хаты висела икона Спасителя, перед которой день и ночь уютным огоньком светилась резная лампадка. Утром и вечером бабушка подолгу стояла у иконы, шевеля губами, кланялась и крестилась. А каждое воскресное утро она брала за руку внука, и они шли пешком в церковь на другой конец села на литургию, которая начиналась ровно в девять утра.

В храме молящихся было немного. Молодых не было совсем. В основном люди пожилого возраста. И потому Егорка томился в ожидании конца службы.

При храме имелось старое сельское кладбище. Сюда, к могиле деда, после литургии бабушка Устя приходила каждое воскресенье. С выцветшей фотографии на железном кресте на Егора глядел молодой мужчина – его дед Григорий, которого расстреляли немцы за отказ сотрудничать с ними ещё в 1941 году. Дед всю свою недолгую жизнь проработал в родном селе в железнодорожном депо, был (по рассказам бабушки) человеком справедливым и добрым.

Кладбище делило на две части огромное распятие Спасителя, с фигурой в человеческий рост. Распятие было покрыто золотой краской и светилось в ночи. Однажды Егор на спор с мальчишками из соседней деревни поклялся пройти по кладбищу ночью. Ребята постарше следили за его «подвигом», находясь на трамвайной остановке, метрах в тридцати от кладбищенской ограды. К ним он и должен был выйти в конце пути. Егор продвигался среди могил в кромешной тьме, пока вдруг не вышел к горевшему в ночи распятию. От страха он чуть не закричал, его ноги подкосились, и он помчался что было духу к выходу. Пари он выиграл, но про себя решил – впредь никогда больше глупых споров не затевать.

От нечего делать Егорка разглядывал лики святых, взиравшие на него, как ему казалось, с укором.

– Бабушка, а почему они такие сердитые?

– Ты себя плохо ведёшь, вот они и сердятся. А будешь послушным – и они подобреют!

– А как подобреют?

– А вот увидишь! Тихо, Егорка, разговаривать в храме нельзя! Ты лучше молись!

– А как?

– «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного!»

– А я грешный?

– Конечно, грешный!

– А почему?

– Молчи, Егорушка! Я тебе дома всё объясню.

У бабушки Усти был огород, который она содержала в образцовом порядке. Здесь она пропадала днями, пропалывая грядки, удаляя сорняки и поливая растения. А ещё сад, где росли старые яблони, груши и сливы. У Егора в саду имелось любимое дерево – старая антоновка, где на хитросплетении трёх толстых веток им был устроен наблюдательный пункт. Отсюда он следил за дорогой и дразнил соседского пса, собаку чёрную и кудлатую, неизвестной породы, днями сидевшую на цепи. Пёс достаточно равнодушно относился к Егору и его кривляньям и возбуждался лишь тогда, когда пацан перелезал с дерева на покрытую рубероидом чёрную крышу соседского сарая. Егор смастерил длинную палку с гвоздём на конце. Ею он накалывал приглянувшееся яблоко на дереве соседнего участка и тащил к себе, ничуть не обращая внимания на шумные протесты четвероногого сторожа. Правда, если хозяин собаки находился дома и выходил на крыльцо, привлечённый её лаем, Егор спрыгивал с сарая на дерево и кубарем скатывался вниз, улепётывая по всем правилам срочного отступления.

– И зачем тебе соседские яблоки? – удивлялась бабушка. – Ведь в нашем саду их хоть отбавляй! Вот погоди, надерёт тебе уши Петрович, когда поймает!

– Не поймает! Я знаешь как бегаю?! Бегу, а в ушах ветер дует!

– Вот дурачок! – усмехалась бабушка и качала головой.

Устинья любила мальчика. Он напоминал ей своих сорванцов и недолгие, но счастливые молодые годы. Теперь её сыновьям было далеко за сорок. Оба пошли на фронт в первые дни войны. Устинья провожала их с мужем с сухими глазами. И только когда эшелон с воинами тронулся с места и заиграл прощальный марш, махнула ребятам рукой, а потом отвернулась, чтобы никто не видел её слёз.

Старший сын Иван вернулся домой в сорок третьем после тяжёлого ранения, офицер, весь в орденах и медалях. По ночам он скрежетал зубами, вскрикивал и просыпался. Поднявшись, ходил по хате, скрипя сапогами, подолгу курил в сенях.

Устинья не могла заснуть, лёжа в кровати в своей комнате, молилась Заступнице Божьей Матери и глотала слёзы.

А на младшего Фёдора сначала пришла похоронка, и больше года она боролась с отчаянием, не желая верить в утрату, пока наконец в самом начале сорок пятого не отозвался он сам. Письмо более полугода шло с Дальнего Востока, где он служил в спецчастях – после нескольких месяцев, проведённых в сибирских госпиталях.

Но всё прошло: война, голод. Наступили мирные дни. Родились внуки. В космос полетел Юрий Гагарин. Оба сына жили рядом с ней в областном городе, в тридцати километрах от села. Они и их семьи были дружны, часто приезжали к ней погостить. Мужчины ходили на рыбалку, а их жёны оставались с ней, помогали по хозяйству и в огороде, накрывали на стол в ожидании рыболовов.

– Воскресе из мёртвых, Христос истинный Бог наш!.. – служба заканчивалась, и батюшка, человек статный с густой, чёрной с проседью бородой, вышел из алтаря с крестом. Немногочисленные прихожанки (а это были в основном пожилые женщины в белых платочках) потянулись к настоятелю целовать крест.

– Иди целуй крест Господень, Егорка! – велела бабушка.

И мальчик послушно приложился к кресту.

– Егорка, а ты русский? – спросил его староста, второй, кроме батюшки, мужчина в церкви. Он стоял с большой миской, которую держал в единственной руке (другую он потерял на фронте) и раздавал прихожанкам, отходившим от креста, лежавшие в ней просфоры.

– Конечно, русский! – бодро ответил ему мальчик, засовывая в рот кусочек хлеба.

– Какой же ты русский, если за всё время службы в храме ни разу не перекрестился! А может, ты и креститься-то не умеешь?

Поплавок дважды весело подпрыгнул и пошёл под воду.

– Подсекай, сынок! – мягко скомандовал отец.

Егорка потащил удилище на себя, и из воды показался растопыренный полосатый окунь.

– Ох, какой красавец! – радовался отец, снимая с крючка хищника. – Он такого червяка слопал! А как потянул?! Сразу на дно!

Отец и сын облюбовали этот речной плёс уже давно и всегда, лишь отец вырывался с работы, они шли только сюда. Тут с одного берега тянулась пологая песчаная дуга, и дно у реки было песчаным. Противоположный же берег был крутым, поросшим густым кустарником и камышом. Здесь среди лилий и кувшинок водились крупные окуни и щуки.

К рыбалке аккуратный отец готовился накануне: сматывал снасти и копал червя в чёрном от перегноя грунте у деревянного туалета. К реке они всегда приходили на рассвете. Река парила, и вода была тёплой, будто парное молоко. Рыба играла. То тут, то там раздавались весёлые всплески, образуя расходившиеся по воде круги.

Отец мальчика, страстно любивший рыбалку, облачался, будто в поход – во всё военное: синие галифе, сапоги и шерстяную офицерскую гимнастёрку без погон. В течение минуты в глазах Егорки он вновь становился воином – победителем фашистов.

– Пап, а на войне было страшно?

– Конечно, сынок.

– А ты молился?

Отец серьёзно посмотрел на сына.

– Бывало, – сознался он.

– А крестился?

– Нет, сынок. А почему ты спрашиваешь?

– А как же Бог знал, что ты русский?

– ???

– Дядя Саша, староста в храме, сказал, что если человек не крестится, то он – не русский!

– Ах вот в чём дело! – усмехнулся отец. – Дядя Саша пошутил. Мы с тобой русские, сынок.

Отец хорошо знал священника сельского храма, бывшего танкиста, награждённого за бои на Курской дуге орденом Боевого Красного Знамени. Бывший офицер, он потерял в войну всю свою семью и пошёл странствовать по свету, успокаивая потрёпанную лихом душу. Своё пристанище он нашёл в Боге. А Александр, староста храма, односельчанин, которого отец знал ещё по довоенному футболу, вернулся с войны с двумя орденами солдатской Славы, прошагав в пехоте от стен Сталинграда до самого Берлина.

В некогда большой семье Сосковых Александр был пятым сыном, а всего детей было восемь: пять мальчиков и три девочки. Из ребят с войны живым вернулся только он один.

– Мы с тобой русские, сынок! – повторил отец, доставая «Беломор».

Глава 2

Егор рос, как и все его сверстники-шестидесятники: в водовороте бардовской песни и непременном ожидании хорошего. Он неплохо играл на гитаре и был искренне влюблён в своих друзей, щедро наделяя их самыми лучшими человеческими качествами. А ещё он увлекался спортом: боксом, волейболом, борьбой – всем подряд, готовя себя к будущей возвышенной жизни, в которую был наивно заранее влюблён, и неясным, пока грядущим испытаниям. Лихолетье и послевоенная безотцовщина привели к всплеску преступности, в том числе и детской. Егора окружали многие, кто давно уже напрочь забыли свои имена, данные им по рождению, а откликались лишь на клички, полученные при своём «крещении» в блатной мир. Но сам он не был причастен ни к каким дурным делам. Они обходили чистого и увлечённого парня стороной.

В восьмом классе он в первый раз влюбился в отчаянную девчонку-сорванца, водившую дружбу только с мальчишками. Девчонка увлекалась парашютным спортом, была как смелой и решительной, так одновременно и безжалостной в оценках. Ради неё Егор записался в авиакружок при ДОСААФе. Высоты он не боялся. Всё его детство прошло в дворовых шалостях, среди которых игра в догонялки по крышам и стенам недостроенных домов, с обязательными прыжками с верхотуры на кучу с песком – часть повседневных развлечений пацанвы. Он быстро освоил прыжки с вышки, споро складывал парашют и был допущен к настоящим прыжкам довольно скоро. Когда их, первую группу, подняли над аэродромом на тихоходном, видавшем виды самолёте и перед Егором распахнулась дверь в небо, он, на секунду задохнувшись от страха, не подвёл – смело шагнул в пропасть. Странно, но как только Марина (так звали девочку) впервые заинтересованно взглянула на него, он вдруг абсолютно охладел к ней.

Однажды погожим летним вечером друзья сидели в дворовой беседке и Женька, друг Егора и одноклассник, играл и пел на гитаре для Марины и её подруг. Вдруг к ребятам подошла молодая женщина. Егор хорошо знал её. Женщину (вернее, девушку-студентку) звали Надежда, и она была первая красавица во всей округе.

– Ребята, не поможете мне? – обратилась она к друзьям, – Я вышла в подъезд за газетами, а дверь захлопнулась. Ключи же остались в дверном замке изнутри. – Её голос звучал расстроенно.

– А где вы живёте? – спросил Женька. Он был единственным, кто этого не знал. Женька был не из их двора.

– Вон там, видите открытое окно, на четвёртом этаже? – показала Надежда.

Наступило некое замешательство, но в следующую минуту Егор уже карабкался по стене, держась за водосточную трубу и тонкую газовую разводку, бегущую по периметру всего дома. Друзья с поднятыми головами застыли внизу. Сделав наконец последний осторожный шаг по карнизу в сторон у распахнутого окна Егор подтянувшись влез в комнату. Затем прошёл по пустой квартире до входной двери и, повернув ключом в замке, распахнул её. За дверью стояла запыхавшаяся Надежда. Её глаза восхищённо горели.

– Спасибо тебе! Какой же ты молодец! – и она, обняв его рукой за шею, поцеловала в щеку.

Егор готов был провалиться сквозь землю от стыда. Но вдруг он ощутил чувство гордости – ведь его впервые поцеловала девушка, да ещё такая красавица! Пролепетав в ответ что-то нечленораздельное, он вихрем слетел вниз по лестнице. Вот тогда он и поймал на себе впервые заинтересованный и удивлённый взгляд Марины. Но ему уже было всё равно.

После окончания восьмого класса их будущий 9 «Б» и сверстников из будущего 9 «А» послали в колхоз «на картошку». В то время, как и должно было быть, мальчики из 9 «Б» были поголовно влюблены в девочек из 9 «А», а мальчики из 9 «А» – в девочек из 9 «Б». Оба насмерть влюблённых друг в друга класса вселили в единственное в деревне общежитие. «Детей» пытались опекать, разместив на разных этажах, приехавшие с ними в колхоз учительницы, но вскоре то ли от скуки, то ли от довольно голодного рациона смирились с обстоятельствами и несколько отступили от суровых воспитательных мер. Ребята собирались вместе, пели под гитару, курили. Парочки разбредались под луной, и их приходилось загонять с помощью колхозного сторожа. На ночь «детей» запирали в общежитии на ключ.

«Девочкам и мальчикам, по уши влюблённым, дождики и дворники покоя не дают!» – пел под гитару Женька, Егоров друг, известный в те годы молодёжный шлягер.

Время от времени в колхоз приезжали обвешанные сумками с домашней снедью мамы, которые очень волновались о своих чадах. Но, найдя их посвежевшими и поздоровевшими от пребывания на свежем воздухе, успокоенно уезжали назад, в город.

Егор и Женька на тот момент были свободны от любви и не забывали подтрунивать над своими сверстниками, вздыхавшими в одиночестве.

Колхозные поля вплотную подходили к крутым берегам реки Дон, гордо нёсшей свои мощные мутные воды по широкому илистому руслу. Река изобиловала воронками и водоворотами, но друзей это нисколько не пугало. Женька плавал очень хорошо, отходив почти три года на тренировки в городской бассейн. А вот Егор, хоть и умел плавать, живя всю свою жизнь в непосредственной близости от воды, но всё-таки далеко не так уверенно, как Женька, держался на воде.

В тот день утро выдалось пасмурным, а к полудню и вовсе упрямо зарядил дождь. Было решено прекратить работу. Все прятались от небесного душа, кто где мог, в ожидании автобуса до деревни.

– А давай сплаваем на тот берег! – предложил своему другу Женька. – Всё равно мокнем.

– Давай, – неуверенно согласился Егор, хотя было довольно прохладно и купаться не хотелось.

На друзьях были надеты тельняшки, и они решили (больше от форса перед девчонками) их не снимать.

Спустившись вниз по илистому берегу, они оба устремились в бурные воды реки. Доплыв почти до середины, Егор вдруг почувствовал, что силы оставляют его. Причина крылась не столько в том, что он устал от работы, но главным образом в том, что на нём была надета надувшаяся пузырём в воде тельняшка, здорово мешавшая плыть. Оценив ситуацию, Егор повернул назад и, тяжело проплыв несколько метров, попал в завихрение, потянувшее его на дно. Он попытался бороться, но сил уже не было.

«Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного!» – взмолился он мысленно, хлебая воду. Понимая, что тонет, предпринял отчаянное действие: нырнул и, едва достав ногами до топкого дна, что было силы оттолкнулся от него в сторону. Выскочив на поверхность, Егор понял, что от воронки избавлен, и лёг на спину, увлекаемый вниз по течению. Вдруг его вынесло на мель, и он встал на ноги. Здесь река была глубиной по пояс.

– Спаси Господи! – глухо, едва дыша, поблагодарил Бога наш друг и, тяжело ступая по дну, весь в иле и глине, побрёл к берегу.

Никто ничего не заметил, кроме Евгения. Тот преспокойно пересёк реку и вернулся назад. И лишь на обратном пути увидел борьбу Егора со стихией.

– Ты что, тонул? – накинулся на него Женька, когда они выходили на берег.

– Ногу свело, – соврал Егор.

– Надо было потянуть за палец!

– Я так и сделал!

Он увидел её в коридоре школы в окружении девчонок из 9 «А». В старших классах администрация глядела сквозь пальцы на то, если девушка иногда приходила в школу в платье или костюме вместо привычного фартука. Даша (так её звали) была темноволосой и длинноногой. А в тот день начала учёбы она, одетая в нарядный костюм, выглядела просто безупречно.

«Странно, а почему она не поехала в колхоз вместе со своим классом?» – подумалось тогда Егору. Впрочем, как выяснилось позже, Даша просто заболела, простудившись накануне отъезда.

Раз в месяц в школе устраивались танцевальные вечера старшеклассников. Начинались они всегда чинно, под присмотром классных руководителей или завуча. Но где-то с середины вечера, когда внимание педагогов притуплялось, ребята начинали оттягиваться по полной: включалась музыка «Битлз» или «Роллинг Стоунз», которая считалась непозволительной в стенах учебного заведения.

В тот вечер Егор сразу заметил Дашу, весело смеявшуюся среди своих подруг. Впрочем, как показалось нашему другу, и она на мгновение стрельнула глазами в его сторону. В груди стало жарко. Из радиорубки звучал вальс, который танцевали две школьные учительницы и пара отличниц.

«Шерочка и Машерочка», – подумал о них Егор. Остальные ребята жались по стенкам.

Друзья пришли на вечер с гитарами, имея в виду продолжение сольной программы в чьём-нибудь дворе.

– Жень, давай сбацаем «Битлов» на две гитары! – шаловливо предложил Егор.

– Из школы выгонят! – хмуро прикинул Евгений.

– А для друга?

– Да, ладно! Я всё понял, давай!

– Ребята, а сейчас перед вами выступят Егор и Женя. Они споют вам песню, аккомпанируя на гитаре, – радостно объявила ничего не подозревавшая завуч школы. Чтение стихов, пение песен и вообще любые сольные выступления учащихся приветствовались. Музыку в радиорубке заглушили, и друзья вышли к микрофону.

– Ну, ёлки, влипли! – сдавленно, чтобы никто не услышал, буркнул Евгений. На друзей смотрели сотни глаз, среди которых Егор видел только её – удивлённые и такие милые.

– «Битлз» – «Ши воз джаст севентин»![1] – бодро изрёк Егор и запел, аккомпанируя себе на гитаре. Женька заиграл соло.

Оправившись от первого шока, учителя попытались помешать выступлению, но было поздно – танцевал весь зал.

Друзей отчихвостили на всех уровнях, но из школы не выгнали. Зато домой Дашу в тот вечер провожал Егор. Оказалось, что она живёт «в той же стороне», что и он. Ну а дальше… для бешеной собаки и сто вёрст – не крюк.

Это была любовь. Первая, чистая, настоящая. Однажды, отважившись на очередном свидании, он, обняв, поцеловал девушку.

– Ценный товарищ, – ляпнула удивлённая Даша, судя по всему, когда-то подслушанную фразу и доверчиво прильнула к нему.

И больше они не расставались до самого конца школы. Вместе ходили в походы, сидели у костров с гитарой, ездили купаться на речку. А когда разлучались ненадолго, мечтали о встрече.

Однажды, гуляя по городу, они набрели на старую церковь. Она оказалась действующей.

– Давай зайдём! – предложил Егор.

Его вдруг сильно потянуло в храм. В следующий момент они вошли в полутёмное помещение, где у Казанской иконы Божией Матери горели редкие тонкие свечки. Купив у служки, одиноко сидевшей за свечным ящиком, по свече, пара приблизилась к иконе. На Егора глядели огромные тёплые материнские глаза, и неожиданно к горлу подкатил ком.

– Что это со мной? – судорожно сглотнув, удивился он и покосился на Дашу. По лицу девушки, застывшей у святого лика, текли слёзы.

Летом, уже перед самым отъездом в военное училище, у него был день рождения, на который он пригласил только её одну. Даша пришла без опоздания. Она принесла ему в подарок шарф, который связала сама. Родители, поставив на стол еду, переглянулись и ушли из дому, оставив их одних.

Её подарок был очень дорог Егору. Его он хранил много лет. Даже тогда, когда потерял Дашу.

Егор уехал в другой город учиться в военном училище, решив связать свою судьбу с вооружёнными силами.

Два года Дашка писала ему письма, полные любви и верности. Егор хранил их в кармане гимнастёрки и в редкие минуты покоя перечитывал, вдыхая запах любимых Дашкиных духов. А потом вдруг всё закончилось: он узнал через своих друзей, что девушка вышла замуж за какого-то парня, юриста, выпускника местного университета.

Егор с трудом пережил известие. Но со временем взял себя в руки и великодушно простил девушку, рассудив, что жизнь офицера не сахар. И не всем она под силу.

Глава 3

В училище Егор поступил сразу, успешно сдав все вступительные экзамены. Его даже похвалили за физическую форму, когда он одним из первых пришёл на финиш на зачёте по физо. Но и другие ребята, особенно прибывшие из войск, показали свою тренированность. Прослужив по два-три года в армии или на флоте, они порядком забыли школьную программу, но приёмная комиссия имела чёткие указания отнестись к «служилым» более благосклонно, чем к абитуриентам из числа вчерашних школьников. Если люди, хлебнув воинской службы, не сломались и хотят связать свою дальнейшую судьбу с вооружёнными силами – надо им помочь! Примерно так рассуждали отцы-командиры. Предполагалось, что курс будет составлен из старослужащих и салаг в примерном соотношении пятьдесят на пятьдесят. Однако вчерашние школьники, лучше знавшие теорию, всё же потеснили «стариков», и те остались в меньшинстве. Сразу же после приказа о зачислении старослужащие, поступившие в училище, заняли все командирские места: от отделения до учебной роты. Деды кучковались вместе и попытались навести свои порядки. Но Егор держался независимо, не позволяя никому из старослужащих унижать себя самого и тех, с кем он сошёлся в первые же дни пребывания в воинском коллективе. Впрочем, и среди дедов попадались хорошие ребята.

После сдачи вступительных экзаменов весь вновь сформированный курс отправили в лагеря, где «молодёжь» должна была пройти курс молодого бойца, затем вернуться на зимние квартиры и, приняв воинскую присягу, начать подготовку.

Быт в лагере был по-армейски прост и суров. Ночной отдых в палатке на четыре-шесть человек. Подъём в 6:00 по сигналу «подъём», ежедневный утренний марш-бросок на 7 километров по пересечённой местности (иногда с полной выкладкой, то есть с оружием и шинельной скаткой), затем туалет и развод на занятия, которые, с обеденным перерывом, продолжались до самого вечера.

На полевые занятия (по тактике и топографии) курсантов иногда вывозили на транспорте. Здесь, стоя в шеренгах в любую погоду (под солнцем и дождём), они постигали азы военных дисциплин. Занятия в основном проводили настоящие боевые офицеры, прошедшие огонь Великой Отечественной войны.

Егор и его сверстники с гордостью и белой завистью поглядывали на «иконостасы»[2] своих учителей, начиная читать по лентам на их груди то, что выпало пережить старшему поколению страны: орден Красного Знамени, «Отечка», орден Красной Звезды… Сколько их – боевых наград!

Когда Егор был маленьким, отец доставал коробочку с наградами и благосклонно давал их поиграть своему пацану. Только просил: не разбрасывай! Это потом, повзрослев, наш друг понял, что за каждой из них пот и кровь защитника Отечества!

Инспектировать полевые занятия иногда приезжал сам начальник кафедры ОТП (оперативно-тактической подготовки) доктор военных наук, полковник Таничев (в простонародье – Таня). Войну он отвоевал по полной, дошёл до Берлина со своей стрелковой дивизией, которой и командовал. Его очень любили педагоги и курсанты. Полковник налысо брил голову, в сапогах и кожаных ремнях выглядел сурово. На самом же деле был добрым и открытым человеком, любящим армейские хохмы и аскетический быт.

– Вот, смотрите, – вещал Таничев, обращаясь к курсантам. – Видите ту рощу, пригорок, речку? Представьте: идёт бой и всё горит! Красиво! – и тут же: – Отставить, вода не горит, а испаряется!

Лекции же по тактике он, находясь в хорошем расположении духа, читал в стихах вполне прилично, при этом подражая А. С. Пушкину.

В сентябре курс переехал на зимние квартиры, и до принятия присяги (на праздник революции 7 ноября) всех отправили в наряды: кого – на «тумбочку» (дневальным), а кого – дежурным по кухне.

В пищеблоке царствовал старшина Деревянко. Хохол и служака до мозга костей, дело знал и любил, был рачительным и вороватым одновременно. Впрочем, требуя от курсантов службы, давал и некоторые послабления. Например, когда работа (а её в столовой было немало) в основном была выполнена – разрешал пожарить картошку и даже посмолить при этом тем, кто курил.

Однажды на кухню пришли проверяющие и, сделав привычное уже замечание, что-де пол липкий и его следует ещё раз промыть, но всенепременно со стиральным порошком, полезли по котлам! Во втором по счёту алюминиевом котле варился борщ на следующий день. Когда крышку отодвинули, взору проверяющего открылась правдивая с точки зрения философии жизни картина: прямо по центру закипавшего варева, беспомощно раскинув крылышки, плавал жирный прусак. Таракан был настолько отчётливо виден, что никаких иных вариантов просто оставалось, но не для старшины Деревянко.

– Что это? – брезгливо поморщился проверяющий, тыча пальцем в погибшее насекомое.

– Лук, товарищ полковник! – молниеносно среагировал старшина и, схватив прусака, сунул его себе в рот.

От увиденного проверяющему стало не по себе (впрочем, не только ему одному). Не найдя нужных слов, побледневший полковник тихо пошёл на выход. За ним потянулась и сопровождавшая его свита.

Казарму, где нашему другу предстояло провести долгих три года, прежде чем его ожидал перевод в общежитие для иногородних за пределы воинской части, делил длинный коридор. Он соединял между собой самые необходимые для курсанта места: умывальник и туалет, находившиеся в диаметрально противоположных местах. А в средней части соединительного тоннеля был смонтирован турник так, что хочешь не хочешь, а мимо него пару-тройку раз за день курсант проходил. А чтобы не ходить впустую, то и запрыгивал на турник, делая от скуки два-три подтягивания или выхода силой. За год все настолько привыкли болтаться на перекладине, что это состояние стало сродни ежедневному посещению отхожего места. Всё гениальное – просто!

Курсантов закаляли, а потому зимой на территории училища носить шинели вне строя запрещалось. Для того чтобы надеть шинель, требовалась дополнительная команда. Хранились они в отдельной комнате на вешалке, где их равняли одну к одной дневальные. При всём внимании к содержанию верхней одежды у шинелей частенько пропадали хлястики. Понятное дело, что всему виной было начальное баловство. Достаточно было кому-нибудь одному утащить и спрятать хлястик, как это рождало цепную волну мелких краж.

Однажды зимой все три учебные роты, находившиеся на казарменном положении, построили на плацу в шинелях и устроили строевой смотр, которому, как обычно, предшествовала суета с хлястиками. Наблюдать за смотром прибыл сам генерал – начальник училища. Курсантов построили в шеренги с интервалами в три шага, и офицеры начали с проверки причёски. Генерал важно прохаживался вдоль строя курсантов, делая по ходу начальственные замечания. Когда он в очередной раз развернулся в обратную сторону, все увидели, что на его пояснице вместо положенного генеральского хлястика с красным кантом по периметру весело торчит курсантский, аккуратно застёгнутый на две анодированные пуговицы. Шалуна так и не нашли, но скандал был громкий.

После принятия салагами воинской присяги курсантов, не имевших учебных задолженностей, стали отпускать в увольнение в город. Основным объектом их внимания был Центральный парк культуры и отдыха, а точнее, танцплощадка, где из-за прекрасных дам порой вспыхивали бои местного значения. Частенько, проводив домой девушку, курсанты не успевали к вечерней поверке, которая начиналась ровно в 23:00. К означенному времени в учебную роту Егора являлся дежурный по училищу офицер и подавал команду:

– Приступить к вечерней поверке!

Перед сильно поредевшим строем выходил старшина с журналом, которому уже с первого взгляда было понятно, что отсутствует добрая половина подразделения, и начинал выкрикивать фамилии курсантов в алфавитном порядке. С завидным постоянством отзывались все до единого военнослужащего.

Офицер, понимавший, что в строю явно недостаёт людей, требовал повторить поверку. Но всё происходило с тем же успехом раз за разом. В конце концов проверявшему всё это надоедало и, махнув рукой, он удалялся восвояси, надеясь поймать нарушителей порядка, затаившись где-нибудь в укромном месте на территории училища. Но тщетно. Работала круговая порука, где каждый помогал товарищу, понимая, что в следующий раз сам может оказаться на его месте.

Однажды в субботу Егор получил из дома продуктовую посылку, за которой сходил на почту в город. Вернувшись в казарму, открыл ящик на глазах у друзей. Содержимое фанерного куба составляли хорошо хранившиеся вне холодильника съестные припасы: сухая колбаса, орехи, печенье и прочее. Вечно голодная молодёжь с аппетитом набросилась на еду. А когда голод утолили, наш друг, побросав оставшееся снова в ящик, направился в каптёрку, где на полках хранились личные вещи курсантов, сложенные в брезентовые вещевые мешки – сидоры (военный сленг). На каждом мешке имелась фамилия военнослужащего, нанесённая гашёной известью. Егор хотел переложить в свой мешок остатки продуктовой посылки. Когда он вошёл в помещение, его взору открылась живописная картина: за квадратным столом в галифе, сапогах и майках сидели два старослужащих – каптёр и его помощник. Они «уписывали» за обе щеки чужие продукты, которые доставали из лежавшего тут же мешка. Перед дедами стояли початая бутылка портвейна и два гранёных стакана. Увидев Егора, они ничуть не смутились и продолжали свой пир. Наш друг покосился на мешок с фамилией знакомого ему салаги из второго отделения и, обращаясь к дедам, возмущённо спросил:

– Вы что делаете? Это же не ваше!

– Да ладно! Тут много, садись с нами, – вальяжно разрешил каптёр, молодой крепкий мужчина лет на пять старше Егора.

О таких курсанты говорили: от сохи. На правом плече у него красовалась синяя татуировка с мечом и змеёй, а также именем – Коля.

– Положите на место! – решительно потребовал наш друг, ставя посылку на пол.

– Да ты что, салабон[3]! – возмутились деды. – Да я тебе такую шмась сотворю! – растопыренной рукой потянулся к Егорову лицу каптёр.

Егор с силой дважды, слева и справа, серией, как когда-то на ринге, ударил нахала в подбородок. Дед нелепо взмахнул руками, попятился и, сбив табурет, тяжело осел на пятую точку. Случившееся настолько впечатлило его собутыльника, что тот отпрянул в дальний угол и завопил:

– Ты что, ты что! Сейчас всё уберём на место!

– Убирай быстро! – глухим от злости голосом скомандовал Егор. Понаблюдав некоторое время за тем, как суетится помощник каптёра, спешно засовывая в мешок продукты курсанта, подошёл к державшемуся за голову Николаю. Тот всё продолжал сидеть на полу.

– Я с тобой ещё посчитаюсь! – пообещал каптёр.

– Лечи голову, Коля! – посоветовал ему Егор. – Я таких жлобов, как ты, убивал ещё в детстве из рогатки.

Затем наш друг поднял с пола фанерный ящик, водрузил его на полку рядом со своим вещмешком и не оборачиваясь вышел в коридор.

Продолжения эта история не имела.

Позже Егор узнал, что Николай – детдомовский, сирота. И что ему ждать посылок из дома, как тем, кто имел родных, не приходилось. И он пожалел парня. Но всё же был против кражи у своих, пусть всего лишь и еды.

Учёба пролетела быстро. Так быстро, что накануне государственных экзаменов Егору вдруг показалось, что он только вчера приехал сюда, в чужой город, теперь ставший ему родным и знакомым. Здесь он приобрёл новых друзей, с которыми ему приходилось расставаться.

Егор получил назначение в Приволжский военный округ, где принял командование взводом в мотострелковом полку. В один из весенних дней на танцах в окружном Доме офицеров наш друг познакомился с глазастой девчонкой и понял, что это его судьба. Они горячо полюбили друг друга, и у них родился сын, которого назвали в честь отца Егора – Иваном! Их счастье продолжалось семь лет, а потом грянул Афганистан, куда Егора откомандировали в марте 1983 года. Здесь он, молодой капитан, принял командование мотострелковой ротой.

Глава 4

В апреле 1983-го рота Егора приняла боевое крещение. В ходе операции по разгрому духов в ущелье Ниджраб наши подразделения понесли тяжёлые потери: 14 человек убитыми и более 60 человек ранеными. В роте у Егора убитых не было. В бою он сам лично следил за тем, чтобы избежать напрасной гибели людей, стараясь опираться на обстрелянных бойцов, а молодых страховал. Именно среди молодёжи и оказалось более всего раненых. Самому же ему повезло. Притом что находился в самом горячем месте – его даже не зацепило. Пули и осколки от разрывов гранат и мин свистели то тут, то там, вздымая фонтаны песка и откалывая кусочки горной породы. Рядом с ним ранило двух бойцов, но его – пронесло.

По результатам боя Егор провёл тщательный разбор основных его этапов и допущенных ошибок личным составом подразделения. При этом отметил отличившихся бойцов и командиров, представив их по команде к награждению. Как командир он был горд за своих. Ребята не попятились перед огнём духов, а, выждав, упрямо пошли вперёд, подчиняясь его воле.

Прошёл год боевых эпизодов и армейских невзгод, которые выпали на долю его подразделения. За это время Егор приобрёл боевой опыт и авторитет хорошего командира, который не станет рисковать понапрасну жизнью своих подчинённых, но и не побежит, испугавшись.

На его груди горели добытые в ратных делах орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги».

Весь прошедший год Егор скрупулёзно изучал тонкости ведения боевых действий в горах, пополняя горькой практикой теоретическую подготовку, полученную им в училище. Его подразделение выполняло разные задачи: от прочёсывания местности до сопровождения транспортов. Освобождало от духов и вооружённых иностранных наёмников кишлаки. Одним словом, те задачи, которые ставило перед ним и его подразделением командование. Пока не случился главный бой в его жизни…

В апреле 1984-го, ровно через год с того момента, как Егор прибыл в Афган, его подразделение в составе 1-го батальона 682-го мотострелкового полка попало в засаду и понесло тяжелейшие потери в ходе войсковой операции в Панджерском ущелье. Рота Егора возвращалась на базу после выполнения боевой задачи, но внезапно была возвращена для прочёсывания долины реки Хазара. Как только батальон, в составе которого действовала рота нашего друга, вошёл в долину, Егор получил команду со своими бойцами занять господствующие высоты. Не успел он приступить к выполнению поставленной задачи, как вдруг последовала другая: «Отставить!»

«Что такое? – недоумевал Егор – Как можно входить в ущелье, не заняв высот? А вдруг их займут духи, что тогда? Но приказ есть приказ, и его надо выполнять, согласен ты с ним или нет». Связавшись с командиром батальона по рации, Егор получил разъяснение:

– Комдив отменил приказ. Обещает прикрыть наши действия вертушками[4].

«Вертушки – это хорошо! – подумал тогда наш друг. – Но и высоты бы занять неплохо». Однако приказу подчинился.

30 апреля рано утром батальон двумя колоннами (одну из которых вёл Егор) начал продвижение по дну ущелья.

Егор старался действовать максимально осторожно, выставив боевое охранение, и постоянно принимал от него краткие донесения. Скалы подходили вплотную, иногда нависая над тропами, по которым шли войска. Егор двигался в голове своей колонны, зорко всматриваясь в окружавшие их высоты, и на сердце было тревожно. Густой туман пеленой свисал с гор, скрывая от глаз целые участки маршрута.

«Тихо, очень тихо. Подозрительно тихо!» – думал наш друг. Он строго пресекал любые разговоры на марше, зная, как далеко в горах распространяется звук. Рядом шуршала по камням река с ледяной прозрачной водой.

Около полудня ротные колонны батальона максимально приблизились друг к другу, втягиваясь в узкий проход между скалами. Видимость в этом месте была минимальной. И вдруг раздались первые гулкие разрывы и беспорядочная стрельба. Тут же ожила рация:

– Второй, второй, на нас напали духи, обстреливают с высот!.. – и рация замолчала. Это было последнее донесение боевого охранения, вступившего в бой. И в этот момент прогремели два мощных взрыва от заложенных на маршруте фугасов. В ответ на то, что кто-то посмел нарушить покой скал, на головы посыпались камни. Закрываясь от камнепада рукой и в темпе надевая каску, Егор увидел краем глаза, как загорелась гусеничная машина командира батальона, запирая выход из ущелья. Тут же обе колонны подверглись яростному обстрелу из миномётов и автоматического оружия. Казалось, что стреляли со всех сторон. Духи, заняв выгодные позиции на высотах, вели прицельную стрельбу.

– Занять круговую оборону! – скомандовал Егор. Он быстро оценил обстановку: они попали в засаду. Окопаться в скальном грунте, да ещё и под шквальным огнём, не получится. На узком пятачке, где сейчас находится батальон, он виден отовсюду. Остаться на месте – значит погибнуть!

«Где же эти чёртовы вертушки?» – мысленно выругался Егор, в очередной раз закрывая голову и лицо от града осколков и камней, а вслух потребовал от связиста:

– Связать с комбатом!

– Первый, первый! – начал вызывать сержант. Прошло несколько минут, но ответа не последовало – только шумы помех.

И тут раздался оглушительный хлопок. Это взорвался от прямого попадания бензобак гусеничной машины, попытавшейся сбросить в глубокий овраг сгоревший дотла бронетранспортёр, заперший выход из ущелья. Повалил едкий дым, отравляя всё вокруг.

«ПТУРСом[5] пальнули, – в отчаянии подумал Егор. – Я тут всю технику потеряю!»

А вслух скомандовал:

– Командира второго взвода ко мне!

Он любил этого офицера и доверял ему. Вот и теперь надеялся, что тот поможет ему установить связь с комбатом.

Без управления воевать нельзя – ещё в училище твёрдо-усвоил Егор.

– Виктор, пошли трёх-четырёх человек к комбату. Нужно немедленно установить связь! Не будет управления – нам всем хана!

– Понял, командир! Разрешите действовать?

– Давай, Витя, давай!

Виктор поспешил выполнять приказ.

Яростный обстрел продолжался. Егор хорошо видел, как тает его рота, один за другим гибнут его подчинённые, и всё отчётливее понимал: бездействовать – значит погибнуть!

Наконец рация зашипела и послышалось едва различимое:

– Второй, второй! Я – первый, приём!

– Первый, первый! Я – второй, на связи! – прокричал Егор.

– У нас потери, – сообщили из трубки. – Погибли первый и второй, я – третий, старший лейтенант Киселёв, взял командование на себя!

Теперь Егору стало понятно, что командиры батальона и роты первой колонны погибли. Остался в живых лишь один из офицеров – командиров взводов.

– Третий, третий! Я – второй. Боеприпасы беречь! Беспорядочной пальбы не вести! Ждать моей команды!

– Вас понял, второй! – и рация замолчала.

Подозвав командиров взводов и выслушав их доклады о потерях, Егор сообщил им о гибели комбата и комроты первой колонны, а также приказал готовиться к восхождению.

– Если останемся здесь – погибнем все! Нужно сбросить духов с высот. Боеприпасы беречь. Стрелять только прицельно. Личному составу примкнуть штыки! – коротко ставил задачу Егор. – Я пойду со вторым взводом. Мой заместитель – командир второго взвода. В случае моей гибели он берёт командование на себя. Всё ясно?

Сильно поредевшая рота поползла в горы, упорно цепляясь за каждый валун. Духи сопротивлялись отчаянно. Время от времени вспыхивали ожесточённые рукопашные схватки. Но бойцы Егора упрямо подавляли очаг за очагом сопротивления, огневую точку за огневой точкой, ослабляя вражеское огневое воздействие на оставшегося внизу Киселёва, получившего приказ прикрыть наступление.

Катастрофически таяли боеприпасы. Оружие подбирали у убитых духов, но этого было мало. Наконец Егор и остатки его взводов вскарабкались на пологую горную террасу. Здесь был последний очаг сопротивления душманов, и те встретили шурави[6] ожесточённым огнём из-за подготовленных укрытий.

Разделив группу на две части (вторую под командованием Виктора он отправил в обход позиций), Егор рассредоточил бойцов и цепью бросился в атаку на духов. Но когда до врага оставалось не более тридцати метров, прогремели взрывы: один, потом ещё. Плато оказалось заминированным. В пылу боя Егор и его люди не заметили растяжек.

Вдруг прогремел взрыв, и Егора бросило на камни взрывной волной. Он тут же попытался вскочить, но почувствовал острую боль в ноге, вскрикнул и потерял сознание.

Когда он очнулся вновь и открыл глаза, то увидел, как на плато бродят душманы, останавливаясь у его бойцов.

«Раненых добивают, суки!» – догадался Егор. Он потянулся за автоматом, но его ствол покорёжило взрывом.

Духи заметили, что офицер зашевелился, и трое из них бросились прямо к нему.

Слабеющей рукой Егор рванул за кольцо ручную гранату и зажал её на мгновение в кулаке, молча глядя на врага.

– Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного! – прошептал Егор и разжал ладонь. Лязгнула чека, и духи как по команде бросились на землю.

Один, два, три, четыре…

«Не взорвалась», – понял Егор. Вновь накатила дурнота и свет погас.

Глава 5

– Зачем тебе этот русский, Ахмат?

В горном ауле на ковре, разостланном на деревянном помосте, сидели двое. Один из них – мужчина лет сорока пяти с чёрной бородой, в чалме и пёстром халате, а другой – помоложе, говоривший с явным акцентом (арабский наёмник), в военном камуфляже и берете. В руках они держали пиалы с зелёным чаем.

Между тем араб продолжал:

– Он убил много наших людей: Махмуда, Яхью, Мамеда. Нас чуть не угробил – хвала Аллаху, граната не взорвалась! Давай зарежем его, шакала! – злобно оскалясь, взялся за кривой ятаган бандит.

– Он – воин. Дрался, как лев, – возразил арабу Ахмат. – Нам нужны настоящие воины!

– Почему ты уверен, что он будет воевать на нашей стороне? Он их командир, офицер!

– Не горячись, Ясин! Посидит в яме, поголодает, подумает. А потом, если захочет жить, примет нашу веру. Во всяком случае, отрезать ему голову мы всегда успеем!

– За ним могут прийти его люди! – настаивал Ясин.

– Мы положили в долине почти всех шурави. А тех, кто прорвался, – в горах. Кто будет искать его здесь, в кишлаке? Кто знает, что он здесь?

– Ну смотри, как знаешь! – покачал головой араб.

Егор смутно, как в тумане, помнил, что его, связанного по рукам и ногам, долго волокли на палках по горным тропам бородатые духи. Сколько по времени продолжался их отход, он не знал: сознание то покидало его, то возвращалось вновь. Уже в сумерках показался прилепленный к скалам аул. Здесь его грубо спихнули в глубокую каменистую яму. От удара о землю раненой ногой Егор вновь потерял сознание. А когда очнулся от холода, увидел в темнеющем небе над своей головой плетёную решётку. Его знобило. Всё лицо, посечённое мелкой каменной крошкой в бою, горело. Ныло от порезов и ссадин тело. Но хуже всего дело обстояло с ногой. Егора мутило – он понимал, что потерял много крови. Руки по-прежнему оставались связанными, и обследовать ногу он не мог. Рана крутила и дёргала. Сапоги, ранее бывшие на ногах, исчезли. Тряпка, которой его ногу обмотали душманы, вся в кровавых пятнах, была не первой свежести. И наш друг всерьёз опасался гангрены.

«Лучше бы пристрелили, чтобы не мучился! – с тоской подумал Егор. – Но это Восток! Наверное, будут пытать! Почему я не погиб в бою?! Дай мне силы, Господи!»

Егор до самого рассвета, борясь с подступающей дурнотой, вспоминал все перипетии боя и несбывшиеся обещания командования прислать вертушки. Погибших своих ребят. Увидев их лица и глаза ясно, как будто бы они сейчас стояли перед ним, не выдержал и, сотрясаемый глухими рыданиями, дал волю чувствам.

С лучами утреннего света решётку отодвинули и в яму подали деревянную лестницу, по которой, осторожно ступая в широких шароварах, спустился молодой афганец. В руке он держал кувшин и лепёшку, которые молча опустил на землю рядом с Егором. Затем, наклонясь над узником, достал нож и разрезал верёвки на его руках и ногах. Немного пошарил в кармане своей куртки, извлёк из неё матерчатый мешочек и, положив его рядом с кувшином, полез вверх по лестнице, так и не произнеся ни слова. В следующий момент лестницу втащили наверх и задвинули решётку.

Наблюдая за афганцем, Егор с громадным облегчением разминал посиневшие от пут руки. Как только тот исчез из вида, узник схватил металлический сосуд и стал жадно, обливаясь, пить воду. Но тут резкая боль в ноге напомнила о ранении.

«Нужно сэкономить воду, чтобы обработать рану», – подумал Егор и начал распутывать тряпки.

Боль то и дело огнём сковывала тело. Добраться до раны оказалось непросто: тряпки присохли и их пришлось отдирать в прямом смысле с кровью. Вид ноги был ужасающим – осколок пропахал икру, но кость уцелела. Временами теряя сознание от боли и потери крови, Егор кое-как всё же обмыл ногу водой и, найдя в мешочке оставленные афганцем новые тряпичные лоскутья, обмотал ими кровоточащий рубец.

«Ну и что дальше? – размышлял Егор, привалившись к стене ямы. – Отчего такая забота?»

Его мутило, и съесть лепёшку не получалось.

Через какое-то время, которому Егор стал терять счёт, снова спустили лестницу, и двое духов вытащили узника из ямы. Едва держась на дрожащих ногах, он поплёлся по каменистой тропе в указанную сторону вдоль каких-то землянок или нор, рядом с которыми стояли застывшие от любопытства дети и женщины с замотанными до глаз лицами.

«Скотское существование, – подумал Егор. – А ведь тоже хотят жить!»

Его подвели к деревянному крытому помосту, на котором сидели двое: один – с бородой и в чалме, а второй – в военном камуфляже и военных ботинках.

– Щай, акель![7] – скомандовал тот, что был в военном, почтенно склонившемуся к нему человеку. И человек немедленно бросился выполнять приказ.

– Ну что, шурави, очухался? – буравя Егора чёрными злыми глазами, спросил тот, что был в чалме, на коверканом, но понятном русском языке.

Егор молча смотрел в его глаза.

– Что молчишь? Жить хочешь?

– Хочу.

– Тогда принимай нашу веру и оставайся с нами!

«Ну вот и всё!..» – подумал Егор. Внутри всё оборвалось.

– Что, язык проглотил, неверный? Говори!

– Я верую в своего Бога Иисуса Христа и Святую Троицу, – твёрдо сказал Егор.

– Ах, шакал! – вскочил с помоста араб. Подлетев к узнику, со всего размаха двинул ногой в ботинке по раненой ноге пленника.

От нестерпимой боли Егор потерял сознание, а пришёл в себя уже в яме. Сознание возвращалось мучительно, вместе с приступами тошноты и пульсирующей жгучей боли в ноге.

Ему вдруг вспомнилось, как много лет назад, ещё до училища, на городских соревнованиях по боксу он пропустил сильнейший удар в подбородок и, не удержавшись на ногах, рухнул на ринг. Рефери открыл счёт. В глазах у Егора плыли зелёные и оранжевые круги, и его тошнило. С трудом он взял себя в руки, повторяя:

– Спокойно, спокойно, ты же мужчина! – и встал.

А потом, дотерпев до перерыва, восстановился и выиграл бой.

– Надо взять себя в руки, – прошептал Егор, подбадривая самого себя.

Превозмогая боль и слабость, он встал и, волоча ногу, сделал несколько шагов вдоль ямы.

– Ну, вот и погуляли, – тяжело опустился на землю узник. Немного отдышавшись, зашарил рукой в поисках хлеба. – Надо заставить себя немного поесть.

– Где ротный? Мы не нашли его, – поднял голову раненого бойца командир второго взвода. Виктор и его группа, не найдя дороги в горах, в обход позиции духов поспешили вернуться назад. Но было поздно. Бой уже завершился, и на узкой горной террасе вперемешку лежали убитые и раненые советские бойцы и моджахеды.

– Его, раненого, утащили духи, – еле слышно, тяжело шевеля пересохшими губами, прошептал солдат.

– В каком направлении, ты видел?

– Туда, – кивнул головой в сторону гор раненый боец и потерял сознание.

– Всех живых вниз! – скомандовал Виктор. – За остальными вернёмся позже.

– Ну что, подумал? – грозно зыркая чёрными глазами, спросил человек в чалме.

Егор стоял молча, не отводя глаз от бородатого. Что-то сказав своим людям, моджахед потянулся за автоматом. Пленника волоком потащили к обрыву.

– Ну вот и всё! – прошептал Егор.

Бородатый взвёл затвор и направил автомат на раненого офицера:

– Говори «Аллаху акбар!»[8], или пристрелю!

Егор молчал, глядя в искажённое злобой лицо духа. Раздалась автоматная очередь. Пули просвистели над головой пленника.

– Это последнее предупреждение, понял? Ну!

– Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного! – вновь вспомнил Егор, как учила его, маленького, молиться бабушка Устя.

Вдруг раздался грохот разрыва и кишлак заволокло дымом. Тут же послышался стрёкот вертушек, и пулемётные трассы легли перед помостом.

Егор бросился на землю. Падая, он увидел, как пули достали бородатого и защёлкали по деревянному настилу, откуда со всех ног бросился наутёк араб. Но далеко убежать ему не удалось. Следующая пулемётная очередь чиркнула стрелой по его спине, и он, раскинув руки, упал лицом вниз.

Егора погрузили на носилки. У самого вертолёта к нему наклонился Виктор:

– Ты как, командир?

– Нормально, Витя. Нормально!

– Всё будет хорошо, командир!

– Ну конечно, – тихо сказал Егор и закрыл глаза.

Эпилог

Егор демобилизовался из армии в 1995 году и вернулся в свой родной город. А теперь его сын Иван, молодой офицер, окончив военное училище, продолжал дело отца. Сейчас он гостил у него с молодой красавицей женой. На дворе стояли не по сезону, удивительно тёплые последние дни апреля.

– Пап, а давай съездим в наше село на рыбалку на День Победы, когда уже совсем тепло станет! – предложил ему сын.

– Давай, – согласился Егор, – заодно заглянем к нашим на кладбище. Я уже давно там не был. Нехорошо!

В сельском храме было многолюдно. Удивило большое число молодых пар с детьми, весело сновавшими под ногами у взрослых.

Отец и сын с трудом протиснулись внутрь. Но как только увидели их, одетых в военную форму без погон, Егора с орденскими планками на груди, местные жители стали расступаться, почтительно пропуская вперёд.

Незнакомый батюшка служил в алтаре, а молодой дьякон с дымящимся кадилом в руке энергично сновал рядом.

У знакомых икон пылали многочисленные свечи. Среди них возвышались толстые восковые, поставленные чьей-то щедрой рукой. У Егора защемило сердце: таким родным и близким было всё вокруг.

– Вася, прекрати бегать по храму! – сердито прихватила за руку разыгравшегося розовощёкого малыша пожилая женщина. – Вот посмотрят на тебя дяди, – кивнула она в сторону отца и сына, – и скажут, что ты – не русский!

Москва, декабрь 2009 г.

Находка

(рассказ)

Давно нужно было рассказать Аркаше всю правду, ещё когда он вернулся из армии. В конце концов, это мой долг перед товарищем!

– Ты разве не помнишь, каким он был в девятнадцать: мы едва смогли оторвать его от компании друзей и уговорить продолжить образование. Теперь он и институт окончил, и в аспирантуру поступил! А его дружки бывшие почти все – стиляги! Болтаются без дела и профессии!

– С чего ты взяла, что он, знай правду, поступил бы как-то иначе в жизни?

– Я и сейчас ужасно боюсь, что он изменится, особенно в отношении нас, перестанет называть нас мамой и папой.

Игорь Матвеевич Рогов, офицер-отставник, участник Великой Отечественной войны, молча обнял свою супругу Светлану Тимофеевну. Оба пенсионера находились на даче и сейчас, оторвавшись от огородных грядок на передышку, сидели под кроной раскидистой яблони на лавочке.

На следующий день они ждали приезда сына, которому исполнялось двадцать пять лет, чтобы вместе отметить его «четвертак».

В их семье была ещё старшая дочь, Раиса. Она вышла замуж за офицера и давно уже проживала с мужем и детьми в Харькове (по месту службы супруга). К своим «старикам» по понятным причинам приезжала редко.

А вот Аркадий женат не был. Пожилые люди очень привязались к парню, хотели, конечно, чтобы он нашёл «свою половину», и одновременно боялись его потерять.

– Знаешь, я и сам боюсь, – признался мужчина, – да только выбора у нас с тобой нет! Он уже совсем взрослый мужчина – двадцать пять лет! На войне в его возрасте полками командовали!

Светлана Тимофеевна только вздохнула в ответ.

* * *

Фельдмаршал фон Бок, командующий группой армий «Центр», лично, с невероятной энергией обречённого – победить или погибнуть – гнал выдыхающиеся войска вперёд. Он знал, что фюрер не простит, если тот не оправдает доверия.

Нанеся поражение отчаянно сопротивлявшемуся Западному фронту советских войск в Белоруссии, под Смоленском и Брянском, в жестоких боях под Калугой, он так и не смог полностью его уничтожить. И теперь они вновь противостояли друг другу, смертельно измотанные, не имея стратегических резервов, в разворачивающихся сражениях на истринско-клинском и наро-фоминском направлениях.

Изначально в плане операции вермахта под кодовым наименованием «Тайфун» направлениями основных усилий при наступлении на Москву были избраны волокаламско-клинское и тульско-каширское. Однако когда разведка всё чаще стала доносить о переброске советских войск из-под Наро-Фоминска на северное крыло Западного фронта, где наметился успех танкового наступления, фельдмаршал всерьёз задумался об ударе на центральном участке обороны советских войск, где развернулась для обороны 33-я армия генерал-лейтенанта Ефремова.

Войска армии были сильно ослаблены из-за переброски в помощь дерущимся под Крюковом, Дмитровом и Яхромой самых лучших своих подразделений.

По поводу создавшейся к середине ноября 1941-го ситуации под Москвой начальник сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер писал: «…противник находится в ещё более худшем положении, чем мы». Фашистский генерал имел в виду прежде всего отсутствие у советского командования свежих резервов.

В штабе группы армий «Центр» знали о том, что Западный фронт под командованием генерала Г. К. Жукова «латает дыры» своими же силами, а пополнение его происходит в основном за счёт гражданского нестроевого населения окрестных сёл и деревень.

Фашистскому командованию было также известно и то, что у бойцов Красной армии элементарно не хватает оружия, тем более танков и авиации. Единственным преимуществом красных немцы считали наличие у них зимних вещей, о которых не слишком позаботились в своё время бредившие блицкригом руководители рейха.

Постоянно импровизируя и стараясь не потерять стратегическую инициативу, фон Бок и его штаб разработали замысел «параллельного удара» по 33-й и 5-й советским армиям в районах Звенигорода и Наро-Фоминска, который в случае удачного стечения обстоятельств мог оказаться решающим при наступлении на Москву.

* * *

Младший сержант запаса Игорь Рогов был призван в действующую армию в августе 1941-го. После переформирования попал в стрелковый батальон пополнения, влившегося в состав 222-й дивизии 33-й армии, сражавшейся на ближних подступах к Москве.

В дивизии не хватало винтовок. При численном составе соединения 3392 человека их имелось менее 2000 единиц. Автоматов не было совсем. Перед боем, в который ходили «парами» (один боец с винтовкой, а другой за ним с гранатой), Рогову выдали две осколочные гранаты Ф-1.

В первом же отчаянном столкновении с противником, вылившимся в рукопашную, Игорь оказался лицом к лицу с немцем, который, направив на него автомат, нажал на курок. Но оружие дало осечку.

Не помня себя от стресса, Рогов с силой швырнул в немца гранату, забыв при этом выдернуть чеку. Впрочем, если бы он сделал это, то, несомненно, убил бы многих сражавшихся вокруг – как фашистов, так и своих. И непременно погиб и сам.

Граната угодила немцу прямо в лицо. Тот вскрикнул от боли и выронил автомат. Тут к ним неожиданно подскочил командир стрелкового взвода младший лейтенант Ефимов, появившийся из ниоткуда, и расстрелял немца в упор из пистолета.

Не сбавляя темпа атаки, офицер в следующий момент снова скрылся в едком дыме догоравшей техники.

Дрожащими руками Рогов схватил автомат. Разыскивать гранату времени не было: продолжался бой. Да и не было в этом особой необходимости, ведь теперь он вооружён! В следующий момент сержант, не раздумывая, рванулся за своим командиром, «поливая» из автомата пехоту противника.

Бой продолжался до самого вечера, то затихая, то разгораясь с новой силой. В окружении находились все: и свои, и немцы. Не было ни тыла, ни флангов. Одна лишь ожесточённая драка.

Наконец неимоверным усилием уцелевших в бою командиров (среди которых был и Ефимов) удалось собрать часть разрозненных групп в подобие организованного подразделения. После недолгого совещания и ориентирования на местности решили прорываться к своим под покровом ночной темноты.

Бежали страшно, молча и кучно, стараясь не ввязываться в серьёзную драку, лишь подавляя мелкие группы врага, пытавшегося закрыть выход из кольца. Только однажды, случайно выскочив в расположение гаубичной артиллерии противника, в отчаянной схватке уничтожили почти весь персонал, застав его врасплох, и подорвали орудия. Брать их с собой не было возможности.

К утру 23 августа, немало поплутав в лесах и болотах, группа вышла в расположение 1-й мотострелковой дивизии под командованием полковника А. И. Лизюкова.

За героические действия по обороне и освобождению города Наро-Фоминска дивизия станет гвардейской. Но это произойдёт потом, в горниле упорных и кровопролитных боёв, в огне которых будет добыта воинская слава и навсегда похоронен план вермахта по овладению Москвой с заносчивым названием «Тайфун».

* * *

С того памятного боя Игорь Рогов и Леонид Ефимов стали неразлучны. В часы редкого затишья бойцы рассказали друг другу недолгие истории своей жизни – ведь оба, по сути, были ещё мальчишками.

Леонид признался, что перед самой войной поступил на учёбу на подмосковные курсы «Выстрел», а когда напали фашисты, то их призвали немедленно, наскоро присвоив «мамлеев» (младших лейтенантов). Он также сказал, что в посёлке Быково у него осталась жена и что она ждёт ребёнка.

В ответ Игорь рассказал о себе и своей семье. Он был на несколько лет старше своего нового товарища, спасшего его жизнь в бою. У него была уже четырёхлетняя дочка, и его семья проживала в Москве.

Теперь в каждом сражении друзья, не договариваясь, страховали друг друга, прикрывая огнём.

* * *

Молодой аспирант Московского авиационного института Аркадий Рогов выехал со студентами старших курсов в экспедицию в район Наро-Фоминска, где во второй раз в своей жизни принял участие в работе поискового отряда «Вымпел».

В результате первой поездки на Истру отряд поднял из земли и подготовил к торжественному перезахоронению останки более пятидесяти безвестных воинов, вернув их имена родным и стране.

Сейчас же отряд планировал поисковые работы по калужско-киевскому направлению, вдоль реки Нары.

Рогов знал, что с осени 1941-го в этих местах проходила линия обороны Москвы. Сюда был нацелен танковый клин группы фашистских армий фон Бока, потерпевшего здесь сокрушительное поражение.

Для Аркадия был очень важен именно этот район, ведь здесь воевал его отец, с которым он должен увидеться завтра на даче во время празднования своего первого, по-настоящему мужского юбилея.

Ему не терпелось сделать своему «старику» что-нибудь приятное, может быть, даже волнующе приятное, по итогам своего участия в экспедиции. Молодой человек был горд за отца, получившего в этих местах боевое ранение, а затем вернувшегося в строй и дошагавшего до самой Вислы!

Сейчас Аркадий трудился над братским захоронением, осторожно срывая слой лежалого грунта.

– Смотрите, Аркадий Игоревич, – обратился к нему один из работавших рядом студентов, – опять немецкое кольцо! А внутри сделана какая-то надпись.

– Это дата регистрации его брака в костёле, – пояснил подошедший к работавшим парням начальник экспедиции, опытный специалист-поисковик. – По этой надписи можно установить фамилию и имя погибшего немца, если, конечно, сохранился тот костёл и документы в нём не сгорели во время бомбардировок.

– Что ж получается, здесь похоронены вместе наши бойцы и немцы? – спросил поисковика Аркадий.

– Скорее всего, это санитарное захоронение. Представьте себе, что здесь творилось весной сорок второго, когда началось таяние снегов!

Наступила пауза, во время которой каждый представил себе картину грандиозного побоища и его ужасающих результатов.

– А что делать с кольцом? – задал вопрос студент.

– Брось его обратно в яму, – посоветовал Аркадий.

Было грустно от неумолимой правды жизни и смерти. Молодой человек поглядел на останки воинов, поднятые из могильной ямы и выложенные на расстеленный рядом брезент.

Среди костяка было найдено несколько медальонов, хорошо сохранившихся за четверть века в земле, и боевые награды бойцов, что подтверждало предположение начальника поисковой экспедиции о характере захоронения. Но в одном из медальонов оказалась махорка, в других – закрученные трубочкой, незаполненные листочки бумаги, а прочие и вовсе были пустыми.

«Как жаль, что бойцов не удастся опознать и они так и останутся безвестными», – думал Аркадий.

Кто-то из поисковиков рассказал ему однажды, что среди солдат считалось дурной приметой заполнение опросника в медальоне, который на военном сленге называли смертником. Заполнять их обычно требовали командиры, на которых возлагался контроль над личным составом. Но бойцы прилагали немало усилий, чтобы избежать этой работы.

Иногда на листочках писали чернилами, которые угасали с течением времени. И всё же у таких посланий через годы всё ещё оставалась перспектива: экспертиза могла установить следы пера.

– Аркадий Игоревич, пойдёмте скорее, – подбежал к нашему знакомому студент, работавший на соседнем участке.

– Что случилось, Иван? – поинтересовался молодой человек, назвав своего студента по имени.

– Раскопали засыпанную землёй траншею и в ней незахороненные останки наших воинов, о чём свидетельствуют найденные награды и пока что один, правда, пустой, медальон. Работы только начались!

– А почему решили, что они незахороненные?

– Останки лежат близко к поверхности. В траншею попал артиллерийский снаряд – прямое попадание, и их, разметав в стороны, просто накрыло землёй. Так говорит… – и парень назвал имя руководителя экспедиции.

* * *

1 декабря 1941 года фашисты предприняли последнюю отчаянную попытку прорваться к Москве. Танковый клин 4-й полевой армии фельдмаршала фон Клюге вклинился в оборону 33-й армии и, смяв на ходу выдвигавшийся из второго эшелона 479-й стрелковый полк, рванулся в сторону Акулова – Кубинки, намереваясь оседлать Минское шоссе.

Командующий 33-й армией генерал-лейтенант Ефремов успел по линии связи сообщить своему соседу с фланга, командующему 5-й армией Говорову, о прорыве немецких танков, и тот встретил их на заблаговременно занятых позициях у Акулова.

Потеряв двадцать танков и до батальона пехоты, немцы перегруппировали свои боевые порядки и устремились в направлении Рассудово – Алабино. Трое суток части и подразделения 33-й и 5-й армий вели ожесточённые бои с прорвавшимся противником, вводя в бой последние свои резервы.

Был момент, когда казалось, что ещё немного – и немцы перехватят Киевское шоссе, но выручили танкисты 5-й танковой бригады под командованием полковника Сафира, которому удалось разбить и отбросить немцев на исходные рубежи, восстановив фронт.

Все эти события происходили на глазах у командующего Западным фронтом генерала армии Г. К. Жукова, который «напряжённо следил за развитием событий, хладнокровно решая, куда направить те немногочисленные резервы, которые имел» (С. Е. Михеенков, «Армия, которую предали. Трагедия 33-й армии генерала Ефремова 1941-1942 гг».).

При этом штаб командующего находился в Перхушкове, то есть всего лишь в 18 километрах от места сражений!

В ночь с 3 на 4 декабря фон Клюге отдал срочный приказ об отходе.

Двумя неделями позже фюрер, разуверившийся в своих генералах, отстранит фельдмаршала фон Бока, свалив на него все промахи и ошибки вермахта в блицкриге.

В боях по ликвидации прорвавшегося противника сержант Рогов будет ранен осколком мины в голень и отправлен в тыловой госпиталь, а младший лейтенант Ефимов бесследно исчезнет в огне начавшегося 17 декабря 1941 года победоносного наступления 33-й армии на спешно отступающего врага. Исчезнет, пропав без вести.

* * *

Останки обнаружили в разных местах по всей длине разрушенной траншеи. Грунт удаляли небольшими фрагментами, стараясь не повредить археологические источники: документы, элементы снаряжения, личные вещи убитых и прочее.

В результате усилий среди костяка откопали несколько трёхлинеек, два автомата ППШ и даже противотанковое ружьё. Работали осторожно, с миноискателями, чтобы не допустить возможного подрыва невзорвавшихся боеприпасов, на которые натыкались повсюду и которые тут же вывозили сапёры.

Все находки выкладывали на плащ-палатки, разложенные на бруствере траншеи.

Продолжая работать совком и просеивая грунт, Аркадий разглядел в куске глины маленький пластмассовый пенал. Да, без сомнения, это был медальон павшего бойца.

Очистив его от грязи и протерев насухо ветошью, молодой человек, сильно волнуясь, повернул крышечку медальона по резьбе против часовой стрелки. Контейнер открылся без особого усилия, и Аркадий вынул из него два маленьких, свёрнутых трубочкой узких листочка.

Лоб молодого человека покрыла испарина, когда он развернул первый же листочек, аккуратно заполненный графитовым карандашом. Надпись была настолько чёткой, что казалось, её сделали совсем недавно, а не целых 25 лет назад!

– Ефимов Леонид Аркадьевич, год рождения – 1919, воинское звание – младший лейтенант, – прочитал Аркадий, беззвучно шевеля губами. Далее шли данные о месте рождения и проживания семьи и т. д. Всё было абсолютно читаемо!

– Вы что-то нашли, Аркадий Игоревич? – подскочил к своему преподавателю Иван.

Тот, молча, не в силах говорить от возбуждения, протянул парню послание из прошлого.

* * *

– Ну, привет! Наконец-то ты приехал! – приветствовала Аркадия Светлана Тимофеевна. – Мы уж тебя совсем заждались! Поздравляем с днём рождения!

За её спиной маячил муж. Его лицо было сосредоточенным.

– Привет, ма! Спасибо! – чмокнул её в щёку молодой человек. Затем он повернулся к Игорю Матвеевичу:

– Па, я хочу тебе кое-что показать! – Аркадий сорвал с плеча полупустой рюкзак и начал шарить в нём, что-то разыскивая. – Я нашёл это в тех местах, где ты воевал! Мне его нужно вернуть в понедельник.

В следующий момент молодой человек высунул руку, что-то сжимая в кулаке.

– Подожди, Аркаша, подожди. Присядь. Мы с мамой должны сообщить тебе кое-что очень важное.

– Может быть, не сейчас? – умоляюще спросила у мужа Светлана Тимофеевна. – Всё-таки день рождения!

– Нет, Света, время пришло. Аркадий, ты уже взрослый и должен знать правду: ты нам не родной! Ты сын моего боевого товарища, командира стрелкового взвода младшего лейтенанта Леонида Ефимова. Он погиб, я уверен, смертью героя, при наступлении на врага в декабре сорок первого. Мы дружили. Он спас меня однажды в бою. И потом ещё было много боевых эпизодов…

Наступила тяжёлая пауза. Молодой человек сидел молча, немного покачиваясь из стороны в сторону. Он опустил глаза, его ресницы слегка подёргивались, а лицо заметно побледнело.

Светлана Тимофеевна, ни слова не говоря, глядела на сына, и по её щекам текли жгучие слёзы.

– Когда я вышел из госпиталя и узнал, что твой отец пропал без вести, то сразу поехал к его родне в посёлок Быково. А там мне сказали, что его жена… ну, то есть твоя мама, умерла при родах. – Игорь Матвеевич поднял глаза на Аркадия.

Его сердце ныло и болело, но он, как истинный боец, понимая, что, возможно, теряет сейчас родного ему человека, продолжал исповедоваться перед парнем. Он делал это ради светлой памяти своего боевого товарища и друга и больше не мог держать в себе этой тайны:

– Других родственников из твоей семьи найти не удалось. Мы со Светланой Тимофеевной забрали тебя из дома малютки и… – ветеран не договорил, впервые при сыне назвав его мать по имени и отчеству, как чужого человека.

– Почему же вы раньше не рассказали мне об этом? – тихо спросил молодой человек и поднял глаза. Они глядели на пожилых людей с незнакомым дотоле блеском. Нет, в них не было гнева или осуждения. А только глубокая скорбь и печаль.

– Мы очень боялись и боимся потерять тебя и ждали, когда ты станешь совсем взрослым, чтобы понять нас… – вступила в разговор плачущая Светлана Тимофеевна.

– Понимаешь, твой отец всё ещё считается пропавшим без вести, а к этому относятся…

– Уже не считается! – перебил Игоря Матвеевича Аркадий и разжал дрожащую ладонь, на которой лежал медальон недавно вернувшегося с войны отца. Его отца.

Москва, март 2011 г.

Экскурсия

(рассказ)

Глава 1

Друзья детства, Андрей и Фёдор, жили в одном дворе, сидели в школе за одной партой и вообще, сколько себя помнили, были всегда вместе. А теперь они, студенты-третьекурсники, учились в одном из престижных московских вузов на одном отделении.

Свободное время ребята проводили шумно: дискотеки, девушки, пивбары. Вот и теперь, по окончании учебной недели, друзья торопились на очередную студенческую вечеринку. Родители любили своих детей, понимали, что они молоды, и всё же беспокоились о них. Неоднократные попытки взрослых приобщить сыновей к искусству (покупались билеты на вернисажи и выставки, в театры и кино) заканчивались посиделками молодых людей в местных буфетах.

– Ну, чего ты копаешься, Андрюха? – недовольно пробасил Фёдор, наблюдая за тем, как одевается его друг. – Я уже весь вспотел!

На его звонок дверь открыла мама Андрея, которую Фёдор никак не ожидал увидеть дома. Галина Михайловна (так звали маму) предложила раздеться и пройти в комнату. Но Фёдор, предвидя расспросы и неудобный для себя разговор относительно планов молодых людей на ближайший вечер, отказался. На улице шёл дождь, и парень, одетый в плащёвку из непромокаемой ткани, топтался в прихожей, и его лоб покрылся испариной.

Выйдя из комнаты проводить друзей, Галина Михайловна попросила:

– Андрюша, ребята, я прошу вас – много не пейте!

– Да ладно, мам! – скорчил гримасу страдания сын.

– И как только вам не надоедают бары и танцульки?

– Ну, ты опять начинаешь! – недовольно протянул Андрей, предвидя долгую нотацию и стараясь поскорее прошмыгнуть за дверь.

– Вы бы хоть проветрились, что ли, съездили куда-нибудь на экскурсию!

– Куда-куда? – удивились молодые люди, невольно притормаживая.

– Ну, например, во Владимир или Суздаль. Вы же нигде, кроме Москвы, не были! А там такая красота, храмы старинные! Вся история России! У нас на работе на следующей неделе как раз организуется такая поездка. Мы с отцом уже дважды в ней побывали, а вот вас я могу записать. Выезд на нашем автобусе в субботу утром. Во Владимире ночёвка в гостинице. Во время поездки будут кормить в ресторанах. Кстати, кормёжка очень приличная. А вернётесь тем же автобусом в воскресенье.

– Это что, мы с твоими тётками с работы будем в одном автобусе трястись? – осведомился сын.

– Ну, во-первых, необязательно с ними. Вместо «моих тёток», как ты выражаешься, могут поехать их дети – взрослые сыновья и дочери наших сотрудников. Что, кстати сказать, зачастую и происходит. И, заметь, ничего плохого в этом нет!

– Ну ладно, мам, мы подумаем! – примирительно пообещал Андрей, чмокая Галину Михайловну в щёку.

– Да-да, мы подумаем, – автоматически вслед за другом повторил Фёдор, и они поспешно ретировались.

Трудно сказать, что послужило побудительным мотивом – может быть, скука, но неожиданно для самих себя наши студенты оказались в следующую субботу в экскурсионном автобусе. Их немало удивил тот факт, что «мерседес» был наполнен в основном молодыми людьми, которые быстро и без особого труда перезнакомились. И дальнейшая поездка наших друзей во Владимир оказалась весьма оживлённой и приятной. Молодёжь пела, играла на гитаре и даже украдкой выпивала, захватив с собой в дорогу из дома съестные припасы и кое-что ещё.

После неожиданно вкусного и обильного обеда в местном ресторанчике, куда их привезли прямо с дороги, в автобус вошла молодая женщина. Она представилась экскурсоводом и, взяв в руки микрофон, начала свой рассказ.

Поначалу молодые люди бубнили и открыто переговаривались между собой, мешая работе гида, но постепенно всё стихло – настолько интересно и профессионально работала экскурсовод. Женщина была местной. Она подавала материал в меру громко, без бумаги, и было заметно, что делает это она не формально, с душой. Рассказ о возникновении Владимиро-Суздальской Руси, о непростых и даже порой трагических судьбах первых русских князей, нашествии орд Батыя захватил всех. Автобус продвигался от одного исторического памятника до другого. Группа то спешивалась, оставляя автобус, то вновь занимала в нём свои места. Наконец «мерседес» выехал на площадь перед Успенским собором – главным храмом Владимира. Здесь экскурсанты высыпались наружу, и группа направилась в сторону святыни.

Друзья невольно залюбовались величием белокаменного строения.

– Федь, прикинь, построить такое в XII веке, и, заметь, без всяких там подъёмных кранов и новейших стройтехнологий!

– Да уж, могли люди! – согласился приятель.

Свой рассказ о соборе женщина-экскурсовод начала у входа в храм, на широкой площадке, мощённой глыбами белого камня. Отсюда, с возвышенности, открывался величественный вид на восток. Далеко внизу змеилась река. Её пологие берега поросли густым лиственным лесом. А далее, насколько хватало зрения, до самого горизонта раскинулись привольные степи.

– Как же удалось до сих пор сохранить такую красоту! – восхищались друзья.

– Федь, а ты можешь себе представить, как это всё выглядело тогда, во времена татаро-монголов? Река, наверное, к самому храму подходила? – предположил Андрей.

– Да ладно, вон какая высота! – не согласился Фёдор. – Это ж река всё-таки, а не море!

В храме одновременно находилось несколько групп экскурсантов. Две из них как минимум были иностранными. Чтобы не мешать коллегам, гиды со своими людьми рассредоточились по периметру помещения и так и шли друг за другом. Здесь почти никто не разговаривал: все молча взирали вокруг, невольно храня тишину и покой святого места. Даже обычно крикливые иностранцы – и те как-то притихли.

Слушая экскурсовода, друзья постепенно переходили с места на место, любуясь фресками Андрея Рублёва, расписными колоннами, резным иконостасом, как вдруг внимание Андрея привлекло чьё-то захоронение в центральной части храма. По непонятной причине оно показалось ему странным. И лишь подойдя ближе, он понял почему. Все саркофаги имели глухие металлические крышки. Один же был оборудован прозрачным стеклянным сводом. Склонившись над ним, Андрей увидел одежду монаха и на вид небольшой по размеру меч.

– Кто это? – обратился к гидессе Андрей, когда его группа начала движение к очередному объекту рассказа.

– Здесь похоронен молодой князь Всеволод Юрьевич. Он вышел навстречу Батыю с небольшим отрядом и геройски погиб в неравном бою.

– Как вышел, зачем?!

– Славянская традиция требовала встречать врага в поле, в открытом бою, не допуская его к своему дому.

– Но здесь одежда монаха?

– Перед боем Всеволод принял иноческий постриг от владыки Митрофана.

– Значит, он шёл на верную смерть и знал об этом? – Андрей живо представил себе, как из открытых ворот города выходит малая дружина русских воинов во главе с молодым парнем, наверное, его ровесником. А там, где-то уже совсем близко, на город накатывается бесконечная злобная волна узкоглазых всадников, безжалостных и диких, уничтожающих всё на своём пути. И ему стало не по себе.

– Андрюха, ты чего? – забеспокоился друг.

– Да так, ничего. Просто задумался.

Андрей вдруг поймал себя на мысли, что почему-то не в состоянии сдвинуться с места. Будто бы какая-то сила удерживала его у саркофага. Он всё не мог оторвать взгляда от одинокого меча неизвестного ему воина и чувствовал каждый удар своего сердца.

Вечером друзья разместились в городской гостинице, куда их привезли на автобусе. Номер оказался маленьким, хоть и двухместным. Впрочем – вполне сносным, особенно для молодых.

– Ну чё, Эндрю, может, махнём после ужина на танцы с девахами? У нас дискотека прямо в гостинице! – Фёдор имел в виду студенток, с которыми молодые люди познакомились в автобусе по пути следования из Москвы во Владимир. Те так же, по наущению своих мам, отправились «на воздух», оставив на время конспекты и учебники.

– Знаешь, Федька, я что-то устал. Если хочешь, двигай без меня!

– Да ладно, ты чего? Я что, с ними один, что ли, трястись буду?

– Федь, я правда себя неважно чувствую.

После ужина Андрей, оставшись один в номере, принял душ, бесцельно пощёлкал пультом от телевизора и, не найдя в нём ничего для себя интересного, выключил «ящик». Затем он прилёг на кровать и попытался расслабиться. Но перед глазами всё стояла могила князя, и с этим он ничего не мог поделать.

Глава 2

Великий князь Владимирский и Суздальский Юрий Всеволодович, в крещении – Георгий, был вторым сыном прославленного на Руси князя Всеволода Большое Гнездо. Имея столь славного родителя, он и сам давно уже заслужил почётное звание «великий» за то, что, избегая вооружённых столкновений, достиг больших внешнеполитических успехов. Ещё в 1212 году Юрий отпустил из плена рязанских князей, захваченных ранее его отцом, – Ингваря и Юрия Игоревичей, с которыми заключил мирный договор и сделался дружен. Затем он провёл удачный военный поход против волжских булгар и в 1221 году основал Нижний Новгород в междуречье Оки и Волги, закрепляя за Русью столь важные земли.

Сейчас он возвращался из Киева, где гостил у своего родственника Владимира Рюриковича. В поездку князь впервые взял с собой своего старшего сына Всеволода (в крещении – Димитрия), которому только-только исполнилось четырнадцать. Целью визита был родственный сговор. Отцы хотели свести Всеволода и дочку Владимира Марину, которая, несмотря на свой юный возраст (лишь двенадцать лет!), уже была хороша! В Киеве князья организовали «случайную» встречу детей, и Юрий увидел, как вспыхнуло лицо девушки и смутился его сын. Отцы остались довольны – дело было сделано!

Вспоминая удачную поездку, князь Юрий был в прекрасном настроении. Он правил своим гнедым и украдкой поглядывал на сына. Тот ехал молча, сосредоточенно, поглощённый своими мыслями.

«Эка, как сидит в седле! Какой молодец!» – мысленно восхитился отец.

Чуть сзади за ними следовал верный, проверенный в деле воевода Еремей Глебович, встретивший государей со всем княжеским войском на суше.

Было начало июля, и близился день Ивана Купалы. Княжеский штандарт проплывал мимо рек с прозрачной водой и великолепных лесов, где на лугах уже сбивалась в стайки деревенская молодёжь в предвкушении праздничных хороводов и костровых забав.

Юрий и сам был ещё вполне молод и крепок, прекрасно сидел в седле и владел оружием. С завистью поглядывал на молодых парней и девок: князь и сам бы с удовольствием предался праздничным утехам. Как захотелось вдруг беззаботно пробежаться босиком по мокрому лугу, посидеть у костра со своим народом, попеть песни! Эх, да нельзя! Кто же, если не он, Богом избранный государь, защитит и оградит христианские души!

А тучи над Русью сгущались. Хорошо понимал это Владимирский князь. Опасность надвигалась с востока. Огромное войско монголов, хорошо вооружённых прекрасных наездников, объединённых железной дисциплиной завоевало Китай, Среднюю Азию, Иран и Кавказ. А теперь настал черёд Руси. Первая битва трёх Мстиславов – великого князя Киевского, князя Черниговского и князя Галицкого, удачливого – против жестоких всадников с раскосыми глазами, которые вышли будто бы из самого ада Тартара (столь свирепы были они и безжалостны), была проиграна. Около десяти тысяч русских воинов полегло на берегах реки Калки в мае 1223 года, погибла половина принявших участие в битве князей. Погиб тогда и великий князь Киевский. Новый же князь, Владимир Рюрикович, родственник Юрия, занял великий стол не сразу, а лишь когда рассеялась окончательно опасность повторного вторжения. Медлил аж до середины июля!

Татаро-монгольские всадники откатились назад, в степи. Исчезли, будто бы сквозь землю провалились. Но надолго ли?

Откуда вообще пришёл сей народ? Русские дотоле не знали его. Кто они: печенеги, таурманы или кто? Наиболее суеверные поговаривали, что народу сему дóлжно прийти перед самым концом света и завоевать всю землю.

Юрий украдкой покосился на сына. Видел, не мог не видеть отец, что в семье его растёт воин. Особенно ценил князь в своём старшем сыне его честность и любовь к краю. Два других его сына, Владимир и Мстислав, а также дочка Феодора были ещё маленькими, а потому – мамиными детьми. Супруга, Агафья Всеволодовна, младшеньких далеко от себя не отпускала. Была ещё в семье у великого князя старшая дочь Добрава, да ту они с матерью считали отрезанным ломтём, так как она уже год как была замужем за племянником Юрия князем Волынским Василько Романовичем. Племяш был хорошим, честным парнем, любил свою жену, и все у дочки в семейной жизни складывалось хорошо.

Путешествие до Киева князь и княжич проделали на пяти стругах, спустившись по реке Нерли и лесным речкам к большой воде. Иногда вода внезапно заканчивалась. Тогда экспедиция волоком тянула суда по узким протокам, а то и вообще по суше, пока наконец не выходила к судоходным местам. Так и дошли до самого Днепра, и показались по левому борту стольный град и золочёные купола Печерской лавры на крутом, неприступном берегу.

– Какая красота! – восхищённо воскликнул сын, без отрыва глядевший на величественные храмы и мощные городские укрепления на лесистых холмах. Он впервые увидел Киев. Раньше отец не брал его с собой в столь дальнее путешествие, которое к тому же всегда было сопряжено с риском нападения кочевых племён, мордвы и булгар.

Вот и в этот раз экспедиции пришлось отбиваться от нападения. Степняки бросились вплавь на конях, пытаясь догнать и окружить последнее судно, но, встреченные дождём стрел организованного войска, повернули назад, не решившись на дальнейшее преследование.

Смело повёл себя в этой ситуации сын князя Всеволод, готовый с мечом в руках броситься на врага. Любо было видеть отцу храбрость княжича. Но князь всё же незаметно, но страховал своего отпрыска: ведь ещё совсем мальчик!

На обратном пути струги остановились у пристани, заложенной ещё великим князем Владимиро-Суздальской Руси Андреем Боголюбским.

Отец и сын сошли на берег и направили свои стопы в храм Покрова на Нерли, белокаменный красавец византийской постройки, где отстояли благодарственный молебен Спасителю. Находясь на хорах, князь и княжич могли наблюдать за тем, как в алтаре совершается великое таинство евхаристии. От всех остальных вельмож, стоявших перед иконостасом внизу, действо было сокрыто.

– Батюшка, отчего нам позволено глядеть за алтарь, а вельможным нельзя? – спросил Всеволод.

– Оттого, сын мой, что мы – князья, и судьба всех в этом храме и земли нашей нам самим Богом поручена. Нам потому и разрешено многое, а спросится и того больше! Запомни мои слова, сынок. Мы за наш народ перед Богом в ответе!

Знал отец, что на благодатную почву ложатся его глаголы!

Службу вёл сам епископ Владимирский Митрофан, приехавший на встречу с великим князем.

Всеволод видел, каким уважением у его отца пользуется владыка, и сам благоговел перед духовным пастырем княжеского дома. Отец мечтал о митрополии во Владимире. Здесь ещё Боголюбским был возведён величественный храм – Успенский собор, который превышал Софийские соборы Киева и Новгорода. А после пожара 1185 года он был не только восстановлен, но и значительно расширен в самом конце XII века. Собор задумывался и воспринимался всеми как оплот независимой от Киева митрополии. Но Киев не утверждал её, боясь укрепления самостоятельности Владимиро-Суздальского княжества. По этому поводу неунывающий владыка Митрофан всякий раз напоминал Юрию известный постулат: «Где епископ – там и церковь!» – и тем успокаивал до поры притязания великого князя.

Владыка Митрофан, человек книжный и образованный, всячески поднимал престиж княжеской власти, требуя от его подданных «приязни» к князю, чтобы смотрели на него как на Божия избранника.

– Князь – это государь, – любил повторять владыка в своих церковных проповедях, имея перед собой пример государственного устройства Византии, где власть царя была традиционно очень сильна.

Вместе с тем отец Митрофан и князя учил:

– Ты поставлен Богом на власть, а потому должен блюсти Божью волю: казнить злых, а добрых – миловать!

Владыка являл личный пример братолюбия: давал приют всем изгоям и потерявшим кров беглым холопам, кормил нищих, больных и убогих, уча относиться ко всем по-христиански. В своих многочисленных беседах с князем Юрием отец Митрофан учил его быть милосердным со своими рабами и холопами, помнить что рабы его – тоже христиане, как и он сам, что не только убивать раба, но и истязать его не след!

– Мы же русские, – повторял епископ, – а не нехристи поганые!

Отец Митрофан имел большой личный авторитет у князя и влияние на него и членов всей княжеской семьи, на всю гражданскую жизнь во Владимире. В условиях междоусобицы князей на Руси лишь православная церковь и её книжное учение (святых Кирилла и Мефодия) являли пример истинного единовластия на всей русской земле.

Вслед за владыкой и Юрий стремился творить добро: отпускал пленных, помогал сирым и вдовам. Налаживал отношения с соседями. А с великим князем Киевским и вовсе породнился.

Не отставал от отца в добрых делах и сын его, Всеволод. Имея в семье столь уважаемого духовного наставника и возрастая в праведности, просил у епископа:

– Научи молиться, владыко!

– А ты повторяй при всякой оказии: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Особенно если беда какая или опасность! – учил мальчика наставник. – И не забывай, что ты, русский князь, – православная душа!

Владыка любил княжича за открытый и любознательный нрав, за чистоту помыслов и доброту.

Прошло три года. Княжичу исполнилось семнадцать. Молодой голубоглазый Всеволод стал настоящим мужчиной: раздался в плечах и окреп. Теперь он повсюду сопровождал отца в его ратных походах против степняков и слыл смелым воином.

Настало время выполнить волю отцов. И повёл молодой князь под венец киевскую красавицу Марину, которая за годы разлуки расцвела, как цветок. От её лица с громадными карими очами и густой копны русых волос, расплетённых и расчёсанных по случаю замужества, невозможно было отвести глаз.

Народу в главном храме города набилось великое множество. Все хотели своими глазами увидеть свадьбу молодого, любимого владимирцами князя.

После того как владыка Митрофан совершил таинство венчания, попали дети в объятия заплаканных матерей и весёлых отцов. А затем был великий пир и княжьими дарами щедро одарён люд. А потом… они остались вдвоём.

В просторной опочивальне княжьих палат было тихо. Пахло деревом и чистыми полами. А из красного угла на молодых смотрели тёплые материнские глаза Богородицы. Перед нею беззвучно плавным спокойным светом горела большая восковая свеча.

Всеволод и Марина молча сидели на широкой застланной лежанке, не в силах поднять друг на друга глаз. Затем молодая жена опустилась к ногам супруга, чтобы по славянскому обычаю разуть своего суженого.

– Погоди, Марина, – бережно взял её за руки Всеволод, – скажи, любишь ли?

Лицо девушки зарделось, и она прошептала чуть слышно:

– Да ведь нас об этом не спрашивают.

– И всё же.

Марина подняла на мужа огромные, влажные от счастливых слёз глаза:

– Люблю, сильно люблю, с первой минуты, как увидала!

Глава 3

Наступила осень 1237 года. Джихангир (главнокомандующий) и великий хан монголов Батый пил в одиночестве чай в огромном цветном шатре на берегу Волги, возлегая на тёплых звериных шкурах. Неделю назад он завершил свой поход на Булгарию, сжёг дотла их столицу – Великий Город – и умертвил всех её жителей.

Прошёл ровно год с того дня, как он двинул огромное войско монголов из верховья Иртыша на запад. За время похода ему покорились всё Среднее Поволжье, Половецкая степь и земли камских булгар. Захватив эти богатые территории и не встретив серьёзного сопротивления, великий хан избрал Волжскую Булгарию своим улусом, о чём сообщил на общем собрании Чингизидов (царевичи, сыновья и внуки Чингисхана). Но не тут-то было! Многочисленные Чингизиды, которые пришли с ним и которыми он командовал по воле великого дяди Угэдэя – вождя всех монголов, потребовали от него похода на Русь.

«Глупцы! Они мечтают о славе полководцев! – раздражённо думал Батый. – Я предупреждал их, что победа над Русью потребует многих жертв. Русские – стойкие воины и будут драться насмерть. На военном совете полководец Субэдэй, который уже бился с ними на Калке, назвал русских храбрыми воинами. Он сказал, что если бы тогда не побежали половцы, союзники славян, то неизвестно ещё, чем бы закончилось сражение! Но его не слушали, смеялись. А меня за промедление даже назвали бабой! Ах! – от гнева Батый задохнулся и заскрипел зубами, вспоминая выскочку и обидчика – Чингизида, сына одного из своих многочисленных родственников, дерзнувшего оскорбить его. – Он у меня ответит за это! – почернел от злости свирепый хан. – Этот нахальный мальчишка дерзнул ослушаться джихангира и тем самым грубо нарушил закон, установленный самим Чингисханом, его великим дедом!»

Понемногу успокаиваясь, Батый вновь погрузился в глубокое раздумье.

«С русскими надо быть вероломным, – решил он сам для себя, – их надо взять хитростью и обманом, обещая мир. А когда поверят – не щадить никого! Ни стариков, ни женщин, ни детей! За малейшее сопротивление – смерть!»

Батый в задумчивости поднёс ко рту пиалу с зелёным чаем, но пить не стал.

«Итак, уже завтра прикажу лагерю сниматься в поход. В поход – на Рязань! Она будет первою добычей! А затем и вся Русь, чего бы мне это ни стоило!» – свирепый хан весь подобрался на коврах, превратившись в один тугой комок, будто дикий зверь перед решающим прыжком.

– Чего хочет ваш хан? – спросил у монгольских послов рязанский князь Юрий. Его горячий вороной конь со стрелкой на лбу не отошёл ещё от дальнего похода и тяжело дышал, раздувая ноздри, фыркая и недовольно кося большим чёрным глазом на странного вида группу в цветастых одеждах. Среди посланников выделялась женщина, смуглая, почти чёрная, раскосая и босая. В её волосах, блестящих, как агат, белели маленькие, похожие на детские, косточки. И вся она, в бусинах и ярких лохмотьях, что-то пришёптывала и тряслась, словно в трансе.

«Чародейка, что ли», – невольно подумал Юрий, мысленно осеняя себя крестным знамением.

Узнав о вступлении великих монгольских орд в южные пределы своих земель, он сам, вместе с князьями Олегом Красным, прозванным так рязанцами за мужскую красоту и отвагу, и его братом Романом Ингваревичем, во главе войска поспешил выйти навстречу неприятелю. И вот она состоялась на берегу полноводной реки Воронеж у диких лесов.

Два войска стояли друг против друга. Русичи дивились пришельцам: смуглые, узкоглазые, в диковинных пёстрых одеяниях, вооружённые луками со стрелами в кожаных колчанах и кривыми мечами. Их числу не было конца! До самого горизонта текла вражья сила.

«Господи, сколько же вас!» – сердце князя тревожно стучало в груди. От ржания вражьих коней, зычных криков и команд ему почти не было слышно собственного голоса.

– Если желаете мира, – нагло улыбаясь, заявили монгольские послы, – то пусть десятая часть всего вашего будет нашей! Тогда великий хан отойдёт от Рязани.

«Врут! – подумал Юрий, – хотят взять обманом!» Вслух же произнёс:

– Передайте вашему хану: когда из нас никого не будет, тогда всё возьмёте! – и приказал готовиться к бою.

* * *

– Беда, князь! Пришли на Русь из самого Тартара орды поганых и хан их Батый – лютый зверь! На реке Вороне бился с ним князь Юрий Рязанский, а также князья Пронский, Коломенский и Муромский. Да проиграли кровавую битву! Почти все полегли там, а сам Юрий едва спасся и, отойдя с малым войском, затворился в городе. Тебя о подмоге просит! – докладывал Владимирскому князю гонец из осаждённой Рязани.

– Да велико ли их войско? – поинтересовался великий князь Владимирский. Внешне он сохранял полное спокойствие, хотя в его сердце росла и ширилась тревога: вот она, беда-то!

Ещё на военном совете присутствовали старшие сыновья Юрия, епископ Митрофан, воеводы и единственный оставшийся в живых родственник князя Рязанского, его племянник Роман Ингваревич. Он не участвовал в битве у воронежских лесов. В это время Роман и боярин рязанский Евпатий Коловрат находились в Чернигове, и потому сохранилось у него небольшое войско ратников.

– Числу поганых нет числа, великий князь! – отвечал гонец, воевода Кир Михайлович. – Среди монгол и другие народы, они везут с собой осадные машины, которые мечут огромные камни. Помоги, князь! Сегодня возьмут Рязань, а завтра у твоих ворот стоять будут!

Юрий медлил. Он размышлял о судьбе собственного города. Князь нисколько не сомневался в том, что если падёт Рязань, то следующей целью на пути Батыя станет Владимир. Но что лучше: встретить коварного и сильного врага в поле или за крепостными стенами? Ведь если потерять войско – тогда погибель неминуема! Помощь из Киева и других союзных ему княжеств не поспеет – уж больно неожиданно пришла беда!

– Отец, позволь мне сразиться с погаными! – Голубые глаза сына глядели на великого князя. – Мы с князем Романом ударим в тыл татарского войска. Батыю – не устоять!

Ах, как хотелось великому князю, чтобы это был только сон, страшный сон. И нужно всего лишь проснуться!

– Собирай ополчение, Всеволод! – обернулся отец к сыну и тут же поспешил отвернуться – не выдержал василькового взгляда.

Неожиданно душно показалось Юрию и тесно в груди.

– Господи, не дай погибнуть рабу твоему и надёже моей! – прошептал великий князь.

* * *

– Княже, поганые близко! Разведка донесла, что идут от Рязани с добычей и перед собой пленных гонят. В основном девиц молодых, – доносил Всеволоду верный воевода владимирский Еремей Глебович.

«Значит, не успели мы с подмогой!» – понял молодой князь.

– Взяли Рязань поганые! Ударим по ним с двух направлений, – предложил он князю Роману, – отобьём христианские души! Приготовиться к бою!

Всеволод и князь Роман стояли лагерем под Коломной, в пойме Москвы-реки. Их дружина в несколько тысяч воинов ни в какое сравнение не шла по численности с огромной монгольской ордой. Никогда прежде оба они не видали столь многочисленного войска, но горели отвагой, и их внезапный удар конницей по сходящимся направлениям опрокинул авангард Батыя и потеснил передовые отряды его главных сил. Закипела кровавая битва на льду реки и, то затихая, то разгораясь вновь, длилась три дня. Обе стороны понесли тяжёлый урон. Был убит в бою темник монгольский (командир тысячи воинов) – сын Чингисхана Кулькан. Никогда прежде за весь свой поход не встречали монголы столь яростного сопротивления.

– Кто бьётся со мной? – вопрошал удивлённый Батый.

– Молодой князь Владимирский Всеволод! – доносили темники.

– Сколько же войска у него?

– Около восьми тысяч.

– Собаки, вас больше ста тысяч и вы не можете сладить с ним! – заорал разъярённый хан. – Я прикажу убить каждого десятого из вас, если голова князя не будет у меня сегодня же вечером!

Батый вводил в бой всё новые и новые силы, не считаясь с громадными потерями, и постепенно чаша весов перевесила в его пользу. Со всех сторон окружили поганые русское войско. Погибли храбрые князь Роман и воевода Еремей, успевший крикнуть молодому Владимирскому князю:

– Беги, княжич, спасайся! Да уходи лесом, туда поганые не сунутся. Прощай!

Не о себе думал в последние свои минуты верный воин, обещавший отцу сберечь его сокола.

Много дней с небольшим отрядом конников пробирался весь израненный Всеволод к Владимиру. Путь его по снегам диких лесов и замёрзших болот отнял у него последние силы. Но наконец добрался он до столицы и пал в ноги отцу:

– Беда, батюшка! Полегло наше войско в неравном бою. Пал и Еремей наш, меня спасая!

Отец со слезами обнял сына. Рыдали все: близкие и слуги, воеводы и начальники. А потом в Успенском соборе, стоя на коленях, молились всем миром пред святою иконою Владычицы, умоляя её уберечь город их и людей православных от погибели.

* * *

Прошло несколько дней тревожных ожиданий. Наконец решился великий князь Юрий и, оставив на сына город, отправился на реку Сить собирать русские дружины для решающего боя с Батыем. Понял он, что в одиночку не выстоять городу. Да только поздно…

3 февраля 1238 года появились полчища грозного хана в пределах Владимира.

Увидав огромное войско, надвигавшееся на город, обернулся князь Всеволод к владыке Митрофану и стал перед ним на колени:

– Владыко мой, отче, благослови принять иноческий постриг!

– Благословляю, сыне! – прослезился епископ.

Всеволод, его красавица супруга Марина, многие чиновники и вельможи собрались в храме и в торжественной тишине, приняв постриг, простились с миром, с жизнью своей, на коленях и со слезами умоляли Богородицу спасти Русь.

– Прошу тебя, княже, не выходи из города! Давай драться со стен! – обратился к Всеволоду опытный воевода Пётр Ослядюкович. – Потянем время, а там, глядишь, и батюшка твой с войском подоспеет!

– Негоже мне, русскому князю, в свой дом врага допускать. Тебе доверяю, если сложу голову, защиту столицы. Разве не русские мы?! Умрём же в поле с честию!

Всеволод и брат его Мстислав вышли из города во главе небольшой дружины. Завязалась кровавая сеча, погибельная для смельчаков.

Стоя на коленях, с глазами, полными слёз, глядела Марина, молясь и причитая, на то, как гибнет, сражаясь за Святую Русь, окружённая со всех сторон русская дружина. Как гибнет любимый её супруг.

– Не плачь, Марина, ненадолго ваша разлука, скоро свидитесь у Отца нашего Небесного! – тихо молвил пророческие слова владыка Митрофан.

– Как посмел ты выйти против меня во второй раз?! – взревел хан Батый, сверля своими чёрными как смоль глазами мужественное лицо пленённого князя. – Или лютой смерти не боишься за погибель моих людей?!

– Позора боюсь пред святым своим Отечеством! А тебя – нет! – ответил истекающий кровью Всеволод, не мигая смотря в ненавистные раскосые глаза хана.

– Убить его! – дико заорал Батый.

– Господи Иисусе Христе, прими душу грешного раба твоего! – прошептал сухими губами князь, и в его голубых глазах отразилось бескрайнее небо…

Глава 4

– Андрей, ты не можешь так поступить! Ведь ты уже на третьем курсе! Всего лишь через пару лет у тебя будет диплом престижного московского вуза! А потом делай что хочешь!

– Мам, ты не понимаешь! Мне не нужен этот институт! Я понял, что делаю что-то не то, что мне нужно!

– Что же тебе нужно? Хочешь пойти в армию? Но туда идут только неудачники – те, кто не поступил в гражданский институт!

– Ну, это ты зря, Галюня, – вмешался в разговор матери и сына дотоле молчавший отец. – Я что, по-твоему, неудачник? Ты, между прочим, жена офицера!

– Ну, тогда было другое время! Иное отношение к армии. Да и в ней самой был порядок. А теперь – одна дедовщина!

– Да откуда тебе это известно?! – распалился Андрей.

– Андрюша, потише, пожалуйста! – осадил сына отец. – Знаешь, а мне нравится решение сына! – обернулся он к расстроенной жене. – В армии его хотя бы порядку научат. Всё лучше, чем девицы и пьянки!

Уйдя из престижного института, где мечтали учиться многие, Андрей удивил даже своего лучшего друга.

– Андрюха, ты чего, спятил?! – непонимающе хлопал глазами Фёдор. – Чего ты там забыл, в армии-то?

– Федя, Федь! Я уже принял решение. Это не обсуждается! – отрезал друг.

* * *

– Рота, подъём! Тревога! – зычно крикнул дежурный офицер, и в казарме всё ожило и задвигалось. Через минуту-другую сотня курсантов-первокурсников Рязанского воздушно-десантного училища умчалась в ночь в учебном марш-броске.

Абсолютно другая жизнь и другие взаимоотношения в мужском армейском коллективе окружали теперь Андрея. Здесь уважали иные, чем на гражданке, ценности: честность и решительность, граничащую порой с готовностью на отчаянный поступок, дружбу и взаимовыручку.

Курсантов отпустили в первое увольнение в город только после первых прыжков с парашютом. Андрею не было страшно. Всё произошло как-то автоматически, единой группой, единым порывом. Вчерашний гражданский повеса за восемь месяцев службы в училище стал ощущать себя частью единого армейского организма. Счастлив ли он был? На этот вопрос было трудно ответить сразу. Да и не думал об этом Андрей. Всем своим существом он вдыхал новую жизнь, понимая, что она кардинально меняет его личность. И ему это нравилось.

Когда Андрей приехал в Москву в свой первый отпуск, родители и друзья не узнали его – так разительна была перемена! Он стал немногословен, возмужал и окреп, посерьёзнел. А ещё он здорово удивил Фёдора, примчавшегося на встречу со своим закадычным другом, отказавшись от похода на дискотеку.

Отец Андрея, Сергей Степанович, полковник запаса, работавший теперь в строительном бизнесе, куда пригласили его вчерашние сослуживцы, радовался, глядя на сына, и гордился им – новоиспечённым десантником! Радовалась и сильно соскучившаяся по сыну Галина Михайловна. Она хлопотала у стола, стараясь как можно лучше и вкуснее накормить отпрыска.

– Мам, да ты присядь, не суетись! – попросил Андрей и ласково погладил мать по руке.

Галина Михайловна медленно опустилась на стул. От неожиданной ласки непрошеные слёзы заблестели в её глазах.

– А знаете, Рязань неплохой старинный городок. Но после нашествия на Русь татаро-монголов в XIII веке она (Рязань), оказывается, возродилась уже в другом месте. Километрах в шестидесяти от прежнего, – неожиданно для всех вдруг сообщил Андрей, и лицо его приобрело задумчивый, отрешённый вид.

Родители молча переглянулись, но спрашивать сына ни о чём не стали.

* * *

После окончания учёбы в училище в начале 90-х молодой офицер улетел на Балканы для участия в миротворческой миссии. Их 554-й отдельный батальон «голубых касок», или русбат, как его чаще всего называли, занял позиции в секторе «Восток» раздираемой на части в междоусобном конфликте некогда цветущей Югославии. Совсем недавно здесь шли ожесточённые бои, и населённые пункты Восточной Словении лежали в руинах. Были осквернены и разрушены сербские православные храмы, не хватало пресной воды и продовольствия. Но присутствие российских десантников остановило кровопролитие и спасло сербское население от поголовного истребления.

За всё время конфликта батальон российских ВДВ ни разу не оставил своих позиций и не бросил местное сербское население на произвол судьбы, как это не раз делали английские и французские «миротворцы», почуяв «жареное».

Андрей принимал участие и в знаменитом марш-броске российских десантников через горы Боснии в феврале 1994 года. Решительностью и отвагой русские парни фактически сорвали варварские бомбардировки НАТО сербских позиций и спасли сотни жизней.

Не дрогнули наши десантники и летом 1995-го, когда, вероломно нарушив все договорённости, хорватская армия захватила Краину и Западную Словению. Тогда пали многие сектора. Стойко держался лишь сектор «Восток», потому что в нём были позиции русских. «Войска дяди Васи», верные воинской присяге и чести, исполнили на Балканах свой долг до конца.

Осенью 1995-го Андрей, старший лейтенант ВДВ, приехал в гости к родителям в Москву. На его груди горели первые боевые награды, среди которых была и новая медаль, учреждённая указом президента России, за подвиг российских десантников в Югославии.

– Куда же ты теперь? – спросил отец сына в конце его отпуска.

– Мою часть перебрасывают в Псков. Там пока и буду служить, а дальше – видно будет!

– Сынок, а девушка у тебя есть? – спросила Галина Михайловна со вздохом.

– Хотел я тебе из Сербии привезти одну черноглазую, но подумал, что вдруг она не поймёт, о чем ты её хочешь спросить! – отшутился Андрей.

Весной следующего года он вновь приехал в Москву, но уже не один, а с женой Катей. Девушка очень понравилась «старикам», и Галина Михайловна с ходу стала называть её дочкой. А ещё через год у них родился сын, которого назвали в честь деда – Степаном. Стёпка ещё не начал ходить, как его отец был откомандирован на Северный Кавказ: началась вторая чеченская война.

Андрею и подразделениям его части приходилось выполнять различные боевые задачи: от захвата и удержания до подхода главных сил узловых пунктов и высот – до открытых боевых действий в составе пехотных подразделений. Он вдруг обнаружил, что война – это не только кровь, но и тяжёлый труд. А ещё – это заноза в сердце.

«Что происходит? – неоднократно задавал себе этот вопрос Андрей. – Как получилось, что здесь, на территории Северного Кавказа, убивают молодых необстрелянных ребят?! Кто виноват, кто ответит за это преступление?»

В ночи тревога и думы не отпускали. Он спал урывками, забываясь на мгновения. Но сон был чуток, а под подушкой всегда лежало оружие. Война, которая велась зачастую партизанскими методами, заставляла быть начеку.

Всё завершилось для Андрея через полгода, когда его часть вывели из Чечни, а активную фазу войны объявили оконченной.

За время боевых действий молодой офицер многое пережил и переосмыслил. Он видел смерть в бою и гибель ни в чем не повинного мирного населения. Парень и сам имел лёгкую контузию. Но, по большому счёту, ему повезло: не раз он и его подчинённые попадали в такие ситуации, из которых, казалось, живым уже не уйти. Но Бог – миловал!

О том, что его послали в Чечню, Андрей не стал сообщать Кате и уж тем более родителям, к которым она переехала на время его срочной командировки. А признался только тогда, когда появился дома. Впрочем, все и так обо всём догадались, лишь бросив взгляд на его грудь: ордена Мужества и медали «За отвагу» в мирной жизни не раздают!

Галина Михайловна и Катя тихо поплакали, обнявшись, да и успокоились. В конце концов, родной их человек сидел рядом с ними живой и невредимый. А о том, что могло бы быть, – лучше не думать и не знать!

Андрей уволился из вооружённых сил, прослужив в ВДВ двадцать лет. В армии шли бесконечные реорганизации и бесплодные реформы, которым не было ни конца ни края. Иной раз казалось, что и самих десантных войск скоро не будет. Бесконечно меняли оргштатную структуру войск, пересматривали взгляды на их применение. В конце концов Андрей написал рапорт об увольнении. Благо, что для полноценной армейской пенсии выслуги лет с учётом неоднократных визитов в горячие точки вполне хватало. Теперь Андрей напяливал свой голубой берет только один раз в году – в начале августа – и шёл на встречу с однополчанами, клятвенно обещая Кате «вернуться живым».

* * *

«Мирная жизнь» Андрея была налажена. Его, как когда-то его отца, пригласили в свою фирму бывшие сослуживцы – проверенные кадры на дороге не валяются! Фирма занималась грузовыми перевозками и была востребована. Организацией и дисциплиной ведали те, кто знал в этом толк.

Здесь все были свои, все доверяли друг другу. И дело шло.

Андрей неплохо зарабатывал, а через пару лет они с Катей купили свою первую в их жизни машину, и сразу – иномарку. Это был новенький «рено», на котором они только что вернулись в свой двор из автосалона.

– Послушай, давай завтра же заберём детей (в их семье теперь были сын и дочь), сядем в машину и поедем кататься! – предложила Катя. – А то ведь лето кончается!

– А куда? – поинтересовался Андрей.

– Ну, например, по Золотому кольцу, в Суздаль или Владимир! У нас целых два дня: суббота и воскресенье! Я нигде не была! А ты?

– Однажды в юности ездил на экскурсию во Владимир с Федькой.

– Ну так давай туда и съездим все вместе, раз ты туда дорогу знаешь!

– Какая красота! – восхитилась Катя. Она только что вышла из машины с детьми, Степаном и Настей, на главной площади Владимира и застыла, глядя на белокаменный храм-красавец, ожидая, пока Андрей припаркует машину.

На площадке у входа в Успенский собор было многолюдно. Три гида одновременно вещали перед группами туристов.

– Давай пристроимся к какой-нибудь группе, – предложила Катя, – и послушаем, что будет рассказывать экскурсовод.

В храме повеяло прохладой. Несмотря на большое скопление народа, гулкая тишина разливалась под его сводами.

Сам не зная как, Андрей оказался у заветного саркофага. Странное волнение вдруг охватило его, и сердце сжалось в груди. Без отрыва глядел он на чёрное облачение монаха и лежащий у изголовья старинный меч, не в силах двинуться с места и не замечая ничего вокруг.

– Что с тобой?! – с тревогой взяла мужа за руку Катя. Рядом с ней стояли дети, молча глядя на отца.

– Послушай, тебе не кажется, что меч какой-то маленький? – с трудом ворочая пересохшим языком, спросил у неё Андрей.

Он не замечал проходивших мимо людей, пристально, с удивлением смотревших на него. Как не замечал он и слёз, градом катившихся по его лицу.

Москва, март 2010 г.

Ты мой самый маленький, самый лучший дружок!

Рассказ

Май, цветущее, щедрое на солнце время. Нет ничего лучше первой изумрудной зелени и запаха весны. Геннадий вышел из машины и, разминая на ходу затёкшие от долгой езды ноги, направился к ограде открывать калитку дачного участка. Солнце пригревало, звенело всё вокруг от пения птиц, и воздух пьянил хвоей, словно хмельным напитком.

«Соседей ещё мало, – пришёл к выводу мужчина, бросив взгляд на длинную, уходящую к лесу дорогу, на которой заметил лишь два дальних автомобиля. – Похоже, не все закончили ещё свои зимние дела в Москве – не до огородов пока. А вот мне повезло – целая неделя отдыха!»

Неделя «нарисовалась» неожиданно. Университетская группа, в которой Геннадий преподавал арабский язык, задержалась на практике, и он пока до её возвращения мог позволить себе расслабиться. Впрочем, о полном отдыхе речь не шла. Скорее, он был командирован за город домочадцами с целью доставить сюда весь наскоро собранный начальный скарб, предназначенный к открытию дачного сезона. А также подготовить условия переезда: протопить дом, остывший за долгую и суровую зиму, подключить воду, поменяв треснувшие от мороза уличные краны, собрать и сжечь прошлогоднюю листву и прочее.

Мужчина достал из кармана связку ключей и сделал пару осторожных шагов по влажной ещё земле, глядя себе под ноги. В этот момент мимо него, немного сбавив ход, протрусила незнакомая дворняга, на секунду скосив в сторону мужчины полные глубины чёрные глаза. И тут же побежала прочь.

«Вот деловая колбаса, – по-доброму, с внутренней усмешкой оценил псину Геннадий, – должно быть, не слишком голодная, раз ничего не просит».

Но весёлое настроение неожиданно оставило мужчину. Ему вдруг показалась знакомой эта собака и особенно – вопросительный взгляд её чёрных глаз. И как будто бы что-то связано было с ней…

«Чья она? Где я мог её видеть? Ведь точно же видел, – мучился вопросами мужчина, борясь с неподдающимся замком. – Чёрная с белым расплывчатым пятном на боку?..»

И вдруг воспоминание о далёком нахлынуло волной. Стало тесно в груди. Геннадий опустил руки и невольно поглядел вслед дворняге. Собака была уже далеко.

«Ну точно как она – Клякса!»

* * *

Наступило утро пятницы – мусульманского выходного дня. Геннадий проснулся уже давно и сейчас пил кофе со сгущённым молоком, сидя на кровати. Перед ним на стуле лежала пачка любимых сигарет «Кент», и он потянулся к ней, чтобы закурить. Но прежде чем достать сигарету, вдохнул с наслаждением запах фирменного табака: «Эх, хорошо!»

В Союзе в 70-х таких сигарет не было и в помине. Иногда из иностранных «выбрасывали» болгарские, реже – кубинские. Свои же, отечественные, ещё надо было сушить на батарее – табак то ли от долгой транспортировки, то ли от издержек хранения зачастую оказывался сырым.

А тут, в Северном Йемене, куда его командировали после окончания института для работы в качестве военного переводчика, в любой самой захудалой лавке – роскошь! И «Три пятёрки», и «Ротманс», и сигариллы – что-то среднее между сигаретами и сигарами. И, между прочим, всё то же советское сгущённое молоко и даже «Боржоми». Спросите откуда? Эти продукты довольно часто оставались после дальних воздушных перелётов из СССР в Йемен, и экипажи «Аэрофлота» пользовались этим – меняли их у местных торговцев на японскую технику: магнитофоны «Акай», «Нивико», «Пионер». Одним словом, на «дурмашины» (местный сленг у переводчиков и командированных советских специалистов), дефицитный в Союзе товар.

Геннадия и нескольких его товарищей, прилетевших вместе с ним в Сану, поселили в дом, более напоминавший своим внешним видом каменную цитадель с окнами, выходившими на грязную улицу и на не менее грязный закоулок, ведущий к массивной двери их жилого помещения. И только одно окно в комнате Геннадия смотрело во внутренний дворик – маленький квадрат, зажатый со всех сторон каменными, серого цвета стенами. В середине квадрата росло старое дерево с кривым стволом, вокруг которого было нечто похожее на каменное обрамление или песочницу.

Дворик оставался маленьким неприступным островком хозяйской семьи. Русские не имели к нему никакого доступа. Иногда здесь появлялась щуплая фигурка укутанной в разноцветные тряпицы женщины, которая садилась на корточки и стирала в большом медном тазу бельё, выплёскивая мыльную воду прямо на камни себе под ноги.

Геннадий никуда не торопился в то утро. Он сидел, наслаждаясь кофе и «вкусной» сигаретой, и одновременно разглядывал свою комнату, не переставая удивляться её непередаваемому местному колориту.

На противоположной стене прямо на уровне глаз мужчины была выдолблена неглубокая продолговатая ниша, которая служила и полкой, и шкафчиком, и трюмо одновременно. Туда можно было положить книгу, поставить парфюм или чашку с блюдцем, разложить какую-нибудь другую мелочь. Точно такое же незамысловатое архитектурное решение имелось за спиной у Геннадия.

Единственное узкое окно в комнате в верхней своей округлой части было украшено рукотворным калейдоскопом, собранным из неровных разноцветных стекляшек, напоминавших битое бутылочное стекло. Этот грубый «витраж» расцвечивал всю комнату, когда через него проходили, преломляясь, солнечные лучи. В эти моменты в сером невзрачном помещении бушевал лучезарный праздник.

Переводчики прилетели в период дождей. В Сане, столице Северного Йемена, в те времена ещё отсутствовала городская канализация. И запахи после ливней стояли соответствующие. Вся надежда возлагалась на скорую перемену погоды, на жару, при которой нещадное солнце непременно убило бы всё: и нездоровую сырость, и «чудные» запахи. В ожидании перемен лишний раз на улице русские старались не появляться.

Вдруг за окном послышался детский голосок, тихо напевавший весёлую песенку: «Инта я асгари, инта я асхаби…»[9]

Мужчина встал с кровати и выглянул в окно. Во внутреннем дворике он увидел маленькую босоногую девочку лет пяти-шести в сером платьице, с косичками и собаку, которую встречал и раньше.

Псина была вездесущей. Животное принимало активное участие в разгрузке багажа вновь прибывших переводчиков, тыкаясь мокрой мордой то в их чемоданы и сумки, то просто в руки. Из чего Геннадий сделал вывод, что собака не боится людей.

Однако со временем это мнение претерпело существенную поправку: собака не боялась русских, но шарахалась в сторону от аборигенов, избегая к ним приближаться. И это казалось странным.

Никто из тех, кто уже пробыл в стране по году и более, толком не знал, откуда взялось тут при доме это животное. Появилось – и всё…

Девочка деловито «украшала» морду смирно стоящей собаки «подручными средствами», не переставая мурлыкать себе под нос состоящую из нескольких слов нехитрую песенку. Собака жмурилась от удовольствия, замирала и виляла хвостом. По всему было видно, что они с девочкой друзья.

* * *

Наконец тучи рассеялись, и жаркое солнце вернуло сносное в условиях пыльного плоскогорья существование.

Однажды, идя по тесному закоулку в сторону дома, Геннадий наткнулся на «сладкую парочку», возившуюся в песке у крыльца.

– Здравствуй, ты что здесь делаешь? – обратился он к девочке.

– Играю! А я тебя знаю! – заулыбалась малышка, и в её глазах запрыгали лукавые зайчики.

– Да? И кто я такой?

– Ты – русский и живёшь в нашем доме! – выпалила одним разом всю имевшуюся у неё «ценную» информацию девчушка.

– Ну хорошо. Меня зовут русский, а тебя как зовут? – улыбнулся Геннадий, глядя в конопатое грязное личико.

– Я – Фатыма! – гордо объявила грязнуля.

– Вот как! А сколько тебе лет?

– Вот сколько, – девочка растопырила пальцы левой руки, показывая свой возраст, и добавила палец на правой, гордо заявив: – И ещё три месяца!

– Ух ты, солидно! А как зовут твоего дружка? – Геннадий специально употребил слово из девичьей песенки.

– Каляса!

– Странное имя. Это ты его так назвала?

– Нет, русские лётчики, которые жили в нашем доме до тебя.

– Ах вот оно что! – Теперь Геннадию стало ясно, что собаку, скорее всего, зовут Кляксой, так как её чёрный окрас с разводами на левом боку вполне мог напоминать чернильное пятно. А также прояснилось и то, отчего псина льнёт именно к русским, но избегает контактов с аборигенами. Ведь её, по сути, передавали из рук в руки именно русские спецы. Как бы по наследству, покидая страну.

* * *

Тянулись дни командировки, медленно, но верно отсчитывая месяц за месяцем. Чередовались времена года, мало отличаясь друг от друга: жара, пыль и грязь были их непременным наполнением.

С той поры мужчина неоднократно встречал Фатыму и её верного дружка – собаку Кляксу, которые, завидев Геннадия, неслись к нему наперегонки кто за чем: собака – за лаской (уважала, когда её чесали за ушком), а Фатыма…

– Смотри, что у меня есть! – протянула девочка ладошку, в которой зеленела смятая купюра в двадцать букшей (Геннадий никак не мог привыкнуть к тому, что в йеменском реале было всего сорок букшей и потому двадцать считались половиной).

– Ну и что же?

– А если ты дашь мне ещё половину реала, то я куплю себе вафли!

– Ишь ты! А может, поступим наоборот: ты мне дашь свои деньги и я куплю себе вафли?

– Ну уж нет! – рассмеялась проказница.

Обычная детская непосредственность. Почему взрослые не могут вести себя так же?

– А тебе не продадут.

– Как это?

– Скажут, что ты ещё маленькая.

– Вот ещё! – Фатыма презрительно выпятила губку. – Я уже не раз покупала…

– Что же ты покупала?

– А это – секрет! – с вызовом в голосе заявила пацанка, и парочка стремительно бросилась по своим делам.

«Секрет», впрочем, был довольно скоро раскрыт, когда мужчина заглянул однажды под крыльцо. Там был целый склад пустых жестяных банок мясных консервов.

«Вот, значит, какие вафли ты покупаешь! Кормишь своего дружка!» – с уважением подумал о маленькой Фатыме мужчина.

* * *

Постепенно Геннадий привык к тому, что у дома после работы его ожидает парочка, а потому готовился: в кармане всегда что-нибудь да припасал для обоих. Не мыслил уже своего одинокого существования в Йемене без весёлых диалогов с забавным местным ребёнком. Во время коротких встреч у служебного автобуса, который привозил его с работы, Фатыма успевала «доложить» ему все свои незамысловатые новости дворового характера. Делала это, всегда смешно понижая голос до заговорщицкого шёпота.

Если же встречи у автобуса по какой-то причине не происходило, Геннадий незаметно уже для себя искал глазами девочку во дворике, выглядывая из своего окна.

* * *

– А мама не против твоего друга? – кивая на вездесущего пса, поинтересовался Геннадий во время очередной встречи.

– Мама не против. А вот папа Калясу не любит.

– Почему?

– Говорит, что собака – грязное животное.

– А, понятно, – протянул Геннадий, вспоминая постулаты восточной религии. – А ты как считаешь?

– Он – мой друг! – твёрдо заявила девочка.

«С характером!» – мысленно восхитился ребёнком мужчина.

* * *

Их встречи у дома и беседы по душам были частыми. Но однажды наступила пауза. Клякса бегала одна без своей подружки. А при встречах с Геннадием не бежала к нему, как прежде, с Фатымой, но садилась и глядела в его глаза своими глубокими чёрными, как уголья, будто бы задавая немой вопрос.

– Что случилось? – поинтересовался Геннадий у своих коллег-переводчиков. – Что-то не видно Фатымы?

– А ты не слыхал разве? Её сбила машина. Говорят, девочка бросилась спасать из-под колёс свою собаку, но вместо неё сама под машину попала. Уж больше недели прошло!

– Она погибла? – в груди у Геннадия больно запрыгало сердце.

– Когда увозили, была жива. Но ты можешь узнать у наших врачей. Её повезли в «русский» госпиталь.

* * *

Госпиталь находился довольно далеко, по сути, уже вне городской черты. Вблизи от него располагался лишь исторический старый рынок, который был организован ещё в четвёртом веке нашей эры.

В коридорах лечебного заведения Геннадий наткнулся на главного врача и старшего группы всех советских врачей в Северном Йемене Саныча – мужчину по виду лет пятидесяти, и, как о нём говорили, «хирурга от Бога».

– Ты чего сюда прискакал? – удивился он, увидев Геннадия. – Привёз кого или у самого есть какие-то жалобы?

– Нет, со мной всё в порядке. Я хотел узнать о девочке… её Фатыма зовут… сбила машина…

– Ах вот оно что, – нахмурился Саныч. – У неё перелом основания черепа. Мы её прооперировали, но… надежды мало…

– Как мало?!.. – с трудом выдохнул Геннадий. Ему показалось, что он просто спит и этот кошмарный сон скоро закончится. – Что значит – мало надежды?!

В горле стоял неизвестно откуда взявшийся ком.

– У таких травм обычно лишь два исхода… – начал объяснять эскулап, но мужчина его уже не слушал.

* * *

На город упали вязкие сумерки, предварявшие скорое наступление непроглядной южной ночи. Когда Геннадий вернулся домой, под фонарём у крыльца сидела Клякса. Глядеть в её глаза у мужчины не было сил. Он прошёл мимо собаки, рывком открыл дверь, прошагал в свою комнату и, не раздеваясь, бросился на кровать. Он был совершенно опустошён.

«Ну почему она! В чём виноват ребёнок? Где справедливость?!»

Мужчину душили нежданные слёзы.

* * *

Последний месяц командировки пролетел стремительно. Ужасно хотелось в Союз. Как соскучился Геннадий по дому, который видел во сне почти каждую ночь! От этого щемило сердце, и мужчина просыпался утром с больной головой совершенно разбитым.

– У тебя всё в порядке с сердцем, – вынес свой вердикт врач группы военных специалистов, внимательно изучив кардиограмму. – То, что с тобой происходит, называется ностальгией, а проще говоря, тоской по дому. Прилетишь в Москву – и всё как рукой снимет!

– Ну, дай Бог! – застёгивая рубашку, Геннадий решился наконец задать врачу вопрос, который был у него на языке всё последнее время.

– Скажите, а вы ведь слышали, конечно, о девочке, которая попала под машину? Я хотел… – Геннадий не договорил.

Ответом был долгий молчаливый взгляд доктора.

* * *

Утро явилось сказочным. Светило нежаркое солнце, пели птицы. Ещё на кустах и траве поблёскивала ночная влага. От радости жизни всё ликовало вокруг.

Геннадий поднялся рано. В такую погоду валяться в кровати – грех! Мужчина выпил свой любимый кофе со сгущёнкой, только теперь без сигарет – давно забросил эту пагубную привычку!

Теперь он косил траву за домом электрическим триммером и полной грудью вдыхал ароматы ранней весны. Отовсюду раздавались голоса соседей по дачам, занятых наведением порядка на своих огородах. В воздухе витал запах дымка от костров, на которых жгли прошлогоднюю траву и листья.

Кляксу мужчина заметил издали. Она трусила бочком со стороны леса, притормаживая у участков. Геннадий метнулся в дом к холодильнику и вернулся назад с куском мяса, когда собака уже подбежала совсем близко.

– Клякса, Клякса, – неожиданно для себя самого позвал мужчина. Собака прибавила ходу и уже через мгновенье благодарно жевала неожиданно свалившийся на неё деликатес.

Геннадий глядел на пса, весело вилявшего хвостом, и его трясло. Мужчина внутренне рыдал, тихо повторяя: «Ты мой самый маленький, самый лучший дружок!»

Москва, февраль 2021 г.

Не потерять себя

(рассказ)

Михаил Дронов, физик-ядерщик, ехал в свой родной город, в который не возвращался более сорока лет, на международный конгресс учёных-физиков.

Его, учёного с мировым именем, пригласили в Соединённые Штаты читать курс лекций в Бостонском университете. Контракт, который он должен был подписать сразу по возвращении в Москву, предполагал выезд за океан на три года, с женой. Оплата его услуг в Америке, по сравнению с месячным окладом профессора в России, где вся наука переживала не лучшие времена, была огромной.

Дронов склонялся к тому, чтобы принять лестное для себя предложение, но не только из-за денег, а ещё и потому, что его возраст неумолимо приближался к пенсионному. А без дела он своего существования не мыслил.

От Москвы, где в настоящее время проживал учёный, до города его детства было всего лишь часов пять езды на автомобиле. Совсем недалеко, по современным меркам. Но это «недалеко» растянулось на долгие десятилетия разлуки с тем местом, о котором были все юные мечты и воспоминания более поздних лет.

Дронов ехал на заднем сиденье джипа и размышлял о том, почему так получилось в его судьбе, что все эти долгие годы он не возвращался в город своего детства. И, наверное, не будь тут научного конгресса, так бы никогда и не приехал! Ведь на самом деле он никогда не забывал о нём – месте, где началась его жизнь, где пролетели годы детства и ранней юности, где он оставил друзей и родных, вылетев навстречу неизвестному, будто птица из родного гнезда!

Накануне своего шестидесятилетия Михаил ещё помнил, как мечтал когда-то в юности вернуться в свой цветущий, зелёный город каким-нибудь погожим летним днём капитаном дальнего плавания и непременно в белоснежном кителе!

Только всё должно было оставаться на своих местах без изменения. А главное, его должны были дождаться его друзья точно такими же молодыми и красивыми, как в молодости!

Сейчас, вспоминая об этом, Дронов невольно усмехнулся той милой наивности, которая сопровождала его в начале жизни.

Живя вдалеке от своей малой родины, Михаил, конечно, знал, что его друзья разъехались по миру, а некоторых из числа самых близких уже давно нет в живых. Для него они навсегда остались там, в его звенящем детстве, с молодыми лицами, весёлыми и беззаботными.

«И всё-таки почему я так давно не возвращался на свою родину? – молча размышлял мужчина. – Ведь если раньше, когда я работал на оборонку и руководил закрытым КБ, имел первый уровень секретности и не принадлежал сам себе, этому было объяснение, то что же потом? Может быть, всему виной неверные установки типа: никогда не возвращаются туда, где был счастлив!»

За окном, перемежаясь, тянулись бесконечные поля и коричнево-бордовый лес, застывший в удивлении от необычайно тёплого ноября.

«Вот тебе и возвращение погожим летним днём да во всём белом! – мысленно посмеялся сам над собой и своими мечтами Михаил. – А был ли я счастлив здесь? Конечно, был!» – однозначно решил для себя мужчина.

Дронов выехал из Москвы за два дня до начала работы конгресса. Он решил, что, если уж так получилось, что он всё равно едет на свою родину, следует выкроить время для того, чтобы посвятить его своему городу, воспоминаниям детства и мечтам юности. Ему очень хотелось пройти по тем местам, где он ходил когда-то «весь в друзьях и мечтах»!

Трасса «Дон» бежала и змеилась под колёсами джипа, всё дальше уводя учёного к его изначальному рубежу, откуда начался когда-то отсчёт времени. Времени его жизни.

Наконец вдали от дороги, на живописном пригорке, показались величественные купола монастыря, знакомого ему ещё с раннего детства.

«Ну вот, теперь почти приехали!» – отметил про себя Дронов.

Он вспомнил, как когда-то, теперь уже очень давно, они с отцом и его другом приезжали сюда из города за грибами. В тот год было особенно много рыжиков, и, набив ими багажник «Волги» до самого предела, они потом толкали машину, завязнувшую во влажном чернозёме после недавно прошедшего очередного грибного дождика.

Машина, отчаянно ревя, вырвалась на дорогу, щедро обдав всех находившихся у её колёс жирной грязью, и они поехали, замызганные до самых ушей, до ближайшей речки отмываться.

* * *

К пятизвёздочному отелю, находившемуся в самом центре города, где через сутки ожидали прибытия гостей и участников научного конгресса, они подъехали под проливным дождём.

Проделав путь в несколько метров по лужам до входа, с дорожной сумкой в руке, Дронов невольно притормозил, почувствовав ласковое тепло улицы, будто бы наступил бойкий апрель южных земель, умывающий город перед шумным весельем скорого лета.

«Боже мой, как хорошо! – мужчина вдохнул полной грудью ласковое дуновение ветерка, стоя под стеклянным навесом у отеля. – Значит, так ты меня встречаешь, мой город! Ругаешься, но и ласкаешь! Признал всё-таки своего блудного сына!»

Сколько раз в сумраке ночной тиши Михаил мечтал о встрече с ним, разыгрывая в голове самый лучший из всех сценариев! Но ни один из них не состоялся. В реальной жизни всё произошло иначе! Совсем обыденно.

Номер на третьем этаже оказался люксом, расположенным на повороте здания, выходя окнами одновременно на две пересекающиеся улицы.

Дронов сразу же отдёрнул плотные шторы и распахнул окна настежь. В уютное помещение ворвались шуршащий голос дождя и живой озонированный воздух.

«Надо сориентироваться по месту нахождения отеля!» – мысленно решил мужчина, выглянув попеременно из каждого окна.

Результат оказался ошеломляющий – люксовый номер выходил одной стороной на окна его школы, окончив которую в далёком 1968 году, Дронов покинул не только её порог, но и город, и, как оказалось теперь, – на очень большой срок!

Мужчина не поверил своим глазам: неужели это она?! Оставаться в номере после такого открытия Михаил больше не мог.

Выскочив на улицу, он, не чувствуя обильно падающей с неба воды и ног под собою, направился прямо к школе, всё ещё не веря тому, что так бывает в жизни. Надо же, выбрать для проведения международного мероприятия из целой уймы гостиниц и отелей города именно тот, который находится прямо у её стен!

В тишине сгустившихся сумерек мужчина несколько раз обошёл здание со всех сторон. Теперь его школа называлась гимназией, и куда-то исчез великолепный яблоневый сад, в котором молодые сорванцы висели на ветках. Зато у самого входа росли две высокие берёзы, посаженные ещё при нём, которые он помнил как два небольших прутика.

Справа на территории гимназии торчал из земли унылый байпас, меняя не в лучшую сторону весь окружающий вид. И всё-таки Дронов узнал и увидел многие милые его памяти вещи, которые всю жизнь сохранял в своей душе.

Со школой были связаны почти все самые главные воспоминания его жизни: запах тетрадок, перьевые ручки, друзья, двойки по физике, походы с рюкзаком за спиной, костровая романтика шестидесятых, море хороших песен и первая в жизни любовь в старших классах.

Открытие школы совпало с тем временем, когда ему исполнилось семь лет. Он и его сверстники оказались первыми первоклашками, вошедшими в пахнувшие свежей краской классы, где стояли коричнево-чёрные парты.

Их встретили учителя, больше чем наполовину своего состава набранные из бывших участников отгремевшей в этих местах жестокой войны.

* * *

Шёл урок по грамматике, которую преподавала учительница начальных классов Елена Николаевна, женщина лет тридцати, одна из немногих молодых учительниц в их школе, очень добрая и снисходительная к детям. Она всегда носила одну и ту же круглую брошку, которую прикрепляла то сбоку на кофточку, то стыдливо соединяя концы слишком смело (по её мнению) расходившейся наверху блузки.

Пахло свежей тетрадкой в линейку, и Мишка, высунув язык, старательно выводил цветными карандашами замысловатый бордюр в начале классной работы. Тем же был занят и его друг детства Серёжа Медов, в мальчишеском обиходе – Медик.

Между ними лежала шикарная (по тем временам) коробка цветных карандашей «Искусство», в которой насчитывалось не шесть, как в обычной коробке, а двенадцать карандашей, включая также и очень редкий, белого цвета. Набор этот был подарком Мишкиного отца, очень любившего живопись.

Парту перед друзьями занимали девочки-отличницы, чистюли, походившие друг на друга, которых всегда ставили всем остальным в классе в пример. Одну из них звали Таня, а другую Наташа по кличке Халва – она получила своё прозвище за любовь к этой сладости.

Обе девочки носили унылые повседневные школьные платья и фартуки, но их светлые волосы были всегда аккуратно заплетены в длинные косы, которые оканчивались небольшими кисточками. Косы девочек представляли любимую Мишкину игрушку. В них он вставлял украденные у отца спички, карандаши и прочее.

От нечего делать сорванец, которому надоело глазеть на аккуратные затылки девчонок, потихоньку макнул кончик косички Халвы в чернильницу-невыливайку. Девочка, привыкшая к тому, что её постоянно дёргают за косы, ничего особенного не заметила, лишь недовольно скорчила гримаску, обернувшись на мальчиков.

После звонка стайка ребят выбегает в коридор, где добрейшая тётя Валя уже ждёт их с большой плетёной корзиной, полной пирожков с мясом и повидлом.

Отдельно на подоконнике занял своё место большой металлический чайник с горячим какао и надписью на нём чёрной краской: «2Б».

Мишка и Медик заняли место в очереди, но пирожков с мясом, которых было всегда меньше, чем с повидлом, им уже не досталось. Маленькой салфеткой, которая выдавалась в придачу к пирожкам, оттереть до конца масляные после еды руки не получается: в отсутствие фартуков девчонок приходится использовать собственные брюки.

«Боже мой, было ли это на самом деле?» – подумал мужчина, стоя, как заворожённый, у школьных дверей. Нахлынувшие воспоминания не отпускали его.

* * *

Физику в седьмом классе преподавал участник войны, высокий мужчина с пушистой лысиной на голове. Он часто в общении с учениками использовал отдельные слова или словосочетания по-немецки, которые должны были означать какие-то команды.

Борис Фёдорович, бывший армейский разведчик, никогда, ни при каких обстоятельствах про войну не рассказывал. Ходил всегда в одном и том же чёрном костюме, вытертом до блеска на локтях.

– А отвечать пойдёт, – подслеповатый учитель, сняв очки и прищурив глаза под седыми мохнатыми бровями, некоторое время изучает классный журнал, – Ласточкин Жора!

– Фу, пронесло! – выдохнул с облегчением Мишка Дронов. Его, как закоренелого двоечника, пересадили с галёрки на вторую парту, поближе к учителям и подальше от возможности шалить. Впрочем, с ним же вперёд отправили и его лучшего друга, Серёгу, который здорово «волок» в точных дисциплинах, и ему совсем не страшно было сидеть почти перед самым учителем, всё равно где – лишь бы вместе с другом!

– Сёма[10], давай после физики свалим с уроков! – предложил скучающий Мишка.

– А чего у нас потом? – поинтересовался Серый (это была ещё одна Серёжина кличка).

– Химия, лабораторка! – Мишка имел в виду лабораторную работу.

Этот предмет вела одинокая женщина, потерявшая в войну всю свою семью. Ей было далеко за пятьдесят, и она очень лояльно, с большой любовью относилась к детям, особенно к сорванцам, которые, по всей видимости, напоминали ей о её погибших сыновьях.

– Можно! – прикинул возможные осложнения Сема. – А куда пойдём?

– Сначала на речку, а потом к Полику, – Мишка говорил об их общем друге по фамилии Поликарпов, – на окрошку!

Володя Поликарпов и его семья жили в частном секторе недалеко от школы, на крутых склонах, ведущих к извилистой, изобиловавшей водяными воронками реке Капканке, куда школьные хулиганы частенько наведывались, срываясь с уроков.

Вовина бабушка, единственный родной ему в их семье человек (её дети погибли на войне, а двое других, уже взрослых её детей, были приёмными), никогда не ругала любимого внука за прогулы и всегда гостеприимно встречала, будто своих собственных детей, его друзей.

Полик учился в их классе, и уговаривать его сбежать с уроков долго не пришлось, тем более что на дворе уже жарко и призывно светило майское солнце!

– Только сначала заскочим к бабуле, – уточнил предстоящий маршрут Володька, – пожрём, а потом – на речку!

Никто из друзей сильно не возражал.

На перемене, когда они собирались покинуть класс, наскоро запихав в портфели учебники и тетрадки, к ним присоединились ещё два их ближайших товарища – Саша Мирошников и Коля Прохоров.

Из всех ребят только Саня не умел плавать. Он панически боялся воды, и поэтому ему всегда поручали сторожить на берегу вещи купающихся друзей.

Через полчаса прогульщики с аппетитом хлебали окрошку, сидя за столом в саду, где буйным радостным цветом дурманили голову многочисленные вишни, закрывая своими белоснежными шапками лазурное солнечное небо.

– Ешьте, ребятки, я вам ещё добавочки принесу! – угощала детей Валентина Егоровна, Вовкина бабушка.

– Ой, мы уже больше не можем! – взмолился внук, оголяя из-под майки округлившийся животик.

– А куда ж вы теперь? – спросила, обращаясь к мальчишкам, старая женщина.

– На речку пойдём! – один за всех ответил внук.

– Ой, ну вы там поосторожнее, на воде-то! – забеспокоилась Валентина Егоровна. – Сколько людей тонет!

– Ладно, бабуль, ты не беспокойся! Мы разок искупаемся – и домой! – пообещал Полик.

* * *

Через несколько минут ватага друзей шумно скатилась с крутого косогора, приближаясь к речке.

Собственно говоря, по крутому спуску к воде вела длинная деревянная лестница, которая заканчивалась метрах в ста – ста пяти десяти от белокаменного храма стоявшего у самой реки на высоком пригорке. Но ребята редко пользовались этим способом организованного передвижения. Намного веселее было нестись по горке, рискуя в любой момент сорваться с неё, переломав себе руки и ноги, но никто из мальчишек об этом не думал.

Друзья обычно переплывали неширокую, но вихлястую, с бурным течением и водоворотами речку. А затем, немного отдышавшись на другом берегу, возвращались назад и обсыхали под солнцем, прежде чем вновь облачиться в свою одежду.

На противоположном берегу, представлявшем из себя обширный заливной луг, жилья не было вовсе. Здесь по всему периметру береговой полосы, тянувшейся до самого Чернавского моста (самого широкого места на реке), находившегося на расстоянии в несколько километров от Капканки, были устроены тарзанки, или топтушки, как их ещё называли, представлявшие из себя утоптанные площадки для ныряния в воду с берега.

Иногда молодые люди устраивали соревнования по количеству прыжков в воду, в которых наши школьники принимали самое активное участие.

Были и деревянные вышки на три, пять и более метров в высоту. Но с них прыгали ребята постарше, и, как правило, на кону стояла бутылка портвейна.

Мальчишки, торопливо сбросив с себя одежду (портфели они предусмотрительно оставили под присмотром Вовиной бабушки), устремились к воде. Они уже хлюпали босыми ногами по илистому берегу реки, когда их окликнул Мирошников:

– Ребята, я тоже хочу на тот берег! – взмолился приятель.

– Да ведь ты же плавать не умеешь! – удивились друзья.

– А вы меня перевезите!

– Как это?

– Я могу взять вас за спины, а вы плывите брассом!

Мишка и Вовка переглянулись: в принципе, в просьбе друга ничего особенного не было, но вот только не задушит ли он их от страха перед водной стихией?

– Ты вот что, Саня, – сказали они ему, входя вместе с другом в воду, – не дрейфь и не вздумай хвататься за шею, понял?

– Понял, понял! – храбрился Александр.

Но он тут же забыл о своём обещании, как только под ногами исчезла спасительная твердь. Судорожно, в панике утопающего, он сдавил руками шеи друзей, царапая ногтями их лица.

Бурная река вынесла троицу на самую середину, и, захлёбываясь, Мишка и Вовка стали, поочерёдно отдыхая, перебрасывать друг другу цеплявшегося за них Мирошникова, которого они, погружаясь в воду сами, старались всё время держать на поверхности.

В борьбе прошло минут пять-семь, пока наконец их третий друг, Николай, уже переплывший реку, догадался вплавь приблизиться к отчаянной группе и, постоянно поддёргивая Александра за руку, помог тем самым всем троим благополучно добраться до противоположного берега реки.

Совершенно не пострадавший в результате речной эпопеи Мирошников, быстро оправившись на берегу от недавнего ужаса, отправился пешком до Чернавского моста, чтобы вернуться на другой берег по суше и избежать возможных в перспективе водных приключений.

А вот Мишку и Вовку, здорово нахлебавшихся речной воды, долго выворачивало бабушкиной окрошкой.

Обо всём этом вспоминал сейчас Дронов, вернувшийся в отель. Он разглядывал три школьных окна своего класса на третьем этаже, открыв фрамугу, и размышлял о превратности своей судьбы: «Как же это могло так случиться, что именно меня, заядлого лодыря и хулигана, смертельно боявшегося точных наук, единственного из всего ближайшего окружения школьных друзей угораздило стать в жизни доктором физико-математических наук!»

Он решил, что сегодня будет спать с распахнутым окном, вы ходящим на фасад школы. И пусть она приснится ему и вернёт, хоть на время, его прежнюю жизнь, в которой было только хорошее и ни капли плохого!

* * *

Ночь прошла без сновидений. Дронов проснулся на удобной кровати с ортопедическим матрасом с чувством лёгкого разочарования: он почему-то решил, что этой ночью непременно увидит красочные сны своего счастливого и беззаботного детства. А вместо этого он просто выспался на удобном лежаке.

Прежде чем проследовать в ванную комнату, Михаил выглянул из окна, будто бы пытаясь удостовериться, что его школа всё так же на своём месте.

– Ну, привет! – поздоровался он с ней как с живым существом.

Дождь прекратился, светило солнце, рождая лёгкие дымки на асфальте от бурно испарявшейся влаги.

Дронов решил поскорее закончить с туалетом и поспешил на завтрак – слишком плотен был намеченный им самим план его двухдневного визита в город, чтобы задерживаться в отеле. Тем более – нельзя было не использовать радикально изменившуюся в лучшую сторону погоду.

Из гостиницы Михаил пошёл обычным своим маршрутом, которым ходил более сорока лет назад, направляясь к дому, где когда-то жила его семья: молодые отец и мама, он и его старший брат.

Его дом – добротная сталинская пятиэтажка, находившаяся сразу за зданием городской администрации (бывшим обкомом партии), – был в самом центре города, в десяти – пятнадцати минутах хода.

С замиранием сердца Дронов вошёл в свой до боли знакомый двор. Каким маленьким и даже убогим показалось ему это некогда огромное в его детском восприятии пространство!

Куда-то девалась дворовая беседка, служившая прежде и местом для мальчишеских посиделок, и одновременно воротами при игре в футбол. Не оказалось на своём привычном месте и песочницы, которая сама по себе была целым миром для ковырявшейся в ней мелкоты.

Михаил вспомнил, как очень споро и ладно сколотили песочницу из только что привезённых обструганных досок дворник Петрович и его молодой помощник. А потом готовый уже короб два дня ещё простоял без песка в ожидании грузовой машины.

Долго стоял Дронов у своего подъезда, глядя на окна квартиры их семьи на втором этаже: всё та же тонкая труба газовой разводки под металлическим карнизом, выкрашенная в жёлтый цвет; тот же вход в ресторан на первом этаже. А вот попасть в подъезд уже не получится – на входной двери кодовый замок!

Мужчина с горечью усмехнулся, вспомнив, как в шестидесятые замков не было даже на квартирных дверях! В лучшем случае – цепочки, на которые прикрывали жилища на ночь, опасаясь пьяных бродяг или бездомных побирушек.

Михаил поднял глаза и стал разглядывать балконы и окна других квартир своего подъезда, невольно с грустью размышляя: «Неужели никто из знакомых или друзей здесь больше не проживает?»

В этот момент на балконе третьего этажа, там, где когда-то жил один из его лучших друзей Женька Ерёмин, показался молодой человек лет тридцати с сигаретой в руках.

Дронов прикинул, что по своему возрасту молодой мужчина вполне мог годиться в сыновья его старому приятелю.

– Простите, здесь проживает Евгений Ерёмин? – спросил молодого человека Михаил, на ходу вспоминая отчество своего друга.

Молодой человек равнодушно пожал плечами, всем своим видом демонстрируя нежелание общаться:

– Я такого не знаю!

Постояв ещё немного и озираясь на сильно изменившийся, какой-то потускневший и неприветливый двор, Дронов медленно направился к выходу из него, ведущему на соседнюю улицу.

– Ты слишком давно здесь не был, чего же ты хочешь! – вдруг услыхал он совсем ясно чей-то голос, будто бы говоривший стоял рядом с ним.

Михаил вздрогнул от неожиданности и ошеломлённо огляделся вокруг. Он был совсем один посреди безлюдного двора, и лишь слегка шелестел листвой молодой каштан.

– Кто говорит со мной? – тихо произнёс мужчина, стараясь не привлекать ничьего внимания.

Но ответа не последовало.

Из соседнего подъезда вышла незнакомая пожилая женщина и, смерив чужака пристальным взглядом, проследовала мимо, направляясь по своим делам.

«Это какое-то наваждение или, быть может, я слишком уж перевозбудился от встречи со своим прошлым?!» – решил Дронов и наконец вошёл в арку, через которую часом раньше и проник во двор своего дома.

Нужно было вернуться в отель. Оттуда менее чем через час за ним должен был заехать водитель джипа и отвезти его на левый берег города, расположенный теперь уже за водохранилищем, которое все местные жители называли морем.

Оно похоронило под собой дивные места и такие любимые Михаилом с детства малые речушки с прозрачной ключевой водой! Теперь на их месте разлит не слишком глубокий и не очень чистый водяной простор.

* * *

Левый берег города разросся до неузнаваемости. Собственно, узнать здесь что-либо Дронов и не мог потому, что попросту ничего из построенного не видел. Все новостройки и инфраструктура вокруг них были созданы за десяток-другой последних лет.

Михаил искал тут лишь автомобильную дорогу, ведущую на железнодорожную станцию, где когда-то стоял деревянный дом его деда и бабушки. К ним в свои редкие выходные дни всегда стремился отец мальчика. Здесь отец и сын удили рыбу в чистейших водах местных речушек, поросших камышом, лилиями и кувшинками.

Здорово поплутав среди хитросплетения асфальтовых и просёлочных дорог, местных деревень и сёл, джип наконец въехал в посёлок с искомым названием.

Дронов вышел из машины с таким чувством, будто видит его впервые. Частные дома за неприступными заборами, по большей части возведённые без проекта, с безвкусными башенками, как у средневековых замков, и иными «архитектурными изысками» полностью изменили лицо железнодорожного узла. Кроме того, исчезла и знакомая с детства планировка улиц и переулков.

Тогда Михаил попытался разыскать местное кладбище, где покоились его дедушка с бабушкой, и «плясать» уже от него, чтобы хоть как-то сориентироваться на местности.

Но и кладбище отсутствовало. Вернее, оно было, только в уменьшенном варианте, абсолютно неузнаваемое. Вплотную к нему подступали жилые постройки. Так близко, что из окон домов можно было «любоваться» крестами сельского погоста.

Дронов вновь занял место в автомобиле и попросил молчаливого водителя не спеша проехать в произвольно выбранном им самим направлении.

Так, двигаясь по узким ухабистым дорогам посёлка, джип наконец выехал к песчаному пляжу, за которым волновалась на пронзительном ветру серо-бурая водная пучина. Картина показалась абсолютно незнакомой.

Михаил вновь покинул машину и подошёл ближе к воде. И тут он увидел на противоположном берегу новоявленного моря, очень далеко от того места, где находился сам, обрезанную ферму железнодорожного моста, соединявшего когда-то два берега реки. И всё сразу стало на свои места.

Выходило, что дом его стариков, да и сама улочка, ведущая к нему, находится где-то там, у моста, и сейчас затоплена водой. А сам он въехал в посёлок с какой-то другой, неведомой стороны.

Трудно сказать, какие чувства он испытал, глядя на торчащий в отдалении, будто зуб, раненый, но так и не побеждённый мост. Всё это было похоже на разорённое гнездо, откуда в разные стороны разлетелись уцелевшие птицы.

– Ну что, ты понял теперь, как виноват? Ведь ты бросил всех нас!

Михаил весь сжался от внезапного волнения, когда вновь раздался знакомый, уже отчётливый голос. Он почему-то ожидал его.

– Да кто же ты, наконец? – взмолился мужчина.

– Ты разве не понял?

– Но ведь это невозможно!

– И это говоришь мне ты – физик-ядерщик?! А может, ты всё тот же беззаботный ученик-двоечник, не вынесший никаких уроков из своей жизни?

– Каких уроков?

– Главных.

* * *

Войдя в просторное фойе отеля, Дронов увидел горку дорожных баулов у рецепции, а чуть подальше, у мягких диванов, и самих хозяев этих вещей – иностранных гостей научного конгресса.

Среди оживлённо общавшихся между собой иностранцев выделялся высокий и дородный американский профессор Майлз. Он в обычной шумной манере привлекал всеобщее внимание к своей персоне, перебивая собеседников и заставляя всех выслушивать прежде всего его «авторитетнейшее» мнение. При этом, активно вертя головой, он успевал одновременно замечать всех смазливых девиц, проходящих мимо, подмигивать им и делать многозначительные знаки.

Подойдя к стойке регистрации и надвинув шляпу на самые глаза, чтобы не оказаться замеченным своими иностранными коллегами и прежде всего суперактивным американцем, Дронов попросил ключ от своего номера и бесшумно проследовал к лифтам, которые находились вне зоны видимости.

Ему очень не хотелось раньше времени встречаться с прибывшими на конгресс учёными, пока не окончилось его общение с городом, с самим собой и своей памятью. Он многое испытал и понял за последние два дня и расставаться с тем внутренним состоянием, в котором находился сейчас, не торопился.

Ужинать не хотелось, и Михаил, приняв душ, отправился в кровать.

Было тихо, спокойно и… очень грустно. Как всё изменилось в его родном городе! Изменилось до неузнаваемости, так, будто кто-то нарочно уничтожает всё то, что напрямую связано с его прежней жизнью! Остаются лишь малые островки прошлого, будто последние бастионы, держащие круговую оборону.

Через узкую щель незадёрнутой шторы в комнату проникал зыбкий свет от уличного фонаря. На стене мерцали блики от полуосыпавшихся крон деревьев у окна. Шуршали шинами по мокрой мостовой проезжающие редкие автомобили. Сумрак хранил какую-то тайну.

И вдруг на мужчину налетел сладкий вихрь его детских грёз. Он вновь остро, как тогда, ощутил, почувствовал и пережил всё: запах травы и костра дворовый футбол и голос мамы, зовущий его домой, трепещущую рыбку, выловленную только что из лесной речки, где видно каждую песчинку на дне, свою школьную любовь, друзей-товарищей. Всё-всё!

Дронов отдался нахлынувшим чувствам, будучи не в силах сопротивляться и не желая этого делать.

Конференц-зал наполнялся гостями научного форума, и в нём, будто в пчелином улье, гудели голоса общавшихся между собой людей.

Профессор Дронов, одетый в чёрный элегантный смокинг с галстуком-бабочкой, встречал иностранных учёных на правах организатора, с застывшей на лице радушной улыбкой.

– О, рад приветствовать вас, мой друг! – прямо из дверей бросился к нему Майлз. За его спиной следовали ещё двое иностранцев, которых Михаил видел впервые. – Вот, знакомьтесь, – представил он Дронову сопровождавших его коллег. – Это профессор Гарварда, господин Энтони Митчелл, и профессор Кенсингтонского университета, мистер Збигнев Воровски. Они ваши давние поклонники!

– Рад познакомиться с вами, господин Дронов, – протянул мягкую ладошку для приветствия Митчелл. – Я прочёл ваши труды по поводу методов обнаружения новых трансурановых элементов и нахожу их просто революционными!

– Благодарю вас, – наклонил голову Михаил. Он никак не мог отделаться от смешной мысли, что сопровождавшие американца учёные очень уж похожи на Лису Алису (Воровски) и Кота Базилио (Митчелл). Во всяком случае, внешне: большой и маленький.

– Наш коллега весьма скромен, – не удержался от комментария Майлз, – ему явно не хватает личного промоутера! Впрочем, скоро недостатка в паблисити не будет. Ведь он будет читать авторский курс в Бостоне!

– О, вот как?! – делано удивились иностранцы.

– Да, такое предложение я получил, – признался Дронов.

– Ну и нечего думать! Надо подписывать контракт! – наставлял Майлз.

В этот момент в зал вошла группа учёных из Швеции, и Михаил с большим облегчением воспользовался случаем отделаться от назойливого американца.

* * *

Выступление Дронова планировалось перед обедом, сразу после кофе-брейка. Он сидел в президиуме научного форума, и… ему было скучно. Хотелось, как когда-то, совсем давно, «свалить» из этого зала на природу, подставить лицо свежему ветерку, поглядеть на необъятные просторы вокруг.

«А что если так и сделать? – посетила шальная мысль маститого профессора. – И вообще, рассказать всем, что в детстве не любил физику и сбегал с уроков по точным дисциплинам!»

Во время получасового перерыва на кофе и чай его окружили коллеги. Они не только обсуждали услышанное в зале, но и делились впечатлениями об организации конгресса. Всем очень нравились условия размещения (отель был новым и имел уютные фешенебельные номера) и предложенная рестораном кухня.

Прибывшие накануне учёные, особенно те, кто приехал в Россию впервые, уже успели «приобщиться» к настоящей русской водке и сейчас, активно «уписывая» бутерброды с икрой, обсуждали преимущества спиртных напитков. Среди участвовавших в обсуждении этой «животрепещущей» темы выделялись шотландские коллеги, которые, конечно, твёрдо стояли за скотч, проявляя при этом как истинные патриоты своего продукта ещё и знание темы.

– А какие спиртные напитки предпочитает мистер Дронов? – обратились они к Михаилу. – Наверное, как истинный русский, любит водку.

– Да, пожалуй, это так, – согласился мужчина. – Но бывает, что пью и виски.

– Какой же виски вы пьёте? – не отступали британцы.

– Если пью, то односолодовый, так как любой такой напиток индивидуален и готовится на определённой вискикурне и только из солода и ячменя.

– О, да вы, оказывается, не только в физике разбираетесь, – сделал комплимент Дронову профессор Митчелл, подходя ближе к беседовавшим коллегам. – Так, может быть, назовёте свой любимый виски?

Вопрос британского учёного носил характер лёгкой провокации, обнаруживая желание прилюдно «освистать» российского коллегу, который непременно, по его расчётам, должен был попасть в неловкое положение.

Поняв это абсолютно очевидное стремление въедливого иностранца, Дронов разозлился:

– Я уже говорил вам, что как человек русский больше предпочитаю водку. Но если вам интересны мои вкусы относительно виски, то извольте: я люблю односолодовый шотландский виски «Гленфиддих» или «Глен Грант» потому, что они изготовлены на вискикурне Уильяма Гранта, его потомками, и с XIX века воду для напитка берут всё из того же источника! Согласитесь, что сейчас редко встретишь на рынке потомков начинателя этого дела, всё ещё держащих бизнес прадеда в своих руках?

Улыбка соскользнула с губ профессора Митчелла. Лица шотландских учёных вытянулись от удивления. Один из них с восхищением произнёс:

– О, вы – эстец!

– Эстет, – поправил Дронов.

В следующий момент всех участников конгресса пригласили в зал, где через несколько минут начиналось второе заседание форума.

* * *

– А сейчас перед вами, уважаемые коллеги, с содокладом по проблемам создания безопасного ядерного реактора выступит доктор физико-математических наук, профессор, лауреат Государственных премий господин Дронов, Россия, – представил учёного председатель президиума, академик РАН (Российской академии наук).

Выйдя к трибуне, Михаил оглядел зал, основную часть которого занимали представители бывших советских республик, и неожиданно для самого себя, ломая план своего выступления, произнёс:

– Уважаемые коллеги, в соседнем с отелем здании находится школа, которую ваш покорный слуга окончил когда-то в шестидесятых. Тогда я ненавидел физику и математику и подговаривал друзей пропускать уроки, сбегая вместе со мной на речку.

В зале раздался смех, отдельные хлопки и затем дружные аплодисменты.

– А он – оригинал, этот ваш Дронов, – наклонился к уху Майлза профессор Митчелл. – Умеет держать аудиторию в руках!

– О да, совершенно нестандартное мышление! – согласился американец. – В Бостоне ему готовы предоставить лабораторию для исследований и абсолютную свободу набора персонала!

Между тем Михаил продолжил:

– Так вот, теперь той чистейшей речки, куда мы бегали купаться мальчишками, не существует. Её, как, впрочем, и многие другие источники ключевой воды, поглотило не совсем чистое с точки зрения экологии водохранилище, целесообразность создания которого в зоне множества крупных рек и озёр я сейчас не берусь обсуждать. Однако это всего лишь вода! Намного труднее и ответственнее правильно распорядиться атомной энергией. Если допустить ошибку в этой области, то пострадает уже не только экология – речь пойдёт о самом существовании жизни…

Дронов возвращался в Москву. Было всё так же тепло, и по ветровому стеклу джипа колотили капли дождя.

Они выехали за черту города, где стоял обгоревший во время летних пожаров сосновый лес.

– Эмиль, – обратился к своему водителю Дронов, – через двадцать километров будет поворот к монастырю, постарайся не промахнуться!

– Вы хотите заехать в монастырь? – удивился молодой человек.

– А ты крещёный? – вопросом на вопрос ответил учёный.

– Да.

– Вот и я тоже.

Наступила пауза, во время которой каждый из сидевших в автомобиле мужчин думал о чём-то своем. Наконец Эмиль, усмехнувшись, повернул голову в сторону шефа:

– Я думал, что ядерщики в Бога не верят!

– В Бога нельзя верить или не верить! В него веруют! В этом большая разница! Настоящий учёный, будь он физик или лирик, знает лишь малую часть того, что открыл ему Всевышний. И чем дальше вникает он в своё дело, тем всё большее восхищение должно охватывать его от высоты премудрости Творца! В противном случае учёный движется в неверном направлении и непременно зайдёт в тупик.

В монастыре Дронов пробыл около часа. Он давно не был в храме и сейчас, используя возникшую возможность, заказал службы за живых и умерших родных ему людей, поставил свечки к старым намоленным иконам.

Величественный храм хранил покой и торжественную тишину. Здесь время текло по-особенному – неторопливо и значимо. Покидать его не хотелось.

Выйдя из стен монастыря, стоявшего на горке, Михаил огляделся вокруг. Во всех направлениях, куда только хватало глаз, раскинулись привольные казачьи степи, щедро напоённые водами великого Дона.

Чёрная, как мазут, земля убранной пашни отдыхала в ожидании нового сева. Тугой воздух пьянил голову.

– Ну что, опять уезжаешь? Надолго или теперь навсегда? – голос звучал с укором.

– Нет, я скоро вернусь к тебе насовсем, – ответил Дронов и, не оборачиваясь, пошёл к машине.

Через несколько минут джип снова выехал на трассу и взял курс на Москву.

Дронов молчал, говорить не хотелось.

Эмиль включил приёмник. В исполнении группы «Любэ» звучала любимая песня Михаила, написанная композитором и современным продюсером Игорем Матвиенко на замечательные стихи Александра Шаганова:

Полюшко моё, родники.

Дальних деревень огоньки.

Золотая рожь да кудрявый лён.

Я влюблён в тебя, Россия, влюблён…

«Боже мой! – в очередной раз изумился Дронов. – Как же можно было сегодня, среди сумасшедшего разгула попсы, написать такую песню, которую словно бы поёт сама душа русского человека! Вот уж действительно – неисповедимы пути твои, Господи!»

Будет добрым год-хлебород.

Было всяко, всяко пройдёт…

«Да уж, – мысленно повторил Дронов, – всяко было, всяко пройдет…»

* * *

Михаил открыл входную дверь московской квартиры своим ключом. Из комнаты навстречу ему уже торопилась жена.

– Ну, привет, как съездил? Как твоё выступление на конгрессе?

– Что?..

– Как что? – удивилась супруга. – Выступление…

– А, выступление, да всё в порядке!

– У тебя что-нибудь случилось? – забеспокоилась жена, видя рассеянное лицо мужа. – Уже несколько раз звонил Майлз, спрашивал, когда тебе удобно подписать контракт.

– Знаешь, Маша, я не хочу в Америку! У меня есть к тебе другое предложение!

* * *

– Хэллоу, Михаил! – раздался в трубке раскованно-навязчивый голос американского коллеги. – Никак не могу дозвониться, твой телефон постоянно отключён! Ну что, решил, когда будешь подписывать контракт? Меня уже измучили звонками из Бостона! Звонят по три раза в день, представляешь!

– Микки, – назвал по имени американца Дронов, – мы с женой решили не ехать!

– Куда не ехать? – не понял Майлз.

– Ну, я отказываюсь подписывать контракт и остаюсь в России, – пояснил Дронов.

– Ты с ума сошёл! Там же тебя ждут, готовы под тебя создать лабораторию!

– Микки, я уже всё решил, и мой ответ – нет!

– Я никогда, наверное, не пойму русских: один отказывается после невероятного успеха становиться нобелевским лауреатом, получить миллион долларов и продолжает жить в нищете со своей мамой! Другой отказывается от выгодного контракта, единственного шанса разбогатеть на старости лет! Что вам всем нужно? Что вы боитесь потерять?

– Себя, – тихо ответил Дронов и повесил трубку телефона.

Москва, февраль 2011 г.

Сноски

1

«Ей уже семнадцать». – англ. яз.

2

Иконостас – орденские планки на груди у офицера (военный сленг).

3

То же, что и салага.

4

Комбат под вертушками имел в виду боевые вертолёты Ми-24.

5

ПТУРС – противотанковый управляемый ракетный снаряд (военный термин).

6

Шурави – советские (перс. яз.).

7

Чай неси! – перс. яз.

8

Аллах превелик! – араб. яз.

9

«Ты мой самый маленький, самый лучший дружок…» – араб. яз.

10

Этим именем пользовались оба товарища по отношению друг к другу.

Content

Олег Попенков
Не потерять себя

Пластилин (рассказ)

Потомкам

Сказка про единорога (рассказ)

Глава 1

Глава 2

Борька (повесть)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Ты что – не русский? (повесть)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Находка (рассказ)

Экскурсия (рассказ)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Ты мой самый маленький, самый лучший дружок! Рассказ

Не потерять себя (рассказ)

Сноски