Евгений Петрович Волков

Тайна древнего кургана

Пролог

Ассирияне шли как на стадо волки,

В багреце их и в злате сияли полки;

И без счета их копья сверкали окрест,

Как в волнах галилейских мерцание звезд.

Словно листья дубравные в летние дни,

Еще вечером так красовались они;

Словно листья дубравные в вихре зимы,

Их к рассвету лежали развеяны тьмы…

Джордж Байрон

«…И взошла над миром вновь кровавая звезда Ассирии, грозной и беспощадной к врагам своим, жестоковыйной и надменной. Сдались ей без боя Сирия и Финикия, и начали выплачивать дань, и выросли на захваченных землях крепости ее, и пал Вавилон, и в страшной битве полегли воины из Урарту, и покорились Тир и Сидон. Плач стоял в Самарии, ибо лучших сынов и дочерей ее увели ассирияне в неволю! И пришли они в земли фараоновы, и покорили Египет, и Лидия с Киликией признали власть великого царя Ашшурбанапала. Но тут с севера, из далеких степей, вторгся в пределы ассирийские народ загадочный и грозный, имя которому гимирру. Быстроногие кони их несутся пред рядами чужих полков, и осыпают они тучами стрел врагов своих, и крушат железными мечами и каменными молотами шлемы и щиты их.

И не устоял под натиском гимирру, иным народам известных как киммерийцы, что значит „северные люди“, богатейший город Сфарда, столица Лидии, воздвигнутый на реке златоносной Пактол. И не помогли ассирийские воины царю лидийскому Гигесу, и пронзен был стрелой он при штурме дворца его, и умер в тот же миг, как умер пред тем правитель фригийский Мидас от стрел гимирру. И великий царь ассирийский Ашшурбанапал поведал с горечью, что кочевники эти не боятся армии его и побеждают полководцев его. А за гимирру вслед пришли из тех же северных степей скифы, и зашаталась, как под ураганом и трясением земли, великая Ассирия, и объединились враги ее, и разом набросились на нее. Рухнули стены Ниневии, и не стало Ассирии, и сгорел в огне дворца царского последний правитель ее…»

Один из киммерийских отрядов возглавлял Сандакш, отважный воин и опытный полководец. В одном из захваченных лидийских городов кочевники захватили и привели к вождю живую добычу — черноволосую и синеглазую красавицу с тонким станом, в дорогих одеждах, с золотыми серьгами и кольцами, украшенными изумрудами и сапфирами. Взглянул на нее Сандакш — и разом потерял голову, словно выпил из глиняного кубка колдовской напиток любви и забвения.

Никто не знал, что нашептывала по ночам в роскошном шатре прекрасная пленница своему повелителю, но стал Сандакш жесток и жаден, стремился завоевывать все новые и новые земли, грабить дворцы и сокровищницы, безжалостно убивал всех, кто пытался оказать сопротивление. Но и дни его собственной жизни близились к завершению…

После падения Сфарды раненный лидийским копьем Сандакш повел свой конный отряд на север. На резвых конях сидели, словно влитые, воины в островерхих шапках, в кожаных куртках, штанах и сапогах. Войско долго шло вдоль берега моря, затем повернуло направо, к знакомой широкой реке. Здесь теперь были земли скифов, вытеснивших киммерийцев из Северного Причерноморья в Переднюю Азию. Золотые и серебряные монеты, браслеты, кольца, кубки, позолоченные доспехи и мечи везли на нескольких повозках, на одну из них положили и умирающего Сандакша. Он сумел дожить до того часа, когда отряд почти добрался до речного берега и остановился для отдыха у подножия невесть кем и когда возведенного в степи кургана. Сандакш велел похоронить его здесь, а потом идти к скифам и влиться в их могучий племенной союз, лишь после этого он навсегда закрыл глаза. Вождя зарыли в глубокую яму на кургане, обложив ее стены срубленными стволами деревьев и оставив богатырю немалую часть добытых в Сфарде сокровищ. А плененная красавица исчезла, как ее и не было на свете…

1

Господин Карл Петерсен, высокий сухопарый блондин средних лет, прибыл в аэропорт Хитроу из Копенгагена рейсом British Airways ранним сентябрьским утром. В молодости он окончил Оксфорд, затем защитил диссертацию, став доктором искусствоведения, но научной карьере предпочел работу в качестве эксперта. И быстро приобрел известность и авторитет. К нему начали обращаться и представители музеев, и частные коллекционеры, люди, как правило, весьма и весьма состоятельные. К сорока годам датчанин превратился еще и в посредника, способного найти для своих клиентов то, что могло представлять для них особый интерес. Зная вкусы и предпочтения заказчиков, Петерсен посещал десятки выставок и аукционов по всему миру, находил подходящие раритеты, проводил предварительные переговоры, иногда сам получал соответствующие полномочия и финансовые средства от покупателей и совершал сделки купли-продажи. Всегда ли он строго соблюдал закон? Оборот нелегального рынка произведений искусства и антиквариата составляет несколько миллиардов долларов, при этом сбыт похищенного или раскопанного является самым сложным шагом. Посредник может зарабатывать миллионы, если он готов рисковать. А Петерсен был готов. В последние несколько лет он зачастил в страны Восточной и Центральной Европы, а также в Россию. Но именно Англию Петерсен считал своей второй родиной.

На выходе из таможенной зоны его встретил с табличкой в руке пожилой мужчина в светло-коричневом вельветовом костюме и кроссовках. Он представился личным водителем мистера Энтони Винтера, пригласившего Петерсена посетить его резиденцию в старинном замке Вернон-Холл по важному делу, представляющему взаимный интерес.

Мистер Винтер обратился к Петерсену по рекомендации хорошо знакомых тому лиц, достойных доверия и уважения. Короткий предварительный разговор велся по телефону, ничего конкретного сказано не было. Датчанин знал одно: человек, столь лестно отрекомендованный, не стал бы отрывать его от дел по пустякам. Водитель предупредил, что им предстоит долгий путь на север, в Йоркшир, где и расположен Вернон-Холл. В дорогу они отправились на черном кроссовере «Форд-Эксплорер», которым мужчина в вельветовом костюме управлял очень уверенно. Скоростное шоссе было в эти часы не слишком загружено, через два часа они достигли Шеффилда, где и перекусили в уютном итальянском ресторане. За это время водитель не сказал пассажиру ни одного слова, он внимательно смотрел на дорогу и только перед въездом в Шеффилд предложил здесь ненадолго остановиться и перекусить. Господин Петерсен оторвался от электронного планшета и выразил свое согласие. Он был немного заинтригован, где именно находится Вернон-Холл, но спрашивать ничего не стал. Не доезжая до Йорка, кроссовер свернул на восток, к побережью Северного моря.

Через час после выезда из Шеффилда автомобиль подъехал по узкой грунтовой дороге к старинному каменному зданию, стоящему на вершине холма. Вернон-холл выглядел как настоящий средневековый замок, его массивные двухбашенные ворота были явно построены в норманнские времена, как отметил для себя господин Петерсен. Двухэтажное жилое здание во дворе появилось много позднее, скорее всего, в эпоху королевы Елизаветы. Водитель припарковался возле главного входа. К вышедшему господину Петерсену подошел молодой светловолосый слуга с армейской выправкой. Он улыбнулся и сказал:

— Позвольте приветствовать вас в Вернон-Холле, сэр. Хозяин ждет вас в гостиной.

Слуга проводил гостя в просторную комнату на первом этаже. Мистер Винтер оказался седеющим брюнетом неопределенного возраста, крупного телосложения, с загорелым продолговатым лицом и узкой бородкой. Странными были его глаза разного цвета, они оставались холодными и недобрыми, хотя хозяин особняка улыбался. Могильным холодом повеяло от мистера Винтера на имевшего дело с самыми разными людьми Петерсена, он вдруг вспомнил такой же немигающий взгляд огромного питона из зоопарка в Копенгагене. Мгновенно ужас сковал датчанина, сердце его стремительно забилось, и холодный пот выступил на лбу. Но тут мистер Винтер вежливо приветствовал гостя, и страх его прошел. Заказчик говорил на английском языке с небольшим акцентом. Господин Петерсен подумал, что настоящее его имя совсем не Энтони Винтер и что родился он не в Англии, а гораздо южнее.

Но это не имело никакого значения и было вполне привычно в бизнесе гостя замка. Мистер Винтер предложил ему тосты и кофе, Петерсен попросил добавить в него немного холодного молока. Он приготовился слушать. Мистер Винтер перешел к делу. Его интересовали античные артефакты.

— Какие именно? — спросил датчанин. — Древний Египет, Вавилон, Финикия, Древняя Греция, Рим?

Хозяин замка отрицательно покачал головой. Нет, совсем нет. Мистер Винтер хотел бы приобрести гораздо более редкие предметы. Сокровища из киммерийских курганов. Был некогда такой кочевой народ. Слышал ли о нем господин Петерсен?

Гость был несколько сконфужен. Да, кое-что он слышал. Но сможет узнать гораздо больше. Что конкретно интересует мистера Винтера?

Ответ был короток — золотые и серебряные кубки, чаши, кольца, короны, оружие. Все, что хранилось в захоронениях знатных людей.

Господин Петерсен сообщил, что постарается найти нужный товар. Ему назвали размер его комиссионных и предоставляемый для сделки кредит. Они впечатляли.

Обговорив детали дальнейших взаимоотношений, мистер Винтер спросил, внимательно глядя на Петерсена:

— Вам ведь приходится общаться в вашем бизнесе с самыми разными людьми, мой дорогой друг?

— Вы правы, — согласился датчанин, — это и владельцы или наследники дорогих коллекций картин и антиквариата, и посредники, и работники музеев и галерей, и искусствоведы, и археологи.

— И ведь иногда заключаемые вами сделки носят криминальный характер, не так ли?

Петерсен кивнул:

— Да, нелегальный вывоз произведений искусства и исторических артефактов из любой страны без соответствующих разрешений является преступлением. А получить разрешение часто невозможно.

— Вы сейчас упомянули проблемы с таможенными службами. Но ведь и ваши поставщики, все эти наследники, посредники и музейные хранители, с виду люди порядочные и законопослушные, тоже порой нарушают и законы, и морально-этические нормы, ведь это так? — уточнил мистер Винтер, чуть улыбнувшись.

— И такое случается, — после некоторой паузы медленно проговорил его гость, — но какое это имеет отношение к нашему соглашению?

Мистер Винтер рассмеялся:

— Видите ли, мой друг, у меня есть маленькое невинное хобби. Я лично убежден в том, что каждый, подчеркиваю, каждый человек, ну за весьма редким исключением, в глубине души своей порочен и готов к грехопадению, особенно если подвернется случай и ему это ничем не грозит. По крайней мере, в земной жизни. Одни алчны и жаждут денег, другие страстны и не могут жить без наслаждений, третьи завистливы, ревнивы, жадны, мстительны… Список можно продолжить, все грехи человеческие известны уже много тысячелетий. И за каждое подтверждение этой теории я готов платить, как плачу за старинные полотна и древние раритеты. Так вот, если вы в осуществлении своих деловых замыслов сумеете убедить своего контрагента, человека до сих пор достойного всяческого уважения окружающих, не совершившего ничего дурного, пойти на обман, предательство, кражу, убийство или иное преступление, то получите от меня при нашей следующей встрече шестизначную сумму в долларах или в евро, по вашему выбору. Вы меня поняли, дорогой Карл?

— Да, конечно, — ответил Петерсен, — хотя ни с чем подобным мне ранее не приходилось сталкиваться. И потом, как вы сможете проверить, что я действительно это сделал?

— А я поверю вам на слово, — сухо ответил мистер Винтер, — за очень-очень долгое время никому не удавалось меня обмануть, а те, кто попытались, очень потом пожалели об этом. Но мы заболтались, а вам надо торопиться в обратный путь…

К вечеру господин Петерсен вернулся в Хитроу и ночным рейсом вылетел в Копенгаген. Он всю дорогу думал о том, где разыскать столь необычные раритеты. Мистер Винтер решил перечислить кредит для сделки с владельцем киммерийского золота на счет Петерсена на Виргинских островах сроком на один год. Если сделка не состоится за это время, деньги нужно будет вернуть. Датчанин понимал, что его потенциальный покупатель не из тех, кого можно водить за нос. Страшные глаза заказчика не обещали мошеннику ничего хорошего. Но Петерсен никогда и не обманывал подобных людей. Он с годами стал хорошим психологом и научился быстро и правильно оценивать своих партнеров. Его поставщики и покупатели были очень не похожи друг на друга. Одни часами торговались, выбивая высокие закупочные цены или скидки, кичились своими познаниями в произведениях искусства, клялись в подлинности предлагаемых предметов старины. Другие обещали золотые горы, а потом переставали выходить на связь, темнили, пытались сплутовать. Третьи были молчаливы, не поддерживали светский разговор, за ними ощущалась опасность. Мистер Винтер был из последней категории клиентов. Хотел ли он приобрести названные артефакты для себя или выступал в роли посредника? Господин Петерсен этого не знал. Частные коллекционеры редко представляли обществу экспонаты своих личных музеев и галерей. Потому что тогда у правоохранителей могли появиться к ним весьма каверзные вопросы. Зато между собой они могли торговать. Миллионные сделки происходили вдали от чужих любопытных и жадных глаз. Встречались и такие, кто просто любовался на уникальные полотна, римские скульптуры, древнегреческие амфоры и китайские вазы династии Мин. А еще были поклонники оккультизма. Тех интересовали тайны египетских гробниц, мумии, жреческие посохи и жезлы фараонов. Эта часть мирового рынка антиквариата была покрыта пеленой густого тумана. Кем был мистер Винтер — это не важно. Важно то, сколько он готов заплатить.

А вот предложение о склонении к нарушению морально-этических норм и совершению уголовных преступлений, прозвучавшее в йоркширском особняке, тяготило Петерсена. Он сначала с ужасом строил догадки, от кого и с какой целью его получил, но потом решил даже не думать об этом. Хотя если такие действия будут совершены после встреч и переговоров, то почему бы и не заработать на заблудших душах, ведь в криминальном бизнесе продается и покупается любой товар.

2

После встречи в замке Вернон-Холл прошло несколько месяцев. Холостяк Дмитрий Луговской, склонный к полноте флегматичный тридцатидвухлетний программист южноградской компании «СистемсCофт-Плюс», вступил в права наследства одноэтажным частным домом в старой части областного центра на юге России, на углу Лермонтовской улицы и переулка Соколова, в конце апреля. Особняк, построенный еще в позапрошлом веке, достался ему от дальней родственницы, дамы весьма преклонного возраста. Галина Николаевна Воротникова была сестрой давно умершей бабушки Димы по матери, которой тоже уже не было в живых. Отец Луговского оставил семью двадцать шесть лет назад, и следы его затерялись где-то в Европе, то ли в Германии, то ли в Голландии, поэтому Дима жил теперь один в родительской двухкомнатной квартире на севере города, хотя и на окраине, зато всего в квартале от места работы. Дом в центре он решил сдавать, предварительно сделав там косметический ремонт. Воротникову, никогда не бывшую замужем, ее единственный родственник посещал довольно редко, старушка не обижалась — у молодежи своя жизнь, свои срочные дела. Во время редких и краткосрочных визитов Луговской всякий раз словно попадал в далекие семидесятые годы: мебель, старенький телевизор, холодильник, ковры на стене и на полу, хрусталь, посуда были куплены тогда или даже раньше, в прошлом Галина Николаевна долгое время возглавляла бухгалтерию на машиностроительном заводе и на зарплату свою не могла пожаловаться. Иногда, расчувствовавшись, двоюродная бабушка доставала из книжного шкафа альбом с фотографиями, и они с «любимым внуком Димочкой» смотрели на пожелтевшие снимки, самые старые из которых относились к дореволюционному времени. Дед Галины Николаевны, отец ее матери, в те годы директорствовал в мужской гимназии, сам он, его жена и два сына позднее сгинули в огне Гражданской войны, а дочь вышла замуж за советского инженера-путейца. Дима вежливо выслушивал одни и те же семейные истории, после чего альбом возвращался на полку. Когда ему позвонила медсестра и сообщила, что Галина Николаевна умерла, Луговской взял неделю отпуска за свой счет и организовал скромные похороны престарелой родственницы. В первый день после получения по завещанию покойной всех имущественных прав на дом, он долго ходил по комнате и кухне, придирчиво рассматривал потускневшие обои, потолок с обвалившейся побелкой, скрипящий под ногами и вываливающийся паркет. Нужно было, прежде всего, вывезти старую мебель и бытовую технику, потом заказать знакомым ребятам не слишком дорогой ремонт, а уже потом купить по минимуму — платяной шкаф, раскладной диван, малогабаритную плазму и мини-холодильник. Нужно было уложиться тысяч в сто — сто пятьдесят, в крайнем случае двести, взять, если потребуется, кредит. Потом затраты окупятся, желающих снять квартиру в областном центре хватало. Книжный шкаф со всем его содержимым, некогда дефицитными и престижными собраниями сочинений Вальтера Скотта, Майн Рида, Александра Дюма, Фенимора Купера, Жюля Верна и Джека Лондона, Дима сначала хотел вывезти на свалку, но потом решил отнести книги на развал на стадионе «Буревестник», чтобы выручить за них хоть какие-то смешные деньги. Эти книги… Когда-то в детстве он читал их с огромным интересом и словно проживал чужие жизни, полные путешествий, приключений, подвигов на полях сражений, рыцарских турниров и мушкетерских дуэлей. Но теперь многие бумажные книги медленно умирали, пылясь на полках магазинов и лотках развалов. Число читателей значительно поубавилось, а те, что остались, предпочитали все больше электронные или аудиоверсии. Как это удобно — можно готовить ужин, вязать, ремонтировать квартиру или ловить рыбу, а при этом искусный чтец неторопливо озвучивает тебе через наушники очередной бестселлер. Вот и эти старые ковры, мебельная стенка, вместительный и надежный холодильник… Время их безнадежно прошло, они стали похожи на скелеты динозавров, бесконечно далекие от потребностей сегодняшнего дня. Так исчезли из повседневной жизни видеомагнитофоны и видеокассеты, пятидюймовые диски, катушечные плейеры, фотоаппараты-мыльницы и множество других вещей, век которых оказался весьма короток. Впрочем, кое-кто все еще предпочитал печатные издания.

Сложнее было с дореволюционными газетами и журналами, такими же пожелтевшими и выцветшими, как фотографии из семейного альбома. Альбом Луговской еще раньше забрал в свою квартиру, выбросить рука не поднялась. А вот прессу более чем столетней давности собирался отправить в мусорный бак возле соседнего многоэтажного дома. Но вчера, читая в Интернете городские новости, Дима случайно наткнулся на объявление областного историко-краеведческого музея. Музей скупал у населения для своей новой экспозиции старые газеты и журналы. Пожалуй, необходимо найти время и передать туда эту часть полученного наследства. Ведь Галина Николаевна хранила их, а значит, ей было бы неприятно, если бы наследник уничтожил ветхие свидетельства былых времен. Луговской посмотрел на часы. Пора домой, ночевать в особняке он не собирался. Родовое гнездо, чудом уцелевшее после сноса своих ровесников, одиноко стоящее рядом с многоэтажными современными высотками, превратилось в источник дохода для последнего потомка живших тут когда-то людей. Да и дни его были сочтены. Рано или поздно найдется застройщик, который захочет построить здесь небольшое кафе, цветочный киоск или парфюмерный магазин. Потому что место бойкое, вокруг много жилых домов, офисов, магазинов. Эти новые объекты скоро окупятся и начнут приносить прибыль. Поэтому старый особняк обречен. Просто кто-то должен проходить мимо. И остановиться, присмотреться, задуматься, принять решение.

И тогда экскаватор снесет старые стены, помнящие былые годы и былых людей, давно упокоившихся на городских кладбищах. Дмитрий решил, что вечером он обязательно откроет альбом с фотографиями и постарается вспомнить истории тех, кто был на них запечатлен. Ведь человек окончательно умирает лишь тогда, когда о нем все забывают.

3

Дачный поселок за городом построили за полгода до очередного мирового финансового кризиса. Цены на коттеджи, как и на недвижимость в целом, сразу же после этого печального события начали резко снижаться, постепенно появились первые покупатели: чиновники и менеджеры среднего звена, врачи коммерческих клиник, риелторы, рестораторы, несколько профессоров местного университета. Поселок был довольно удачно расположен — от границы города всего пять километров, рядом только березовая роща и небольшая речушка, никаких промышленных предприятий, железных дорог, животноводческих ферм и песчаных карьеров. Конечно, проходившее совсем близко шоссе доставляло определенные неудобства, но от шума автомобилей жителей защищала плотная лесополоса по всему периметру. Некоторые приезжали в поселок на выходные, другие жили здесь постоянно — прекрасная экология, до работы добраться можно быстрее, чем из иных городских микрорайонов с густонаселенными многоквартирными зданиями и дефицитом парковочных мест. Здесь c ранней весны до поздней осени можно было жарить перед домами шашлык и потом лакомиться им под красное сухое вино или дорогой коньяк, приглашать на пикник родных и друзей, загорать или просто дышать чистым воздухом в шезлонгах, прогуливаться неспешно по посыпанным гравием дорожкам, снимая накопленную за день усталость. За два-три года все коттеджи раскупили, их хозяева знали друг друга, вежливо здоровались при встрече, на общих собраниях обсуждали необходимость закупки уличных светильников или дизельных генераторов. Только вот в гости друг к другу не ходили, в элитном дачном поселке это было не принято, у каждой семьи — своя частная жизнь, свои отношения, свои тайны. На въезде постоянно находилась охрана из ЧОПа, каждые два часа дежурный обходил всю территорию. Со дня заезда первой семьи происшествий криминального характера не было, как и пожаров или каких-либо несчастных случаев. Охранники дежурили одни и те же, меняясь через двенадцать часов. Они привыкли к тому, что ничего чрезвычайного на этой территории, в этих респектабельных домах произойти не может. А зря. Хорошая охрана должна быть готова всегда к самому непредвиденному, к самому худшему. Неплохо было бы, как это делается в армии, полиции или МЧС, проводить внезапные ночные учения, имитируя налеты или возгорание жилых строений, но ничего подобного не предпринималось. Если понаблюдать из скрытной позиции в мощный морской бинокль, то порядок несения службы сотрудниками ЧОПа становился понятен и предсказуем. Именно этим несколько часов и занимался мужчина, вышедший как-то днем на ближайшей к поселку остановке из рейсового автобуса, направлявшегося из областного центра в районный, и затем притаившийся в роще. Вечером он вернулся в город, а в половине четвертого утра серебристый автофургон остановился на обочине шоссе, метрах в ста от невысокого кирпичного забора поселка. Апрельская теплая ночь близилась к концу, предрассветные часы недаром издавна называют на флоте «собачьей вахтой», потому что большинству людей в такое время очень хочется спать. Это относится и к морякам, и к армейским караульным, и к охране зданий и сооружений, несущей круглосуточное дежурство. Хорошо знают об этой особенности человеческого организма и преступники-рецидивисты. Водитель фургона поглядел на сидевшего рядом с ним, тот бросил взгляд на светящийся циферблат часов и сказал только одно слово:

— Пора!

Оба надели резиновые перчатки, водитель прихватил с собой монтировку, потом мужчины вышли из автомобиля и быстро двинулись к невысокому кирпичному забору, легко перебрались через него и подошли к ближайшему дачному коттеджу, тоже кирпичному. Пассажир автомобиля внимательно проверил вход в дом и не обнаружил ни видеокамеры, ни признаков сигнализации. Коттедж выглядел безжизненным, вокруг стояла полная тишина. Водитель снова глянул на пассажира, тот молча кивнул, и они взошли на крыльцо. Пассажир достал из висящей у него на плече сумки связку металлических предметов, похожих на ключи, и электрический фонарик, который протянул водителю. Через несколько секунд яркий и узкий луч осветил дверь коттеджа, пассажир немного повозился, и дверной замок сдался его опыту и профессиональному инструменту. Грабители вошли в дом, и тут случилось то, чего они никак не ожидали: внезапно вспыхнул свет, и им навстречу выбежал из спальной комнаты немолодой, но еще крепкий с виду мужчина в пижаме с пистолетом в руке. Реакция водителя была молниеносной: он ударил старика монтировкой в висок, тот вскрикнул и рухнул на пол, где остался лежать во вновь наступившей тишине. Пассажир нагнулся над упавшим, взял выпавшее на пол оружие и заметил с усмешкой:

— Травматика, на близком расстоянии штука весьма опасная, ты все сделал правильно.

Его напарник грязно выругался и воскликнул со злостью:

— Но ведь хозяина не должно было здесь быть!

Второй мужчина прижал палец ко рту и прошептал:

— Тише, тише, что-то изменилось, потом уточню. Ты его завалил намертво, больше не встанет. Надо приступать.

Они выключили в прихожей и спальне освещение, прошли в большую комнату, где стоял у окна письменный стол c компьютером и принтером и разложенными общими тетрадями и блокнотами. Пассажир просмотрел их при свете фонарика, порылся в не закрытых на ключ ящиках стола, оглядел внимательно книжную полку на стене. Потом он недоуменно пожал плечами и тоже еле слышно выругался. Водитель нетерпеливо обратился к пассажиру:

— Ну что, нашел?

Напарник покачал головой:

— Нет, этого здесь нет.

— Что будем делать?

— Уходить, и поскорее.

— Нас что, просто кинули и развели, как последних лохов?

— Не думаю, но что-то пошло не так. Разберемся.

Через пять минут автофургон резко набрал скорость и помчался по утреннему шоссе в сторону города. А еще через час с небольшим охранник дачного поселка, совершая плановый обход территории, увидел, что входная дверь коттеджа профессора Свиридова приоткрыта. Он поднялся по ступенькам крыльца, несколько раз громко позвал хозяина и лишь потом вошел в дом. Совсем скоро дежурному городского УВД поступило по телефону сообщение об убийстве заведующего кафедрой исторического факультета Южноградского университета, и в поселок срочно выехала следственно-разыскная бригада. К этому времени серебристый автофургон уже стоял в панельном гараже, а сами грабители спокойно спали, словно и не было той недавней непредвиденной встречи, стоившей жизни известному ученому.

Глава криминальной милиции города полковник Усольцев вызвал в свой кабинет начальника отдела по расследованию убийств Сергеева ближе к вечеру.

— Доложите ситуацию по делу покойного профессора Свиридова, — коротко попросил он.

Сергеев, немногословный полный шатен средних лет, начинал когда-то службу в уголовном розыске под руководством Усольцева, они давно и хорошо знали друг друга.

— Пока мы мало что успели сделать, товарищ полковник, — ответил он.

— Вот об этом и доложите, — усмехнулся начальник.

— В соседних коттеджах ничего не слышали, охрана тоже все проспала. В доме найдены отпечатки пальцев нескольких человек, сейчас по ним работают. Возможно, это банальное ограбление, такие уже случались этой весной. Но без убийств. У Свиридова было много друзей и знакомых, покойный овдовел несколько лет назад. В городской квартире проживал вместе со взрослым сыном, часто наезжал в коттедж, иногда оставался ночевать.

— Понятно, Александр Александрович, — кивнул Усольцев. — Час назад мне звонил ректор университета. Погибший был крупным ученым, можно сказать, с мировым именем. Так что уделите расследованию самое пристальное внимание и возьмите под личный контроль. Понимаю, что говорю вам банальные вещи, но положение обязывает.

— Будет сделано. Разрешите идти?

— Иди, майор. Я на тебя надеюсь.

Сергеев вышел из кабинета и направился к своим операм. Если коттедж ограбили заезжие налетчики, то найти их будет непросто. Для начала необходимо было выяснить, что именно было похищено. А значит, нужно разыскать и привезти в поселок всех тех, кто ранее бывал в гостях у покойного профессора. Судя по записям охранников, таких оказалось немало.

Старшему лейтенанту Игорю Полякову Сергеев поручил заняться поиском свидетелей ночного налета. В коттеджном поселке таковых не нашлось, все спали, ничего не слышали. Поляков нашел в Интернете карту прилегающей к нему территории. Шоссе отделяло поселок от липовой рощи. За ней южнее находился хутор Камышовый, западнее — пгг Зайцево. Больше в радиусе пяти километров никаких населенных пунктов не было. Поляков начал обход домов и опрос жителей с Зайцево. Построили его еще в пятидесятые годы прошлого века для инженеров и рабочих теплоэлектростанции, здания в Зайцево были пятиэтажные, панельные. Поляков потратил на обход три дня, люди вежливо его выслушивали и в ответ пожимали плечами. Но в последний день старшему лейтенанту повезло. Пенсионер Виктор Иванович Луценко, коренастый загорелый старик лет семидесяти, в выцветшей ветровке и физкультурных шароварах, сообщил, что вечером перед убийством он шел от остановки рейсового автобуса к себе в поселок через рощу. И видел за большим деревом незнакомого мужчину. Одет тот был в джинсовый костюм, о возрасте и внешности незнакомца Луценко ничего сказать не мог, так как стоял тот к нему спиной и лицом к коттеджному кооперативу. Виктору Ивановичу, в прошлом стрелку ВОХР, показалось, что мужчина за кем-то следит. Больше он его не встречал.

— Так, может быть, он был ваш, из Зайцево? — уточнил Поляков.

— Нет, — уверенно заявил пенсионер, — нашего бы я сразу узнал, хоть спереди, хоть со спины. Да и в джинсах в Зайцево никто не ходит. Чужой это был, городской.

На хуторе старший лейтенант нашел еще одного важного очевидца событий той трагической для покойного профессора Свиридова ночи. Сергей Кулаков, двадцатипятилетний зоотехник, возвращался в четвертом часу с рыбалки домой со стороны Южнограда. Километра за три до автобусной остановки двигатель его мотоцикла с коляской заглох. Кулаков выругался, встал с сиденья и при свете луны стал искать причины поломки. Провозился он с полчаса и уже собирался продолжить путь, когда мимо в сторону города проехал на большой скорости автофургон. Зоотехник не разглядел ни марки грузового автомобиля, ни номера, ни цвета.

— Вроде серый, а может, и нет, — сокрушенно сказал он. — Темно было.

— И на том спасибо, — искренне поблагодарил свидетеля Поляков.

Его доклад начальник убойного отдела выслушал с большим вниманием. Получалось, что, скорее всего, за коттеджем профессора кто-то следил. Но тогда почему он или они были так уверены, что Свиридов отсутствует? Преступники редко грабят дома, если там находятся хозяева. Тем более, если рядом находятся соседи и охрана. Что касается автофургона, то он мог не иметь никакого отношения к налету и убийству. Хотя проезжал примерно в то самое время, когда они произошли.

Несколько коллег Свиридова побывали в коттедже. Они дали показания, что ничего ценного с первого взгляда похищено не было. Несколько дорогих картин, ноутбук, телевизор с плазменным экраном, проигрыватель для виниловых дисков — все было на месте. Возможно, имело место заказное убийство? Но заведующий кафедрой исторического факультета — не бизнесмен, не журналист, не преступный авторитет. Кому он мог не угодить? Сергеев не представлял пока что, где искать ответы на все эти вопросы.

4

Военный пенсионер Сошников, коротко подстриженный по старой армейской привычке шатен среднего роста, худощавый и мускулистый, смотрел погожим майским вечером по телевизору футбольный матч российской премьер-лиги, когда его мобильник заиграл лунную мелодию «Пинк Флойд». Номер звонившего был отставному подполковнику неизвестен, он переключил трубку на прием и услышал хрипловатый мужской голос:

— Сергей Леонидович?

— Так точно. Слушаю вас.

— Беспокоит Юрий Петрович Лопатин. У нас есть в Москве общий знакомый, Павел Игоревич Григорьев, помните такого?

— Конечно. Чем могу быть полезен, Юрий Петрович?

Лопатин ответил не сразу, видимо, подбирая нужные слова:

— Беда у меня случилась, Сергей Леонидович, большая беда. Пропала без вести в центре города дочь, аспирантка Южноградского университета. Вся надежда на вашу помощь, не откажите.

— Где вы сейчас находитесь?

— В гостинице «Юбилейная», прилетел вчера из Внуково. Мы с женой живем в столице.

— Приезжайте. Диктую адрес.

Закончив разговор, Сошников положил свой старенький самсунг на стол и подошел к открытому окну «гостинки». Год назад он уволился в запас в возрасте сорока восьми лет, начав офицерскую карьеру ротным замполитом после окончания военно-политического училища, а завершив в одной из закрытых организаций, именуемых спецслужбами. За пять лет до «дембеля» Сошников по-хорошему расстался с женой, которой надоели дальние гарнизоны, бессонные ночи в тревожном ожидании срочно выехавшего куда-то по приказу мужа и вся их беспокойная и не поддающаяся никакому планированию жизнь. Накопленных средств подполковнику хватило на покупку малогабаритной однокомнатной квартиры в Южнограде, к военной пенсии добавилась зарплата сотрудника отдела безопасности машиностроительного завода, и наступило для Сергея Леонидовича время спокойное и размеренное — работа с девяти утра до шести вечера, рыбалка и посещение нового футбольного стадиона по выходным, да еще перечитывание классической литературы, полюбившейся с давних школьных лет. Особенно радовал тот факт, что можно стало высыпаться по ночам, не ожидать в любой момент срочного вызова и необходимости по несколько суток находиться на ногах. Жизнь вообще стала похожей на непрекращающийся выходной или бессрочный отпуск, нынешняя работа ни в какое сравнение не шла с прежней, полной нагрузок как физических, так и умственных. Сейчас он отвечал только за ограниченный список обязанностей, все зависело только от него самого. В прошлом было иначе. С первых же дней офицерской службы Сошников столкнулся с людьми — солдатами, сержантами, прапорщиками, офицерами и служащими Советской армии. У каждого из них были свои особенности характера и биографии, манеры общения и темперамент, свои сильные и слабые стороны. Часто невозможно было предвидеть, как поведет себя человек в той или иной ситуации, что можно от него ожидать. Однажды ему пришлось успокаивать солдата, который получил письмо от давно овдовевшей матери, живущей за несколько тысяч километров от воинской части.

Местное начальство собиралось забрать у нее участок земли, который потребовался работавшему водителем директора совхоза соседу. Мать с горечью писала, что никто ее не защитит, никому она не нужна. Сын переживал, просил десятидневный отпуск, чтобы съездить и разобраться во всем, можно было только гадать, чем бы такая поездка закончилась. Сошников попросил парня потерпеть немного, обещал помочь. Тот согласился. Однако как он мог помочь в такой вот непростой ситуации? Молодой офицер растерялся, но выход подсказали опытные политработники. Сошников направился на почту, заказал разговор с начальником военкомата того района, откуда призывался солдат. И незнакомый ему майор пообещал, что вопрос решит. И не подвел — через несколько дней мать сообщила сыну телеграммой, что участок остался за ней, директора вызвали в райком партии и строго предупредили. Конечно, так получалось не всегда, чужая душа — потемки. Хорошо, что солдат слово сдержал, не сорвался, не сбежал из части — а такое тоже бывало. Теперь же не нужно было думать и беспокоиться о других, выполняй себе каждый день несложные обязанности, и порядок.

И вот вдруг — этот нежданный звонок человека, с которым действительно случилась большая беда. Упомянутого им Пашу Григорьева Сошников помнил еще зампотехом роты в своем родном автобате, сейчас тот возглавлял в столице крупную транспортную компанию, и они изредка общались по телефону, поздравляя друг друга с днем рождения и двадцать третьим февраля. Искать пропавших людей Сошникову приходилось — и в горных аулах, и в пустынных кишлаках, и в огромных мегаполисах, и в сибирской тайге, но тогда он носил на плечах погоны и за ним стояла вся мощь государства. А чем сейчас отставник способен был помочь подавленному горем отцу? Но и отказать Сошников не мог и теперь смотрел на садящееся за соседние высотки солнце и думал о том, как бы деликатно объяснить незнакомому человеку всю ограниченность своих нынешних возможностей. Когда раздался звонок и он открыл входную дверь, то увидел перед собой высокого седеющего брюнета с усталым небритым лицом и мешками под глазами, одетого в дорогой импортный синий костюм в полоску, белую сорочку, модный красный галстук и начищенные до блеска черные туфли. Сошников пригласил Лопатина войти, обменялся с ним рукопожатием и провел на кухню.

— Чай или кофе? — первым делом поинтересовался он у гостя.

Лопатин отказался:

— Нет, спасибо. Давайте перейдем сразу к делу.

— Хорошо, — кивнул Сошников, — но хочу предупредить вас сразу: гораздо лучше с вашей проблемой справятся ребята из городского уголовного розыска, поиск пропавших входит в их прямые обязанности.

— Да был я уже в полиции, — усмехнулся невесело Лопатин, — и парень там серьезный занимается этим делом, но он один, а пропавших много, понимаете? Я ведь родился в Южнограде, здесь бизнес свой начинал, а потом уж перебрался в Москву. Начальство из городского УВД знаю неплохо, они не против, чтобы вы подключились к расследованию. А за вознаграждение не беспокойтесь, я для розысков дочки никаких денег не пожалею.

Лопатин достал из кармана пиджака и протянул Сошникову свою визитку, на ней он значился генеральным директором строительно-монтажной фирмы «ПарадизЭкоБилд».

— Но я ведь работаю на машзаводе, — попытался возразить хозяин квартиры гостю.

— С Прохоровым вашим я тоже договорюсь, мы с ним вместе учились в местном университете. Так как, Сергей Леонидович, не откажете?

Сошников пожал плечами:

— Ну, если вы так настаиваете. Ладно, договорились. Слушаю вас внимательно, Юрий Петрович.

Лопатин принялся рассказывать, Сошников изредка задавал вопросы, уточнял. Минут через двадцать общая картина стала ему ясна, и, как всегда, сразу же появилось несколько версий произошедшего. Оксана Лопатина поступила на исторический факультет Южноградского университета после школы без особого труда, через несколько лет родители переехали в столицу, и отец предложил ей перевестись в МГУ, но дочь не захотела покидать родной город и осталась жить с бабушкой, которая два года назад умерла, завещав внучке свою двухкомнатную квартиру в центре. Оксана окончила вуз с красным дипломом и была принята в аспирантуру. В феврале дочь гостила несколько дней у родителей в столице, рассказывала восторженно о своем участии в археологических экспедициях в степях Причерноморья и Нижнего Поволжья, о планируемой поездке летом на остров Крит. А две недели назад ее научный руководитель профессор Свиридов был убит в своем дачном коттедже на окраине города во время попытки ограбления, о чем опечаленная девушка сообщила отцу по телефону. Лопатин тогда не увидел в случившемся никакой опасности для Оксаны — криминальные вторжения на дачи происходят, к сожалению, нередко, порой они заканчиваются трагически для владельцев. Поэтому известие о том, что дочь ушла в университет позавчера утром из элитного дома с консьержкой на входе и больше никто ее не видел, явилось для предпринимателя настоящим шоком. Лопатин немедленно прилетел в Южноград, посетил УВД и получил заверения, что будет делаться все возможное для организации поисков. Он позвонил деловому партнеру Григорьеву, чтобы предупредить о своем отсутствии в Москве на неопределенное время, и тот посоветовал обратиться к Сошникову.

— Вот и все, пожалуй, — закончил Лопатин. — Что вы об этом думаете, Сергей Леонидович?

Сошников не стал его обнадеживать:

— Все может быть, для каких-либо основательных предположений не хватает фактов. По какому адресу проживает ваша дочь?

— Девятиэтажный кирпичный дом на углу Лермонтовской и Толстого, бывший обкомовский, оттуда до здания исторического факультета два квартала.

— Полиция опросила всех возможных свидетелей ее похищения?

— Почему похищения? — спросил помрачневший Лопатин.

— Оксану вполне могли похитить, например, затолкать силой в автомобиль. Или она попала в ДТП и оказалась затем в реанимации в состоянии комы. Извините, но вам лучше с самого начала быть готовым ко всему.

— Никто ничего подобного не заметил, полицейские прошли весь ее привычный путь от дома до университета, говорили с проживающими и работающими в домах на этом маршруте — все без толку. Никаких ДТП в том районе не фиксировалось, в том числе камерами видеонаблюдения. Обзвонили больницы и морги — никого похожего на мою дочь в тот день не привозили.

— Еще один вариант — ей могли позвонить и срочно вызвать куда-то. Оператору мобильной связи запрос делали?

Лопатин кивнул:

— Да, телефон Оксаны в то утро последний раз отследили в пятистах метрах от университета. Потом он оказался вне зоны доступа или выключен.

— С подругами, с коллегами по аспирантуре общались? Что-нибудь необычное в последнее время появилось в ее поведении?

Лопатин покачал головой:

— Да нет, я вчера встретился с ее лучшей подругой и бывшей одноклассницей Татьяной Рощиной. Таня говорит, что Оксана очень переживала из-за убийства своего шефа, а так — все, как всегда. Никаких угроз, никаких проблем.

Сошников задумался, потом спросил прямо:

— Простите за нескромный вопрос, Юрий Петрович, вы ведь человек не бедный?

Лопатин тяжело вздохнул:

— Понимаю, вы о похищении с целью получения выкупа. Да, я не только генеральный директор, но еще и один из двух совладельцев компании «ПарадизЭкоБилд», человек в самом деле состоятельный, а Оксана — наша с женой единственная и горячо любимая дочь, это ни для кого не тайна. Но предложений от каких-либо шантажистов я до сих пор не получал.

— Прошло не так много времени. Хорошо, пока что у меня нет больше вопросов. Вы можете дать мне контакты того серьезного парня из уголовного розыска? Кстати, как его зовут?

— Капитан Олег Парфенов.

Лопатин продиктовал номер мобильника оперативника, Сошников записал его в память своего аппарата. Прощаясь, его новый знакомый попросил:

— Будут любые новости, хорошие или плохие, звоните в любое время, для нас с женой самое страшное — это неопределенность, хоть она и оставляет каплю надежды.

— Договорились, — кивнул Сошников.

Лопатин уже собрался уходить, но вдруг полез в карман пиджака и вручил Сергею Леонидовичу банковскую карту.

— На ней сто тысяч, на текущие расходы. Тратьте столько, сколько посчитаете нужным. ПИН-код запомнить легко, один-два-три-четыре. Верю в ваш профессионализм, товарищ подполковник!

После ухода Лопатина Сошников долго стоял у открытого окна, курил, думая по привычке, что пора бы бросить, анализировал полученные скупые сведения. Девушка пропала в центре большого города средь бела дня незаметно для окружающих — это нонсенс, такого просто не может быть. Хотя… Был в его практике случай, когда человека напоили пивом с клофелином на бульварной скамейке, а потом повели под руки к стоявшей неподалеку иномарке. Прохожие решили — перебрал гражданин, с кем не бывает, хорошо, рядом оказались приятели, повезли домой, к жене. Никто не обратил на этот инцидент никакого внимания, обычная история, какие случаются регулярно. И только один наблюдательный подросток сообщил доверительно, что пострадавший был не пьян, а потерял сознание, его фактически не вели, а несли. И марку автомобиля он запомнил, и первые цифры номера, что очень помогло расследованию. В другой раз молодой мужчина, оставив все свои вещи, вышел на станции во время длительной стоянки поезда и в вагон больше не вернулся. Бдительный проводник поднял тревогу, выдвигались самые разные версии, сутки искали его, живого или мертвого. А потом пропавший объявился, и выяснилось, что он зашел в буфет, познакомился там с красивой женщиной, выпил с ней на брудершафт и провел бурную ночь в квартире незнакомки, забыв обо всем. Но Оксана Лопатина, скорее всего, никогда не стала бы пить с кем попало, садиться в чужую машину, уезжать из города, никого не предупредив. Исчезновение ее представлялось Сошникову очень необычным, не имеющим аналогов среди его прошлых дел. Нужно, прежде всего, выяснить, что сумел узнать о происшедшем капитан из уголовного розыска. Вдвоем проблемы всегда решались быстрее и в книгах, как у незабвенных Холмса и Ватсона, да и в реальной действительности. Так или иначе, но случившееся стало для Сергея Леонидовича вызовом. И он его принял.

Из дневника поручика Алексея Стрельцова

Сентябрь 1917 года

В самом начале осени я возвращался в родной город из Бессарабии, получив отпуск по ранению. Фронт еще держался отчаянными усилиями офицерского состава, но дезертирство становилось все более массовым и грозило крахом действующей армии. В медленно идущем поезде солдаты в серых шинелях открыто говорили о мире на любых условиях, необходимости захвата помещичьих земель и грабежа помещичьих усадеб, готовы были поднять на штыки любого, кто мог бы им возразить. Несколько дней назад выступление Корнилова было подавлено силами войск, верных Временному правительству, генерал и его ближайшие соратники оказались в Быховской тюрьме, что вызвало чувства отчаяния и обреченности у тех, кто еще на что-то надеялся. Я старался не думать о будущем, с нетерпением ждал встречи с родителями и друзьями детства. Наш особняк на Большой Покровской улице показался мне в день приезда той тихой обителью, где хотя бы на короткое время можно забыть о войне, революции, митингах и демонстрациях, призывах грабить и убивать. Мой отец, директор мужской гимназии, всегда тяготевший к либеральным взглядам, выглядел подавленным и растерянным. Он успел разочароваться в Керенском, как ранее разочаровался в Гучкове и Милюкове, не верил теперь никому и не ждал ничего хорошего. Мы с мамой и сестрой-гимназистской успокаивали его как могли, но отец часами сидел в своей комнате за письменным столом и бесцельно смотрел в окно, видимо страдая от своей беспомощности и невозможности повлиять на происходящие события. Давно не приходили письма от моего старшего брата Игоря, служившего мичманом на Балтийском флоте, его судьба внушала всем нам большие опасения.

Встреча с Шуркой Нестеровым доставила мне много приятных минут. Меня призвали и направили в школу прапорщиков с третьего курса Московского университета, Нестеров учился, как и я, на историко-филологическом факультете, но был оставлен по причине слабого здоровья. Он приехал в наш южный город этим летом и возвращаться в Москву пока что не собирался. Мы просидели в гостиной комнате квартиры Нестеровых на Сенной улице несколько часов, обсуждали текущую ситуацию на Юге и в Петрограде, где было особенно неспокойно. В разгар горячего спора о судьбе России в комнату вошла сестра Шурки Леля, окончившая в этом году гимназию. Она очень похорошела, и я чувствовал себя по-настоящему счастливым, слушая, как эта очаровательная девушка смеется над моими незамысловатыми шутками и внимательно слушает ответы на свои вопросы о боях на Румынском фронте. Потом мы втроем гуляли в Городском саду, и Шурка уверял, что война скоро закончится, и пройдут выборы в Учредительное собрание, а уж оно-то определит форму государственного устройства в соответствии с волей народа. Наивные юношеские мечты, ни на чем не основанные, как мне кажется. Грядет новая революция, новая война, боюсь, что это неизбежно. Но мне в эти минуты было не до политики, я видел рядом с собой замечательную светловолосую девушку с длинной косой, слышал ее мелодичный голос, ощущал ее «легкое дыхание», которое рассеивал по саду и серому грустному небу «холодный осенний ветер». Трагический образ героини печального и поэтичного рассказа Бунина стоял у меня перед глазами, и я мысленно молил Бога уберечь Лелю от грядущих бед и невзгод.

А вечером, дома, отец познакомил меня со своим гостем, профессором недавно открытого у нас в городе университета Иваном Павловичем Салтыковым. Дородный, статный, с седеющей головой и окладистой бородой, как у императора Александра III, он с первых минут стал называть меня коллегой, так как заведовал кафедрой истории Древнего мира. Предложение Салтыкова принять участие в раскопках кургана за хутором в десяти верстах от города сразу меня заинтересовало. Вся археологическая экспедиция состояла пока что из него самого и двух студентов, лишние руки были им весьма кстати. Отрешиться хоть на несколько дней от нашего беспокойного времени, пожить в казачьем курене, надышаться вдоволь свежим ковыльным воздухом, чистым и прозрачным…

Я согласился и уже следующим утром, лежа на застеленной соломой телеге, направлявшейся в сторону затерянного в бескрайней степи хутора, смотрел на небо, ставшее бледно-голубым, как на средневековых итальянских фресках.

5

Заседание кафедры истории Древнего мира должно было состояться в три часа дня. Кандидат наук, доцент Николай Семенович Звонарев, исполняющий обязанности заведующего, часом ранее был приглашен к декану факультета для доверительной беседы. В просторном кабинете Александра Игоревича Красносельского он бывал до этого всего пару раз, все вопросы организации учебного процесса решал покойный профессор Свиридов — еще не старый, энергичный, остроумный, пользующийся уважением коллег и студентов, автор ряда научных монографий, которые обильно цитировались в отечественных и зарубежных публикациях. Красносельский, невысокий плотный блондин, недавно отметивший пятидесятилетний юбилей, поднялся навстречу Звонареву и крепко пожал ему руку со словами:

— Присаживайтесь поудобнее, Николай Семенович, разговор у нас будет обстоятельный. Прежде всего, как чувствуете себя на новом посту?

Звонарев усмехнулся:

— Полноценно заменить Виктора Антоновича невозможно, как вы понимаете, но я делаю все, что могу.

Красносельский постарался изобразить на лице приличествующую моменту скорбь, которая нисколько не ввела в заблуждение его собеседника, Звонарев отлично знал о постоянных конфликтах декана и покойного завкафедрой.

— Вы правы, — после некоторой паузы произнес Красносельский, — университет, да и вся наша историческая наука понесли невосполнимую утрату, но жизнь продолжается, мой дорогой, жизнь продолжается. Вашу встречу с коллективом кафедры предлагаю провести позднее, я сам хочу выступить на ней. Но сейчас главное — не утратить достижений незабвенного Виктора Антоновича и в то же время изменить кое-что в соответствии с веяниями времени.

Последние слова декан проговорил, как бы намекая на нечто, давно известное Звонареву. Но тот сделал вид, что намека этого не понял, и спросил:

— Что вы подразумеваете под веяниями времени, Александр Игоревич?

— Я подразумеваю, Николай Семенович, что профессору Левченко давно пора написать заявление об увольнении по собственному желанию, — с некоторым раздражением в голосе произнес Красносельский. — Ему ведь уже хорошо за семьдесят, не так ли?

— Семьдесят шесть, — уточнил Звонарев. — Но Левченко — прекрасный преподаватель, его лекции пользуются по-прежнему большой популярностью, и аудитории, в которых он выступает, всегда наполнены до отказа.

— И все же — необходимо омолаживать кадры, шире привлекать талантливых людей, освоивших современные технологии удаленного представления знаний, — назидательно заявил декан. — Вам самому, Николай Семенович, пора подумать о докторской диссертации, я читал вашу последнюю статью в «Историческом вестнике», материал очень интересный. Администрация и ученый совет окажут всяческое содействие.

— Спасибо, Александр Игоревич, — сдержанно поблагодарил Звонарев, — я об этом подумаю. А что касается профессора Левченко — прошу дать мне право решать, востребован ли он как ученый и педагог.

— А вы принципиальны, — рассмеялся декан, — ну да ладно, вернемся к этому вопросу позднее. Не смею более задерживать, Николай Семенович.

Попрощавшись, Звонарев вышел из кабинета декана и посмотрел на часы. Так, половина третьего, нужно оповестить коллег о переносе заседания по электронной почте, и можно после этого заняться подготовкой новой статьи. Николай Семенович, бывший на двенадцать лет моложе шестидесятидвухлетнего профессора Свиридова, не обладал его научной эрудицией, но докторскую, как предлагал декан, вполне мог защитить. Направление представлялось весьма перспективным — изучение артефактов и аналитическое исследование взаимоотношений древних славян и кочевых народов Великой степи, от хазар до половцев. Покойный Виктор Антонович занимался более отдаленными событиями, его увлекали со студенческих лет деяния скифов и легендарных киммерийцев, так что научные интересы профессора и доцента почти не пересекались, отношения между ними можно было вполне охарактеризовать как дружеские, хотя дружбы-то настоящей как раз и не было.

Однако память Свиридова новый заведующий кафедрой не хотел пачкать всевозможными грязными слухами, хотя оснований для них было более чем достаточно. Да, у овдовевшего недавно профессора возникла любовная связь с незамужней аспиранткой, они ее особо и не скрывали. Ну и что? Гораздо скандальнее выглядела в свое время история, случившаяся с самим Звонаревым. Семь лет назад он потерял голову и заодно репутацию от одного вида первокурсницы Анны, приехавшей в столицу из небольшого райцентра Рязанской области. Как писал о своей Анне знаменитый тезка и любимый поэт Гумилев: «…я взял не жену, а колдунью…».

Да, обворожила, околдовала, заставила забыть о семье, о сыне, о некогда любимой, но рано постаревшей и подурневшей жене. Что это было — любовь, страсть, безумие? Пришлось уехать из Москвы в незнакомый Южноград, сменить столичный пединститут на провинциальный университет, начать здесь все сначала с молодой Анечкой, порой капризной и взбалмошной, но по-прежнему такой «обожаемой и желанной», как пелось в одном почти забытом шлягере.

И тогда на кафедре его приняли без каких-либо слов осуждения, Свиридов строго придерживался правила: личная жизнь сотрудников не подлежит обсуждению. Анна перевелась в местный педагогический, но после его окончания в школу работать не пошла, а окончила краткосрочные курсы по маркетингу и устроилась менеджером в рекламное агентство. Бывшая жена и сын-подросток вычеркнули его из своей памяти, и Звонарев с этим смирился — сам заслужил. Сначала переживал, каялся, потом старался просто не думать о случившемся.

Звонарев давно смирился с тем, что большого ученого из него уже никогда не получится. Некоторые бывшие сокурсники преуспели: кто-то участвовал по сей день в международных археологических экспедициях, кто-то публиковал одну за другой научно-популярные книги, кто-то занялся общественно-политической деятельностью, регулярно появлялся на телевизионных экранах. Суета сует и всяческая суета. Николаю Семеновичу все это теперь было не интересно, его честолюбие рассеялось как дым. Однако — «ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан». Так шутили в годы его молодости, однако для уверенной и долгосрочной работы на новой должности важно было стать доктором наук. И тему для докторской диссертации он давно нашел.

6

Утром Сошникову позвонил начальник и сообщил, что Сергей Леонидович может считать себя с сегодняшнего дня в двухнедельном отпуске, «документы я подготовлю, потом подпишете». Это решение подтверждало статус Лопатина среди городских руководителей как человека уважаемого и влиятельного, просьбу которого выполнили незамедлительно. Потом сам Сошников набрал номер мобильника сотрудника уголовного розыска, и капитан Парфенов предложил встретиться и поговорить в неформальной обстановке в Октябрьском сквере, у фонтана. Сквер находился в одном квартале от здания, где когда-то заседала городская дума, а теперь располагались областное и городское управления внутренних дел. До революции он назывался Коммерческий сад, служил местом отдыха местных купцов, судовладельцев и фабрикантов, приезжих помещиков и коммивояжеров. В центре сада шумел вечерами лихой кафешантан «Ницца» с певичками и танцорками, тут можно было выпить шампанского, закусив его черной паюсной икрой, и насладиться французским бесстыдным канканом. При советской власти кафе превратилось в рабочую столовую, потом ее снесли и на этом месте открыли летний кинотеатр, который в конце девяностых превратился в платную автостоянку. На скамейке у фонтана отставного подполковника ожидал загорелый худощавый парень в дорогих солнцезащитных очках, в джинсовом костюме, светлой футболке и модных фирменных кроссовках.

— Наслышан, в какой конторе вы служили, Сергей Леонидович, так что помощь ваша будет очень полезна, у меня ведь сейчас еще пять пропавших без вести в разработке имеется. Как говорится, ушли из дома и не вернулись.

— Но в качестве кого я буду участвовать в вашей разыскной операции, Олег? — решил с самого начала уточнить свой статус Сошников.

— Да не вопрос, я уже договорился со знакомыми из частного детективного агентства «Префект», его один наш бывший товарищ возглавляет. После беседы смотаемся к ним, это недалеко, вас временно оформят сотрудником и корочку выдадут соответствующую. Если что — действуете совместно с угрозыском, я всегда смогу подтвердить. Устроит вас такой вариант?

— Вполне, — кивнул Сошников, — а теперь я готов и по существу поговорить.

— Можно и по существу, — согласился капитан. — Значит так, пропала Оксана Лопатина четыре дня назад, между восемью и половиной девятого утра, на привычном своем маршруте Лермонтовская, дом сто сорок, — площадь Знаний, дом номер один, то есть между местом своего постоянного проживания и зданием, в котором находится исторический факультет Южноградского университета. Тревогу подняла вечером консьержка, когда девушка не вернулась в обычное время в свою квартиру, а ее внедорожник оставался на стоянке перед домом с вечера накануне. Участковый выяснил, что до университета Оксана в то утро так и не дошла, со следующего дня мы с ним начали поиски и весь этот путь прошли несколько раз, опросили, кого только можно, посмотрели записи с камер видеонаблюдения банка и ювелирного магазина. Так вот, Оксана мимо банка прошла, это на Лермонтовской, дом сто сорок восемь, а в объектив камеры ювелирного магазина на перпендикулярном к этой улице переулке Суворова, дом шесть, не попала. То есть не свернула девушка с Лермонтовской на Суворова, а это ее привычная и самая короткая дорога до универа.

— Почему же, по-вашему, не свернула?

Вопрос Сошникова не стал для Парфенова неожиданным.

— Да, это очень важно понять — почему. Честно скажу, Сергей Леонидович, версий у меня поначалу появилось только две, если отбросить НЛО и прочую туфту. Или Лопатина тем утром и не собиралась в универ, а пошла дальше по Лермонтовской в сторону площади Искусства, или между банком и ювелирным магазином она села в автомобиль, добровольно или по принуждению.

— И как думаете проверять свои предположения?

— Одно уже проверил. В пятиэтажке по адресу Лермонтовская, сто пятьдесят два, также установлена на первом этаже видеокамера, там расположен дорогой ресторан. Так вот, появление Оксаны камера не зафиксировала.

— Значит, все-таки автомобиль?

— Скорее всего. Вчера вечером нашли одну пенсионерку, она утверждает, что заметила, как в интересующее нас время какие-то люди садились как раз на углу Лермонтовской и Суворова в автофургон серебристого цвета. Но она плохо видит, находилась от пересечения этих улиц на расстоянии пятидесяти метров, так что даже не разглядела внешний вид, возраст и пол садившихся. Номер и марку фургона тоже не разобрала, разумеется.

— Серебристый автофургон — это уже кое-что, вы молодец, Олег.

— Спасибо, Сергей Леонидович, но вы сами понимаете, сколько в Южнограде автофургонов, как донов Педро в Бразилии, его ведь могли быстро перекрасить. Да и вообще — из нашего ли он города? Конечно, мною предприняты все необходимые в таких случаях действия. Фотография Оксаны Лопатиной разослана по всем отделениям полиции в Южнограде и области, листовки с этим снимком вывешены на стендах на железнодорожном, автобусном и речном вокзалах, а также в аэропорту. Ищем и автофургон. Я проехался с отцом пропавшей по больницам скорой помощи и моргам, никого похожего на Оксану в последние дни не поступало. Подключили волонтеров и участковых, оповестили коллег в райцентрах. Но это до сих пор не дало никаких результатов. Судя по всему, девушку похитили, уехала бы сама куда-то спонтанно — давно бы объявилась. Однако и требований от похитителей не поступало. Пока глухо, к сожалению. Если это похищение, то Оксану, скорее всего, прячут в подвале отдельно стоящего строения, на заброшенном заводе или складе, в гараже или в сарае. Менее вероятно — в квартире многоэтажного дома. Но где именно — пока что ума не приложу.

Сошников кивнул с пониманием — да, такое часто бывает, все в тупике, однако других методов поиска исчезнувших людей не придумано, Парфенов четко действовал по отработанному стандарту.

— А вы не пробовали связать исчезновение Оксаны с убийством ее научного руководителя? — спросил он оперативника.

— Как же, говорил я с коллегами из убойного отдела. Коттедж покойного профессора стоит на самом краю охраняемого дачного поселка, но забор там невысокий, а здание не оборудовано сигнализацией и видеокамерой. Преступники, судя по всему, оставили свою машину на шоссе неподалеку, перелезли через забор и взломали входную дверь. В последнее время Свиридов редко посещал дачу, видимо, они следили за ним и установили этот факт. Но в ту ночь профессор оказался в коттедже, скорее всего, проснулся и оказал сопротивление грабителям, но был ими безжалостно убит.

— Как именно убит?

— Ему проломили череп чем-то тяжелым, видимо ломом, арматурой или кастетом.

— Из коттеджа что-то похитили?

Капитан усмехнулся:

— Представьте себе — ничего! Отпечатков пальцев из базы данных МВД в доме не обнаружено, собака след взяла, но довела опергруппу только до шоссе. Наверное, они испугались, что охрана поселка что-то услышит, и поэтому быстро сбежали с места преступления и скрылись на автомобиле.

— Или искали что-то особенное и не нашли, — высказал свое предположение Сошников.

Парфенов скептически улыбнулся и возразил:

— Да что они могли такого особенного искать? Свиридов никогда не совершал ничего криминального, он регулярно участвовал в археологических раскопках, но все добытые из-под земли ценности передавал в государственные музеи, так что золотых или серебряных вещей в коттедже быть не могло. Были картины, возможно, ценные. Но их не взяли.

— Странно, — удивился Сошников. — Что еще важного вы сумели узнать?

— Моя основная версия — похищение с целью последующего шантажа отца девушки, так что следует ожидать выход преступников на Лопатина с требованием выкупа, он в этом случае обещал сразу позвонить мне. Какой-то связи с нападением на коттедж и убийством Свиридова я не вижу, честно говоря, никаких фактов для такого предположения нет. Но есть еще один возможный мотив. Ребята из убойного выяснили, что у покойного профессора был роман с пропавшей аспиранткой, причем дело шло к свадьбе. При таком развитии событий могли пострадать финансовые интересы родного сына Свиридова — Дениса, то есть после смерти отца он не получил бы все наследство, часть досталась бы молодой вдове. А в результате гибели Виктора Антоновича, не оставившего завещания, Денис оказался единственным наследником трехкомнатной квартиры, коттеджа и солидного банковского счета.

— То есть согласно этому предположению, Свиридов-младший организовал попытку ограбления или даже лично участвовал в нем и убийстве отца? Он что, такой вот настоящий монстр?

— Вовсе нет, нормальный парень, из армии уволился сержантом, сейчас работает охранником. Он очень переживает смерть отца и предшествующую ссору с ним, думаю, вполне искренне переживает. Да и зачем было Денису похищать Лопатину, если до свадьбы она не могла претендовать на имущество профессора? Хотя алиби на это время в тот день у него нет, утверждает, что отсыпался дома после ночной смены.

Сошников задумался. Причастность профессорского сына к обоим преступлениям или даже к одному из них представлялась маловероятной, но чужая душа — потемки, окончательно исключать Дениса Свиридова из числа подозреваемых пока что не следовало.

— Я хочу пообщаться с близкими друзьями и знакомыми Оксаны. Кого вы порекомендуете?

Парфенов ответил не задумываясь:

— Лучшая подруга — Татьяна Рощина, бывшая одноклассница, сейчас работает в областной газете после окончания журфака. Ставший вместо Свиридова заведующим кафедрой в универе Николай Семенович Звонарев хорошо знал и профессора, и Оксану Лопатину. Я с ними уже беседовал при личных встречах, телефоны вам сброшу по СМС, диктуйте свой номер.

Сошников назвал десять цифр и поинтересовался, какое впечатление произвела на оперативника молодая журналистка. Парфенов пожал плечами:

— Да нормальное впечатление, никакого негатива. Татьяна выглядела очень расстроенной исчезновением подруги, подробно ответила на все мои вопросы. Доцент Звонарев вел себя сдержанно, об отношениях погибшего и аспирантки говорить не захотел, Свиридова характеризовал как видного ученого и порядочного человека. Скорее всего, и он, и Рощина ничего не скрывали. Но мне интересно ваше мнение, так что жду звонка с комментариями.

— Договорились. Давайте регулярно обмениваться новыми фактами.

— Конечно, Сергей Леонидович, только так. А сейчас едем в детективное агентство.

7

Господин Петерсен в конце апреля направился в автомобильное турне по России. Он получил три предложения от своих постоянных поставщиков и одно от нового партнера, с которым познакомился во время предыдущей поездки и затем общался в Интернете. Последний обещал представить киммерийские сокровища, которые заказал загадочный мистер Винтер из Йоркшира. Первым в списке посещаемых городов значился Санкт-Петербург. Петерсен добрался до этого города от границы с Финляндией за три часа. Он остановился в отеле на Невском проспекте, а вечером спустился в метро на станцию «Маяковская». Через двадцать минут датчанин уже прогуливался по набережной Васильевского острова. Было пасмурно, с Невы дул холодный ветер. Когда Петерсен поравнялся с фигурами каменных сфинксов, из стоявшего неподалеку автомобиля вышел высокий мужчина в серой куртке с капюшоном. Он подошел к антиквару, крепко пожал ему руку и сказал на вполне приличном английском:

— Рад видеть тебя, Карл. Как ты добрался?

— Без проблем, Юрий. Как ты поживаешь?

— Тоже неплохо.

— Где картина?

— У меня в квартире, в двух кварталах отсюда, если помнишь.

— Помню, конечно. Твои жена и сын дома?

— Нет. Мы недавно развелись, они с сыном живут у ее матери.

— Жаль. Но для конспирации это не так уж плохо. Я готов посмотреть.

— Тогда садись в машину.

Десять минут спустя они вошли в двухкомнатную квартиру в старом пятиэтажном доме. Юрий проводил гостя на кухню, включил электрический чайник.

— Будешь пить растворимый кофе? — спросил он.

Петерсен чуть поморщился и отрицательно покачал головой.

— Я не пью кофе вечером, только до полудня, — объяснил он.

— Ну а я согреюсь немного, — усмехнулся русский.

Он насыпал большую ложку коричневого порошка из металлической банки в стакан, залил туда кипяток, потом добавил бренди из стоявшей на кухонном столе открытой бутылки.

— Уверен, ты будешь доволен, — сказал Юрий.

— Может быть. Показывай.

— Сейчас, сейчас.

Хозяин квартиры выпил кофе с алкоголем, потом вышел и через минуту вернулся с холстом. Юрий развернул на столе полотно, на котором был изображен пейзаж — лес и река на фоне темнеющего неба. Петерсен достал из кармана лупу с подсветкой, склонился над картиной и долго ее рассматривал. Потом он тихо спросил:

— Так ты утверждаешь, мой друг, что это творение Шишкина?

— Именно так, Карл. У меня есть заключение известного эксперта.

— Ерунда, друг мой. Тебя обманули. Или ты хочешь обмануть меня. Это не может быть картиной Шишкина. И знаешь, почему? Этот холст произведен не позднее середины прошлого века. Я так же уверен в этом, как в том, что родился в Копенгагене. Извини, но нам больше не о чем говорить. Прощай.

Не слушая оправданий хозяина квартиры, Петерсен вышел на лестничную клетку и стал спускаться вниз. Он знал Юрия еще с девяностых годов. Тот как раз окончил Академию художеств и сам написал несколько интересных полотен в стиле маринистов. Петерсен купил две из них. Потом Юрий продавал ему работы художников-передвижников, русский авангард двадцатых годов. Но теперь на дальнейшем сотрудничестве можно было ставить крест. Видимо, парень всерьез пристрастился к спиртному. Потому и жена от него ушла. Юрий пытался продать ему сегодня откровенную подделку. И эта была их последняя встреча.

Через час Петерсен встретился с другим своим давним знакомым. Это был вальяжный старик с бородкой, много лет проработавший реставратором в городских музеях. В своей небольшой квартирке на Шпалерной улице продавец предложил две редкие старинные золотые монеты, которые, без сомнения, были подлинными. Эта сделка прошла удачно для обеих сторон, а потом датчанин, отсчитывая наличные евро, вдруг спросил:

— А вы, господин Горский, могли бы предложить мне что-нибудь из музейных запасников, например старинные гравюры или камеи?

Реставратор решил, что ослышался, и с удивлением переспросил:

— Вы хотите сказать — украсть?

— Не придирайтесь к словам, — засмеялся Петерсен, — украсть, позаимствовать, достать, добыть… То, что вы мне только что продали, — это ведь тоже незаконно полученные ценности, не правда ли? Я вам очень хорошо заплачу, господин Горский, вы до конца своих дней будете обеспеченным человеком.

— Я продал вам монеты из коллекции моего покойного дяди, он завещал мне все свое имущество. А воровство из музеев — для меня это неприемлемо, я честный человек и не хочу оказаться за решеткой.

— Запасники проверяют редко, часто картины годами пылятся на стенах и стеллажах, доказать вашу вину будет невозможно, а вы хорошо заработаете. Впрочем, если вы не хотите…

Павел Ильич Горский несколько минут молчал, а потом прошептал в раздумье:

— Да, мне нужны деньги, и немалые, смерть близка, хочется не прозябать, а пожить в свое удовольствие напоследок. А честное имя — оно ведь мало что стоит.

— Так вы согласны? — усмехнулся Петерсен.

Горский посмотрел на него удивленно, чувствуя, что какая-то неведомая сила вынуждает его переступить черту, которую он никогда ранее не переступал.

— Да, я согласен, — сказал старый реставратор, — к вашему следующему приезду я смогу предложить кое-что стоящее.

— Тогда до новой встречи, — холодно произнес датчанин, — а напоследок я готов немедленно вручить вам аванс. Чтобы вы не передумали потом, уважаемый господин Горский.

8

Георгий Горецкий проснулся рано утром и уже не мог заснуть, долго ворочался в постели, а потом встал и пошел на кухню готовить холостяцкий завтрак. Последние дни он пребывал в состоянии постоянного стресса, тревожного ожидания каких-то малоприятных, даже опасных для себя событий. Жизнь Горецкого, высокого красавца-брюнета с атлетической фигурой, эрудита, отличника, капитана команды КВН истфака, резко изменилась пять лет назад, когда приятель-однокурсник попросил Гошу передать небольшую посылку своему знакомому в Геленджике. Дело было летом, Горецкий собирался позагорать пару недель на пляже и поплавать в ласковой июльской воде Черного моря. Приятель пользовался дурной репутацией, и не следовало на его просьбу соглашаться, но Гоша оказался в тот момент на финансовой мели, а за услугу получил авансом двести долларов. В курортном городе его задержали, и оказалось, что в посылке находилось несколько коробок с ампулами обезболивающего на основе морфия. На суде нанятый Гошиным отцом-предпринимателем адвокат сумел добиться для своего подзащитного минимального трехлетнего срока, но живущие в Астрахани родители Горецкого с этого времени общаться с ним перестали, обратив все свое внимание на младшего сына. Отец в их последнем разговоре заявил, что с него хватит.

Действительно, несколько раз Горецкий-старший спасал Гошу от карточных долгов и предоставлял ему крупные суммы, которые никогда не возвращались. Сын клялся, что больше такое не повторится, но потом снова навещал родительский дом с единственной просьбой: «дайте денег». Приговором Гоша был подавлен, он прекрасно понимал, что даже после окончания срока жизнь его никогда не станет прежней. Но какие-то надежды все-таки оставались, верилось в чудо — авось обойдется. В колонии Гоша устроился работать в библиотеку, дисциплину и строгий распорядок старался никогда не нарушать и вообще «встал на путь исправления», в итоге добился через два года УДО. Однако, вернувшись в Южноград, он быстро понял, что получил навсегда «черную метку» и восстановиться в университете у него не получится. Да и нужно было зарабатывать на жизнь. Горецкий уже решил податься на сельскую стройку, где постоянно требовались умелые рабочие руки и не слишком придирчиво смотрели на наличие судимости, но тут случайно встретил на автовокзале Аркадия Евгеньевича Лонского. Тот когда-то вел у них занятия по английскому языку, но несколько лет назад уволился и занялся каким-то непонятным бизнесом. Лонской Гошу приветствовал с большим воодушевлением, посетовал на несчастливое стечение обстоятельств, приведшее красивого умного парня на скамью подсудимых, и тут же предложил отметить встречу в грузинском ресторане по соседству. После того как было выпито две бутылки киндзмараули и съедено несколько порций шашлыка и хинкали, Аркадий Евгеньевич заметил, что ехать Горецкому на степную стройку «не есть хорошо».

— Вам, Георгий, с вашими способностями к языкам, знанием истории и искусствоведения, с вашим прирожденным обаянием, необходимо найти другую сферу получения дохода. Поймите, у каждого человека бывают взлеты и падения, это как синусоида. Или зебра. Тривиальная истина, но неоспоримая. Поверьте мне, пройдет несколько лет — и вы с улыбкой будете вспоминать минуты, когда решили заняться тяжелым физическим трудом за низкую зарплату. И еще. Колония, как это ни парадоксально звучит, да и вообще вся эта история стала для вас дополнительной школой жизни. Никому нельзя верить, всегда надо опасаться подвоха, провокации, обмана, того, что на нынешнем новоязе называется грубым словом «кидалово». Это полезно в бизнесе, тут тоже хватает желающих обмануть, смошенничать. И таких людей необходимо быстро распознавать. Повторяю, вам нужно заняться серьезным, соответствующим вашим способностям делом. И я могу вам в этом посодействовать, — витиевато вещал бывший вузовский преподаватель.

Невысокий и невзрачный, застенчивый, скромно одетый и неприметный в недавнем прошлом, ныне Лонской выглядел совсем по-другому: он сильно располнел, что придало коммерсанту солидности, носил сшитый на заказ шерстяной костюм и богемную бабочку вместо традиционного галстука, держался с важным видом и высоко поднятой головой, словно прибавив в росте, на официантов поглядывал надменно и снисходительно, но главное — его швейцарские наручные часы стоили очень немалых денег и указывали на высокий социальный статус владельца. Горецкий осторожно поинтересовался, что конкретно имеет в виду Аркадий Евгеньевич.

— Да ничего криминального, если вы об этом, — рассмеялся Лонской. — Что вы, Гоша, разве я пошел бы на такие заморочки, да никогда! Объясняю — мне посчастливилось получить небольшое наследство, и я открыл антикварный салон. Это, конечно, не нефтяная скважина и не золотой прииск, но жить можно, уж вы поверьте. Дело в том, что мой покойный отец был в советское время директором комиссионного магазина, а это те же принципы коммерции. Берешь у одних клиентов на реализацию какие-нибудь старинные вещи и находишь на них покупателей, то есть других клиентов. А кроме того, выступаешь дилером у крупных столичных торговцев, выполняешь функции посредника для иностранных антикварных магазинов и частных коллекционеров, ведь за границей в этом бизнесе крутятся громадные деньги. Многое предлагается сейчас через Интернет, такое вот отдельное направление. Короче, мне нужен в штат толковый парень вроде вас. Я — владелец и директор салона, вы — менеджер по продажам, есть еще бухгалтер-совместитель и кассир, очень милые интеллигентные женщины. Согласны?

— А кто занимал эту должность раньше и почему она оказалась вакантной? — засомневался Горецкий.

Лонской поморщился и ответил нехотя:

— Да был один скользкий тип, но он оказался нечист на руку, и я его быстренько уволил. Значит так, Гошенька, я два раза предлагать не буду. Решайте сразу — да или нет, чего резину тянуть.

— Убедили, Аркадий Евгеньевич, — улыбнулся Горецкий.

И он не жалел о своем решении — до самого последнего времени. Помещение салона было взято Лонским в аренду в крупном торговом центре «Запад-Плаза», посещали его охотно, бухгалтер Елена Сергеевна и кассир Маша работали профессионально и встретили нового сотрудника вполне доброжелательно. Принципы купли-продажи оказались и в самом деле простыми и понятными, а четыре полных курса исторического факультета обеспечили Гоше надежную основу для успеха на новом поприще. Горецкий быстро научился определять истинную ценность того или иного предмета старины, будь то дуэльный пистолет времен «Героя нашего времени», античная монета с профилем царя Митридата VI или книга издательства Сытина, напечатанная в конце XIX века. Главное заключалось в том, чтобы купить подешевле, а продать подороже, только и всего. Часто предлагающие свои вещи об их реальной рыночной стоимости не имели никакого представления, и это сулило хороший «навар», как любил говаривать Лонской. Порой в салоне, который Гоша мысленно называл «лавкой древностей», появлялись сомнительные личности, приносящие предметы, явно добытые незаконным путем из многочисленных степных курганов. Поначалу Горецкий не хотел иметь с «черными копателями» никаких дел, но Лонской убедил его, что доказать первичное происхождение артефакта дело весьма непростое.

— Если клиент говорит, что некая сабля досталась ему от прадеда, а тот в свою очередь получил ее от своего предка, сражавшегося под началом Стеньки Разина или Емельки Пугачева, — почему мы не должны ему верить? — назидательно заявлял Аркадий Евгеньевич.

Гоша не стал спорить, на душе у него было неспокойно, но и терять доходное место совсем не хотелось. Впрочем, обычно с такими клиентами работал сам Лонской. Он заводил их в свой небольшой кабинет, секретничал о чем-то, а потом провожал до выхода, шепча что-то на ходу. Горецкий решил, что в случае чего будет упорно стоять на том, что он ничего не знал о противозаконных действиях хозяина. При этом бухгалтерия в салоне велась строго в соответствии с налоговым законодательством, выплачивалась «белая» зарплата, все соответствующие проверки проходили почти без замечаний, девизом Лонского являлся известный слоган «уплати налоги и спи спокойно». События, все-таки смутившие покой Горецкого, начались месяц назад, когда в салон зашел профессор Свиридов. Виктор Антонович в свое время привлекал Гошу к участию в археологических экспедициях, предлагал поступать после получения диплома в аспирантуру, но с тех пор прошло много времени, и Горецкий поначалу растерялся при виде своего несостоявшегося научного руководителя. Удивлен был и профессор, но повел он себя деликатно, словно забыв обо всех обстоятельствах, заставивших перспективного студента прервать учебу.

Они обменялись визитками, и на следующий день Свиридов позвонил и пригласил Горецкого к себе в гости в дачный загородный поселок. Кроме Виктора Антоновича, Гошу встретила в коттедже Оксана Лопатина, с которой он учился ранее в одной группе. Вечер прошел в интересной беседе, вспоминали студенческие годы, поездки на раскопки, выступления команды КВН. Перед прощанием Свиридов предложил Гоше продолжить научную работу.

— Я постараюсь решить вопрос о вашем восстановлении в университете, окончите какой-нибудь из гуманитарных факультетов заочно, — пообещал он.

Наутро Горецкий рассказал Лонскому о поездке на профессорскую дачу. Тот выслушал внимательно, а потом спросил небрежно:

— Говорят, у Свиридова большая коллекция картин?

— Да, в коттедже я видел пейзажи Левитана, пару полотен Айвазовского. Судя по всему, это подлинники, — кивнул Гоша.

Аркадий Евгеньевич усмехнулся:

— Разумеется, подлинники, Свиридов других не держит. Надеюсь, он оборудовал коттедж сигнализацией от взлома, ведь такие произведения искусства требуют тщательной охраны?

— Я не заметил никаких технических устройств в доме, профессор сообщил между делом, что все вопросы безопасности обеспечивает администрация дачного поселка, — ответил Горецкий.

В тот же день он забыл об этом разговоре. Восстанавливаться в alma mater он не собирался, хорошие деньги удавалось зарабатывать и с неоконченным высшим образованием, а Виктор Антонович интересовал Гошу как потенциальный покупатель картин мастеров XIX века, не более того. Но спустя десять дней профессора убили при попытке ограбления коттеджа, и тут Горецкий вспомнил с ужасом, какие вопросы задавал ему Лонской. А затем последовало исчезновение Оксаны, то есть второго участника вечерней встречи. И это было похоже на устранение опасного свидетеля…

Гоша наскоро съел яичницу с колбасой и выпил чашку растворимого кофе. Съемная малогабаритная квартира обходилась ему в двенадцать тысяч в месяц, Горецкий копил средства на первичную ипотеку и экономил на еде. Потом в переполненном автобусе он полчаса добирался до бизнес-центра, а войдя в салон, сразу же направился в кабинет Лонского. Поздоровавшись с хозяином торгового заведения, Гоша сказал многозначительно, что хотел бы переговорить.

— Садись, — коротко бросил Лонской, — вижу, в последнее время ходишь как в воду опущенный, что у тебя стряслось?

Хозяин давно перешел с работником на «ты», отношения их стали скорее приятельскими, чем строго официальными. Но Горецкий чувствовал, что директор салона многое от него скрывает. Он вздохнул и спросил осторожно:

— Вы местные новости по ящику смотрите?

Аркадий Евгеньевич недоуменно посмотрел на Гошу:

— Глубоко копаешь, я этого не люблю, говори конкретно — что случилось?

— За две недели убит Свиридов, исчезла, скорее всего, похищена его аспирантка и моя университетская знакомая Оксана Лопатина. Я незадолго до этого встречался с ними, помните? Вы еще интересовались коллекцией картин профессора и сигнализацией в его коттедже.

Лонской нахмурился и процедил угрожающе:

— Ты вот что, мальчик, меня в свои делишки грязные не впутывай, а то можешь досрочно отправиться на Новое кладбище. А что касается профессора Свиридова… Тебя что, в полицию вызывали?

— Пока нет. Но могут — я ведь предъявил охране на въезде в поселок паспорт и сообщил, к кому приехал.

— И что с того? Профессор что, жил там как отшельник и никого не принимал?

— Да нет, он был человек общительный, часто встречался с коллегами и студентами.

— Вот и ладно. Вызовут — так и говори, мол, пригласил меня бывший мой учитель, звал снова на раскопки, посидели, выпили, ну и разошлись. А со мной у тебя по этому поводу никаких разговоров не было, усек?

— Все понял, — виновато кивнул Гоша.

— Надеюсь, что понял. Ладно, иди работай и не огорчай меня впредь.

Лонской перевел взгляд на экран ноутбука, а Горецкий вышел из его кабинета, находясь еще в больших сомнениях и страхе, чем когда входил. Ему совсем не хотелось вновь сталкиваться с правоохранительными органами, даже в качестве свидетеля. Если бы знать, как все получится, Гоша никогда не поехал бы в коттеджный поселок. Но теперь поздно об этом думать.

Горецкий с тревогой ожидал вызова в полицию. Конечно, ведь он уже был осужден ранее, провел несколько лет в колонии, а значит, будет являться, по логике следователя, первым подозреваемым. Размеренная и относительно благополучная новая жизнь могла теперь разом закончиться. А тут еще Лонской с его намеками и угрозами. Но, может быть, антиквар прав и волноваться не стоит, ведь доказательств вины Горецкого у полицейских нет и быть не может, он в данном случае ни в чем не виноват. Кроме того, что рассказал Лонскому о встрече с ныне покойным профессором. Если налет и убийство осуществлены по наводке Аркадия Евгеньевича, то доказать свою непричастность будет очень сложно…

Гоша много раз обдумывал сложившуюся ситуацию и пришел к выводу, что во время предстоящего допроса нужно будет отрицать все, кроме факта посещения им коттеджа. Если у следствия есть подозрения относительно его скромной персоны, пусть предъявят доказательства. С Лонским они разговаривали один на один, без свидетелей. Так что авось и обойдется, Аркадий Евгеньевич опытный и хитрый, сумеет вывернуться. Да и, может быть, он действительно никак не причастен к этим преступлениям.

9

На встречу с Татьяной Рощиной Сошников на подержанной «Ладе-Приоре» приехал ровно в полдень, как и договаривались. От своего дома на западной окраине города он добирался больше часа, — перед мостом над глубоким оврагом образовалась огромная пробка, машины сигналили, водители ругались, но это ничего не меняло, двигались легковушки, автобусы и фуры очень медленно, а жаркая погода превращала автомобильный салон в парную. Мост был границей между старой, начавшей строиться почти три столетия назад частью Южнограда, и новыми послевоенными районами. Отличались они сильно — купеческие особняки мало походили на хрущевские пятиэтажки и панельные здания брежневских времен. Зато в них получили собственные отдельные квартиры десятки тысяч горожан. Западный район Южнограда расширялся год от года, здесь появлялись школы, поликлиники, больницы, кинотеатры, универмаги и гастрономы. В девяностые годы пришла пора строительства супермаркетов и торговых центров. Все здесь менялось, развивалось, росло вверх и вширь. Впрочем, и в центре полным ходом шла точечная застройка — и вместо кирпичного дома, помнившего первую русскую революцию, к небу поднималась башня в двадцать и более этажей из бетона, железа и стекла. Краеведы сетовали, что скоро помпезных зданий с элементами различных архитектурных стилей, включая модерн, барокко и ампир, совсем не останется. Им возражали, напоминая об отсутствии во многих строениях столетней и более давности канализации, водоснабжения и централизованного отопления, а также о деревянных перекрытиях и аварийной электропроводке, грозящих пожарами. Сошников как владелец автомобиля твердо знал одно: увеличение количества жителей, а в новомодных высотках их становилось в разы больше, чем в прежних малоэтажных домах, требовало прокладки дополнительных транспортных магистралей, в старом городе найти им место представлялось просто невозможным. Так что основное строительство велось на окраинах, захватывая все новые пустыри и выровненные овраги.

Редакция газеты «Южные новости» располагалась в неплохо сохранившемся здании возле железнодорожного вокзала, Рощина ждала его у входа и сразу же предложила поговорить в кафе напротив. Выглядела эта привлекательная, невысокая, похожая на цыганку жгучая брюнетка с тонкой талией довольно эффектно — клипсы, модные дырявые джинсы, белые сандалии, светлая рубашка с коротким рукавом навыпуск.

— Я ведь уже все рассказала в полиции, — начала она нетерпеливо, — что еще вы хотите услышать?

Сошников широко улыбнулся:

— Постараюсь вас долго не задерживать. Ответьте мне, пожалуйста, всего на несколько вопросов о вашей подруге.

Рощина фыркнула, но потом сказала нехотя:

— Хорошо, надеюсь, это в последний раз. Я вас слушаю.

— Скажите, Таня, Оксана не рассказывала вам в последнее время чего-то необычного о своих делах, о профессоре Свиридове?

Рощина пожала плечами:

— Смотря что считать необычным. У Ксаны был серьезный роман с Виктором Антоновичем, они планировали в августе подать заявление в ЗАГС.

— Даже так? — удивился Сошников.

— Да, пожилой профессор сделал предложение молодой красивой аспирантке, что здесь необычного? Не он первый, не он последний.

— Но вскоре его убили, а ее похитили.

— Свиридов стал жертвой случайных грабителей, разве не так? А похищение — у Ксаны ведь отец миллионер, в этом, я думаю, и есть причина.

— Возможно. Но все-таки — что происходило особенного с Оксаной в апреле и в мае?

Рощина достала из сумочки пачку сигарет, закурила и только потом произнесла загадочную фразу:

— Ну, о Дэне вам, я так полагаю, все уже известно.

— Нет, лично мне — ничего. Кто это такой?

— Денис Свиридов, сын Виктора Антоновича.

— И что же?

— Да чего теперь скрывать, когда Ксана исчезла. Дело в том, что Дэн как-то случайно узнал о связи отца с Лопатиной и устроил папаше большой скандал. Как же так, предал память об умершей не так давно жене, связался с молоденькой девушкой, стыд и позор в благородном семействе! Ксана переживала по этому поводу, решила их помирить и назначила Дэну встречу на набережной. Знала бы она, к чему это приведет!

— И к чему же? — Сошников понял, что необходимо постоянно инициировать новые реплики Рощиной, которая в противном случае замолкала, предлагая собеседнику самому догадываться о дальнейшем.

— Свиридов-младший влюбился с первого взгляда в невесту своего отца. Просто обезумел, потерял голову, обалдел, — ну я не знаю, как это еще сказать. Вот так!

Журналистка рассмеялась, словно случившееся с подругой ее очень позабавило. Сошников чуть не присвистнул — вот это поворот! Да, сюжет редкий, драматический, хотя известен с древних времен. Но правда ли это и как такая внезапно вспыхнувшая любовь могла быть связана с последующими событиями?

— Как вы узнали обо всем, Таня?

— От самой Ксаны, разумеется. Она позвонила мне и предложила посекретничать, мы ведь дружим со школы. Рассказала с большим огорчением, что попала в нелепую историю, ведь Дэн пытался ухаживать за ней, предлагал забыть об отце и начать встречаться с ним.

— Возможно, он просто хотел их поссорить?

— Может быть. Ксана его вежливо отшила, но Дэн продолжал ей надоедать.

— Она рассказала об этих ухаживаниях профессору?

— Нет, что вы, молчала как рыба об лед. Ведь у них и до драки могло дойти, оба горячие, темпераментные, а Ксана добивалась примирения. Дэн, конечно, парень видный, но недалекий, одно слово — охранник. Из тех, кто путает каршеринг с кейтерингом. Я посоветовала Ксане просто подождать, пока он перебесится.

— Вы полагаете, Денис Свиридов может быть причастен к исчезновению Оксаны Лопатиной?

— Ну да, конечно, захватил и увез в свое тайное логово, как злой волшебник Черномор княжну Людмилу. Ерунда, ее из-за богатенького отца похитили. Еще есть вопросы, господин частный сыщик?

— У матросов нет вопросов. Спасибо, Таня, вы очень помогли следствию. Но почему не рассказали об этом раньше, во время беседы в полиции?

Рощина нахмурилась.

— Не хотелось сплетничать, да и спрашивали меня о другом — не угрожали ли Ксане раньше, не вымогали ли денег. Личная жизнь полицейских не интересовала, понятное дело — в наши дни молодые люди не похищают девушек из-за любви.

— Ясно. Еще раз спасибо и до свидания.

— Очень хочется верить, что нам встречаться больше не придется, так что прощайте.

Татьяна встала и быстро вышла из кафе, но перед окончанием перерыва решила немного посидеть на скамейке в соседнем сквере. Рассказала она этому пожилому и простоватому дядьке далеко не все, что знала. Эх, Оксана-Ксана-Ксюша, подружка, ставшая соперницей, как же нас с тобой жизнь столкнула лбами, да так, что искры посыпались!

Учились когда-то в одном классе, сидели до самого выпуска за одной партой две красотки — блондинка и брюнетка, первая повыше ростом, вторая пониже, учились на отлично, кружили мальчишкам голову, ходили вместе в театр и в кинозалы, где боевики с погонями и стрельбой, попкорн и кока-кола. Потом поступили с первого раза в универ, Ксана на исторический, Таня на журналистику. И вот на третьем курсе обе влюбились в веселого, остроумного, обаятельного, симпатичного, да сколько еще слов можно найти, чтобы описать этого парня, Гошу Горецкого. Но он выбрал Оксану, а Таню воспринимал лишь как ее подругу, и только. Она тогда мучилась, переживала, думала постоянно — почему? Была ли та более обворожительной, более очаровательной, или все-таки из-за папы, крупного и влиятельного строительного босса? А потом случилось с Гошей несчастье, его осудили и посадили. По собственной глупости и жадности попался Горецкий, ну разве можно было связываться с этим уродом, которого сторонились все приличные студенты? Тогда они с Ксаной проплакали весь вечер после оглашения приговора и помирились, решив забыть о «веселом и находчивом» капитане навсегда. Прошло несколько лет, Таня успела сходить замуж и разойтись, сохранив девичью фамилию. Она продолжала встречаться с Лопатиной, будто и не было той давней размолвки. И вот недели три назад, да, в конце апреля… Ксана позвонила и предложила пересечься в уютной кафешке «Парижский дворик» на Лермонтовской, там продают такой вкусный торт «Наполеон», можно взять целый или попросить отрезать кусочек, как пирожное. Ели торт, пили эспрессо, и подружка рассказывала о неприятной истории с сыном ее научного руководителя и предполагаемого мужа. Парнишка совсем «ошизел» и стал предлагать свои руку и сердце будущей мачехе, вот смеху-то! Но Ксане было совсем не смешно, она переживала. Таня принялась ее успокаивать, и тут Лопатина выдала такую новость, что у молодой, но уже бывалой журналистки дыхание перехватило. В загородном коттедже профессора Свиридова Ксана нежданно-негаданно встретилась с Гошей Горецким, давно освободившимся, жившим в Южнограде и работавшим в антикварном салоне на третьем этаже торгового центра «Запад-Плаза». Таня долго ее расспрашивала о подробностях разговора и потом задала вопрос в лоб:

— Он тебе по-прежнему нравится?

— А тебе? — мгновенно парировала подруга.

Тогда Таня собралась и ответила безучастно:

— Что было, то быльем поросло. Уголовник, бывший зэк — зачем он мне нужен? Небось, постарел лет на десять.

— Нет, Танька, он выглядит великолепно: как молодой древнегреческий атлет с тех ваз, что находят в развалинах дворцов Боспорского царства. Раз ты к нему теперь равнодушна, то признаюсь — я уже пожалела, что дала согласие на брак Виктору Антоновичу. Он умный, деликатный, добрый, но он ведь старик, понимаешь, а Гоша… Если честно — готова бросить все и увезти его в Москву, папа нам квартиру подарит и работу для него найдет непыльную.

Таня Рощина озадаченно взглянула на Оксану Лопатину:

— Но ведь ты опозоришь Свиридова на весь универ?! Ведь сама говорила, что многие судачат о ваших отношениях.

— Ничего, Виктора Антоновича все равно все будут уважать, а он меня поймет.

Рощина ухмыльнулась:

— «Поймет и простит»?

Оксана обиделась, сухо попрощалась и ушла. С того вечера странные, необузданные и преступные мысли полезли в бедную голову журналистки Татьяны Рощиной. Ведь если бы не Оксана, она тоже могла встретиться с Горецким — и как знать, вдруг он посмотрит теперь на нее совсем другими глазами. Если бы не было Ксаны, которая готова для исполнения своих желаний через все переступить, подставить влюбленного профессора, купить свое счастье на папочкины деньги… Если бы Ксана исчезла, испарилась, улетела за тридевять земель… А ведь этого можно добиться, если очень захотеть. И тогда Таня вспомнила кое о ком и решила попробовать…

Рощина докурила, встала со скамейки и выбросила окурок в урну. Не думать об этом, не рефлексировать, не травмировать собственную психику. Пусть полиция ищет Лопатину, им за это зарплату каждый месяц платят. Может быть, найдут. А может быть, и нет.

10

Георгия Горецкого пригласили по телефону на беседу в городское УВД на следующий день после разговора с Лонским. Беседовали с ним, а точнее, допрашивали его пожилой следователь областного СУ СКР Дмитриев и двое сотрудников уголовного розыска в штатском — майор Сергеев, приземистый и полный полицейский средних лет, все время вытиравший носовым платком пот со лба, и молодой худощавый офицер, представившийся капитаном Парфеновым. Сначала вопросы задавал Дмитриев, потом его сменил майор, капитан только слушал. Длился допрос более часа, интересовало следователя и сыщика буквально все — за что сидел (а то они сами заранее не выяснили), как давно был знаком со Свиридовым и Лопатиной, зачем приехал в дачный поселок, о чем разговаривали тем вечером, встречался ли после этого с позднее убитым профессором и исчезнувшей аспиранткой. Говорить Горецкий начинал после некоторой паузы, сначала обдумывал каждый вопрос, искал в нем скрытую опасность для себя. Потом отвечал так, как учил Лонской. О беседе с Аркадием Евгеньевичем на следующее утро после поездки к Свиридову Гоша, конечно, умолчал. Ведь общались они тогда вдвоем, без свидетелей, так что самому возводить подозрения на себя и на хозяина салона было совсем ни к чему. Меньше болтаешь — дольше живешь на свободе. И вообще дольше живешь. Потом он расписался в своих показаниях и вышел из кабинета, провожаемый внимательными взглядами. Когда Горецкий закрыл дверь, Дмитриев убежденно заявил:

— Уверен я, ребята, что этот мачо чего-то недоговаривает.

Парфенов сразу согласился:

— Похоже на то. Раз сидел, значит, могли остаться связи в криминальной среде. А Лопатину ловко захватили, никто и не заметил, сработано профессионально.

— Вот-вот, — оживился майор Сергеев из убойного отдела, — и дачу покойного профессора грабили профессионалы, замок не взломали, а открыли отмычкой, потом убили хозяина хладнокровно и без особого шума, на такое только преступники-рецидивисты способны. К тому же владелец и директор антикварного салона, где сейчас работает Горецкий, — тоже темная личность, скупает незаконно добытые из-под земли древние предметы. Правда, пока с поличным его не взяли, но опера из ОБЭП этим делягой уже давно занимаются.

Дмитриев кивнул:

— Все так… но у Горецкого есть алиби: в ночь ограбления и убийства он приехал вечером на съемную квартиру и уехал утром на работу, этот факт зафиксировала камера наблюдения из здания напротив, единственный подъезд башни как раз попадает в ее объектив. С пятого этажа на тротуар не выпрыгнешь, да и в дом незамеченным потом не войдешь, не правда ли?

— Это верно, — сказал с сожалением Сергеев, — и еще мотив. Зачем Горецкому грабить коттедж? Да, там находилось несколько дорогих картин русских художников, но ни одна из них не была украдена. А уж похищать свою бывшую сокурсницу Лопатину — с какой целью? Разумеется, Горецкий мог обратиться за помощью к уголовникам, знакомым ему по колонии. Те не ожидали встретить на даче профессора, редко ее посещавшего в последнее время, после вынужденного для них убийства всполошились и сбежали, ничего не забрав. Но последующее похищение аспирантки в эту версию никак не вписывается. Скорее всего, они никак не связаны, просто случайность.

— Хорошо бы проследить за ним, Сан Саныч, — осторожно заметил Парфенов.

Майор вздохнул:

— Сам знаешь, Алик, людей у нас на все катастрофически не хватает. Но я попрошу начальство выделить оперов хотя бы на несколько дней.

— Я со своей стороны тоже походатайствую, — заверил Дмитриев.

В это время довольный Георгий Горецкий решил немного расслабиться и еще раз обдумать создавшийся к сегодняшнему дню расклад. На своей новенькой «тойоте» (взял в кредит) он подъехал к ресторану «Шапито», припарковался на стоянке и спустился по ступенькам в полутемный зал, где работал кондиционер, было свежо и негромко играла приятная для взыскательного слуха джазовая музыка. Гоша заказал сто граммов «Хеннесси» и стакан томатного сока, в ожидании коньяка набрал на трубке номер Лонского.

— Категорически приветствую, Аркадий Евгеньевич, — нарочито уверенным и бодрым голосом произнес он. — Да, дело сделано, все записано и подшито. Встреча прошла вполне успешно, как писал классик, «правду говорить легко и приятно», а мне скрывать нечего, как вы знаете, чист я, как белый лист бумаги для лазерного принтера. Только вот перенервничал немного, сами понимаете, так что хочу на сегодня попросить отгул.

Получив согласие директора, Гоша самодовольно усмехнулся и положил мобильник в карман рубашки. Похоже, его теперь оставят в покое, по крайней мере, на ближайшее время. Лонской прав, со Свиридовым и Лопатиной встречались десятки людей, в том числе в загородном коттедже, так что же, всех подозревать? Да, он отсидел, но вышел по УДО за примерное поведение и с тех пор закон ни разу не нарушал.

Принесенный коньяк придал еще большего куража, захотелось продолжить начавшийся праздник души. Горецкий снова достал мобильный телефон.

— Привет, крошка, — ласково и фамильярно проворковал он, — если ты не слишком занята сегодня, можем встретиться у меня на квартире через час.

Услышав ответ, чуть улыбнулся и сказал:

— Так, заметано, жду.

* * *

Медленно выпивая сок из высокого стеклянного стакана, Гоша размышлял о том, что умный человек всегда сумеет правильно повести себя в самой сложной ситуации. Сказкам взрослых, что любое преступление будет рано или поздно раскрыто, что любой некрасивый поступок станет когда-нибудь известен всем, он перестал верить еще в школе. Нет, не так важно не совершать нечто запрещенное, сколько не попадаться. И трезво оценивать возможные риски тех или иных действий, стараясь максимально их снизить. Уже в колонии Гоша убедился в справедливости того, что молчание — золото. Поэтому он сегодня был немногословен и убедителен. Да, может быть, Лонской и в самом деле не причастен к ограблению и убийству? А Оксану, вполне вероятно, похитили для получения выкупа, она никогда не скрывала, кто ее отец. Все чисто, к нему у полиции вопросов быть не должно. Горецкий вызвал такси и через десять минут вышел из него рядом с подъездом двенадцатиэтажной панельной башни, в которой снимал квартиру на пятом этаже.

Поднявшись на лифте, он открыл обитую дерматином дверь, быстро принял душ, надел махровый халат и приготовил на кухне чашечку кофе. Страх прошел, появилась уверенность в себе, кураж. Гоша достал из шкафчика початую бутылку «Чивас Ригал», подаренную шефом на день рождения. Да, Лонской фартовый малый, с ним не пропадешь. Виски еще больше подняло настроение, Горецкий открыл окно и закурил…

А минут через сорок в дверь позвонили. Гоша открыл, и в прихожую вошла рыжеволосая и зеленоглазая молодая женщина со стройной фигурой и тонкими чертами лица, в цветастом платье и лакированных бежевых туфлях на высоком каблуке. Горецкий обнял и нежно поцеловал гостью в шею, сказал с довольной улыбкой:

— Привет, Анюта, рад снова тебя видеть.

Анна Звонарева в ответ тоже улыбнулась:

— Не будем терять времени, у меня есть только час…

Потом они лежали на мятой простыне на раскладном Гошином диване и обсуждали ее мужа, ставшего недавно заведующим кафедрой.

— Пока что Коля — только исполняющий обязанности, не думаю, что его в итоге утвердят, — с сарказмом произнесла Звонарева.

— Почему? — удивился Горецкий.

— Понимаешь, Гоша, мой Николай Семенович — настоящий лузер. Он не в ладах с начальством, вечно заступается за других в ущерб своим интересам. А главное — так и не научился добывать деньги, дожив до седых волос. Бессребреник, одним словом.

— А так ли это плохо?

— Времена Дон Кихота давно прошли, сейчас ветряные мельницы любого сотрут в пыль, — с досадой бросила Анна. — Лучше расскажи, как твои дела?

— Да все в шоколаде, как и всегда. Вот ведь тесен мир — твой муж сменил в универе Свиридова, с которым я встречался за неделю до его гибели.

Они замолчали, каждый думал о своем. Горецкий вдруг вспомнил, как познакомился с Аней Звонаревой, смазливой, хитрой и любвеобильной дамочкой, ловко обманывающей своего пожилого супруга. Анна приехала в тот солнечный день в торговый центр с обычной своей задачей: найти новых потребителей услуг рекламного агентства «Речные пороги». Она привычно ходила по офисам, магазинам и киоскам, беседовала с менеджерами или старшими продавцами, оставляя им красочные проспекты с восторженными отзывами прежних заказчиков. Большинство слушало бойкую рекламистку вполуха, стараясь побыстрее выпроводить ее в общий коридор, но Звонареву это ничуть не смущало, она продолжала обход все с тем же апломбом, граничащим с бесцеремонностью. В антикварном салоне Гоша поначалу тоже хотел прервать презентацию нагловатой посетительницы, но потом пригляделся к ней и увидел в глазах Анны явный интерес к своей персоне, никак не связанный с рекламным бизнесом. Они улыбнулись друг другу, обменялись телефонами, встретились на следующий день — и появилась у Горецкого новая любовница. Никаких особых планов на будущее со Звонаревой Гоша не строил, да и она тоже прекрасно понимала суть их отношений, но обоих устраивало такое положение дел. Встретились днем на час-другой, занялись любовью, поболтали о том о сем в постели — и разбежались. О женитьбе Горецкий пока и не думал, но, прощаясь со Свиридовым и Оксаной Лопатиной, он вдруг почувствовал, что по-прежнему не безразличен ученице профессора. Однако Гоша решительно запретил себе даже думать о возобновлении каких-либо отношений с Оксаной, это значило бы предать Виктора Антоновича, так хорошо отнесшегося к своему бывшему студенту, а предателем Горецкий быть не желал. Однако сболтнул по глупости Лонскому о посещении коттеджа с подлинниками картин знаменитых живописцев. И все-таки, не стало ли это причиной последующей трагедии? Опять дурацкие мысли полезли в голову, пора с ними распрощаться раз и навсегда…

Анна встала, заскочила в душ и через пять минут уже одевалась, озабоченно взглянув на часы. Проводив ее, Гоша поставил на проигрыватель виниловый диск «Квин», чемпионская мелодия победно полилась с него, но настроение у Горецкого снова испортилось. Действительно ли закончилась для него вся эта неприятная криминальная история или, как говорится, «продолжение следует»? Гоша был очень расстроен оттого, что случай свел его снова со Свиридовым и Оксаной. Ведь теперь он превратился в одного из подозреваемых в двух преступлениях. Наличие судимости, пусть и по совершенно другой статье, только усугубляло возникшую ситуацию. И это теперь, когда он начал неплохо зарабатывать, стал жить в свое удовольствие…

Гоша прошел на кухню, снова налил себе виски. Алкоголь позволил немного расслабиться, подавить тревогу и ожидание больших неприятностей. Горецкий стал мечтать о том, что через несколько лет он прочно станет на ноги, заведет собственную семью, помирится с родителями. Не может же так не везти, неужели он снова влип в дурную историю? Оставалось надеяться, что следователь и оперативники во всем разберутся. И главное — найдут настоящих преступников.

11

Сошников и Парфенов сидели на той же скамеечке в Октябрьском сквере, где прошла их первая встреча. Погода стала портиться, начал накрапывать мелкий дождь, прохожие раскрывали зонтики, но эти двое его не замечали, углубившись в обсуждение новостей. Сообщение о том, что Денис Свиридов начал оказывать недвусмысленные знаки внимания Оксане Лопатиной незадолго до ее исчезновения, застало капитана врасплох:

— Вы поверили Рощиной, Сергей Леонидович? Но почему она мне ничего не сказала об этом?

— А вы ее спрашивали?

— Об отношениях Дениса и Лопатиной — нет, не спрашивал, мне любовь между ними просто казалась невероятной.

— Любовь, Олег, возникла только в сердце сына профессора, Оксана была к нему равнодушна и переживала из-за назойливости охранника.

— Думаете, он мог ее похитить?

— Почему бы и нет, алиби у парня отсутствует. Если Денис действительно потерял голову — да, он мог организовать похищение Оксаны, каким бы невероятным это вам ни казалось.

— Что посоветуете делать, Сергей Леонидович? — спросил помрачневший Парфенов.

— Прежде всего — установить постоянное наблюдение за Свиридовым.

— Легко сказать, возможности у нас не безграничные. Я уже договорился о наблюдении за Георгием Горецким.

— А это еще кто? — удивился Сошников.

Парфенов кратко рассказал о бывшем однокурснике Оксаны и его непростой судьбе.

— Как вы понимаете, потенциально он также был способен навести знакомых по колонии на профессорскую дачу, — резюмировал капитан. — А Оксану похитили, потому что девушка могла Горецкого заподозрить и связаться с нами.

Сошников развел руками:

— Решайте сами, Олег, за кем важнее следить. Лучше бы за обоими.

— Хорошо, что-нибудь придумаем. Я получил ответ на свой запрос в ГИБДД — за последнюю неделю автофургон серебристого цвета никто из инспекторов в городе не замечал. Точнее, такой автомобиль ничем не привлек их внимания. Участковые тоже докладывают — в зоне их ответственности подобных транспортных средств не обнаружено. Хотя Лопатину просто могли вывезти из города и из области.

— Или фургон перекрасили.

— Мы ведь даже марку не знаем, полная безнадега, — проворчал Парфенов. — Ладно, постараюсь добиться у руководства временного наблюдения за профессорским сынком и судимым антикваром.

На следующий день, в девятнадцать тридцать, Денис Свиридов и его напарник сдали дежурство в частном банке очередной смене и попрощались — коллега спешил к семье, а отставной сержант оседлал свой верный мотоцикл, надел шлем и поехал в сторону Восточного жилого массива. За ним тронулась белая «хонда», в которой сидели двое оперативников. Водитель группы слежения умело держал дистанцию, не приближаясь к мотоциклу слишком близко, но и не теряя его из вида. Свиридов ехал, строго соблюдая ПДД, аккуратно тормозил на красный свет, не старался кого-либо обогнать. Полицейские скоро догадались, что Денис движется к Новому кладбищу, появившемуся на восточной окраине города больше ста лет назад, после эпидемии холеры.

Оставив мотоцикл у открытых ворот и купив четыре белые хризантемы, он медленно пошел по асфальтированной главной аллее, потом свернул направо, к церкви. В голове было пусто, на душе тоскливо и муторно. То, что случилось с ним за последние дней тридцать — ссора с отцом, внезапно охватившая Дениса страсть к Оксане Лопатиной, убийство отца при попытке ограбления дачного коттеджа и все, что случилось до и после этого… Что он наделал, как теперь с этим жить? И стоит ли жить?

Когда умерла мама, отношения с отцом совсем разладились. Встречались по утрам на кухне за завтраком, сухо здоровались и расходились каждый в свою сторону два родных человека, ставшие окончательно чужими. Сближала все же память о Елене Борисовне, поэтому анонимный звонок об отцовской любовнице ошарашил Дениса. Он наговорил отцу много чего, и они едва не подрались. А потом с сыном своего научного руководителя и будущего мужа встретилась Оксана, и все, поехала у парня крыша, он остолбенел, обезумел. Да что говорить, просто впервые в жизни по-настоящему влюбился, хотя до этого встречался с бывшей одноклассницей и готовился к свадьбе…

У большого мраморного надгробия Денис остановился, поставил цветы в стеклянную вазу, взглянул с тоской на надписи на плите. Здесь лежали бабушка и дед по матери, тоже профессор, но медицинских наук, урны с прахом матери Дениса и с недавнего времени с прахом отца. Родители Виктора Антоновича умерли давно и похоронены были на Западном кладбище, их могилу он тоже навещал, но гораздо реже. А теперь вот остался совсем один.

Он постоял еще немного и направился к воротам. На боковой аллее, ведущей к главной, сидел на скамейке за могильной оградкой плечистый парень, он мельком глянул на проходившего мимо Дениса, потом посмотрел на часы, встал и медленно пошел к выходу. Пока Свиридов заводил мотоцикл, оперативник сел в «хонду» рядом с водителем и коротко сообщил:

— Посетил могилу родных, ни с кем не встречался.

Его товарищ кивнул и через несколько минут снова направил автомобиль вслед за мотоциклистом.

Денис миновал туннель под железной дорогой и через два квартала свернул налево, на выезд из города. Водитель «хонды» продолжал держать интервал в тридцать — сорок метров, то снижая, то увеличивая скорость. За годы службы он научился искусно вести наружное наблюдение, когда требовалось и не привлекать внимания подозреваемого, и не потерять его из вида. Оба оперативника понятия не имели, кто этот парень на мотоцикле, зачем он приезжал на кладбище и куда едет теперь. Они просто четко и профессионально выполняли поставленную им задачу.

12

Лекции по истории Скифии Звонарев стал читать вместо погибшего профессора Свиридова. После того остались слайды и конспекты, которые Николай Семенович предварительно хорошо изучил, но все равно испытывал тревогу, что студенты начнут задавать вопросы, ответить на которые он просто не сможет. Так, как умел рассказывать о киммерийцах, скифах, сарматах и гуннах покойный Виктор Антонович, не смог бы никто на кафедре, его эрудиция по данной теме была сопоставима лишь со знаниями академика Рыбакова или не признанного в научном мире, но весьма популярного у читателей Льва Николаевича Гумилева, автора знаменитой теории «пассионарности». Аудитория была сегодня заполнена лишь наполовину, студенты слушали Звонарева не слишком внимательно, но ему было все равно. Давно уже Николай Семенович относился к лекциям и семинарам, как к работе автоответчика — включился, отбарабанил давно выученный текст и выключился…

Прозвенел звонок, и студенты потянулись к выходу. Звонарев дождался, пока аудитория опустеет, и вышел последним. В своем новом кабинете он включил компьютер и собрался было продолжить написание статьи для академического журнала, но потом почувствовал, что не готов сейчас к этой работе. Усталость от жизни во всех ее проявлениях давила на Николая Семеновича, безразличие ко всему и всем стало лейтмотивом его нынешнего существования.

Через полчаса Звонарев уже открывал входную дверь двухкомнатной квартиры на Пушкинской улице. Анны дома не было, несмотря на поздний час. Звонарев разогрел на газовой плите вчерашние котлеты и гречневую кашу, стал ужинать без всякого аппетита, просто так, по привычке. За окном кухни темнело, и так же темно и холодно было у него на душе. Немного подумав, Николай Семенович включил телевизор. Шел очередной сериал, мелодрама с элементами детектива или мелодраматический триллер, кто там разберет. Он посмотрел немного, потом нажал на пульте красную кнопку. Тоска, нехватка денег, постоянные претензии молодой жены. Полная безнадега, тупик.

Но оставалась надежда сорвать куш, разом стать весьма состоятельным человеком. Ее внушил Николаю Семеновичу странный человек с дурными манерами, но огромным самомнением и силой внушения. И Звонарев верил, что впереди его еще ждет счастливая жизнь.

13

В тот же вечер, ближе к полуночи, когда Парфенов с женой собирались лечь спать, зазвонил мобильник Олега. С ним хотел поговорить майор Сергеев из убойного, он, как и всегда, был немногословен:

— Алик, только что мои ребята сообщили, что Денис Свиридов приехал на мотоцикле в частный дом на берегу реки, это километров семь от города по Восточному шоссе, и уже больше двух часов из него не выходит. Такие дела.

— Надо бы домик проверить, Сан Саныч, — откликнулся Парфенов, отлично понимая, какой будет следующая фраза майора.

— Ты в деле? — предсказуемо поинтересовался Сергеев.

— Само собой.

— Тогда встречай у входа, мы с собровцами скоро подъедем. Дом, я выяснил, принадлежит приятелю Свиридова, они служили вместе. Возможно, оба сейчас там, вооруженные. И похищенную прячут в подвале.

Олег поглядел на жену и лишь виновато развел руками — такая служба, что тут еще скажешь. У капитана не было и тени сомнений, что следует обыскать домик у реки, где сейчас находился подозреваемый. С ним согласился и Сергеев, прибывший с бойцами СОБРа в черном микроавтобусе:

— Попробуем войти по-хорошему, а если нет… Будем действовать по обстановке, речь идет о жизни человека.

Микроавтобус, в салоне которого теперь плотно сидели шестеро вооруженных автоматами парней в камуфляже и в масках и двое оперативников в штатском, на большой скорости, включив проблесковый маячок и сирену, понесся по опустевшим ночным улицам. За пару километров от точки назначения сирену и маячок отключили, скорость сбавили, чтобы не привлекать излишнего внимания. Белая полицейская «хонда» притаилась за небольшим холмиком метрах в тридцати от реки, микроавтобус затормозил напротив нее на обочине шоссе, рядом с ожидавшим их наблюдателем. Тот доложил вышедшему майору Сергееву, показав рукой на расположенное у самой воды приземистое одноэтажное здание, рядом с которым стоял мотоцикл:

— Он там, похоже, остался на всю ночь.

— Когда зашел, свет зажег? — уточнил Сергеев.

Оперативник покачал головой:

— Нет, света мы не видели.

— А не заметили поблизости автомобилей, мотоциклов, велосипедов?

— Нет, товарищ майор, кроме мотоцикла Свиридова, вокруг не видно никакого другого транспорта.

Сергеев кивнул и долго смотрел на дом, одинокий и мрачный. Что сейчас делает там Свиридов, что можно от него ожидать? Не исключено, все подозрения насчет Дениса ошибочны, никакого отношения к убийству и похищению он не имеет. Но, так или иначе, дом необходимо осмотреть. Майор раскрыл дверь микроавтобуса и скомандовал:

— Выходим, парни!

Пассажиры быстро и бесшумно покинули салон, передернули затворы автоматов. Сергеев и Парфенов пошли первыми, собровцы растянулись в цепь и стали окружать прибрежный дом по всему периметру. Полная луна освещала и дом из ракушечника, и деревянный заборчик с покосившейся калиткой, и перевернутую вверх дном рыбацкую лодку. Было очень тихо и свежо, от реки тянуло ночной прохладой. Когда Сергеев поднялся по ступенькам крыльца к входной двери, Олег и один из бойцов стали у стены слева и справа, готовые в любой момент ворваться внутрь, другие собровцы затаились у окон. Внезапно они услышали рыдания. Майор постучал в дверь:

— Откройте, полиция!

Снова тишина — и вслед за этим крик боли и отчаяния:

— Дайте мне спокойно умереть!

Сергеев приказал:

— Вышибайте дверь, ребята, всю ответственность беру на себя.

Самый крупный, метра под два ростом, спецназовец разбежался и со всего маху ударил плечом, дверь мгновенно влетела внутрь, и за ней в дом ворвались парни в масках. На кухне они и подоспевшие оперативники нашли только сидящего за столиком Дениса Свиридова, перед которым стояла пустая водочная бутылка и банка с солеными огурцами, больше в комнатке и в подвале никого не было. Денис находился в таком состоянии опьянения, когда человек хотя и не спит, но очень медленно реагирует на происходящее перед его замутненными алкоголем глазами.

— Ты кто? — спросил он Олега, с трудом ворочая языком.

— Капитан Парфенов, уголовный розыск.

— А, капитан, вы, значит, по мою душу, так? Но я ведь сам себя уже осудил и приговорил к высшей мере, понятно? Только вот тяжело лезть в петлю трезвым, я выпил для храбрости, и скоро, очень скоро…

Тут Денис начал заваливаться на бок, Парфенов его поддержал, а Сергеев спросил угрюмо:

— Так это вы убили своего отца?

Денис посмотрел на него с недоумением и сказал вдруг совершенно отчетливо, воскликнул, словно разом протрезвев:

— Да вы что, конечно же, нет, как я мог?! Но я пожелал ему смерти, понимаете, пожелал ему скорой смерти, а отец говорил, что мысли наши материальны и желаниям свойственно сбываться. То есть я накликал это нападение, это убийство! И нет мне прощения на этом свете. И в квартире родительской мне жить невмоготу — только и думаю, что я наделал, что сотворил…

Собровцы, ничего не понимая, молча смотрели на готового снова зарыдать человека в форме охранника. Сергеев и Парфенов молча переглянулись, и майор сказал со злостью:

— Ты вот что, парень, сейчас поедешь с нами и посидишь малость в камере, пока хмель из тебя не выйдет. А потом направляйся прямиком к психоаналитику, как это в голливудских фильмах показывают, а еще лучше сходи в церковь, поставь свечку, помолись, покайся. А вешаться не советую, если существует тот свет — будешь гореть в аду. Понял? Возьми себя в руки, ты же в прошлом армейский сержант, а не размазня!

Спецназовцы потащили упирающегося Свиридова в микроавтобус, их командир заметил с досадой:

— Выходит, зря попортили имущество физического лица.

— Зато жизнь человеческую спасли, — усмехнулся Парфенов.

На обратном пути Денис заснул, а Сергеев спросил у коллеги:

— Ты ему веришь, Алик?

— Да, — твердо проговорил Парфенов, — такое разыграть трудно, думаю, к убийству и похищению Свиридов не причастен.

— Ладно. Придется прокачивать антиквара, — невозмутимо заявил майор.

Парфенов стал думать о другом. Сейчас его прежде всего интересовал серебристый автофургон и его владелец. Только дерзкий и опытный преступник мог совершить похищение человека днем, в центре большого города. Но таким же дерзким был налет на коттедж Свиридова. И это указывало на связь обоих преступлений. Поиски грузового автомобиля шли и в Южнограде, и в области. Но на быстрый успех рассчитывать было трудно, попробуй найди иголку в стоге сена! Оставалось только надеяться на удачу.

Утром майор Сергеев и старший лейтенант Поляков допросили протрезвевшего Дениса Свиридова. Их прежде всего интересовало, были ли у отца Дениса конфликты с кем-либо в последнее время, не опасался ли он кого-то. Свиридов-младший отвечал неохотно, но кое-что оперативникам все-таки удалось от него узнать. Подтвердилась ранее полученная информация, что покойный заведующий кафедрой был человеком очень общительным. Виктор Антонович встречался в городской квартире и в загородном коттедже с десятками знакомых, среди которых были преподаватели университета, аспиранты и студенты, журналисты, работники городского музея. Кроме того, профессор Свиридов переписывался по электронной почте с российскими и зарубежными учеными, представителями издательств исторической литературы, археологами-любителями. Сын утверждал, что его покойный отец отличался спокойным и выдержанным характером, отношения с людьми поддерживал, как правило, дружеские, доброжелательные. Никаких ссор и конфликтов с кем бы то ни было у него ни в прошлом, ни в настоящем не было. По крайней мере, Денис об этом ничего не знал. Отпустив Свиридова домой, Сергеев вопросительно поглядел на старшего лейтенанта:

— Ну, мой юный друг, какие будут мнения, мысли, версии после прослушанного нами?

— Пока перевариваю, товарищ майор, — улыбнулся Поляков.

— Некогда нам долго переваривать, Игорек, нам работать надо и злодеев ловить. Так все-таки, почему убили профессора?

— Хотели ограбить коттедж.

— Превосходно, версия железная. Но почему-то не ограбили?

— Возможно, что-то и было похищено. Просто мы не знаем, что именно.

Сергеев усмехнулся и закурил.

— Вы же бросили, товарищ майор, — с невинным видом сказал Поляков.

— Бросишь тут, — недовольно буркнул его начальник. С кем еще встречаться, о чем спрашивать — понятия не имею. Вот что, Игорь Андреевич, поговори-ка ты повторно с ребятами из охраны коттеджного поселка. Они ведь в прошлом наши коллеги. Может быть, кто-нибудь из приезжавших к Свиридову вызвал у них интуитивное подозрение? Так сказать, на уровне подсознания? То есть волновался, нервничал, когда у него или у нее проверяли документы и регистрировали в журнале посетителей?

— Все выясню сегодня же, — кивнул старший лейтенант.

Оба офицера понимали, что расследование пробуксовывает. До сих пор неясными оставались мотивы преступления. Как бывало и раньше, сейчас требовалось провести множество встреч, поговорить с разными людьми, накопить большой объем часто противоречивой информации, чтобы потом, тщательно ее проанализировав, сделать определенные выводы, провести незримые линии, связывающие покойного профессора с потенциальными преступниками, заказчиками и исполнителями попытки ограбления и убийства.

14

Анна Звонарева вошла в офис рекламного агентства «Речные пороги» ровно в девять утра. Она старалась не опаздывать, потому что дорожила этим местом — и график работы свободный, и платили неплохо для провинции.

Воспитывала Аню мать одна, об отце ее отзывалась коротко — «был да сплыл». Родственников у матери в живых не осталось никого, она работала библиотекарем и экономила, на чем только могла, мыла пол в читальном зале, убирала раз в неделю квартиру у состоятельных соседей. В школе Аня училась хорошо, отлично понимая, что только поступление в вуз, лучше всего столичный, позволит ей бежать от вечно недовольной всем на свете матери и этой беспросветной бедности. Мать в меру выпивала, не скатываясь в алкоголизм, после двух-трех рюмок дешевой наливки говорила дочери о подлости мужчин и необходимости надеяться только на свои силы. Аня слушала, кивала, а сама думала о том, что нужно в будущем использовать свой главный ресурс — внешнюю привлекательность.

Поступив в Москве в педагогический институт, она быстро поняла, что устроить свою жизнь с помощью сверстников-однокурсников вряд ли удастся. Те хотя и обращали на нее повышенное внимание, но готовности вести в ЗАГС совершенно не проявляли. А значит, требовалось искать иных «кандидатов в мужья», как пелось в одной некогда популярной песне. И когда Аня стала замечать осторожные взгляды преподавателя истории Николая Семеновича Звонарева, которые он порой бросал на нее, тут же отводя глаза… некрасивого, уже далеко не молодого, робкого очкарика… давно женатого отца семейства… но при этом человека солидного, кандидата наук, доцента, москвича по рождению…

Она сразу поняла — это шанс, который упускать никак нельзя. И Аня его не упустила, но вышло все не совсем так, как она мечтала. Да, Звонарев развелся с супругой и вскоре женился на юной студентке, но квартиру с бывшей семьей делить не стал. А тут еще вспыхнул скандал в институте, Николаю Семеновичу намекнули, что ему теперь не доверяют обучение будущих педагогов: «Подумайте сами, какой пример вы им подаете?»…

Пришлось переезжать в Южноград, накопленных доцентом в прошлом средств не хватило на покупку «двушки», пришлось брать кредит в банке, а потом долго его выплачивать. Звонарев, которого Аня до свадьбы знала очень поверхностно, оказался человеком, с ее точки зрения, скучным и скупым. Опять приходилось экономить, опять брать деньги в долг у знакомых. Школы Звонарева боялась как огня. После окончания южноградского пединститута она быстро нашла курсы для начинающих менеджеров по рекламе и уже через три месяца приступила к работе в агентстве. В городе к этому времени открылось немало дорогих магазинов одежды, обуви, косметики, ювелирных салонов, мебельных центров. Аня регулярно посещала их, но лишь с тоской смотрела на предлагаемые товары. Она все чаще стала задумываться о том, как найти неудачливому мужу достойную замену, но пока богатых поклонников на горизонте не появлялось. Знакомство с Гошей Горецким просто позволило разнообразить Анину жизнь, не более того. В мужья он явно не годился, в отличие от директора агентства, который периодически делал ей фривольные комплименты и намекал на готовность установить неформальные отношения. Но шеф был женат и слишком жаден, чтобы идти на развод и раздел имущества, его желания подразумевали лишь легкую интрижку, ни к чему его не обязывающую. Вот и сегодня Валентин Васильевич игриво поздоровался с Анной и поинтересовался ее планами на вечер. Звонарева мило улыбнулась и сообщила, что идет с мужем в театр. Директор агентства лишь вздохнул и опять прильнул к компьютерному экрану. Звонарева тоже включила свой ноутбук и запустила загрузку недавно сделанной презентации в Power Point. Впрочем, думала в этот момент Аня совсем о другом. На днях она случайно увидела мужа, входившего в районную поликлинику. Вечером Николай Семенович о посещении медицинского учреждения не сказал ни слова. Аня встала утром пораньше и обыскала его бумажник, обнаружив там полученный вчера рецепт. Название лекарства и причины его применения легко нашлись в Интернете. Судя по всему, у мужа появилась ишемическая болезнь сердца, грозящая внезапной смертью. Эта новость придала Ане новые силы, жить только на собственную зарплату совсем не хотелось. Ведь ей нет еще и тридцати, она хороша собой, значит, нужно начинать искать замену Николаю, чтобы при неблагоприятном исходе вновь выгодно устроить личную жизнь.

15

Татьяна Рощина проснулась в своей уютной квартирке, купленной в кредит и превращенной в студию после сноса стенки между комнатой и кухней, быстро глянула на экран мобильника и снова закрыла глаза. Что последовало потом — сон, основанный на недавней реальности, предутренний кошмар, когда демоны зла вселяются в незащищенное человеческое подсознание?

Ей представился хутор Прохладный, в котором она когда-то жила, загадочный дом-мазанка из камыша и глины на краю глубокого оврага, рядом с проселочной дорогой. Потом Таня с родителями переехали в город, но каждое лето она гостила на хуторе у любимой бабушки, пила по утрам парное молоко, помогала пропалывать грядки, купалась с местной ребятней в прогретом солнцем пруду. Вечерами дети собирались на лавочке у сельского клуба и рассказывали страшные истории — про русалок, что норовят утащить на речное дно, про живущего в пруду за заброшенной мельницей водяного, про леших, кикимор и колдуний. И ведь одна такая колдунья или ведьма — кто там разберет — жила рядом с ними, в том самом доме у оврага.

Звали ее баба Глаша, и была она уже тогда старой, сутулой, молчаливой, глядящей на людей холодно и недоверчиво, словно знала она про них что-то тайное и недоброе. Жила еще память о матери этой женщины, замечательной красавице, что юной девушкой пришла на хутор неведомо откуда, да так и осталась здесь жить, вышла замуж, овдовела, стала землякам гадать да ворожить, а уже во время Гражданской войны родила дочь неизвестно от кого. Пошла Глафира в мать, занялась делами тайными, ближе к старости схоронила мужа, осталась совсем одна — дочь нашла работу в городе. Побаивались Глашку с самого детства люди, сторонились, глядели косо на «бесовское отродье». Тем не менее поздними вечерами хуторянки ходили к ней, потому что могла Глаша заговорить зубную боль, вылечить больного ребенка, нагадать девушке хорошего жениха, предсказать засуху или нашествие саранчи. И еще, хотя об этом говорили вполголоса, но знали даже дети: она наводила порчу, и горе тому, кого прокляла Глафира Коршунова. Они ломали ноги, смертельно заболевали, гибли в автомобильных катастрофах, горели, как свечки, их жилища, и дохла домашняя птица. Только нужно было принести фотографию будущей жертвы и отдать хозяйке ветхого домишки.

Позднее, учась в университете, Таня прочитала повесть Куприна «Олеся» и постаралась убедить себя в том, что хуторские жители, как и в этой книге, просто приписывали бабе Глаше влияние на события, в реальности никак с ее «колдовской» деятельностью не связанные. Вроде бы и убедила, но порой ей казалось, что нет, умела старая карга нанести невидимый удар тем, кого указывали ее ночные посетители. Не даром, конечно…

И вот видит Таня, как наяву, что выходит она из рейсового автобуса и идет через весь хутор к оврагу, к «камышанке» бабы Глаши. Безлунная ночь опускается на курени, на пруд, на проселок, высыпают на антрацитовом небе жемчужинки бесконечно далеких звезд, клубится над оврагом туман, прячутся в нем бесплотные тени то ли людей, то ли бесов. Таня стучит в окно, и медленно, со скрипом, отворяется деревянная дверь. Баба Глаша, совсем седая, угрюмая, но еще крепкая на вид, с огарком свечи в руке, выходит на крыльцо и спрашивает грубо:

— Тебе чего, попрошайка?

Таня робко спрашивает, с опаской глядя на одряхлевшую старуху:

— Почему это я попрошайка?

— Так ко мне все чего-то просить ходят, — скалит рот в кривой ухмылке колдунья.

— Я вам щедро заплачу, — шепчет Таня.

— Коли так — заходи.

Таня проходит в комнатку, освещенную тремя свечами в бронзовом подсвечнике. На стенах не видно ни икон, ни лампадки, висит на тонкой нити, закрепленной на закоптелом потолке, словно парит в сгустившемся воздухе большой стеклянный шар, мерно тикают настенные часы с кукушкой, да урчит на деревянном столе огромный черный кот.

— Садись, девица-красавица, — с издевкой говорит ей старуха, — что за беда с тобой стряслась, о чем меня попросить хочешь?

Таня садится на табурет и начинает взволнованно говорить, объясняет хозяйке, что снова стала у нее на пути подруга-соперница, богатого отца дочка, что нужно отвадить ее от бывшего возлюбленного.

— Фотку принесла? — спрашивает деловито баба Глаша.

Таня кивает, достает и вручает хозяйке недавно сделанное селфи с Ксаной Лопатиной, сообщает, что та живет в Южнограде на Лермонтовской улице, учится в аспирантуре.

Старуха что-то шепчет чуть слышно, потом резко перебивает Таню и громко требует:

— Деньги на стол!

Увидев десяток бордовых купюр, баба Глаша довольно кивает и произносит уже мягче и тише:

— Что же, посмотрим, что Ксюшку твою ждет вскорости. Богатого отца дочь, говоришь… Ну да и богатые тоже плачут, и им тяжко бывает.

Она подходит к стеклянному шару, несколько минут пристально вглядывается в него и вдруг говорит со смехом:

— Ничего не бойся, беда к ней подбирается, я же той беде подсоблю, и скоро исчезнет она из твоей жизни навеки. Все, красавица, а теперь уходи, не гневи меня.

Таня поворачивается и бежит к выходу, баба Глаша продолжает смеяться, а кот начинает громко мяукать…

Что это было — сон или явь? Неужели она и в самом деле возжелала гибели школьной подруге, продала свою душу нечистой силе, совершила страшный грех? Как такое могло случиться, нельзя ли все отменить, отыграть назад?

Таня снова проснулась, приняла душ, быстро позавтракала, вышла из дома и села за руль припаркованного рядом малолитражного автомобиля «Опель-Корса». До редакции она добралась за полчаса, а в обеденный перерыв поехала в бизнес-центр «Запад-Плаза». Захотелось наконец самой увидеться с Гошей, поговорить с ним, услышать почти забытый любимый голос. Таня ждала, упорно веря, что с Оксаной действительно случится нечто необычное. И ведь случилось! Теперь Гоша свободен, с ним можно наконец-то встретиться, не опасаясь соперницы. Рощина поднялась на эскалаторе на третий этаж, прошла по указателю к антикварному салону и мгновенно замерла, не доходя до него метров двадцать. Гоша стоял к ней боком, не замечая, и разговаривал с веселым видом с рыжеволосой дамочкой в крикливом платье, потом, прощаясь, они обнялись и поцеловались, как муж с женой или давние любовники.

Дамочка пошла к эскалатору, Гоша скрылся за дверью салона, а Таня растерянно подумала: «Что происходит? Кто это чудо в перьях? Кем оно приходится Горецкому? И стоило ли мне платить за исчезновение Оксаны, если Гоша все равно занят?»

Но решила не сдаваться и для начала выяснить все об этой рыжей, а уж потом придумать, как помешать ее роману с Горецким. И поспешила за Анной Звонаревой. В ней проснулась ревность и злость к смазливой незнакомке. Почему-то Таня решила, что та замужем. Значит, нужно выяснить, «кто у нас муж». Узнать имя и отчество, номер телефона. И сообщить рогоносцу, как ему изменяет жена. Рощина понимала, что хочет совершить очередной грязный поступок. Но поделать ничего с собой не могла. За счастье нужно бороться, даром теперь ничего никому не подносят на блюдечке с голубой каемочкой, как писали классики.

16

Солнечным майским утром, через два дня после инцидента с Денисом Свиридовым, Сошников и Парфенов встретились с Лопатиным в холле гостиницы «Юбилейная». Юрий Петрович позвонил им и попросил навестить его и проинформировать, как идут поиски. Все трое расположились в мягких кожаных креслах у небольшого фонтана, говорить начал капитан полиции и кратко рассказал все, что удалось им с Сошниковым узнать к этому времени. Лопатин слушал не перебивая, хмурился, вытирал пот со лба. Когда Парфенов замолчал, Юрий Петрович произнес озадаченно:

— Да, мужики, вы мне столько нового об Оксанке накопали, что я просто в нокдауне. Ничего она ни мне, ни матери своей не сообщала о будущей свадьбе, да мы бы такое решение и не одобрили, конечно, ведь профессор был старше меня почти на десять лет. Но Оксана — взрослый человек, как жизнь прожить — ей виднее. Значит, сынок профессорский, этот самый Денис, ни в чем не виноват?

— К произошедшим преступлениям он, скорее всего, никак не причастен, — твердо сказал Парфенов. — Парень поругался с отцом, влюбился с первого взгляда в вашу дочь, остро переживал сложившуюся ситуацию, а тут навалилось — попытка ограбления коттеджа, убийство профессора, исчезновение Оксаны… У него возникло чувство вины, депрессия, Денис всерьез собирался руки на себя наложить. Сергей Леонидович вовремя меня предупредил, так что полиция невольно его спасла от петли. Свиридов-младший сейчас на свободе, приходит в себя. Надеюсь, сумеет вернуться к нормальной жизни.

— Это хорошо, — вздохнул Лопатин, — но про Оксану ничего нового узнать не удалось до сих пор, так ведь?

— Мы сейчас отрабатываем версию с бывшим сокурсником вашей дочери, его зовут Георгий Горецкий. Знаете такого?

Лопатин кивнул:

— Как же, великолепный Гоша, капитан студенческой команды КВН, он ведь когда-то за Оксаной ухаживал, бывал у нас в гостях. Но ведь Горецкого посадили за наркотики?

— Он досрочно освободился, сейчас живет и работает в Южнограде, посетил незадолго до убийства профессора его коттедж, общался там с Оксаной.

Юрий Петрович выслушал Парфенова, помолчал немного, потом сказал устало:

— Да, понимаю, проверяете всех, кого следует. Надеюсь, сумеете ее найти живой.

— Вам по-прежнему не поступало никаких обращений от похитителей? — спросил Сошников.

Лопатин покачал головой:

— Нет, ничего. Никто не звонил и не присылал СМС, ни мне, ни жене. Пойду в номер, созвонюсь с супругой — она дома места себе не находит. Удачи вам, братцы, жду от вас звонков.

Юрий Петрович встал и медленно пошел к лифту, а Парфенов предложил Сошникову выпить по чашечке кофе в баре напротив фонтана.

— Есть одно предложение, Сергей Леонидович, — добавил он.

За изящным столиком капитан сразу перешел к делу:

— Общими усилиями удалось найти в городе четыре автофургона серебристого цвета, такая окраска для данного класса автомобилей довольно редкая. Два из них, это NAVECO S300, принадлежат логистической компании «Тяжеловоз», в день исчезновения Лопатиной из автопарка этой фирмы не выезжали, что подтверждается независимой охраной. Третий, мебельный ГАЗ-3302, зарегистрирован на индивидуального частного предпринимателя Забродина Федора Тарасовича, сорока семи лет, ранее судимого за драку с увечьями. Забродин вышел из колонии много лет назад, с тех пор проблем с полицией у него не было. Холост, живет в однокомнатной квартире на Тракторной улице. За два дня до предполагаемого похищения сказал соседу, что уезжает в Витебск за партией новой мебели для какого-то богатого заказчика, на обратном пути собирался заехать к приятелю в Смоленске, вернется недели через две, по сотовому телефону в настоящее время недоступен. Я направил запрос с государственным номером автомобиля в ГИБДД Смоленской области с целью установить его местонахождение, ответов от коллег пока нет, да это и неудивительно, где сейчас Забродин — неизвестно. Четвертый автофургон — это «Форд-Транзит», владеет им некий Егор Хромов, он и давний его приятель Эдуард Щукин числятся безработными, а фактически являются самозанятыми, осуществляют перевозки малогабаритных грузов. Обоим немного за тридцать, Хромов разведен, родители его давно умерли, Щукин женат, рос без отца, мать недавно скончалась от цирроза печени, но есть у него бабушка, проживает где-то в области, в сельской местности. Первый из этой парочки в юности отсидел два года за «хулиганку», второй получил в армии год дисбата за причинение телесных повреждений средней тяжести недавно призванному солдату. С тех пор законы не нарушали, но, по словам знакомых, склонны к насилию, Щукин несколько лет работал в коллекторском агентстве и выбивал долги в жесткой манере. Так вот, рано утром в тот день, когда пропала Лопатина, они выехали на фургоне в Санкт-Петербург и до сих пор не вернулись. Жена Щукина утверждает, что муж недавно звонил ей и сообщил, что низковольтное оборудование, которое они должны доставить в Южноград для неизвестной ей электромонтажной компании, до сих пор не поступило на склад дистрибьютора с французского завода-производителя и они якобы ждут его прибытия со дня на день, живут в частной квартире на Лиговке. Дистрибьютор — фирма «Электрическое пространство», телефоны и адрес я нашел в Интернете.

— Вы многое успели сделать за такое короткое время, Олег, — похвалил Сошников.

— Стараемся, — усмехнулся капитан, — но у меня теперь и к вам просьба. Слетайте в Питер, разыщите этих двоих, поговорите с ними — мол, есть подозрение, что перевозили недавно краденый товар, ваше детективное агентство ищет заказчика доставки. Щукина мне сообщила доверительно, что месяц назад ее муж и Хромов грузили в фургон у нее на глазах какие-то отделочные материалы, а потом Эдик по пьянке хвастался, что они ворованные, со стройки жилого дома, и им за молчание хорошо заплатили.

— Что же это она с вами была так откровенна? — удивился Сошников.

— Да он ее избивает постоянно, так что женщина собирается подавать на развод, — объяснил Парфенов. — Так вы как, готовы лететь в Петербург?

— Конечно. Диктуйте координаты дистрибьюторской компании, этих гавриков я разыщу и понаблюдаю за ними, а потом попробую разговорить.

— Я пришлю вам на телефон название, адрес и фото Хромова и Щукина. Понимаете, Сергей Леонидович, их мог кто-то нанять, чтобы они похитили и отвезли Оксану в место заточения, а уж потом направились в Питер.

— Это ваша новая версия?

— Одна из версий. Поскольку Денис Свиридов не причастен к случившемуся, то у нас остаются антиквар Горецкий и вот теперь двое владельцев автофургонов. Где искать Забродина — непонятно, поэтому начнем с Хромова и Щукина. Что касается Горецкого, то мы с начальником убойного отдела организовали наблюдение за ним, как вы помните.

— Разумное решение.

— Я уточню, где живет бабка Эдуарда Щукина, и к ней загляну на всякий случай. Кстати, сброшу вам по СМС и телефон майора Кулагина из питерского угрозыска, в прошлом году я помог ему найти в Южнограде сбежавшего к нам подростка из неблагополучной семьи. Если экстренно потребуется поддержка полиции, Кулагин поможет.

— Добро. Будем на связи.

17

После взлета авиалайнера прошло чуть больше часа, когда командир корабля сообщил пассажирам, что на Пулково опустился туман и садиться они будут в московском аэропорту Внуково. И там ждать улучшения погоды в Санкт-Петербурге. Сошников спросил стюардессу:

— Нас оставят в самолете?

Улыбчивая девушка в форме «Аэрофлота» вежливо ответила:

— Нет, всех попросят выйти в зону вылета, а потом пригласят на борт по громкой связи.

— Тогда хочу предупредить — я решил дальше добираться поездом, вещи в багаж не сдавал, сумка со мной.

— Это ваше право, — улыбнулась стюардесса.

Из Внуково каждые полчаса следовали электрички-экспрессы до Киевского вокзала. Потом по кольцевой линии метро Сошников доехал без пересадки до станции «Комсомольская» и успел взять билет на «Сапсан», который отправлялся в Петербург через десять минут, в тринадцать тридцать. Ритм жизни в столице был не похож на южноградский — здесь все куда-то спешили, торопились с вокзала на вокзал, с радиальной на кольцевую, непрерывно спускались и поднимались по эскалаторам, в вагоне слушали музыку в наушниках, упирались глазами в экраны смартфонов, читали детективы в бумажных обложках, помещающиеся в карманы плащей и курток, при этом озабоченно поглядывали на часы и следили за остановками, боясь пропустить свою…

Сергей Леонидович с улыбкой вспомнил тихую зеленую Лермонтовскую, где на скамейках грелись на солнышке сонные пенсионеры, где играли в шахматы, знакомились с новостями из купленных в киоске свежих газет, медленно ходили вдоль лотков с потрепанными книгами, где не бежали и не шли спортивной ходьбой, а прогуливались. Зато многолюдное метро позволяло быстро перемещаться по огромному городу, уверенно решая проблему пробок, успевать всегда прибывать в нужное место своевременно. И «Сапсан» был очень удобен — ненамного проигрывая самолету по времени самого путешествия, он позволял не тратить его на поездку в аэропорт и из аэропорта, не зависел от тумана, снегопада и низкой облачности. Скоростной поезд внутри напоминал недавно оставленный салон аэробуса — мягкие кресла, проводницы в элегантной форме, узкий проход между рядами. Состав плавно стал набирать скорость, замелькали в окне подмосковные станции — Химки, Крюково, Солнечногорск, Клин… Сошников удобно расположился, закрыл глаза и продолжил анализировать полученную вчера информацию.

Итак, то самое важное, что не подлежало сомнению, — девушку похитили и увезли в грузовом фургоне. Не факт, что это были Хромов и Щукин, совсем не факт, но проверить необходимо, тут капитан прав. А параллельно дожидаться новостей о фургоне бывшего заключенного Забродина, растворившегося в огромном потоке машин между Южноградом и Витебском. Если тот действительно поехал в Белоруссию, а не в Казахстан, Поволжье или Сибирь. А также надеяться, что удастся обнаружить нечто подозрительное в поведении еще одного отсидевшего в колонии, к тому же давнего знакомого профессора и аспирантки, встречавшегося с ними незадолго до совершения обоих преступлений. Несколько версий, с каждой нужно разобраться, выбрать в итоге одну, ведущую к Оксане Лопатиной. Пока что косвенным результатом розыска стало предотвращение самоубийства Дениса Свиридова. Но главная задача требовала решения, и как можно скорее.

Поезд находился в пути почти четыре часа, в половине шестого Сошников вышел на площадь перед Московским вокзалом, заполненную огромной людской толпой, и подумал, что в эти майские дни, незадолго до сезона белых ночей, найти свободный номер в гостиницах будет очень сложно. Но ему повезло — в расположенной рядом с вокзалом «Октябрьской» предложили очень недешевый люкс, вот тут-то снова пригодилась банковская карточка Юрия Петровича Лопатина. В просторной комнате привыкшего к спартанской обстановке Сошникова удивила огромная деревянная кровать, стильная итальянская мебель, журнальный столик и рабочий стол, два мягких кресла, диван, стул и прочие престижные атрибуты комфортного проживания, в люксе можно было не только отдыхать, но и проводить совещания, деловые встречи. После напряженного дневного вояжа голодный отставник, ставший частным сыщиком, разложил свои вещи на полках платяного шкафа, принял душ и отправился на прогулку.

Последний раз Сергей Леонидович был проездом в Петербурге одиннадцать лет назад, Северная столица с тех пор стала красивее, наряднее. Сошников двинулся по Невскому проспекту в сторону Дворцовой площади, рядом с ним проходили, обгоняли или шли навстречу сотни горожан и туристов, юных девушек и парней, семейных пар с детьми, пожилых супругов и одиноких стариков и старух, — одни куда-то торопились, другие шли прогулочным неспешным шагом, смеялись, громко разговаривали, делали селфи у дворцов и достопримечательностей, катили на велосипедах, самокатах, роликовых коньках, ели на ходу мороженое и пили из горлышка пластиковых бутылок фанту, квас и холодный чай…

В номере Сошников заснул почти сразу, утром проснулся в начале восьмого. Короткий праздник закончился, начинались будни, к которым ему было не привыкать…

Как объяснил Сошникову после завтрака дежурный портье, аренда автомобиля, называемая теперь модным словом «каршеринг», оказалась делом не быстрым, к тому же он второпях забыл дома водительское удостоверение, поэтому решил воспользоваться услугами такси. Веселый и болтливый водитель, не замолкающий ни на минуту, за полчаса довез на своем желтом «ниссане-альмера» отставного подполковника к бизнес-центру на Обводном канале, в котором находился офис «Электрического пространства». Сошников заплатил за прошедшую поездку и попросил подождать его на стоянке, а сам направился к входу в пятиэтажное серое здание, бывшее когда-то заводоуправлением. Охранник на КПП записал паспортные данные и сообщил, что дистрибьюторы электротехники расположились на втором этаже, направо от лифта. Встретившему его менеджеру средних лет Сошников представился начальником техотдела южноградской электромонтажной компании и сразу же перешел в наступление:

— Партнеры, что же вы нам сроки поставки срываете, все сроки по подрядному договору поплыли!

Менеджер сразу сник и принялся оправдываться:

— Да это зарубежные фирмачи виноваты, обещали все доставить до конца прошлой недели, мы их уже третий раз запрашиваем, грозим потребовать неустойку. Ваши перевозчики каждый день подходят в офис, лишь только товар прибудет — тут же загрузим в их транспорт. Склад у нас тут же, на первом этаже.

— А сегодня они были? — уже спокойно поинтересовался Сошников.

— Пока нет.

— Ладно, я ребят на улице подожду.

Менеджер еще раз извинился, Сергей Леонидович повернулся к нему спиной и пошел к лифту, но потом остановился за автоматом с газированной водой и стал наблюдать за входом в офисное помещение. Через полчаса в него медленно проследовали двое: высокий тощий брюнет в костюме «Адидас» и рыжеволосый крепыш в камуфляже. Cудя по присланным Парфеновым фотографиям подозреваемых, первым был Хромов, вторым — Щукин. Они пробыли в офисе минут пять, потом вышли и, громко разговаривая, зашагали к лифту. Сошников бегом спустился по лестнице, закурил у входа в бизнес-центр, а когда экспедиторы покинули здание и направились к серебристому «форду-транзит», затушил сигарету, бросил окурок в урну и вернулся к такси.

— Видишь фургон слева? — обратился он к водителю.

— Вижу, конечно, — удивился тот. — А что?

— Как тронется, давай за ним, по возможности незаметно, но смотри, не потеряй. Плачу вдвое от тарифа.

— А это с криминалом не связано? — опасливо спросил разом ставший серьезным таксист.

Сошников молча показал ему свое удостоверение и добавил:

— У моего клиента один из этих субчиков увел жену, теперь он ищет с моей помощью, где они прячутся, понял?

— Вопросов нет, командир, — закивал снова повеселевший водитель, — как говорил Карлсон, дело житейское.

«Форд-Транзит» двигался сначала по центру Петербурга, несколько раз сворачивал, застревал в пробках, потом оказался уже на окраине, судя по новостройкам современного типа, и, наконец, выехал на загородное шоссе. По обе стороны дороги потянулись дачи, склады, магазины мебели и бытовой техники. На двадцать втором километре, перед въездом в поселок, автофургон и не отстающий от него «ниссан» свернули по бетонке, и через пять минут серебристый автомобиль просигналил у ворот гаражного комплекса. Пожилой охранник вышел из калитки, махнул приветственно водителю «форда» и начал медленно открывать ворота.

Сошников попросил таксиста проехать немного дальше, затем быстро расплатился и попрощался. «Ниссан» не без труда развернулся и уехал, а Сергей Леонидович подошел к металлической сетке, огораживающей комплекс по периметру. Автофургон в это время притормозил у краснокирпичного гаража, Хромов и Щукин вышли из него и постучали в его ворота, кто-то невидимый открыл им. Когда оба скрылись в приземистом помещении, Сошников направился к шоссе, обдумывая свои дальнейшие действия. Заточение похищенной за две тысячи километров девушки в стоящем в стороне от оживленной трассы гараже, который мог принадлежать соучастникам преступления или просто приятелям подозреваемых, показалось ему вполне реальным. Для проверки гаражного комплекса нужны основания, просто так полиция сюда не нагрянет. Если Оксану связали или приковали к железной трубе, заткнули рот кляпом, угрожали застрелить при первом же крике о помощи, то она могла находиться в таком каменном мешке сколь угодно долго, не имея возможности привлечь к себе внимания. Сошников решил, что настало время позвонить знакомому Парфенова. Майор Кулагин сразу же откликнулся, молча выслушал сжатое изложение предыстории и сложившейся ситуации и потом переспросил:

— Так какой там поселок рядом?

Услышав название, сказал после короткой паузы:

— Я со своими ребятами буду через сорок-пятьдесят минут, выходите к повороту.

18

Начальник криминальной полиции Южнограда полковник Усольцев вызвал к себе Парфенова как раз в те минуты, когда аэробус, на котором летел Сошников, садился во Внуково. Молча пожал капитану руку, предложил жестом сесть напротив, а потом спросил, нахмурившись:

— Как дела, Олег Иванович?

Парфенов доложил, что на днях найдены двое подростков, сбежавших из школы-интерната, обнаружен труп пожилой женщины, страдавшей старческой деменцией и пропавшей сутки назад.

— Старушка жила в семье дочери, часто уходила в беспамятстве из дома и бродила по окрестностям. Тело без признаков жизни нашли в соседней роще утренние прохожие, эксперт установил, что причиной смерти явилось падение и удар виском о камень.

Усольцев кивнул:

— Что же, это печально, не всем дано дожить до старости в здравом уме и твердой памяти, как говорится. А что скажете по поводу исчезнувшей Оксаны Лопатиной?

— Работаем, товарищ полковник, по нескольким версиям. Сейчас вышли на владельца серебристого автофургона «Форд-Транзит», есть основания подозревать его с приятелем в причастности к похищению девушки. Также установлено наблюдение за бывшим однокурсником Оксаны, ранее судимым.

— Версии — это хорошо, но нужен результат, капитан, — веско проговорил Усольцев, сам в прошлом успешный оперативник, уважаемый коллегами. — Учтите, Юрий Петрович Лопатин давний друг мэра города, известный бизнесмен, щедрый благотворитель, да просто хороший человек, добрый и отзывчивый. Наш общий долг — помочь ему в беде.

— Работаем, — коротко повторил Парфенов.

На короткое время оба замолчали. Усольцев понимал, что требовать сейчас ускорения в действиях подчиненного бесполезно, тот и так делает все, что нужно. Парфенов думал в эти минуты о Сошникове, на которого очень рассчитывал. Если повезет, то расследование может успешно завершиться в Санкт-Петербурге. Но это если повезет…

Полковник тяжело вздохнул и сказал:

— Руководство в вас верит, Олег Иванович, постарайтесь это доверие оправдать. Сейчас решается вопрос по вашему рапорту с просьбой перевести в убойный отдел, многое будет зависеть от итогов розыска Лопатиной. Понимаете?

— Так точно!

— Тогда идите. Я жду результата.

Парфенов вышел и уже в коридоре невесело усмехнулся — да, всем всегда нужен результат, и чем скорее, тем лучше, а как же иначе. Впрочем, он понимал, что в деле о похищении важно не только задержать и привлечь к суду виновных, но главное — найти и освободить потерпевшую. Пока улетевший в Питер Сошников занимался перевозчиками с криминальным прошлым, Олег решил немедленно посетить хутор Прохладный, где, по полученной информации, проживала бабушка подозреваемого Эдика Щукина.

А его место в кабинете Усольцева занял майор Сергеев. Полковник начал с ним разговор все с той же фразы:

— Как обстоят дела с расследованием убийства профессора Свиридова, Александр Александрович?

— Пока без особых успехов, — не стал скрывать Сергеев.

— Выскажите свои предположения.

— Я считаю, товарищ полковник, что это преступление напрямую связано с похищением Оксаны Лопатиной. Так что работаем вместе с Олегом Парфеновым. Задержали сына покойного, но потом отпустили. Для его обвинения нет никаких оснований.

— А почему вы решили с Парфеновым, что убийство и похищение совершили одни и те же люди?

— Есть основания предполагать, что налет на коттедж совершили с целью похищения золотых и серебряных предметов из курганных захоронений. А Свиридов и Лопатина вместе участвовали в археологических раскопках.

— А разве находки из курганов не передаются в музеи?

— Должны передаваться. Но, возможно, покойный оставил их у себя на время. Кроме того, свидетель Кулаков показал, что видел в ночь убийства автофургон, предположительного светлого цвета, следующий на большой скорости со стороны коттеджного поселка в Южноград. А свидетельница Рябцева утверждает, что кого-то, мы считаем Лопатину, затолкнули на Лермонтовской улице в автофургон серебристой окраски.

Усольцев задумался. Выводы начальника убойного отдела представлялись ему не бесспорными, но связь преступлений действительно вырисовывалась.

— Если это так, то действует, скорее всего, преступная группировка, банда, — сказал полковник уверенно. — Проникнуть на охраняемую территорию поселка, убить человека при попытке ограбления, похитить девушку средь бела дня, в центре города… Это могли сделать только уголовники, рецидивисты.

— Но навести на Свиридова их могли только люди из окружения профессора, — ответил на это Сергеев.

— Вот и работайте с ними.

— Мы и работаем. Но их довольно много.

— А никто и не говорил, что в уголовном розыске служить будет легко. Держите меня в курсе, Александр Александрович.

Майор молча кивнул. Он прекрасно понимал, что дело это — особенное. Убит известный ученый, похищена дочь бизнесмена. Сейчас Усольцева торопят, он прекрасно видит все трудности расследования, но обязан требовать от подчиненных результата. Найти бы серебристый автофургон…

Конечно, после похищения ценных вещей и украшений из драгметаллов стандартным способом поиска преступников было с давних лет оповещение мест скупки — ломбардов, ювелирных магазинов, антикварных салонов. Но какие именно золотые и серебряные артефакты захватили преступники в коттедже профессора, да и захватили ли действительно, — этого Сергеев не знал. А значит, и готовить соответствующую ориентировку он не мог…

Добрался в Прохладный Парфенов на своем не новом, но вполне надежном внедорожнике к вечеру, оставил автомобиль на околице, после чего подошел к сидевшей на лавочке у дома полной брюнетке средних лет, поздоровался, представился и вежливо спросил, как ему пройти к Глафире Алексеевне Коршуновой.

— К бабе Глаше, товарищ капитан, — охотно ответила женщина, — идите прямо, в сторону оврага. Хата ее крайняя, у проселка, да стучите в окно посильней — она почти совсем оглохла.

Хутор находился в десяти километрах от Южнограда, по обе стороны его единственной улицы стояли старые одноэтажные строения с огородами, попадались и недавно построенные здания, кирпичные, с шифером на крышах, окруженные железными заборами с глухими воротами. Дом возле глубокого оврага выглядел очень старым, словно иллюстрация к «Вечерам на хуторе близ Диканьки». Парфенов подумал, что Щукину следовало бы забрать свою бабушку в город, но он этого до сих пор не сделал. Глафира Алексеевна действительно открыла на стук в окно не сразу, долго разглядывала подслеповатыми глазами служебное удостоверение Олега, потом спросила осипшим голосом:

— Что нужно, начальник, старая я, слышу плохо, говорю тихо, вижу с трудом — скоро мне на погост, отжила-то, чай, свое, какой тебе от меня толк?

Сколько ей было лет — девяносто, сто? Но на покрытом морщинами пожелтевшем лице выделялись глаза — черные, блестящие, смотрящие с недоверием и злобой. Глаза энергичной молодой женщины, а не древней старухи.

Парфенов ответил с простодушной улыбкой:

— Да я по поводу внука вашего, баба Глаша.

Хозяйка зло зыркнула на капитана:

— Насчет Эдьки сказать мне нечего, баламут да алкаш, и только. Мать его Евдокия, дочка моя, много из-за Эдьки слез пролила, он ее раньше времени в могилу свел. Да и папаша евоный, Гарик Щукин, не лучше был. Так-то, начальник, а теперь прощевай, устала я за день, пора на боковую.

— Когда вы, уважаемая Глафира Алексеевна, последний раз видели гражданина Эдуарда Игоревича Щукина? — невозмутимо и подчеркнуто вежливо спросил Парфенов.

— Не помню, — пробормотала Коршунова, — кажись, прошлой осенью приезжал, сказал — проведать, дескать, захотел. Накопал у меня на огороде ведро картошки, взял вяленого леща — да и смылся к себе в город. Все, начальник, пошла я спать.

— Постойте, пожалуйста, а чем ваш внук сейчас занимается?

— Да на подхвате все — где мебель поможет подвезти и разгрузить, где кирпич или черепицу. Лодырь он, непутевый, да и жена у Эдьки такая же. Если натворил чего — я не в ответе, дел с ним никаких никогда не вела.

— А друзья у него на хуторе остались? — быстро спросил капитан.

Старуха ухмыльнулась:

— Друзей отродясь и не было, собутыльники, так, выпить-закусить. Нет, Колька Щербаков с ним корешил одно время, да тоже давно уехал. Молодых у нас вообще мало осталось, работа крестьянская тяжелая, в городе полегче, небось. А ты мне скажи-ка лучше, касатик, есть ли у тебя сокровенные желания? Погоны получить с большими звездами, сорвать куш покрупней, приголубить красотку недоступную, из тех, что дорого стоят. Или хочешь — пойдем в хату, погадаю я тебе, всю жизнь твою будущую перед тобой выложу?

Капитан поразился, как изменилась мгновенно стоявшая перед ним старуха. Лицо бабы Глаши стало хищным и злобным, голос уверенным и громким, глаза впились в Парфенова, словно желая прочитать его мысли, подчинить чужой воле. Он не без труда выдержал этот навязчивый взгляд и ответил с улыбкой:

— Звезд, Глафира Алексеевна, мне на погонах и своих хватает, чужих красавиц и даром не надо, а судьба у каждого своя, заранее узнаешь — скучно будет жить. Так что спасибо, но в услугах ваших я не нуждаюсь.

Парфенов попрощался и медленно пошел назад, к своему автомобилю. Поездка оказалась напрасной, ничего нового о Щукине он не узнал. Так часто бывало: десятки встреч, заданных вопросов, полученных ответов ничего не давали для поисков, пока вдруг количество не переходило в качество, и появлялась важная информация, приносящая тот самый результат, который ожидает начальство. Тонкий бледный месяц появился на небе, со степи подул холодный ветер, и хуторская улица совсем опустела. Когда Олег уже снял машину с сигнализации и разблокировал двери, к нему вдруг подошла та самая брюнетка, что указала дорогу к неказистому жилищу Коршуновой.

— Поговорили с бабой Глашей, товарищ милиционер? — с любопытством спросила женщина, явно ожидавшая его возвращения, глядя на околицу из окна своего дома.

— Да, поболтали немного, — широко улыбнулся Парфенов, — жаловалась она на внука, редко ее навещает.

— Да врет она все, — уверенно заявила его собеседница, — был он здесь в этом году три раза, на фургоне приезжал с приятелем. Недавно сгружали что-то бабке в подпол, то ли ящики какие-то, то ли еще что. Вредная эта Глафира, ну настоящая ведьма, так ее здесь за глаза кличут. Дочка-то сбежала от такой матери в город, лишь бы под одной крышей не жить. У бабы Глаши и мать была ведьмой, пришла на хутор неизвестно откуда, мужа до смерти довела. Дурной род, дьявольское отродье, хотя и грех говорить такое, но все правда, у кого хотите спросите.

— А что он вообще за человек, этот Эдуард Щукин? — спросил обрадованный Олег.

Женщина неопределенно пожала плечами:

— Да как вам сказать поточнее… Вздорный, подраться любит, заводится с полуоборота. Но с бабкой своей он ладит.

— Что же, большое спасибо, вы очень помогли важному расследованию, — искренне поблагодарил Олег.

— Да чего уж там, у меня младший брат в Южнограде служит в ОМОНе, старший лейтенант, — приветливо ответила словоохотливая хуторянка.

Парфенов сел за руль и тут затрезвонил во всю мощь его мобильный телефон, нарушив тишину южной ночи.

19

Ждать на обочине шоссе Сошникову пришлось недолго — уже через полчаса рядом с ним остановился белый полицейский «форд-фокус», из которого вышел крупного телосложения мужчина средних лет в штатском, оказавшийся майором Кулагиным. Он крепко пожал руку Сергею Леонидовичу и сразу же спросил:

— Так у вас нет никаких прямых улик против подозреваемых?

Сошников кивнул:

— К сожалению, только предположения. Но ведут они себя странно, что приехавшим из Южнограда в Петербург за товаром перевозчикам делать в загородном гараже?

— Да, не совсем понятно, — согласился майор, — хотя причины могут быть самые разные. Хорошо, попробуем их прокачать.

Он приоткрыл дверку автомобиля и сказал с усмешкой:

— Вылезай, приехали!

Из «форда» выбрались двое — высокий молодой парень в сером костюме и светлой рубашке с галстуком и оперативник постарше, с небольшими усами на круглом добродушном лице, одетый в синюю куртку с молнией и потертые джинсы. Они поздоровались с Сошниковым, и все четверо направились к воротам гаражного хозяйства, до которого от поворота было метров пятьсот. Удивленному охраннику майор протянул удостоверение, о визите полиции отозвался неопределенно и коротко:

— Проводится плановая проверка.

Охранник пропустил группу на территорию, и Сошников в сопровождении полицейских сразу же направились к гаражу, рядом с которым стоял серебристый автофургон. На стук в дверь долго никто не реагировал, наконец она открылась, и на пороге возник незнакомый Сергею Леонидовичу плохо выбритый здоровяк с монтировкой в руке.

— Какого лешего ломитесь? — с угрожающим видом спросил он.

— Полиция, — спокойно ответил Кулагин, — прошу предъявить документы.

Мужчина тут же замахнулся на майора своим ручным инструментом, но тот мгновенно блокировал его правую руку, а потом заломил ее нападавшему за спину. Сошников и оперативники ворвались в гараж, застав Хромова и Щукина врасплох — те сидели за пластмассовым столиком и пили пиво прямо из бутылок. Больше в плохо освещенном единственной лампочкой на потолке помещении не было видно никого, не было там и никаких автомашин, зато стояли у стены несколько рядов ящиков с водкой. Кулагин ввел в гараж упирающегося и стонущего от боли громилу, отпустил его руку и приказал стать рядом с подельниками и не двигаться. Те тоже поднялись из-за столиков и с мрачным видом смотрели на сотрудников уголовного розыска. Молодой сыщик подошел к ящикам, вытащил из одного из них бутылку с алкогольной жидкостью, свинтил крышку и понюхал содержимое.

— Паленая водка, товарищ майор, — уверенно заявил он.

Кулагин рассмеялся и сказал со злой иронией:

— Так, господа коммерсанты, сами, значит, пьете фирменную «Балтику», а народ хотите травить смесью водопроводной воды с техническим спиртом? Придется за это ответить по полной программе.

Хромов и Щукин молчали, опустив глаза в пол. Сошников прошелся по гаражу, тщательно осматривая пол, но ничего похожего на люк в подвал не обнаружил. Потом он вплотную приблизился к задержанным и спросил Хромова:

— Куда вы с приятелем отправились в Южнограде перед тем, как выехать в направлении Санкт-Петербурга?

Хромов удивленно поглядел на него:

— Да ты чего, начальник, никуда мы с Эдиком не заезжали в тот день, с раннего утра двинули на северо-восток по федеральной трассе.

— Кто это может подтвердить?

Хромов и Щукин озабоченно переглянулись, оба поняли, что подозревают их не только в реализации опасного для жизни и здоровья спиртного.

— Так ведь остановил нас гаишник, — вспомнил вдруг Хромов, — помнишь, Эдик, это сразу после въезда в соседнюю область было.

— Точно! — обрадовался Щукин. — Cказал еще, что номера у нас грязные.

— Когда это случилось? — спросил Сошников недоверчиво.

— Часов в семь, может, в начале восьмого утра, мы ведь выехали в пять, — уверенно ответил Хромов, — фамилия у гаишника была такая грибная, кажется, Грибов… нет, Груздев, точно, лейтенант Груздев!

— Выясним, — усмехнулся Кулагин, — я сейчас позвоню в ОБЭП, пусть заказывают автозак и забирают к себе этих химиков.

Сошников поблагодарил майора, а сам подумал с разочарованием, что и эта версия, похоже, оказалась тупиковой. Если сотрудник ГИБДД подтвердит показания перевозчиков, то у них появится официальное алиби в части похищения Оксаны Лопатиной. Все нужно было начинать сначала. Сергей Леонидович испытывал сейчас те же чувства, что и находящийся он него за две тысячи километров Олег Парфенов. Оба направления, которые представлялись вполне перспективными, ни к чему не привели. В таких случаях важно было не падать духом, а вернуться на исходные позиции и искать новый путь в лабиринте.

В гостинице, приняв душ, Сошников перед сном постарался сопоставить еще раз убийство профессора и похищение его ученицы. В случайное совпадение ему не верилось, значит, было нечто, что связывало эти два преступления. Что-то искали в коттедже и, не найдя, похитили Оксану? Свиридову и Лопатиной кто-то мстил? Возможно, мстили даже не самой Оксане, а ее отцу, бизнесмену, человеку богатому и влиятельному, специально или ненароком обидевшему кого-то в Южнограде? Но если так — при чем здесь покойный заведующий кафедрой? Если он со своей аспиранткой на прошлых раскопках нашел нечто очень ценное и оставил себе, то это многое объясняло: в древних курганах продолжали скрываться настоящие сокровища. Сошников решил, что ему нужно по возвращении обязательно поговорить с заменившим Свиридова доцентом Звонаревым.

20

Водитель Усольцева припарковался на стоянке у гостиницы «Юбилейная», полковник предварительно договорился о встрече с Лопатиным. Наконец-то в городе стало прохладнее, небо затянули тучи, где-то вдалеке загремела гроза, и начался знаменитый южноградский ливень, быстро превративший улицы в реки.

Со столичным предпринимателем начальник криминальной полиции дружил еще со времени учебы. В те годы студент юридического факультета Усольцев и студент экономического Лопатин играли в сборной университета по футболу в матчах на первенство города. Они провели вместе немало веселых дней, позднее виделись реже, но не забывали друг о друге, иногда созванивались, иногда обменивались сообщениями по СМС. Проблемы Лопатина Усольцев воспринимал как свои собственные, он хорошо понимал, что старого друга нужно сейчас поддержать, хотя не хотел его сильно обнадеживать — итоги поисков Оксаны в данный момент выглядели совершенно непредсказуемыми. Когда начальник криминальной полиции вошел в номер застройщика, Лопатин уже выставил на столик открытую бутылку «Баллантайн», пластиковые стаканчики и тарелку с тонко нарезанной колбасой «салями». Крепко пожали друг другу руки, молча разлили в стаканчики виски и выпили до дна, традиционно первую не закусывая. Только после этого Лопатин сел на диван и спросил устало:

— Ну что, Миша, без перемен?

Усольцев кивнул:

— Да, порадовать пока тебя нечем, Юра. Но ребята пашут изо всех сил.

— Были они здесь недавно, — медленно проговорил Лопатин, — вижу, стараются, да вот толку что-то нет.

— Поверь, Юра, делается все возможное. У нас разные люди есть, но Олег Парфенов — один из лучших. Толковый, опытный сыщик, умеет добиваться результата. А этот твой Сошников… Вы давно знакомы?

Лопатин покачал головой:

— Нет, всего несколько дней. Его мне рекомендовал партнер по бизнесу, они когда-то вместе начинали служить. Партнер так выразился — у Сошникова голова иной раз как компьютер работает, но при этом он всегда сочувствует чужой беде. Это, сам понимаешь, дорогого стоит.

— О капитане Парфенове могу сказать то же самое.

— Тогда будем ждать. Скажи, Мишаня, а как вообще ищут пропавших людей?

Усольцев начал объяснять:

— Понимаешь, Юра, как и при других расследованиях, важно опросить как можно больше людей, имеющих к произошедшему хоть какое-то отношение. Прежде всего, родственников, знакомых, коллег, возможных свидетелей и так далее. Потом проанализировать полученную информацию, построить версии, начать их отрабатывать…

— Это понятно, — перебил его Лопатин, — они мне про версии говорили, одна уже тупиковой оказалась, насчет сына покойного профессора. Да, мы с женой и знать не знали про Оксанкину личную жизнь, про готовящуюся свадьбу, про Дениса этого. Взрослые дети — они ведь уже своей жизнью живут, у родителей редко когда совет спросят. А версии эти… Вот капитан твой и Сергей Леонидович предполагают, что могли дочку похитить, чтобы с меня деньги получить. Так ведь не звонят, не требуют выкуп! А что, если как в старом голливудском фильме, ну, помнишь, там похитил один маньяк дочь сенатора, а другой, бывший психиатр, помог девушке-следователю ее спасти? Этот гад попросил студентку вместе с ним мебель занести в фургон, а потом усыпил и увез в свое логово. Может, и у вас тут маньяк орудует?

— Не смотрю я, Юра, фильмы про преступления, — сухо сказал Усольцев, — мне их в реальности хватает. А что касается маньяка… Никаких аналогичных случаев в городе и области последние пятнадцать лет не было. Конечно, и такой вариант исключать нельзя, но тебе лучше о нем не думать. Парфенов уверен, что дело это носит корыстный характер, все упирается в деньги. И убийство Свиридова при ограблении его дачного дома, и похищение Оксаны. Скажи мне — как Нина все это переживает?

— На таблетках успокоительных, — угрюмо ответил Лопатин, — а я, вот видишь, спиртным мозги глушу, иначе не могу заснуть. Вся моя жизнь лет с сорока — одни сплошные стрессы, снимаю напряжение виски да коньяком, чаще водкой. И еще сигареты — по половине пачки в день. Плохо, конечно, но по-другому не получается. А теперь вот совсем невмоготу стало…

Усольцев вздохнул:

— Держись, Юра, я в ребят верю, они справятся.

— А что мне остается, — тихо сказал Лопатин, — хотя нет ничего хуже, чем ждать да догонять…

Они снова выпили и закусили колбасой. Усольцев никогда не позволял себе подобного в рабочее время, но тут был особый случай.

— Вот ты скажи мне, Миша, почему дети теперь стали так скрытны? — обратился Лопатин к полковнику.

Усольцев посмотрел на друга с удивлением:

— Если ты про Оксану, то она взрослый человек, у нее своя личная жизнь. Так всегда было.

— Но о своем предстоящем браке она должна была сообщить!

— Оксана и сообщила бы. В свое время.

Лопатин налил себе очередную порцию виски, выпил разом, потом проговорил медленно:

— Боялась, я думаю. Конечно, жених-то был старше меня. Ну да теперь это не важно. Только нашли бы ее.

Усольцев слушал старого друга и думал о том, что вероятность разыскать Оксану живой уменьшалась с каждым днем. Самым непонятным являлось отсутствие требований о выкупе. Возможно, преступники просто тянут время, хотят психологически сломать отца девушки, довести его до такого нервного возбуждения, чтобы Лопатин отдал деньги без любых условий и проволочек. Но что, если похищение не связано с шантажом и вымогательством? Могла ли Оксана знать нечто такое, из-за чего погиб ее научный руководитель и жених?

Вся надежда была теперь на Парфенова и Сошникова. Эти двое в глазах Усольцева выглядели профессионалами и умели достигать результата в стрессовой ситуации минимума информации и времени.

21

Николай Семенович Звонарев пришел с работы в состоянии взвинченном, готовый на неожиданные для самого себя, никогда ранее ему не свойственные поступки. Анна появилась в их двухкомнатной квартире через полчаса, посмотрела мельком на мужа и сказала с издевкой:

— Добрый вечер, Коля, чего это ты такой смурной?

Звонарев поморщился от этих вульгарных слов, но не стал обращать внимания на мелочи, предстояла беседа на куда более серьезную тему.

— Мне нужно поговорить с тобой, Аня, — пытаясь сохранять спокойствие, проговорил Николай Семенович.

Звонарева презрительно хмыкнула, прошла на кухню и уселась на венский стул.

— Ну, давай пообщаемся, дорогой, — с плохо скрываемой злостью сказала она, — я тебя внимательно слушаю.

— Ты тайно встречаешься с Георгием Горецким, бывшим студентом истфака. Это низко, мерзко и подло, это предательство! — все громче и громче, сильно волнуясь, начал обвинять Николай Семенович. — Я ради тебя ушел из семьи, переехал из Москвы в провинцию, а ты…

Он замолчал на полуслове, поднес руку к сердцу, тут силы оставили его, и он опустился на стул. Анна выслушала мужа без всякого сочувствия, потом медленно встала, подошла к кухонному шкафчику, достала из него бутылку с минеральной водой и налила ее в стакан.

— Выпей и успокойся, все это сущий вздор. Не стоит изображать передо мной Цицерона, обвиняющего Каталину в сенате, тебе это совсем не идет, масштабы не те. Кто тебе сообщил такую глупость? — надменно обратилась она к побледневшему Звонареву.

Тот ответил с возмущением:

— Мне позвонила какая-то женщина и сказала, что ты целуешься с этим молодчиком прямо в галерее торгового центра без всякого стыда!

— Ты начал верить ревнивым и вздорным бабенкам? Да, я знакома с Горецким, это представитель одного из заказчиков нашего агентства, встречаюсь я с ним по сугубо деловым вопросам. Поцеловал он меня в щечку… И что же? Так принято в коммерческой среде, ничего особенного в этом нет. А одна из его любовниц случайно стала свидетелем этой сцены и тут же открыла тебе глаза. Коля, милый мой, нечего строить из себя Отелло или Алеко, лучше бы ты подумал, как найти новые источники дохода для нашей семьи. Ты бросил ради меня жену и сына — а я отдала тебе свою молодость, не правда ли?

Анна замолчала, а Николай Семенович как-то сразу успокоился, заставив себя поверить, что она говорит ему правду. Но все же решил выложить напоследок свой главный козырь:

— Учти, Горецким интересуется полиция.

— С чего ты взял? — нахмурилась Анна.

— Со мной беседовали по поводу убийства Свиридова, а незадолго до этого Горецкий посетил профессорскую дачу, так что его подозревают. Да и аспирантка Оксана Лопатина исчезла и до сих пор не найдена, а этот красавчик был когда-то ее близким другом, почти женихом. Надеюсь, тебе известно, что Горецкий получил срок за перевозку наркотиков и не так давно освободился?

Звонарева поняла, что продолжать эту тему не в ее интересах.

— Меня все это не касается. Георгий Горецкий всего лишь менеджер антикварного салона, заказы которого приносят мне квартальные премии, наше агентство сейчас занимается обновлением их сайта. Скажи лучше, что нового в университете.

— Декан предложил мне найти повод уволить старика Левченко.

— Почему бы и нет, ему ведь почти восемьдесят?

— Но Левченко по-прежнему работоспособен.

— Перестань, Коля, в таком возрасте мозги уже отказывают напрочь, в этом нет никакого сомнения. А что с твоей диссертацией?

— Красносельский сказал, что поможет с защитой.

Анна встала и подошла к сидящему мужу, провела ладонью по его лысеющей голове.

— Тебе надо защитить докторскую, удержаться на новом месте. Больше думай о своей карьере, а не о дряхлеющих коллегах. Если декан хочет твоими руками уволить Левченко, не сопротивляйся, он все равно это сделает. В таком возрасте вот-вот начнется паркинсон или альцгеймер, словом, старческий маразм. Не пытайся плыть против течения, прошу тебя! Пойми, Коля, смерть Свиридова дала тебе шанс, так воспользуйся им. Я же люблю тебя, как прежде, дурачок ревнивый, ты должен это ценить и хорошо зарабатывать, чтобы достойно содержать такую пикантную женщину.

Звонарев тоже встал, обнял жену и с жалкой улыбкой спросил:

— Ты действительно меня любишь?

Вместо ответа Анна просто обняла и поцеловала мужа…

Через полчаса Звонарев пошел прогуляться и подышать перед сном свежим воздухом, а его жена стала у открытого окна в гостиной и закурила. Если Горецкий может быть причастен к уголовщине, то нужно прекращать встречи с ним, ей лишние проблемы ни к чему. Тем более директор агентства продолжает намекать, что не прочь приударить за симпатичной сотрудницей. А он хоть никогда и не разведется, однако умеет быть щедрым. Но неужели Гоша организовал ограбление, закончившееся убийством, а потом похитил бывшую невесту? В любом случае им теперь не по пути.

22

В трубке мобильного телефона Парфенов услышал ставший знакомым голос. Сошников сообщил, что Хромов и Щукин задержаны питерской полицией по подозрению в сбыте незаконно произведенного алкоголя, но инспектор ДПС после звонка майора Кулагина подтвердил их алиби на время исчезновения Оксаны Лопатиной по дороге из дома в университет. Капитан воспринял эти новости спокойно, теперь понятны стали и приезды этой парочки к Глафире Коршуновой, в домишке ее, скорее всего, хранили запрещенное спиртное, или баба Глаша сама приторговывала на хуторе дешевой водкой.

— Когда возвращаетесь, Сергей Леонидович? — спросил он отставника.

— Собираюсь завтра вылетать, аэропорт открылся.

— Возьмете билет — скиньте мне на телефон номер рейса и время прилета, постараюсь вас встретить, обсудим, что делать дальше.

— Договорились, Олег.

Домой Парфенов попал ближе к полуночи, жена и сынишка уже спали, он тихо прошел на кухню, включил чайник, достал с полки черный хлеб и вытащил из холодильника колбасу. Запивая горячим сладким чаем вкусный бутерброд, капитан размышлял о том, что теперь оставалось два направления розыска: так до сих пор и не обнаруженный автофургон бывшего заключенного, а ныне индивидуального частного предпринимателя Забродина, и Георгий Горецкий, также отсидевший срок и выпущенный по УДО. Прямых оснований для того, чтобы их подозревать, не существовало, но других версий просто не осталось. Если преступления не связаны между собой и Оксану похитили с целью получения выкупа — то никаких подозреваемых у полиции нет, они и не появятся до обращения похитителей к отцу девушки.

Когда Парфенов припарковался на платной стоянке возле аэровокзала, лайнер из Пулково заходил на посадку. Встреченный Олегом через двадцать минут Сошников выглядел немного усталым и попросил подвезти его домой. По дороге в город Парфенов высказал свои соображения о текущих результатах и последующих действиях, Сошников с ним согласился, но добавил:

— Что-то не похоже все происходящее на криминальное похищение, уж больно долго молчат злодеи. А если нет — то каков мотив?

— Возможно, преступники хотят сломить волю Лопатина и заставить его разочароваться в возможностях полиции найти и освободить его дочь, а уж потом потребовать деньги, — предположил капитан.

— Не исключено, Олег, — кивнул Сошников. — Но причиной попытки ограбления коттеджа профессора и похищения Оксаны Лопатиной может быть нечто совсем иное, нечто общее, имеющее отношение к их профессиональной деятельности. Ведь в древних курганах могут скрываться до сих пор весьма дорогие вещи?

Парфенов кивнул:

— Да, артефакты встречаются разные, бывает, очень дорогие. Вы все-таки предполагаете, что в последней экспедиции Свиридов раскопал что-то ценное и хранил находку на своей даче?

— Не исключаю такой вариант.

— Тогда главным подозреваемым становится Горецкий. Будем ждать сообщений о нем.

— Я хочу поговорить с ученым, сменившим на кафедре профессора Свиридова, возможно, ему известны подробности археологической деятельности покойного. Напомните его фамилию, Олег, — попросил Сошников.

— Николай Семенович Звонарев. Когда вы хотите с ним встретиться?

— Сегодня же, время не терпит.

— Хорошо, будут новости — звоните сразу.

Оба замолчали, через полчаса Парфенов высадил Сошникова у подъезда его дома, а сам отправился продолжать поиски других пропавших без вести людей, от этих обязанностей его никто не освобождал.

23

В телефонном разговоре со Звонаревым Сергей Леонидович не стал вдаваться в детали своего нынешнего статуса частного детектива, а просто сказал, что участвует в поиске Оксаны Лопатиной вместе с капитаном Парфеновым из уголовного розыска и хочет кое-что уточнить у нового заведующего кафедрой истории Древнего мира. Звонарев пригласил его на пять часов вечера, обещал уделить немного времени. Сошников чуть опоздал, застряв в пробках, в нужный ему кабинет постучал в начале шестого. Николай Семенович Звонарев оказался невысоким и щуплым лысеющим брюнетом лет пятидесяти, с невыразительным бледным лицом, значительную часть которого занимали очки в толстой оправе. Он вяло пожал гостю руку, пригласил сесть в офисное пластиковое кресло и предложил кофе, но Сошников вежливо отказался и объяснил цель своего визита:

— Хотел бы пройти краткий ликбез по результатам археологических экспедиций покойного профессора Свиридова.

— Даже короткий обзор займет несколько часов, — с меланхоличной улыбкой предупредил Звонарев. — Собственно, уточните, пожалуйста, что вас прежде всего интересует?

— Какие предметы обычно находят в древних захоронениях?

Николай Семенович снисходительно принялся объяснять:

— Самые разные. От бытовых отходов, глиняных обломков, наконечников стрел и примитивных бус, котлов для варки мяса до дорогих украшений, мечей и копий, воинских доспехов, шлемов, бронзовых монет и так далее и так далее. Причем предметов ценных на порядок меньше, чем всякого мусора. Важно отметить, что со времен египетских пирамид все древние захоронения становились объектами воровства. В наших краях еще царское правительство ввело запрет на незаконные раскопки курганов, но они продолжаются по сей день, к сожалению. Часто археологи находят разграбленные могилы, кто и когда до них добрался, сказать трудно, ведь через южные степи прошли целые полчища кочевников.

— Чем определяется стоимость украшений?

— Прежде всего, это произведения искусства исчезнувших племен и народов, независимо от того, сделаны ли они из кости, бронзы, серебра или золота. Конечно, золотые гривны, пластины, кольца, серьги, чаши, бляшки ценятся, как правило, больше других находок. Должен отметить, что на территории Северного Причерноморья, в Приазовье, на Северном Кавказе и на берегах Днепра и Днестра в разное время кочевали и киммерийцы, и скифы, и меоты, и сарматы, позднее — гунны, хазары, печенеги, половцы. Но более всего известны скифские курганы, знатных людей они хоронили с большими почестями и оставляли в их могилах и оружие, и разнообразные украшения.

— Какие курганы раскапывал Свиридов и его коллеги?

Звонарев ответил уверенно:

— Прежде всего, скифские, это его специализация. Конечно, заранее невозможно точно определить, какой народ насыпал тот или иной курган, чьи именно могилы мы найдем под скромными степными холмиками. Как я вам уже говорил, за два с половиной тысячелетия подземные захоронения кочевников между Монголией и Балканами подверглись грабежу огромного количества кладоискателей, они оставили после себя, как кроты, прорытые в почве лазы, найти в наши дни нетронутые могилы — большая редкость. Но профессор Свиридов был терпелив и удачлив.

— Так золотые и серебряные украшения находят только в скифских курганах? — задал Сошников вопрос, особенно интересовавший его.

Заведующий кафедрой сказал после небольшой паузы:

— Нет, почему же, они характерны и для меотских захоронений, и для сарматских. Но вот киммерийские могилы очень скромны, это был народ грозный и отважный, народ воинов, они успешно сражались с царями Ассирии и Урарту, совершали даже походы в Древний Египет. Киммерийцев очень боялись народы Средиземноморья, древние греки вообще считали их выходцами из ледяного ада вечной мерзлоты. Конечно, это просто суеверия, причиной их являлось невежество. При этом, насколько мне известно, в захоронениях киммерийцев, которых впоследствии вытеснили пришедшие с востока скифы, никаких особых украшений никогда не находили, они оставляли умершим соплеменникам лишь свои знаменитые луки, стрелы, топоры и ножи. Но особой ценности такие артефакты не представляют, уверяю вас.

— Тогда вернемся к скифским курганам. Мог ли Свиридов хранить у себя какие-либо украшения из них для использования в подготовке научных публикаций, а уже потом передавать их в музеи?

Звонарев замялся, потом ответил, не слишком уверенно:

— Конечно, это нарушения действующих правил, но возможность такую я исключить не могу.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошел высокий и полный пожилой мужчина с густой бородой, громко обратившийся к заведующему:

— Я по поводу открытого семинара по греко-персидским войнам, Николай Семенович, но если вы заняты…

— Нет-нет, Андрей Ильич, мы уже закончили, товарищ из полиции занимается расследованием ограбления коттеджа и убийством несчастного Виктора Антоновича, а также поисками похищенной Оксаны Лопатиной. Ему потребовалась небольшая консультация.

— Профессор Левченко, — представился бородач, — мы все ждем ареста и наказания этих негодяев и освобождения нашей милой талантливой Оксаны. А что вас интересует?

— Скифские и киммерийские захоронения, — ответил за Сошникова хозяин кабинета, — я помог немного, но этот исторический период знаю поверхностно, в отличие от покойного Свиридова.

— А вы обратитесь в музей, к Надежде Михайловне Карасевой, — посоветовал Левченко, — она ученица Виктора Антоновича и тоже в теме, как сейчас принято говорить.

Звонарев недовольно поглядел на Левченко, видимо, с упомянутой дамой у Николая Семеновича были не самые лучшие отношения, что нередко встречается в научной среде.

Сошников поблагодарил историков и попрощался с ними. Идея побывать в музее ему понравилась, и отставник решил не откладывать это посещение, а направиться туда прямо сейчас, благо университетское здание находилось от музейного всего в одном квартале. Сергей Леонидович оставил автомобиль на парковке и пошел пешком.

24

Южноградский историко-краеведческий музей располагался в двухэтажном особняке, построенном в начале прошлого века. Фасад здания украшали две декорированные колонны, балкон с ажурной решеткой и причудливая башня, особняк каким-то чудом уцелел во время ожесточенных боев за город во время Великой Отечественной войны и теперь являлся одним из памятников архитектурного стиля модерн. Сошников подошел к входу за десять минут до закрытия, посетителей уже не пропускали, но его удостоверение частного детектива произвело определенное впечатление на женщину-контролера, и она подсказала, что кабинет, в котором работает старший научный сотрудник Карасева, находится на втором этаже. Когда Сергей Леонидович постучал в нужную ему дверь и заглянул, то увидел блондинку в синем халате, лет двадцати пяти, работающую за компьютером. Второй стол в небольшой комнате был свободен.

— Простите, могу я видеть Надежду Михайловну? — вежливо спросил Сошников.

Блондинка подняла на него глаза и приветливо улыбнулась:

— Она сейчас у директора, но скоро придет. А вы по какому вопросу?

— Я участвую в расследовании убийства профессора Свиридова, мне необходима краткая консультация.

Девушка всплеснула руками:

— Да, это ужасно, какая страшная смерть! Кстати, я встречалась с ним в этом кабинете незадолго до несчастья.

— Вот как? И с какой целью? — насторожился Сошников.

— Понимаете, наш музей готовит постоянно действующую выставку «Южноград купеческий и фабричный», для подготовки экспозиции мы дали объявление в прессе, что покупаем у населения старые газеты и журналы, открытки, граммофоны, самовары и фотоаппараты дореволюционных времен.

— И профессор принес вам медный самовар своего дедушки?

— Нет, что вы, — рассмеялась блондинка, — все было не так. Ко мне обратился один молодой человек, он недавно унаследовал от дальней родственницы старый одноэтажный дом, который собрался сдавать. В доме до революции жила семья матери покойной, ее дед был директором гимназии. В книжном шкафу наследник обнаружил целую кипу изданий тех давних лет — столичные журналы «Нива», «Сатирикон», «Стрекоза» c первыми публикациями юного Чехова, газеты «Юго-Восточный край», «Торговый вестник Юга России», причем неплохо сохранившиеся. Он принес их в чемодане и заявил мне, что передает все безвозмездно. Мы оформили соответствующие документы, и молодой человек ушел, а я стала изучать полученное. И обнаружила среди журналов толстую тетрадь в серой обложке с записями поручика Стрельцова, участника Первой мировой войны. Бегло просмотрев этот дневник, я нашла там упоминание об археологических раскопках киммерийского захоронения под Южноградом осенью 1917 года. Надежда Михайловна Карасева является в нашем учреждении главным специалистом по киммерийским и скифским кочевникам, но она тогда была в отпуске, и я решила позвонить профессору Свиридову, с которым музей сотрудничал уже много лет. Виктор Антонович подошел в тот же день и забрал тетрадь, поблагодарив меня. А потом он погиб…

На глазах собеседницы Сошникова появились слезы, и в этот момент в кабинет вошла скромно одетая женщина средних лет, темноволосая, высокая, атлетического телосложения, с крупными чертами лица. Сергей Леонидович представился и сообщил о цели своего визита, Карасева кивнула и сказала блондинке:

— Идите домой, Ирочка, отдохните, а я с господином сыщиком побеседую немного.

Девушка вытерла глаза носовым платком, попрощалась и ушла. Надежда Михайловна плотно прикрыла дверь, поставила ее стул для Сошникова рядом со своим столом, села в кресло и спросила прокуренным голосом:

— Так что вас интересует, уточните еще раз, пожалуйста.

Сергей Леонидович повторил, что хочет разобраться, не может ли попытка ограбления коттеджа и убийство профессора, как и исчезновение аспирантки Лопатиной, быть связаны с их профессиональной деятельностью.

— Иными словами, — усмехнулась Карасева, — вы предполагаете, что Свиридов хранил на даче какие-то ценные находки, об этом узнали преступники и совершили на коттедж ночной налет?

— Это всего лишь версия.

— И вполне правдоподобная. Да, чего теперь скрывать — иногда Виктор Антонович не сразу сдавал всю свою курганную добычу в хранилища, кое-что временно оставлял у себя, фотографировал, описывал в статьях и монографиях. Но потом возвращал все до последней монетки, он был абсолютно честен в профессиональном отношении.

— А сколько могло стоить это кое-что?

— Иногда, но очень редко — до нескольких десятков тысяч, а то и до нескольких сотен тысяч долларов. Однако Свиридов никогда не присвоил бы себе даже бронзовой застежки.

— Я ни в чем не подозреваю и не обвиняю покойного. Моя задача понять — что послужило причиной его гибели и не связана ли она и похищение Оксаны Лопатиной.

— На мой взгляд, нельзя исключить и такой вариант. Но тут я вам ничем не могу помочь.

— Хорошо, Надежда Михайловна, расскажите мне, пожалуйста, о последней экспедиции профессора, вы ведь узнали от него о результатах.

— Экспедиция прошла минувшим летом, в кубанских степях. Свиридов, его аспирантка Лопатина, несколько студентов и ученые из Института археологии РАН работали с группой курганов с июня по сентябрь. Были обнаружены и переданы в Институт археологии для дальнейшего изучения и каталогизации зеркало в виде литого серебряного круга, золотые и серебряные сосуды, обломки мечей и деревянных луков, два бронзовых шлема, наконечники стрел и копий.

— Чьи это были захоронения?

— Виктор Антонович считал, что скифские или меотские. Провести дифференцирование в некоторых случаях бывает довольно сложно. Кстати, в последние годы Свиридова очень интересовали киммерийцы.

— Мог ли он оставить какие-то из найденных артефактов у себя?

Карасева нахмурилась и ответила сухо:

— Я уже высказала вам свое мнение, больше мне сказать нечего.

— Тогда последний вопрос, — попросил Сошников, — займу еще немного вашего времени. Что характерно для киммерийских курганов?

— Не понимаю, зачем человеку вашей профессии нужны такие специфические знания, но извольте, — усмехнулась ученая дама. — Итак, могильные ямы прямоугольные или овальные, могилы со срубами или катакомбные, скелеты скорченные или вытянутые, лежащие чаще всего на правом боку. Как правило, покойникам вкладывали в руки оружие, в ранний период нахождения киммерийцев в степях Евразии головы ориентировали на юг, позднее — на запад, что может быть связано с упрочением общих для многих народов убеждением, что царство мертвых лежит на закате. Часто над могилой хоронили голову, остов или части коня, в могилы клали уздечки. Достаточно?

— Не совсем. Помещали ли в могилы киммерийцев различные золотые и серебряные предметы?

Карасева улыбнулась:

— Ах вот вы о чем. В ранний период эти могилы были аскетичные и неглубокие, но потом, после появление военной знати, вождей и царей, после успешных походов в Переднюю Азию и на Ближний Восток, захвата богатой добычи, — подходы к захоронению существенно изменились. Могилы стали рыть значительно более глубокие, препятствуя будущим похитителям, киммерийским аристократам оставляли для загробной жизни золотые кольца и браслеты, золотые и бронзовые статуэтки животных, мечи с золотыми ножнами, золотые и серебряные доспехи со вставленными поделочными камнями, например бирюзой, кубки с орнаментом. Согласно древнегреческому историку Геродоту, киммерийцы, что переводится многими как люди севера, люди холода, после прихода более многочисленных скифов оказались перед выбором — отступать на запад или сражаться с захватчиками. Легенда гласит, что простые воины и их семьи решили выбрать первое, а знать, не желая искать новое счастье на чужбине, устроила массовое самоуничтожение, вожди просто стали сражаться друг с другом до последнего человека. И были захоронены с почестями и всем своим военным инвентарем. Надеюсь, вы узнали то, что хотели?

— Теперь — да. Спасибо большое и извините за беспокойство. До свидания.

Сошников вышел из музея, пытаясь сохранить в памяти большой объем полученной информации, с которой раньше никогда не сталкивался. Скифы, киммерийцы, меоты, разные эпохи и стадии развития, особенности захоронений — все это смешалось в голове и требовало систематизации и анализа в спокойной обстановке. Нужно было захватить с собой на эту встречу диктофон, но он до этого не додумался. Сергей Леонидович решил перекусить в кафе напротив, заказал там салат с креветками и минеральную воду, а сам стал вспоминать предшествующую беседу. Что-то в рассказе Карасевой показалось ему странным, что-то удивило, но что именно — он пока не мог себе объяснить. Мысли переключились на недавние события в Петербурге, задержание Хромова и Щукина, их стопроцентное алиби в деле о похищении Лопатиной. Серебристый цвет автофургона, криминальное прошлое перевозчиков, их отъезд из города в день исчезновения Лопатиной — все говорило о причастности подозреваемых к обоим преступлениям. Но эта версия оказалось ложной. Возможно, и его предположения о связи убийства и похищения тоже окажутся неверными. Тогда, скорее всего, Оксану похитили ради выкупа. И нужно ждать обращения похитителей к отцу девушки, а вся их с Парфеновым текущая работа просто бесполезна. Что же, такое случалось в прошлом не раз. Расследование чаще всего ведется по нескольким направлениям, и предсказать заранее верное очень трудно…

После ужина Сошников не спеша вернулся к университетской стоянке, потом с трудом сумел встроить автомобиль в общий поток машин на Старой Дворянской улице, носящей в советское время имя Кирова. Когда Сергей Леонидович наконец добрался, пробиваясь сквозь пробки, к своему дому, совсем стемнело. Сошников припарковался на свободное место, выключил двигатель, вышел на тротуар и поставил автомобиль на сигнализацию. Перед подъездом в этот момент никого не было, мимо него проехала какая-то машина и свернула за угол. Сошников направился к своему дому и уже собрался набрать код на магнитном замке, когда почувствовал чьи-то торопливые шаги за спиной, стал оборачиваться и едва успел поставить блок левой рукой. Удар неизвестного человека по голове чем-то тяжелым это немного смягчило, но все равно Сергей Леонидович ощутил сильную боль, потерял сознание и растянулся возле входной двери. Нападавший огляделся, вытащил из кармана пиджака Сошникова бумажник, снял с правой руки часы и быстрым шагом двинулся к ожидающему его за углом автомобилю. По пути он швырнул в мусорный бак кусок стальной арматуры, потом уселся рядом с водителем, стянул перчатки и сказал с удовлетворением:

— Вырубил надолго. Может, жить останется и не превратится в дебила, но совать свой нос в чужие дела еще долго не будет.

— Будем надеяться, — с надеждой проговорил мужчина, сидевший за рулем.

25

Датский антиквар Петерсен остановился в номере люкс южноградского отеля «Солнечный ветер». Высшим достижением в своем бизнесе, как и Аркадий Евгеньевич Лонской, Петерсен считал умение обнаружить такие картины, фолианты или предметы старины, реальная рыночная стоимость которых была их владельцам не известна. А потом приобрести их по бросовой цене и получить уже от своего покупателя хорошие комиссионные. Он регулярно общался с художниками, музейными работниками, владельцами галерей, археологами, букинистами. При покупке антиквариата или произведений живописи Карл Петерсен самым тщательным образом соблюдал соответствующие требования законодательства страны, в которой совершал приобретения, заполнял все необходимые таможенные декларации, выплачивал налоги и сборы.

Так он поступал всегда. За редкими исключениями. В тех случаях, когда уникальные предметы сделки с физическими лицами, подчас полученные последними при неясных обстоятельствах, категорически были запрещены к вывозу за границу, а комиссионные составляли пятизначные суммы в долларах или евро, Петерсен шел на риск и использовал тайник в днище своего автомобиля. Он осознавал возможные последствия, но не мог ничего с собой поделать, когда речь шла о подобных суммах. До сих пор это сходило ему с рук, и прошлое датчанина с точки зрения правоохранителей выглядело безупречным. Предложение заказчика из английского замка относилось именно к таким особым случаям. Более того — оно было просто беспрецедентным. Игра явно стоила свеч, и риск был оправдан. Тем более что мистер Винтер обладал, как был уверен Петерсен, нечеловеческим могуществом, частицу которого он передал своему поставщику.

Лишь бы его снова не попытались обмануть, как вздумал этот мошенник Зароков. Петерсен с удовольствием вспоминал, как он разоблачил и высмеял незадачливого художника. Жалкий невежда попробовал провести настоящего профессионала. И сел в лужу, потерял лицо, как говорят на Востоке. Алкоголик, бездарность, возомнившая себя умнее своего заказчика. Еще год — и он превратится в бродягу, уличного попрошайку. Но в результате сделка с Зароковым не состоялась, а приобретенные с выгодой монеты и книги не окупали стоимости поездки. Главным было сокровище киммерийского кургана. После длительных поисков Петерсену удалось выйти на обладателя столь редких артефактов.

Петерсен провел несколько часов в Интернете, собирая информацию об исчезнувшем древнем народе, его истории и культуре. Выяснить удалось не слишком много. Киммерийцы в VIII и VII веках до нашей эры проживали на обширных территориях современной России — в Крыму, на нижнем Дону, на Кубани, а также на Кавказе. Судя по всему, эти кочевники в VII веке вторглись в Малую Азию, одержали там несколько крупных побед и собрали богатую дань. Они успешно воевали с ассирийцами, лидийцами и фригийцами и даже, по некоторым данным, угрожали границам Древнего Египта. Упоминания о киммерийцах имеются в «Одиссее» Гомера и в ассирийских летописях, а также в Библии. Древнегреческий историк Геродот указывал, что они кочевали вблизи Танаиса и Меотийского болота до прихода в эти земли скифов, а потом последние вытеснили киммерийцев на юго-восток, на территорию современной Турции. Греки суеверно верили, что эти кочевые племена — выходцы из ада, поэтому Петерсену стал понятен интерес к киммерийцам внушающего страх хозяина Вернон-Холла.

Окончательная их судьба оставалась для современной исторической науки непонятной — киммерийцы то ли были побеждены и истреблены скифами, то ли ассимилировались с ними, как этруски с римлянами. Киммерийские погребения были обнаружены археологами на юге России, в Закавказье и в Малой Азии.

Более всего Петерсена интересовала их культура. Киммерийцы одними из первых в Восточной Европе освоили получение железа из руды, сменили бронзовое оружие на железное. Они создавали с помощью литья наконечники для стрел и копий, киммерийские луки были страшным оружием их легкой конницы.

К сожалению, отличить украшения и оружие киммерийцев от украшений и оружия скифов было не просто. Хотя различия были. Например, длинные мечи киммерийцев достигали длины до полутора-двух метров, а у скифов они были похожи скорее на кинжалы. Киммерийцы, как правило, сражались без щитов и доспехов, лишь немногие знатные воины использовали трофейные. Это позволяло дифференцировать захоронения двух похожих, но разных народов после вскрытия их захоронений. Хотя далеко не всегда можно было доказать, что дорогие предметы извлечены именно из киммерийской могилы. Но если мистер Винтер останется недоволен, то Петерсен вернет ему кредит. А сам продаст артефакты другому коллекционеру, не столь привередливому.

Весь вечер в день приезда господин Карл Петерсен гулял по городу, насладился щедротами местной кухни в ресторане и осматривал с набережной панораму левого берега реки. Следующим утром он принял душ, побрился, позавтракал в гостиничном номере и вышел на широкий проспект, свежий от ночного дождя. Петерсен по подземному переходу перебрался на другую сторону, сел на скамейку в безлюдном еще сквере, достал мобильный телефон и набрал нужный ему номер. Услышав в трубке знакомый голос, бизнесмен произнес тихо по-русски, но с заметным акцентом:

— Это Петерсен. Вы готовы предложить мне то, о чем мы договаривались две недели назад?

В ответ его собеседник проговорил после некоторой паузы:

— Пока нет, возникли небольшие проблемы. Но скоро буду готов.

— Учтите, я проведу здесь еще пять дней, не больше. Жду звонка.

Петерсен завершил разговор и недовольно поморщился. Он привык к точности и определенности в делах, старался избегать всевозможных неожиданностей и непредвиденных обстоятельств, но совсем обойтись без них тоже не удавалось. То, что стояло сейчас на кону, стоило ожидания.

Кроме того, датчанин вспоминал пустые и холодные глаза мистера Винтера, и ему становилось жутко. Обмануть ожидания такого заказчика было бы очень опрометчиво, более того — смертельно опасно.

Из дневника поручика Алексея Стрельцова

Сентябрь 1917 года

День первый

Хутор поразил меня своей тишиной, спокойствием и умиротворенностью — он словно невидимой стеной отгорожен был от остального мира, где шла четвертый год жестокая война. Мы расселились в разных местах. Салтыков и студенты, Веня и Павлик, стали на постой к старому казаку Григорию, а меня приютила синеглазая и смуглая молодая вдова Варвара, молчаливая и загадочная, очень красивая, очень скрытная. Дом ее, из глины и камыша, стоял на краю хутора, у глубокого оврага. Варвара, как мне потом удалось узнать, оказалась в здешних краях лет десять назад, юной девушкой. Откуда она пришла с одним узелком за спиной, никто точно не знал, одни говорили, что отстала от цыганского табора, другие — что сбежала от властного и жестокого отца, который хотел выдать ее замуж за богатого старика. Из-за Варвары молодой парень, Федор Коршунов, бросил невесту и женился против воли родителей. Те выделили молодым этот окраинный домик, доставшийся от умершей родни, но прожил в нем Федор недолго — перед самой Великой войной он утонул в реке во время рыбалки. Поговаривали даже, что покончил с собой, прознав об изменах жены…

С тех пор Варвара жила одна, питаясь с собственного обильного огорода и продавая излишки соседям. По хутору ходили слухи, что она еще и ворожит, но, возможно, это просто наговор из зависти. Варвара не хотела брать денег за проживание, но я настоял, после чего красавица-вдова начала готовить мне завтрак и ужин.

Не скрою, она привлекла мое внимание. Наверное, потому, что совсем была не похожа на Лелю. Взгляд синих холодных глаз зачаровывал, будил чувственные желания, заставлял думать о прекрасной вдове. Но ведь она совсем не пара мне — ни по социальному происхождению, ни по образованию. Однако красота и тайна, а в Варваре есть, бесспорно, много мистического, околдовывали напрочь. Чем-то закончится мое пребывание в ее уютном домике?

………………………………………………………………

День пятый

— Эврика!

Я могу сегодня воскликнуть это слово вслед за великим Архимедом, потому что нашел древнее захоронение. И оно, судя по всему, принадлежит знатному кочевнику, вождю, причем не половецкому, сарматскому или скифскому, а киммерийскому. Но по порядку — утром студенты уехали в город, потому что купались ночью в пруду и простыли. К этому времени мы общими усилиями вырыли достаточно глубокую яму под тем участком холма, где метрах в двух от поверхности обнаружили череп коня. И вот с утра я продолжил копать один, под наблюдением профессора. Когда лезвие лопаты уперлось во что-то твердое, он попросил меня быть очень внимательным и осторожным. Наконец появился из-под земли деревянный сруб, а потом бренные останки человека, жившего более двух тысячелетий назад! Кто же он был? Киммериец!

Профессор Салтыков приводил мне ряд оснований для этого, я ему верил, я не сомневался в его смелой гипотезе. О киммерийцах известно пока что очень немногое, таких раскопанных курганов времен начала железного века совсем мало, поэтому Салтыков был несказанно рад, даже счастлив. В глубокой срубной гробнице находился скелет, лежащий на правом боку, с мечом в правой руке и доспехах с золотыми пластинами, на черепе была закреплена золотая диадема с огромным красным камнем, видимо, рубином. Профессор долго не мог прийти в себя, а потом стал говорить, что нам необходимо временно прекратить раскопки, засыпать яму со всем содержимым и занести ее месторасположение на холме на рисунок, что он и поручил мне сделать.

Причина проста и понятна — такое уникальное и важное для науки захоронение необходимо в дальнейшем изучать только большой археологической экспедиции, чтобы ничего не упустить и ничему не повредить. Салтыков уверен, подобно Шурке Нестерову, что скоро все образуется и Императорское Русское археологическое общество продолжит свою работу просто под другим названием. Что же, дай-то Бог!

P. S. Я сделал все, как он сказал: изображение Черного кургана с указанием места и координат раскопа в метрах, считая от менгира на вершине нарисовал на последней странице этой тетради, надеюсь, такая схема пригодится в будущем. К вечеру мы вернулись в хутор. Варя, узнав о моем завтрашнем отъезде, была как никогда мила и даже разговорчива, а еще — обворожительна и обольстительна. Трудно в этом сознаться, но последнюю ночь мы провели в ее постели. Я забыл в те минуты о Леле Нестеровой, о моих светлых чувствах к ней, прекрасная вдова все-таки околдовала и приворожила меня свой влекущей женственностью. Наутро мне было горько и тоскливо, а Варя лишь ласково смотрела на меня и молча улыбалась.

Потом она вдруг сказала:

— Жаль мне тебя, Алеша, и старика твоего мне жаль, погибнет он скоро.

Я рассмеялся:

— Это из-за раскопок?

— Конечно, — уверенно ответила она. — Я ведь говорила, дух зла покоился в кургане много лет, а теперь вы его освободили, себе на горе.

— А когда и где предстоит мне умереть? — спросил я шутливо.

Но она шутку не приняла, взяла мою ладонь левой руки, несколько минут разглядывала ее, а потом тихо сказала:

— Весной, в погожий день, на зеленом холме.

Удивительно, но весь мой скептицизм вдруг растаял. Кто знает, что правда и что ложь, во что верить и в чем сомневаться. Но я фаталист, как один из персонажей «Героя нашего времени». Чему быть, того не миновать.

Мы быстро попрощались, и я буквально выбежал из ее домика, стараясь поскорее забыть о том, что в нем произошло. Но, как говорят в народе, из песни слов не выкинешь…

26

Сошников очнулся в одноместной больничной палате. Он лежал в постели, одетый в синюю пижаму, исхудавший и небритый. Очень болела голова — как тогда, в горах, когда ее по касательной задела пуля и контуженного капитана дотащил до «вертушки» сержант-контрактник. Несколько минут Сошников находился в полном одиночестве, потом в палату заглянула и затем быстро вошла молодая медсестра в белом халате.

— Вам стало лучше? — спросила она участливо.

— Значительно, — слегка улыбнулся Сергей Леонидович, — уверенно иду на поправку. Сколько времени я здесь нахожусь?

— Скоро будут сутки. Вы помните, что с вами случилось?

— Не очень отчетливо. Я подъехал к своему дому, припарковался и пошел к подъезду, потом — удар, шок, потеря сознания.

— Вас обнаружил прохожий и сразу вызвал полицию. Отдыхайте, вам не следует сейчас волноваться, думайте о чем-то приятном. Вы находитесь в госпитале МВД, здесь вам ничего не угрожает.

Сошников только кивнул в ответ. А через час в палате появился взволнованный Олег Парфенов.

— Как вы, Сергей Леонидович? — первым делом поинтересовался он.

— Жить буду.

— На вас совершено разбойное нападение, мы пока не знаем наверняка, с какой целью. Ребята из ППС не нашли во внутреннем кармане вашего пиджака бумажника, а он ведь находился там, верно?

— Конечно, — подтвердил Сошников, — в бумажнике было тысяч семь, я точно не помню.

— Еще с вас сняли часы. А вот мобильный телефон и паспорт оставили, а в нем — удостоверение частного детектива и банковская карта. Вы запомнили внешность преступника?

— Мужчина лет пятидесяти пяти, крупного телосложения, без особых примет. Никогда не видел его раньше. Так вы предполагаете, что это было банальное ограбление?

Парфенов развел руками:

— Возможно, хотя район ваш считается спокойным. Но нельзя исключить, что за вами следили те, кто похитил Лопатину. Вы могли узнать вчера что-то очень важное, Сергей Леонидович. Помните, с кем встречались, о чем говорили?

— Встретился с новым заведующим кафедрой истории Древнего мира, получил краткую консультацию по раскопкам курганов, проводимых под руководством Свиридова. Потом в его кабинет зашел некий профессор, фамилию я не запомнил, такой высокий, бородатый, громогласный, и посоветовал пообщаться на эту тему с сотрудницей областного музея Карасевой. Там я действительно услышал нечто интересное. В музей принесли вместе с дореволюционными журналами и газетами дневник какого-то белогвардейского поручика, который участвовал в археологических раскопках киммерийского захоронения под Южноградом сто лет назад. Дневник передали Свиридову незадолго до его убийства.

— Да, все это весьма интересно. Думаете, есть связь с обоими преступлениями?

— Не факт. Но исключать никак нельзя.

— Ладно, будем разбираться. Опера из убойного занимались прошлым Звонарева и Левченко, это тот профессор, судя по описанию, который направил вас в музей, я с ним тоже беседовал. У первого по нашей части все чисто, а вот Левченко много лет назад был осужден и провел в колонии строгого режима три года.

— Его, скорее всего, судили за взятки? — спросил Сошников.

Парфенов покачал головой:

— Да нет, статья была совсем другая. Антисоветская деятельность. В годы перестройки полностью реабилитировали и снова приняли на работу в университет. Но у Левченко могли с той поры появиться связи в уголовной среде.

— Не похож этот профессор на преступника, к тому же он сам направил меня в музей, — убежденно заметил Сошников.

— Не стану с вами спорить. Но у нас теперь снова три рабочие версии — антиквар Горецкий и его босс Лонской, а также профессор Левченко. И еще владелец серебристого автофургона Забродин.

— Он так и не появился?

— Нет, и по мобильному недоступен. Но это еще не преступление. Забродин — сам себе хозяин, может быть, загулял в Белоруссии или в Смоленской области. Конечно, Левченко мы проверим только для порядка, ничто не указывает на его причастность. Начальство меня торопит, ждет результат.

— Это понятно, так всегда бывает.

Парфенов озабоченно глянул на часы, сказал на прощание:

— Что же, Сергей Леонидович, выздоравливайте, а я побежал. Созвонимся.

Сошников снова остался один. Одна мысль занимала его в эти минуты — чем было вчерашнее нападение? Его хотели обокрасть, убить или надолго вывести из строя? Банальное ограбление нельзя исключать, ведь забрали бумажник и часы, а опытный преступник не станет связываться с паспортом и мобильным телефоном, с ними потом хлопот не оберешься. С другой стороны, все случилось сразу же после посещения музея, когда он узнал о существовании дневника участника археологической экспедиции. Сошников в прошлом редко участвовал в силовых задержаниях, ему больше приходилось работать головой, а не руками, но все-таки тренировки по самбо прошли недаром, сработал рефлекс, и удар оказался не таким сильным. В противном случае ему проломили бы череп со всеми вытекающими последствиями. Ведь так, кстати, погиб и Свиридов. Что можно сказать о нападавшем? Некто, обладающий большой физической силой, предпочитающий один и тот же способ убийства, не привлекающий шума. Да, но в этот раз он не собирался убивать, только вывести из строя, возможно, превратить в калеку. А как было со Свиридовым? Возможно, убийство стало случайным, хозяина коттеджа не ожидали застать той ночью?

27

Доктор исторических наук, профессор Андрей Ильич Левченко в это самое время открыл дверь своей двухкомнатной квартиры на Сенной улице, повесил в коридоре на вешалке плащ, скинул туфли и в носках прошел на кухню. Заканчивался очередной день, скучный и безрадостный, как почти все дни для него в последние шесть лет, после смерти жены. Время их общей молодости выдалось на редкость оптимистичным, недаром сравнивали его с весенней оттепелью. Середина пятидесятых — начало шестидесятых, время возвращения из лагерей политзаключенных, время первых полетов в космос, когда верили, что вот-вот… «и на Марсе будут яблони цвести», и наступит коммунизм, марксистско-ленинский рай на земле, эра милосердия и изобилия, когда — «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Появлялись один за другим поэты, беспокойные, дерзкие, с гражданской и любовной лирикой, необычными метафорами, их слушали в огромных залах затаив дыхание, стараясь не пропустить ни одного слова. Запели с громоздких катушечных магнитофонов интеллигентные барды о романтике дальних дорог, о вершинах, ждущих своих покорителей, об усталых солдатах и юных маркитантках.

Стихотворения Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского, песни Булата Окуджавы и Михаила Анчарова, повести и рассказы Василия Аксенова, фантастические романы братьев Стругацких, премьеры в московском театре «Современник» обсуждались в студенческих аудиториях и в курилках НИИ и КБ, супруги Левченко активно участвовали в этих беседах, в спорах о физиках и лириках.

Жене Лидии слабое сердце не позволяло стать матерью, поэтому все свое свободное время они проводили вместе, находя в обществе друг друга подлинное счастье, никогда не спорили всерьез, никогда не ссорились. Частенько за городом, в старинной барской усадьбе, разграбленной еще в восемнадцатом году, аспиранты и студенты историко-филологического факультета собирались по воскресеньям и пели хором веселые туристские песни, читали собственные стихи, мечтали о будущем. Пили дешевое сухое вино, от которого лишь слегка пьянели, гуляли перед закатом по лугам и соседней роще, и казалось, впереди только светлые страницы жизни.

Но потом все изменилось, не только в стране, но и в их личной жизни. Молодость проходила, друзья-приятели становились родителями, обсуждали воспитание детей, книги доктора Спока, школьные программы с усиленным изучением математики или английского языка, возможности дополнительных заработков, репетиторство и прочие бытовые мелочи. Им это было малоинтересно. Лида и Андрей защитили кандидатские диссертации, но одной работы было мало, хотелось активно участвовать в общественной жизни, критиковать то, что они считали неправильным, не соответствующим линии XX съезда партии. Так в квартире появился самиздат — Солженицын, Зиновьев, Максимов, эти запрещенные книги они читали сами и давали читать другим. Для Андрея Ильича такая деятельность закончилась арестом и судом, он все взял на себя, и Лиду оставили в покое, но ей пришлось сменить университет на вечернюю школу. После освобождения Левченко сумел устроиться на стройку чернорабочим, казалось, ничего хорошего ему не светит, но с приходом Горбачева к руководству КПСС и страной начались небывалые перемены, вся идеологическая платформа развитого социализма дала трещину, опальные диссиденты воспрянули духом. Супруги Левченко с триумфом вернулись на исторический факультет, в девяносто втором году Андрей Ильич стал доктором наук, но потом что-то в их жизни застопорилось, остановилось, покатилось вспять. Платить стали университетским преподавателям, даже остепененным, значительно меньше, чем раньше, а умение зарабатывать деньги в девяностые превратилось в главную характеристику для преуспевания. Профессор Свиридов, некогда секретарь курсового комсомольского бюро, в рыночную экономику вписался очень хорошо, стал печататься за рубежом, сотрудничать в организации археологических экспедиций с иностранными учеными, посещать научные конференции в европейских столицах. А Левченко такими «пробивными» способностями не обладал, лекции его нравились студентам, но ничего принципиально нового в них не было. К тому же начала тяжело и регулярно болеть Лидия Борисовна, к кардиологии прибавились проблемы с почками. Детей не было, родственники в большинстве своем умерли, зарплаты едва хватало на питание, коммунальные расходы и особенно дорогие лекарства. У Андрея Ильича появились такие черты характера, которые он раньше всячески осуждал у других — обида на весь белый свет из-за своих несчастий, старческая раздражительность без особых на то причин, зависть к более успешным коллегам. Когда жена умерла, навалилось еще и одиночество, навязчивые мысли о бессмысленности собственной жизни.

Старость оказалась непростым испытанием, о которой в молодости он даже представления не имел. Голова еще соображала, мыслительные процессы не прерывались, деменция обходила стороной, но Левченко прекрасно понимал, что рано или поздно она его все-таки настигнет. Не хотелось, совсем не хотелось превратиться в овощ, в слюнявого беспомощного безумца в инвалидном кресле. А значит — нужно было продолжать преподавать в университете, каким бы бессмысленным ни выглядело теперь для него это занятие.

Каждое утро Андрей Ильич просыпался с одной и той же тоскливой мыслью — как заставить себя встать с кровати, умыться, почистить зубы, поджарить яичницу на газовой плите, съесть ее, запивая теплым чаем, после чего уныло побрести на работу, которая потеряла для него всю былую привлекательность. Левченко в юности прочитал «Скучную историю» Чехова и тогда уверил себя, что с ним ничего похожего не произойдет в любом возрасте. Но нет, произошло… Особенно долго и тоскливо тянулось время вечерами. Начинал читать, но быстро терял интерес и ставил книгу на полку. Тогда включал телевизор, слушал новости и смотрел от нечего делать перепалки знаменитостей. Кто-то с кем-то разводился, женился, судился. Появлялись якобы незаконные дети известных в прошлом певцов, юмористов и актеров, назначались проверки ДНК, шли споры и тяжбы о наследствах, появлялись ранее не обнародованные завещания, подлинные или мнимые. Левченко только пожимал плечами и через полчаса телевизор выключал. Старый профессор ложился спать, долго ворочался в постели, считал мысленно верблюдов и овец. Хотелось простого человеческого общения.

Поэтому Андрей Ильич очень был рад встретить как-то на премьере в областном драмтеатре старого знакомого Аркадия Лонского. Они даже обнялись, Аркадий Евгеньевич попросил у профессора номер телефона и вскоре позвонил, предложив встретиться и переговорить о возможном сотрудничестве. Для посещения ресторана Андрей Ильич надел все самое лучшее из своего скудного гардероба. Лонской сразу же заявил, что как инициатор он берет оплату «банкета» полностью на себя, Левченко для вида стал отказываться, но недолго. Дорогой французский коньяк, красная икра с желтыми кусочками масла на белом блюдце, жульен, стейк из осетрины привели его в отличное настроение. Лонской рассказал о своем антикварном бизнесе, предложил периодически выступать в роли консультанта по античным предметам. Андрей Ильич, конечно же, согласился. Салон он посещал не слишком часто, но небольшие заработки в конверте явились хорошим дополнением к зарплате.

За несколько дней до убийства Свиридова Лонской пригласил Левченко на чашечку кофе в перерыве между лекциями и стал расспрашивать о заведующем кафедрой, интересовался — «правда ли, что у того в загородном коттедже имеются полотна известных мастеров?». Андрей Ильич честно признался, что дачу Свиридова никогда не посещал. Между делом сообщил о том, что профессору неожиданно достался дневник офицера русской армии с описанием загадочного киммерийского кургана, о чем Свиридов сообщил с победным видом ему и Звонареву. Лонской спросил, что может скрываться под таким холмом, Левченко ответил, что редкие и потому особо ценимые в научном мире артефакты предшественников скифов. На этом разговор завершился, и Андрей Ильич о нем быстро забыл. Но теперь полицейский стал расспрашивать Звонарева о раскопках покойного, могла всплыть история с дневником.

Побывав некогда под следствием и проведя часть жизни в колонии по делу политическому, будучи затем полностью реабилитированным и вернувшись к прежней деятельности, Левченко очень боялся снова оказаться на скамье подсудимых, уже как уголовный преступник. Ведь он мог невольно спровоцировать нападение неизвестных грабителей на коттедж Свиридова, закончившееся убийством заведующего кафедрой. Но в глубине души Андрей Ильич считал, что погибший сам накликал беду на свою голову.

Не будучи человеком суеверным и не веря в мистику, Левченко тем не менее воспринял смерть профессора Свиридова и исчезновение при загадочных обстоятельствах аспирантки Оксаны Лопатиной как лишнее подтверждение того спорного факта, что иные могилы, склепы и саркофаги лучше не вскрывать, иначе на осквернителей праха падет проклятие знатных мертвецов, как это было с участниками экспедиции Говарда Картера в Египте. Тогда, после раскопок гробницы Тутанхамона, в ней нашли в полной сохранности и мумию юного фараона, и тысячи предметов искусства, включая посмертную маску из золота с драгоценными камнями. Это стало мировой сенсацией, принесло археологам и спонсору проекта лорду Джорджу Карнарвону заслуженную славу. А потом за несколько лет умерли и лорд, и еще двенадцать человек из тех, кто побывал в подземной погребальной камере. И пусть одни журналисты писали о роковой надписи на гробе правителя Древнего Египта, сулящей кары потревожившим его вечный сон, а другие утверждали, что все смерти носили естественный характер и многие участники экспедиции скончались спустя десятилетия в весьма преклонном возрасте.

Все равно мистический ореол опасности окружал всех, кто раскапывал курганы, проникал в пирамиды, спускался в древние пещерные города, — Левченко в этом не сомневался. Сам он давно в подобных действиях не участвовал, да и преемник профессора Свиридова предпочитал летом отдыхать с женой на море, а не изнывать в безводной степи под жгучими лучами пылающего солнца. Не хватало еще получить солнечный удар, заразиться дизентерией или чем похуже, нарваться на укус змеи или скорпиона.

Нет уж, пусть за романтикой в степи и пустыни едут археологи из академического НИИ, студенческая молодежь и любители экстремального туризма. А его нынешний modus operandi — это чтение лекций и проведение семинаров…

Левченко вынул из холодильника открытую консервную банку с горбушей, достал из кухонного шкафчика хлебницу с нарезанным белым батоном и початую бутылку водки, взял со стола граненый стакан. Наполнил его доверху, выпил залпом, потом закусил бутербродом с рыбой. По телу разошлось приятное тепло, дурные мысли куда-то исчезли. Мало ли что он кому рассказывал, Свиридов не просил молчать о дневнике. Но контакты с антикваром лучше ограничить и не болтать при нем лишнего. А может быть — вообще прервать. Мутным человеком казался теперь профессору Аркадий Евгеньевич Лонской, а Левченко намеревался закончить свои дни с незапятнанной репутацией.

28

Несмотря на то что после трудного разговора с мужем Анна Звонарева решила расстаться с Георгием Горецким, телефонное приглашение менеджера антикварного салона в очередной раз встретиться днем в его квартире она неожиданно для себя приняла. Анна после некоторых раздумий захотела проверить, не наговорил ли ее ревнивый супруг на своего удачливого соперника, возможно, никаких текущих проблем с полицией у Гоши не существует. Ведь доказательств своих обвинений Николай Семенович не привел, а его словам с некоторых пор не всегда можно было верить. Звонарев вообще растерял былой авторитет в глазах супруги, все более его презиравшей…

Когда они с Гошей уже пили ароматный кофе, Анна вдруг спросила с лукавой улыбкой:

— А почему ты мне никогда не рассказывал о своей судимости, дорогой?

Горецкий опешил:

— Откуда ты о ней узнала?

— Тоже мне тайна, покрытая мраком. Так все-таки почему?

— Ты не спрашивала, а мне эту тему самому поднимать ни к чему. Да, совершил в студенческие годы ошибку, за которую потом очень дорого заплатил. Но это все в прошлом.

— А по какому вопросу тебя допрашивали в полиции на днях? — продолжила свое дознание Звонарева.

Гоша поглядел на нее недовольно и сухо ответил:

— Как одного из свидетелей по делу об убийстве профессора Свиридова во время попытки ограбления его коттеджа. Они со многими встречались, в том числе и с твоим мужем, я думаю. Информация от него, так ведь?

— Источник не имеет значения, главное — правда это или нет.

— Все, что было, — я теперь тебе рассказал. Не нравится моя биография — скатертью дорога.

Анна вздохнула и сказала томно:

— Что с тобой поделаешь, Гошенька, настоящие мужчины всегда немного авантюристы. Ладно, проехали, давай забудем об этом.

— Давай забудем, — согласился Горецкий.

На самом деле он всерьез опасался, что в любой момент из свидетеля может превратиться в обвиняемого. Разговор с Лонским не выходил из головы, мысли о нем вгоняли в панику, снова оказаться за колючей проволокой Гоше категорически не хотелось.

А в это же время Николай Семенович Звонарев слушал на совещании деканов факультетов и руководителей кафедр выступление ректора, но думал совсем о другом. Он сомневался в уверениях Анны, что совершившая анонимный звонок незнакомка врала, желая по каким-то причинам ее оклеветать. Нет, Горецкий, скорее всего, действительно состоит в любовной связи с его женой. Что же теперь делать? Подать на развод — значит потерять снова свою репутацию, место заведующего, делить с неверной женушкой квартиру и прочее имущество, то есть оказаться в немолодом возрасте у разбитого корыта. Оставаться рогоносцем и занять позицию пресловутого страуса, делать вид, что ему ничего не известно об этом позорном адюльтере? Но на фоне всех размышлений одно обстоятельство было решающим. Николай Семенович не мог не признаться себе в том, что продолжал обожать свою вероломную и лживую жену и не готов был с ней расстаться, что бы ни происходило в их отношениях. Он сам себя презирал за это, стыдился своей зависимости, но ничего поделать не мог. И понимал, что будет терпеть. Но будет ли терпеть Анна? В какой-то момент она сама может завести разговор о разводе, и что тогда? И все же в глубине души Звонарев надеялся, что сумеет удержать жену.

Звонарев с тоской чувствовал, что теряет контроль над собой, что поддается влиянию других людей, что им манипулируют, играют, как марионеткой. Но он уже ничего не мог поделать. Николай Семенович с детства привык к тому, что рядом с ним есть кто-то, способный подсказать нужное решение в любой ситуации, помочь сделать правильный выбор, найти выход из жизненного лабиринта. Сначала это были родители, потом школьные учителя, вузовские преподаватели, первая его жена, а вот теперь — Аня.

С юных лет безволие, неготовность взять ответственность на себя стали огромной проблемой Звонарева, которую он осознавал, но даже не пытался разрешить. А в настоящее время изменить характер казалось Николаю Семеновичу просто невозможным. Оставалось жить пешкой в играх тех, кто садился за шахматную доску и уверенно передвигал по доске безликие и покорные фигуры.

29

Компьютерная томография не выявила у Сошникова каких-либо серьезных последствий полученной травмы. Лечащий врач предписал ему полный покой и внутривенные уколы растворов коллоидов, из симптомов остались небольшая головная боль и легкая тошнота, но в целом Сергей Леонидович уверенно шел на поправку. И в полной тишине отдельной палаты не мог не думать о расследовании, участником которого он стал.

Вообще пребывание в госпиталях и больницах отставной офицер считал возможностью «остановиться, оглянуться…», спокойно обдумать прошедшие события, не отвлекаясь на текучку. Очень часто ему приходилось совмещать оперативную и аналитическую деятельность, причем делать это в стрессовых условиях дефицита времени и неопределенности. Обычному человеку, далекому от мира спецслужб и правоохранительной деятельности, свойственно принимать решения на основе полной и непротиворечивой и ограниченной по объему информации, полученной от начальства, от родных и близких, от друзей и знакомых. Конечно, и в этом случае бывают ошибки, — неправильно понял полученное задание, не уточнив его вовремя, поторопился с покупкой новой квартиры или обменом, выбрал не ту профессию, не того работодателя, не того спутника жизни. Но их, с большим или меньшим уроном, можно было исправить. Ошибки командира в бою или сотрудника полиции в расследовании преступления часто бывают необратимы.

Умение выделить из большого объема сведений самое важное, а потом правильно связать разрозненные факты и логически выстроить на их основе единственно верную версию тех или иных событий Сошников с годами стал считать самым главным в своей работе. И еще — тщательный анализ поведения причастных как-то к совершенному преступлению. При разговоре со свидетелем или допросе подозреваемого необходимо было постоянно оценивать не только то, что говорит собеседник, но и как он это делает.

Полностью скрыть свою реакцию на опасный вопрос, уверенно, ничем не выдавая себя, лгать или сообщать не всю правду практически невозможно. Сейчас, после нескольких дней активных действий, Сошников мог в «созерцательном» режиме еще раз все обдумать и оценить. Итак, версии причастности к похищению Лопатиной Дениса Свиридова и криминальных перевозчиков Хромова и Щукина оказались тупиковыми. Сообщение о серой тетради с дневником офицера, участвовавшего в раскопках под Южноградом почти сто лет назад, могло стать звеном в выстраиваемой Сошниковым цепочке между убийством при ограблении и похищением. Тетрадь передали профессору Свиридову, и через короткое время он погиб. А потом исчезла аспирантка Виктора Антоновича, которая могла ознакомиться с записями археолога-любителя из прошлого. Но вот вопрос — где же сам дневник? О его существовании сотрудники уголовного розыска просто не знали, значит, нужно провести тщательный обыск в городской квартире и дачном коттедже покойного Свиридова, да и в квартире пропавшей Оксаны. Возможно, в записях вековой давности лежит ключ к разгадке преступлений наших дней. Сошников уже собрался звонить Олегу, но какая-то мысль на миг мелькнула в его травмированной голове и тут же исчезла. Что-то озадачило его после посещения университета и музея, что-то показалось непонятным и противоречивым, какая-то мелочь, пустяк… Но иногда такие мелочи являются определяющими. Сергей Леонидович постарался вспомнить, но ничего не получилось. Может быть, как это бывает иногда, память сама однажды представит ответ на посланный ей запрос? Сошников протянул руку к мобильному телефону, который удалось выпросить у доктора, обещая не злоупотреблять.

Парфенов отозвался сразу же, и Сергей Леонидович передал ему свою просьбу, капитан пообещал поискать дневник в самое ближайшее время. Когда Сошников положил телефон на прикроватную тумбочку, он вдруг заиграл джазовую мелодию. Сергей Леонидович снова взял беспроводную трубку и с удивлением увидел на экране номер своей бывшей жены. После мирного развода они общались очень редко, один-два раза в год. Алена поздравляла его с двадцать третьим февраля, он ее — с Новым годом. Бывшая вернулась в трехкомнатную родительскую квартиру в элитном доме на Малой Бронной, в которой много лет одиноко проживала после смерти мужа, в прошлом ответственного работника МГК КПСС, ее мать Мария Александровна, заведующая хирургическим отделением кардиологического центра. Сошников догадывался, что в своих письмах теща убеждала жену переехать в столицу — с мужем или без, прельщая регулярными посещениями Большого театра, Третьяковской галереи и Пушкинского музея, уютных кафе на Бульварном кольце, да и не в последнюю очередь работой врача-невропатолога в ведущей клинике страны, а не в захолустном армейском госпитале. Сам он досрочно завершать службу решительно отказался, после чего супруги расстались.

С самого начала их совместной жизни Алена привыкла обращаться к нему по фамилии, вот и сейчас в трубке Сергей Леонидович услышал знакомое:

— Привет, Сошников, как поживаешь?

— Хорошо живем, хлеб жуем да воду пьем, — отделался он шуткой, но сразу же спросил: — У тебя что-то случилось, Лена?

— Десять дней назад похоронили маму. — Голос Алены дрогнул.

Сошников первым делом принес соболезнования и спросил, не может ли он быть чем-то полезен. Бывшая жена ответила, что организацией похорон, поминок и всего прочего занимался ее старший брат, генеральный директор крупного торгово-промышленного холдинга, прилетевший из Новосибирска.

— Понимаешь, Петя сегодня утром уехал, торопился к своему рейсу в Домодедово, а мне стало так грустно, тоскливо и одиноко… Послушай, Сошников, может быть, хватит тебе валять дурака и пора нам начать все сначала? Приезжай, я тебя жду.

Никогда подобных предложений после развода она ему не делала, даже и близко не было, Сергей Леонидович слегка растерялся.

— Я подумаю, — произнес он после короткой паузы.

— Ну, думай-думай, — насмешливо проговорила Алена, — только не тяни особо, а то ведь у меня и в Москве ухажеров хватает.

И этой глупой фразой все испортила. Хвастовство воспитали у нее родители, — «ты самая-самая, ты лучше всех, ты Принцесса на горошине среди Золушек и Красных Шапочек». Студентка Первого медицинского института Алена Воронина и курсант Симферопольского высшего военно-политического строительного училища Сергей Сошников познакомились летом в Ялте, на автовокзале. Он помог ей поднести тяжелый чемодан от такси к троллейбусу, потом ехали на соседних местах по трассе, пролегающей вдоль морского побережья, в горной части Крыма и в долине реки Салгир, болтали обо всем на свете, будущий замполит шутил, будущий врач громко смеялась. Далее начался почтовый роман, неожиданно для родителей девушки закончившийся свадьбой. Сановный тесть предложил выпускнику СВВПСУ похлопотать о месте в центральном аппарате ГлавПУРа, о чем многие могли только мечтать, но Сошников вежливо отказался. И с тех пор жена нет-нет да и бросала ему в минуты ссоры: «Конечно, мы гордые и независимые, зачем нам большие культурные города — нам бы в глушь, в Сибирь, в ЗабВО или ТуркВО». Все эти претензии копились годами и в итоге привели к расставанию. Вот и сейчас, не удержавшись, она продолжила:

— Ну что ты делаешь в своем Южнограде, Сошников? Проверяешь пропуска на проходной, смотришь по ночам на монитор видеокамеры? Здесь такую работу тоже можно найти.

— Нет, — спокойно парировал Сергей Леонидович, — я сейчас занят другим делом.

— Каким же, если не секрет? — язвительно поинтересовалась Алена.

И услышала в ответ:

— Очень важным: ищу человека.

— Тогда удачи, товарищ подполковник, жду звонка.

Бывшая жена отключилась, а Сошников подумал с самоиронией, что последние его слова прозвучали, как чересчур пафосные. Но с другой стороны, они с Парфеновым действительно искали человека, жизнь которого, если Оксана была еще жива, зависела от их профессионализма. И еще от того, что пожелала Алена. Удача, по мнению подполковника, не была в его работе чем-то неопределенным, случайным, непредсказуемым. Она складывалась из ежеминутных действий, предпринимаемых для решения главной задачи расследования. Большая часть этих действий в итоге оказывалась ненужной, бесполезной. Но какой-то с виду незначительный факт, чьи-то неуверенные показания, оказавшееся неподтвержденным алиби, вновь открывшиеся обстоятельства — все они могли в совокупности и принести ту самую «птицу цвета ультрамарин». Удачу нельзя было ждать, как ждут минуты вдохновения поэты и художники. Ее надо было строить по кирпичикам, добытым оперативной и аналитической работой.

30

Аркадий Евгеньевич Лонской никогда и никому не жаловался на свои трудности. Помочь не помогут, сделают вид, что сочувствуют, а на самом деле только станут злорадствовать чужим проблемам. В дружбу он перестал верить с детства, так учил покойный отец: «Никому не верь, ни с кем не откровенничай, ни у кого не проси, надейся только на себя». И Лонской не раз убеждался в правоте этих мудрых советов, особенно когда речь шла о бизнесе — модном слове, вошедшем в обиход в конце восьмидесятых годов, в тот переломный период времени, когда закладывался фундамент огромных современных состояний. Впрочем, Евгению Станиславовичу Лонскому не повезло, его обувная коммерция рухнула под ударом финансового кризиса, не выдержав ценовой конкуренции и груза взятых кредитов.

Вскоре после разорения Лонской-старший умер, а сын его продолжил обучать студентов английскому языку и довольствовался скромной, но без особых усилий получаемой зарплатой. И тут в размеренную преподавательскую жизнь вмешался случай. В Южноград по линии культурного обмена приехала большая делегация из Англии, из мэрии обратились в университет, и там рекомендовали Аркадия Евгеньевича как хорошего переводчика-синхрониста. Он к тому же неплохо разбирался в живописи, нумизматике и филателии, проявил себя в общении с иностранцами самым лучшим образом, посетив с ними областной историко-краеведческий музей, картинную галерею и презентацию местного художника-авангардиста, широко известного на Западе. После отъезда англичан на родину Лонского пригласил на беседу известный в городе меценат и предприниматель Артем Петрович Колесников. О происхождении его капиталов говорили всякое, Колесникова в городе не столько уважали, сколько побаивались. Пожилой, франтоватый и вальяжный, благоухающий дорогим парфюмом, Артем Петрович сразу заявил, что на протяжении ряда лет знал отца Лонского и всегда ценил его деловые качества.

«Не повезло Евгению Станиславовичу, но это с каждым может случиться. А вы, Аркаша, сможете вести дела не хуже. Я дам деньги на открытие антикварного салона, это перспективное направление, есть серьезные заказчики, в том числе зарубежные. Владеть будем сообща, в текущие дела вмешиваться не стану, половина ежегодной прибыли — моя. Устраивают такие условия?»

Лонской согласился и не пожалел. Своей семьи у него никогда не было, после смерти родителей жил один в одноэтажном доме на набережной. Торговля предметами старины уже в первые месяцы стала приносить доход, на Аркадия Евгеньевича начали тайно выходить «черные археологи», он несколько раз ездил в Москву и познакомился с отечественными и иностранными коллекционерами, готовыми хорошо платить за предметы старины, в том числе добываемые нелегально. Коллекционеры старинных вещей, с которыми ранее Лонской никогда не сталкивался, оказались людьми необычными, со своими причудами и странностями. Аркадий Евгеньевич узнал об этом сообществе много интересного. Давным-давно, вскоре после войны 1812 года, с разрешения генерал-губернатора Растопчина начали раз в неделю, в воскресенье, торговать на Сухаревской площади награбленным во время французской оккупации города и после ухода французов. С годами Сухаревка превратилась в главный вещевой рынок Москвы — самыми престижными стали палатки букинистов и антикваров, называемых в народе старьевщиками. Что здесь только не продавалось: старинные монеты, кавказские кинжалы и французский фарфор, картины, выдаваемые за подлинники Рафаэля и Тициана, мраморные древнегреческие статуэтки, медные канделябры и часы времен Петра I, средневековые фолианты в кожаных переплетах, редкостные рубли чеканки XVII века…

Разорялись и чахли дворянские гнезда, по барским усадьбам ездили опытные и коварные скупщики, сбивали цены, обманывали необразованных наследников древних бояр и екатерининских вельмож, потомков некогда знаменитых фамилий. Потом все это предлагалось на Сухаревке в разы дороже, включая откровенные подделки. И находилиcь, находились желающие приобрести подчас весьма сомнительные ценности. На смену беднеющему дворянству приходило богатеющее купечество, представителям которого хотелось выглядеть людьми культурными, знающими толк в искусстве…

Аркадий Евгеньевич быстро пришел к выводу, что нечто похожее происходит и сейчас. Тишинский блошиный рынок ничем не уступал аналогичным торговым центрам европейских столиц, выглядел он гораздо респектабельнее былой «толкучки» на Сухаревке.

Но у салона в Южнограде было особое преимущество. Вокруг раскинулись степи с многовековой историей. Кто только не проходил по ковыльной земле — скифы, хазары, половцы, печенеги… Поблизости проходила граница цивилизаций эллинов и кочевников, древние греки построили город Танаис, развалины которого посещают сегодня туристы. Средневековый Азак, нынешний Азов, был в XIV веке одним из крупнейших центров Золотой Орды, через него проходил знаменитый Великий шелковый путь, шла торговля со странами Средиземноморья. Тут же по разрешению хана создали крепость-факторию вездесущие генуэзцы, в Азаке торговали товарами и рабами, чеканили монеты, развивали ремесла. И все артефакты давних времен оседали вглубь, покоились под слоем земли и извлекались на поверхность. Часто — нелегально. И строить мосты между черными археологами и коллекционерами было делом весьма и весьма прибыльным…

Лонской приоделся, завел молодую любовницу, стал обедать и ужинать в дорогих ресторанах, отремонтировал родительский дом. На встречи с продавцами антиквариата сомнительного происхождения он приезжал в сопровождении молчаливого смуглого парня из личной охраны Колесникова, бывшего кикбоксера Вадима Дьяконова. Аркадий Евгеньевич, приглашая на работу Георгия Горецкого, сначала решил не привлекать парня к такого рода делам. Но это был лишь вопрос времени. И вот время настало.

На следующий день после прибытия в Южноград господина Карла Петерсена, Лонской позвонил Дьяконову и попросил подъехать к деловому центру «Запад-Плаза» к семи часам вечера.

— Надо будет сгонять за город, Вадик, сам знаешь, куда. Пора ставить точку, сроки поджимают.

Потом директор салона вызвал Горецкого. Гоша вошел в небольшой кабинет шефа в хорошем настроении, которое быстро изменилось после слов Лонского:

— Сегодня вечером сопроводишь меня в одно интересное место. Пора приобщаться к теневой стороне нашего бизнеса.

Гоша побледнел, нечто похожее он давно ожидал, но спросил на всякий случай:

— А это обязательно?

— А как же, — ухмыльнулся Аркадий Евгеньевич. — Да ты не дрейфь, все шито-крыто, ничего страшного не произойдет. Просто поучаствуешь в одном важном разговоре — и все.

Горецкий кивнул и понуро покинул резиденцию Лонского.

В назначенное время оба они подошли к черному автомобилю «Ниссан-Кашкай», за рулем которого сидел Дьяконов. Когда машина тронулась с места, за ней с приличным интервалом двинулась «хонда» с оперативниками, наблюдающими за Георгием Горецким. «Ниссан» на большой скорости направился к западному выезду из Южнограда, миновал завод «Стройдеталь» и пост ДПС, а на девятом километре Степного шоссе свернул влево по грунтовке. Через короткое время Дьяконов притормозил возле полуразрушенного двухэтажного здания, бывшего когда-то усадьбой помещика и коннозаводчика Яблонского. Давно прошли те годы, когда студенческая богемная компания пила здесь вино и читала стихи. Одиноко стоящий барский дом несколько раз собирались достроить и отреставрировать для последующего открытия ресторана или отеля, но все как-то не получалось — инвесторов настораживали расходы, уж очень ветхим выглядело это строение.

Быстро темнело, погода испортилась, начал накрапывать мелкий дождь. Первым из «ниссана» вышел Лонской, огляделся, обошел здание по периметру и лишь тогда приоткрыл дверцу автомобиля и негромко приказал:

— Выходим, ребята.

Остановившиеся метрах в ста от усадьбы за густыми кустами оперативники ждали дальнейшего развития событий, один из них внимательно следил за приехавшими, насколько это позволяло расстояние. Дьяконов выключил двигатель, выбрался из машины и подошел к багажнику. Открыв его, вытащил бейсбольную биту и с торжественным видом передал унылому Горецкому со словами:

— Вручаю вам меч, сэр рыцарь!

— Мне не до шуток, Вадик, — огрызнулся тот.

Лонской посмотрел на часы, машинально поправил волосы и сказал своим спутникам:

— Разговор начинаю я, дальше действуем по обстановке.

Все трое медленно пошли к входу в развалины, Дьяконов достал из куртки и включил электрический фонарик. В центре зала на первом этаже, над которым вместо крыши нависла серая дождевая туча, их уже ждали двое мужчин средних лет, оба невысокие, худощавые, неброско одетые, с рюкзаками за спиной. Один из них, в кепке и сапогах, пожал руку Лонскому и поздоровался c Дьяконовым и Горецким, второй просто молча кивнул.

— Значит так, господа хорошие, будем подводить итоги, — произнес Лонской, глядя мужчине в кепке прямо в глаза. — Цены перетерли ранее, достигли консенсуса. Ваш товар, наши гроши, баш на баш.

— Сначала рассчитайтесь за прошлые вещички, — спокойно ответил тот.

Лонской изобразил на лице искреннее удивление:

— А разве я остался должен, Толян?

— Вы заплатили только пятьдесят процентов оговоренной суммы, это был аванс.

— Ты не понял, любезный, — раздраженно произнес Аркадий Евгеньевич, — я же объяснил потом по телефону, у клиента изменились обстоятельства, он резко снизил размер своего платежа, мне пришлось с этим согласиться, иначе сделка бы вообще не состоялась.

— Но это ваши проблемы. Нам нужна вся оговоренная сумма, — повторил его собеседник.

— Так не получится, Анатолий, а будешь хамить — пожалеешь! — уже с угрозой в голосе сказал Лонской.

Все это время Дьяконов со скукой на лице оглядывал бывший барский дом, а вот Горецкий очень нервничал, несмотря на внушительную дубину спортивного назначения в руке. Уж очень не нравилось ему выражение лица молчаливого копателя, особенно его глаза — пустые и равнодушные, словно он вообще отсутствовал в разрушенной усадьбе, а находился где-то в совершенно другом месте. Такое бесстрастное лицо Гоша видел в СИЗО у киллера, который уложил за короткое время до ареста трех крепких парней, уверенных в своей силе и безопасности.

И когда Аркадий Евгеньевич повысил голос и припугнул собеседника, второй незнакомец проворно скинул рюкзак на каменный пол, выхватил из него обрез двустволки и направил его на директора антикварного салона. Дьяконов и Горецкий на миг оторопели, и тут грохнул выстрел, заряд картечи разорвал грудь Лонского и повалил на пол его уже мертвое тело. Дьяконов пришел в себя первым и попытался достать из кармана куртки газовый пистолет, но мужчина в кепке ударил Вадима в бок ножом. Горецкий замахнулся на него битой, когда второй выстрел из обреза вонзился ему в плечо, и пораженная правая рука повисла как плеть…

Когда оперативники с короткоствольными автоматами наперевес вбежали в зал, то на полу стонали от боли двое — водитель «ниссана» и один из пассажиров, третий из наблюдаемых в тот вечер лежал без признаков жизни в луже крови.

Старший группы склонился над ним, присвистнул и сказал напарнику:

— Вызывай скорую и труповозку, а я позвоню Сергееву, пусть приезжают и дальше занимаются сами.

Начальник убойного отдела с двумя оперативниками прибыли на место преступления через полчаса. Когда майора ввели в курс дела, он только усмехнулся. Да, расследование предстояло длительное, без особых надежд на успех. Бывшие партнеры Лонского скрылись, кто они, где их искать, оставалось загадкой. Вся надежда Сергеева была теперь на сотрудников ОБЭПа, наблюдавших за Лонским и его окружением, а также на оставшихся в живых Дьяконова и Горецкого.

31

Майор Сергеев устало посмотрел на вошедшего в его кабинет Олега Парфенова и сказал с разочарованием:

— Вместо раскрытия старого убийства у меня теперь появилось новое. Вот и понаблюдали за Горецким.

— Он жив? — поинтересовался капитан.

Сергеев кивнул:

— Да, только находится без сознания и уже остался без руки, пришлось ампутировать. Зато Вадим Дьяконов дал важные показания, у него легкое ранение.

— Что же там у них произошло в этих развалинах?

— Типичная криминальная разборка. Дьяконов в последнее время по приказу бизнесмена Колесникова фактически исполнял роль телохранителя и водителя погибшего Лонского. Тот тайно скупал для последующей перепродажи находки грабителей степных курганов, в том числе работал с этой парочкой, некими Анатолием и Василием, Дьяконов ранее сопровождал директора салона на переговоры с ними. Во время предпоследней встречи Лонской и копатели договорились о сделке по бронзовым монетам и согласовали размер оплаты, антиквар получил товар и заплатил половину стоимости, но потом, похоже, решил их кинуть. А ребята оказались безбашенными и решили пойти напролом. Мы не знаем, из нашей они области или из соседних, а может быть, из Москвы, из Питера или Нижнего Новгорода. Мы не знаем, действительно ли их зовут Анатолий и Василий или это только клички, никнеймы. Будем теперь их искать по словесным портретам, телохранитель хорошо запомнил внешность убийц, но не более. А вот связан ли как-то покойный Лонской с убийством Свиридова и похищением Лопатиной, у него теперь не спросишь.

— А могут быть к ним причастны участники сегодняшней встречи?

Сергеев пожал плечами:

— В принципе такое нельзя исключить, но не думаю. Профессор и его команда с нелегальным промыслом древностей ничего общего не имели, по крайней мере, в ОБЭПе таких сведений нет. Дьяконов активно стал сотрудничать со следствием, на время исчезновения Лопатиной у него есть алиби, а Горецкий, по показаниям Вадима, вообще впервые участвовал в подобной операции. И в результате потерял руку.

— Значит, опять тупик, — вздохнул Парфенов, — у нас ведь теперь не осталось ни версий, ни подозреваемых. Даже не знаю, что и делать.

— Но ведь на Сошникова совершено покушение, это, скорее всего, результат его работы по поиску похитителей, кому-то твой напарник стал мешать. Вот и копай в этом направлении, Алик.

— А если это просто нападение с целью завладения личным имуществом? У него ведь забрали бумажник и часы. Мало ли в городе шпаны, которая промышляет ночными грабежами, нельзя исключить и бомжей, трудных подростков, алкашей и наркоманов, которым срочно потребовались деньги. Ладно, Сан Саныч, будем думать дальше.

Вечером того же дня Сошникова посетил Юрий Петрович Лопатин. Он принес апельсины и бананы, выложил их на тумбочку и с сочувствием сказал Сергею Леонидовичу:

— Досталось вам из-за меня, вы уж извините, ведь могли убить.

— Возможно, это просто банальное ограбление, — возразил выздоравливающий, — не повезло, оказался не в то время не в том месте.

— Все равно, вы рисковали жизнью, так что спасибо огромное.

— В нашем деле важен не процесс, а результат, — нахмурился Сошников, — а его пока что нет. Так что благодарности ваши преждевременны.

Лопатин молча прошелся по палате, постоял у окна, горько усмехнулся.

— Видно, не судьба, потеряли мы с женой дочку, — сказал он тихо. — Вот вы, Сергей Леонидович, скажите мне честно: верите вы еще, что Оксана жива и ее удастся найти?

Сошников ответил без колебаний:

— Я уверен, что мы с капитаном Парфеновым продолжим поиски. Несколько предположений проверено, они оказались ложными. Но остались другие, будем по ним работать. С вами по-прежнему никто не связывался?

— Нет, — после некоторой паузы ответил Лопатин, — если бы запросили миллионов десять — пятнадцать, я бы отдал. Понимаете, отдал бы сам, с полицией не стал это обсуждать. Но никто не звонит и ничего не предлагает. Я поеду, выпью в гостиничном баре, иначе всю ночь не засну, а вы выздоравливайте.

Москвич ушел, а Сошников долго ворочался в постели, в который раз анализировал события, предшествующие нападению на него у подъезда многоэтажного дома. Если напали не случайно, значит, он в тот день узнал что-то важное, кого-то напугал, переполошил, да так, что вызвал немедленную защитную реакцию. Но чью именно? Звонарева, Левченко, старшего научного сотрудника Карасевой или ее коллеги Ирочки? Из этих четверых только у Левченко, по данным полиции, имелась судимость, хоть и давняя, по политической статье. Но представить пожилого профессора в роли наводчика и организатора преступлений Сергею Леонидовичу было тяжело, вся его предыдущая жизнь отрицала такую возможность. Значит, нужно обязательно вспомнить, что тогда показалось необычным, странным. Решение казалось близким, но пока не приходило, и это ужасно раздражало подполковника запаса.

32

Сообщение о ночном ЧП со стрельбой в стиле лихих девяностых в известной многим в городе помещичьей усадьбе попало и в новостную программу областного телеканала, и в криминальную газетную хронику, и в социальные сети. Особенно много разговоров, пересудов, сплетен вызвало оно на историческом факультете университета. Еще не успели забыть об убийстве Свиридова и похищении Лопатиной, а тут погибает во время криминальной разборки бывший преподаватель и новоиспеченный антиквар Лонской, получает тяжелое ранение бывший студент-историк Горецкий. Знающие этих двоих отреагировали на случившееся по-разному. Профессора Левченко известие об убийстве Лонского оставило равнодушным, в душе он даже был рад, что теперь никто и никогда не узнает об его излишней откровенности с человеком, оказавшимся настоящим мафиози. А вот участь раненного картечью Горецкого повергла в шок двух молодых женщин — Анну Звонареву и Татьяну Рощину.

Первая, впрочем, быстро пришла в себя и решила — может быть, оно и к лучшему, теперь их связь оборвалась сама собой, по воле рока. Рощина же долго плакала, узнав об ампутации руки у Гоши, разом превратившей его из сильного и энергичного мужчины в инвалида. На Татьяну опять навалились гнетущие мысли, ее мучило раскаяние за визит к бабе Глаше и телефонный донос Звонареву о предполагаемой измене его жены. Начинающей журналистке казалось, что ее действия каким-то сложным и неясным образом спровоцировали перестрелку в развалинах барского дома. Приятель Рощиной, репортер уголовной хроники Дэн Елизаров, рассказал Тане, что никаких обвинений Горецкому пока что не предъявлено, полиция не считает его причастным к незаконной коммерческой деятельности погибшего директора салона. Просто не повезло парню — связался с кем не надо, как говорится.

После хирургической операции Гоша лежал в общей палате в состоянии глубокой депрессии. Он опять попал в дурную историю, причем потерял не свободу, а часть своего тела, что необратимо. Лучше бы работал сейчас на стройке какой-нибудь птицефабрики или зернохранилища. Лонской обманул его, обещая, что не занимается ничем криминальным, на деле все оказалось совсем по-другому. И как теперь жить однорукому и никому не нужному? Ни профессии, ни отложенных средств для дальнейшего существования. Но Горецкий понимал, что уныние окончательно добьет его. Поэтому появление Рощиной встретил своей фирменной обаятельной улыбкой:

— Кого я вижу, наша популярная пресса, сколько лет, сколько зим!

Гоша шутил, но глаза у него были грустные. Таня не знала, о чем и как с ним разговаривать сейчас, но все-таки спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Да ничего, могло быть и хуже, вот шефа моего прямо разорвало на части. Придется учиться жить с одной рукой. А что нового слышно про Оксану?

— Ее ищут, пока безрезультатно. Ты кого-то подозреваешь?

Горецкий покачал головой:

— Да нет, были сомнения относительно Лонского, но теперь они рассеялись. Я вчера рассказал полицейским об интересе шефа к коттеджу Свиридова, но покойный Аркадий Евгеньевич не занимался организацией похищения произведений искусства, тем более похищением людей — это не его профиль. Впрочем, как выяснилось, нелегальная археология — тоже дело смертельно опасное. Все, с этим для меня покончено раз и навсегда. Оформлю инвалидность и стану искать работу по моим нынешним возможностям, хотя кому я теперь, калека, нужен?

— Мне нужен, — твердо сказала Татьяна. — Мы что-нибудь обязательно придумаем, Гоша, я поговорю с главным редактором, начнешь сотрудничать с нашей газетой как фрилансер, потом зачислят в штат. У тебя глубокие знания по истории здешних мест, будешь вести отдельную рубрику.

— Ты это серьезно? — недоверчиво произнес Горецкий. — Ты что же, пожалеть меня решила?

— Я просто тебя люблю, еще с тех пор, со студенческих. И буду любить всегда. Поправляйся, я приду завтра.

Рощина нагнулась над постелью, поцеловала Горецкого и ушла, а он остался лежать в палате, немного успокоившись. События последних дней стали для Гоши страшным уроком. Он надеялся, работая на Лонского, что удастся избежать участия в его криминальных деяниях, остаться законопослушным. Но быть сопричастным грязным делишкам ныне покойного шефа и остаться чистеньким не удалось. Увечье явилось расплатой за наивность, так что винить во всем нужно было прежде всего себя самого.

И отношения с любовницей предстали перед Горецким в новом свете. Та ни разу не пришла к нему, в отличие от Татьяны, не позвонила, не поинтересовалась, что с ним. Звонарева, конечно же, постарается поскорее о нем забыть, никаких серьезных чувств она ни к кому не испытывала, привыкла только брать, только получать удовольствия от жизни.

И Гоша решил вычеркнуть из памяти все, что происходило с ним после случайной встречи с Лонским на автовокзале, начать жизнь с белого листа. Таня Рощина стала единственным человеком, которому его судьба была не безразлична. И именно в этом состояло теперь маленькое человеческое счастье бывшего капитана студенческой команды КВН.

Счастлив был в этот день и Николай Семенович Звонарев. Он достаточно хорошо изучил свою жену и не сомневался, что теперь-то она обязательно прекратит всякое общение с предполагаемым любовником, так как альтруизм в перечень достоинств Анны явно не входил. Произошедшее Звонарев обсуждал с профессором Левченко в курилке, которую оба посещали регулярно, не в силах справиться с пагубным пристрастием.

— Вот и не верь после этого в проклятия потревоженного праха, — громко заявил Левченко, — сначала Свиридов, потом Лопатина, а следом за ними и Аркадий Евгеньевич, все были связаны с раскопками — и где они теперь? А ведь можно двигать историческую науку, сидя в кабинетах и в библиотеках, не совершая этого узаконенного кощунства.

— Вы имеете в виду работу с рукописями и старинными документами? — уточнил Звонарев.

Профессор энергично закивал:

— Да, да, конечно, именно с ними — с письмами, летописями, мемуарами. Смотрел на днях документальный исторический сериал Би-би-си. Представьте себе, недавно в Мадриде, при работе в архиве, случайно нашли воспоминания участника похода Великой армады, которые позволили по-новому взглянуть на причины поражения испанской эскадры и нерешительность его командующего. А вот к взорвавшемуся у берегов Шотландии галеону «Флоренция», на котором предположительно находилась флотская казна, кладоискатели-подводники ныряют уже несколько столетий — и все без толку, подняли монет и снаряжения всего на тысячу фунтов. И еще не менее интересная история. На старом лондонском кладбище раскопали огромную братскую могилу, там нашли останки нескольких тысяч человек, взрослых и детей. Радиоуглеродный анализ показал, что все они умерли в середине XIII века, но на костях не было никаких признаков насильственной смерти, да и сражений в те годы не было. Как, впрочем, и чумы — она пришла в Европу через сто лет. Отчего же такая массовая гибель людей? Обратились к хроникам того времени и оказалось, что причина — голод из-за неурожая. Несколько лет подряд очень холодные зимы и дождливое лето. А все из-за извержения вулкана в Тихом океане. Так что научные открытия можно делать и в архивах.

— Но Трою так не раскопаешь, — возразил Звонарев.

Левченко только рассмеялся:

— Дорогой Николай Семенович, да кто ведь так ценимый вами Шлиман — просто мошенник и контрабандист. Англичане весь девятнадцатый и половину двадцатого века бесцеремонно переправляли в Британский музей артефакты из Египта. А как они ограбили Керченский музей во время Крымской войны? Нет, там, где раскопки, особенно древних захоронений, там или криминал, или мистика. Конечно, исследования археологов не остановить, но лично я давно прекратил участвовать в таких экспедициях.

— Не могу с вами в этом согласиться, — вежливо возразил заведующий кафедрой. — Для меня артефакты — это частицы вечности, пришедшие к нам из бездны времени. Тысячи лет нет грозных завоевателей, отважных воинов, мудрых жрецов, прекрасных женщин, — но остались их мечи и копья, шлемы и доспехи, посохи и диадемы, серьги и кольца. И мы восторгаемся ими в музеях, как восторгались наши весьма далекие предки.

Левченко больше спорить не стал, молча пожал плечами и вышел из комнаты для курения, выбросив затушенную сигарету в урну. Он давно убедился в том, что в спорах часто не рождается истина, а возникают неприязнь и злоба. Да и нет всеобщей и единственной истины, каждый из спорящих зачастую по-своему прав. Так стоит ли тратить время и нервы на переливание из пустого в порожнее?

33

Олег Парфенов, выполняя данное Сошникову обещание, потратил несколько часов на осмотр дачи профессора Свиридова. Он тщательно изучил содержимое книжного шкафа и двух полок с журналами, рылся в ящиках письменного стола, высыпал из картонной коробки на столешницу и перебрал одну за другой брошюры и черновики. Серой тетради с дневником офицера-добровольца нигде не было. Перед поездкой в коттеджный поселок капитан связался по телефону с Денисом Свиридовым и попросил провести аналогичную работу в квартире, но тот через два часа перезвонил и коротко сообщил, что тетрадь не нашел. Днем ранее обыск кабинета покойного в университете также ничего не дал, как и обыск в квартире Оксаны Лопатиной, — дневник бесследно исчез. Парфенов вернулся в городское УВД из поселка и заглянул к майору Сергееву. Тот выслушал коллегу с сочувствием, а потом заметил:

— А стоит ли тебе так огорчаться, Алик? Отсутствие тетради с записями о раскопках киммерийского кургана под Южноградом может служить доказательством того факта, что ограбление коттеджа, убийство профессора Свиридова и похищение аспирантки Оксаны Лопатиной — это звенья одной цепи. Добавь к ним еще и покушение на Сошникова, первым из нас узнавшего о существовании дневника. Скорее всего, именно за серой тетрадью и охотятся преступники.

— Хорошо, пусть так, но что это нам дает? Кто эти преступники? Мы подозревали сына профессора, владельца серебристого фургона и его приятеля, антикваров Лонского и Горецкого. Но теперь ясно, что все эти люди ни при чем, где мне взять других?

— Не знаю, Алик, — развел руками Сергеев, — иногда лучше выждать немного, возможно, злодеи как-то проявят себя. Кстати, дневник ведь успела просмотреть сотрудница музея перед тем, как отдать его профессору, или я что-то путаю?

— Вы правы, Сан Саныч, — подтвердил Парфенов. — Она сообщила об этом Сошникову.

— Значит, тебе нужно с ней встретиться и поговорить, узнать в деталях, что ей удалось прочитать о кургане. Такая информация будет полезна, я думаю, — посоветовал майор.

— Поговорю, — согласился с ним Парфенов. — И еще — не дает мне покоя отсутствие до сих пор в Южнограде владельца серебристого автофургона для перевозки мебели ГАЗ-3302 господина Забродина Федора Тарасовича, ранее судимого за нанесение тяжких телесных повреждений. Давно бы ему пора вернуться из своего вояжа. Да и мобильный у Забродина до сих пор вне зоны доступа. Он тоже остается в числе подозреваемых.

— Забродин — человек холостой, никакими обязательствами не обремененный, — с сомнением произнес Сергеев, — он может путешествовать, где хочет и сколько хочет, отключаться от сотовой связи, одно слово — индивидуальный частный предприниматель, сам себе хозяин. Да и далек он бесконечно от мира исторической науки и археологических экспедиций. Хотя, как знать… Но объявлять его в розыск мы не можем, для этого нет никаких оснований, кроме показаний плохо видящей свидетельницы возможного, я подчеркиваю, возможного похищения Лопатиной. Так что придется ждать, появится рано или поздно…

В музей капитан заехал на следующее утро. Ирина Проценко, передавшая разыскиваемый дневник Свиридову, повторила ему то, что уже рассказывала Сошникову. Парфенов слушал ее очень внимательно, несколько раз переспрашивал, уточнял подробности, а потом с надеждой спросил:

— А что вы запомнили про этот курган и результаты раскопок?

— Я ведь дневник подробно не читала, у меня на это просто не было времени, — стала объяснять младший научный сотрудник. — Автор — бывший студент-историк, окончивший школу прапорщиков и направленный на фронт в пятнадцатом году. Осенью семнадцатого он вернулся в Южноград и принял участие в археологической экспедиции профессора Салтыкова, это был известный ученый, в том же году трагически погибший в нашем городе. Поскольку курган в дневнике назван киммерийским, я позвонила Виктору Антоновичу как ведущему специалисту в этой области. Вот, собственно, и все.

— А где расположен курган?

— Рядом с каким-то хутором, недалеко от Южнограда. Но название я не запомнила, по-моему, его там просто не было.

Увидев огорченное лицо капитана, Ирина вдруг сказала:

— Постойте, он еще написал, что жил у молодой вдовы в саманном домике вблизи оврага, а от хутора до кургана было версты полторы.

— Похоже, я недавно побывал на этом хуторе! — радостно воскликнул Парфенов.

— Я вам немного помогла? — улыбнулась девушка.

— Да, Ирина, вы очень помогли, большое спасибо.

Парфенов вышел из музея в отличном настроении, которое, впрочем, быстро прошло. Да, он теперь с большой вероятностью знает, где расположен киммерийский курган, но ведь найти нужно похищенную Лопатину, а не древнее захоронение. А где ее искать, по-прежнему было непонятно. Розыск, как это не раз случалось и раньше, зашел в тупик, можно было ждать, как предложил Сергеев, но только чего? Если подозрения в адрес Забродина никак не подтвердятся, то расследование придется приостановить. Или перевести в совершенно другую плоскость, о чем Олегу уже заявил полковник Усольцев.

Тогда начнут действовать по-другому, другими методами. Подключат к расследованию десятки новых сотрудников, начнут проверять определенный круг людей. Никакой археологии, никаких раскопок. Может быть, это и правильно. Пока что никаких подтверждений версии Сошникова не существовало. Самое неприятное, что они теряли время. Нужно было торопиться, но при этом не допускать ошибок. Каждый новый день мог оказаться последним для похищенной девушки.

Вечером его снова вызвал начальник криминальной полиции. Усольцев разговаривал с капитаном раздраженным тоном, упрекал его в недостаточном рвении, низком профессионализме. Оба понимали, что обвинения эти несправедливы, но результата не было, и Парфенов даже не пытался оправдываться. Если начнут искать маньяка — что же, значит, они с Сошниковым только зря потратили время, пошли по неверному пути, ошиблись в своих предположениях. Такое, к сожалению, нередко встречается.

В последние годы стали поднимать дела многолетней давности, проводить новые расследования с учетом последних достижений, в частности анализа ДНК. И находить преступников, годами укрывавшихся от закона, давно уверовавших в свою безнаказанность. Возможно, и похитителей Лопатиной рано или поздно удастся найти. Но спасти ее, если Оксана еще жива, можно было только в ближайшие дни или даже часы.

Олег знал, что долго не сможет заснуть, что будет мучительно искать новые возможности, новые варианты дальнейших действий. Может быть, что-то стоящее придет в голову…

Сергей Леонидович Сошников, ворочаясь на госпитальной койке, тоже обдумывал и анализировал все то, что недавно случилось с ним. Отставник чувствовал, что упускает нечто с виду несущественное, но на самом деле очень важное.

34

Оксана проснулась в сырой и пыльной каморке на железной кровати, к спинке которой была пристегнута металлическая цепь. На другом конце цепи находился собачий ошейник, туго сжимающий ее шею. Девушка могла свободно перемещаться по комнатке, даже смотреть в застекленное грязное окно, но не более того. Когда Лопатина очнулась после воздействия хлороформа или какого-то другого усыпляющего средства, за окном она увидела два длинных деревянных барака, слева и справа, забетонированную площадку и забор из бетонных плит. И ничего другого, ни построек, ни автомобилей. Безлюдное пространство, мрачное и пугающее. Что здесь было раньше — склады, колхозная ферма, пионерский лагерь? Оксана не знала, как не знала и того, сколько уже дней она находится в заточении. С момента пробуждения с мучительной головной болью и тошнотой прошло восемь дней, а сколько с момента похищения? Ее окликнул на Лермонтовской водитель из проезжающего мимо серебристого автофургона, попросил показать на карте города дорогу к железнодорожному вокзалу. Когда Оксана подошла поближе к кабине, из нее выскочил второй незнакомец и неожиданно ткнул ей в лицо белую тряпку с резким неприятным запахом. И все — Лопатина мгновенно потеряла сознание и очнулась уже здесь, в этом убогом помещении, ставшем для нее тюремной камерой. Теперь видела она каждый день только одного из похитителей, того, что ее так коварно усыпил. Это был мужчина лет пятидесяти или около того, выше среднего роста, широкоплечий, явно физически сильный, скуластый, курносый, с простым, ничем не примечательным лицом, с первого взгляда скорее добродушным, чем злобным. Он с самого первого дня заявил ей, что им нужно только одно — рисунок холма с местом захоронения вождя кочевников и название хутора, соседствующего с древним курганом. Она им все расскажет и изобразит, а они уедут, оставив ей еды и питья на двое суток, а потом, раскопав киммерийский могильник, позвонят в полицию и расскажут, где спрятали аспирантку. Всем будет хорошо, никто не пострадает, никто не возьмет грех на душу. А гибель профессора — ну, так получилось, они не хотели его убивать, но он же выскочил навстречу с оружием в руках, тут уж — кто кого. Они просто оказались проворнее, только и всего. Оксана слушала весь этот бред, рассчитанный на полную дуру, и понимала, что стоит только выполнить «просьбу» бандита — и ее пристрелят или зарежут без всякой жалости, без всякого снисхождения. Ведь она видела их лица, они даже не удосужились надеть маски. Поэтому выход один — молчать. И надеяться на то, что в Южноград прилетит отец и всех поднимет на ноги.

Ведь ее, скорее всего, давно ищут. Не мог же никто не увидеть, как ее заталкивали в фургон днем, на оживленной улице. Неужели не нашлось прохожих, запомнивших номер автомобиля или хотя бы цвет? Но кто-то не захотел попадать в свидетели, кто-то не обратил внимания, кто-то решил, что муж разбирается с женой. Ее хватились, скорее всего, через час-другой, с кафедры начали звонить на мобильный, который забрали и выключили похитители. Полиция в таких случаях подключается к поискам не сразу, как она видела в сериалах, а только через трое суток. И где они будут ее искать? Кто догадается приехать в это заброшенное место? Или все-таки рассказать про рисунок кургана с указанием места захоронения? Когда они уедут, попытаться скрыться, хотя как это сделать — если только перегрызть цепь…

Но нет, сбежать от похитителей не удастся. Тянуть время до бесконечности тоже не получится, уже очень скоро в ход пойдут не уговоры, а грубые методы допроса, пытки. И что тогда делать?

За дверью послышались шаги, заскрипел ключ в замке, и в комнатку вошел мужчина с курносым лицом. Он поставил на кровать стакан воды, положил рядом два куска хлеба и большое зеленое яблоко, потом сказал с издевкой:

— Подкрепись, красавица, а то совсем отощала, мужа не найдешь, дистрофички нынче не в моде. Ты бы вспомнила, что там этот белогвардеец записал в тетрадке своей, и уже через сутки была бы на воле.

— Я уже сто раз говорила вам, что никакой серой тетради у меня нет и не было, — устало произнесла девушка.

— Брось пургу гнать, подруга, мое терпение на исходе, — уже с угрозой в голосе произнес похититель. — Я, вообще-то, человек мирный, силу применять не люблю, предпочитаю все вопросы решать по-хорошему. Но вот мой приятель, ну, помнишь, водила, что тебя дорогу показать попросил? Так вот, он не подарок, учти. Надоест ему скоро твои сказки слушать, и начнет он с тобой, милая, такое вытворять… Так что лучше расскажи, тебе же легче будет. А то упокоится тело твое глубоко в земле, даже крест никто не поставит, потому что не найдет могилку безымянную. Думай, милая, думай, пока еще не поздно.

Мужчина вышел и закрыл снаружи дверь на замок. Оксана машинально взяла яблоко и начала его грызть. Надежда на освобождение таяла с каждым днем. Да, ее, конечно же, ищут, но смогут ли найти? Куда эти подонки ее завезли, что это за место такое?

Вид из окна напоминал заброшенный пионерский лагерь, ставший ненужным хозяевам складской комплекс, бывший городок строителей, промзону. Кто здесь бывает — разве что забредут бродяги, бомжи, но тем до нее никакого дела нет, даже если увидят что-то необычное или услышат крики о помощи, — в полицию сообщать не будут. Все безнадежно, никогда не выбраться ей отсюда, расскажет Оксана о кургане с сокровищами или нет — в любом случае эти мерзавцы ее убьют и зароют в землю, в безымянную могилу.

А ведь ничто не предвещало беды, когда Оксане, сидевшей в баре сочинской гостиницы, позвонил из Южнограда Виктор Антонович Свиридов. Она прилетела на три дня — немного отдохнуть, подышать морским целебным воздухом, побродить на широкой набережной. Был вечер пятницы, в субботу Оксана возвращалась домой, а ее будущий муж должен был лететь в воскресенье в Санкт-Петербург, на международную конференцию по античной культуре Причерноморья и Балканского полуострова.

Свиридов взволнованно сообщил, что ему совершенно случайно достался уникальный документ, дневник участника археологической экспедиции знаменитого профессора Салтыкова и его коллег, что те раскопали курган, предположительно киммерийский, с захоронением, с древними сокровищами. Название соседнего хутора не названо, но он расположен рядом с оврагом, где-то рядом с Южноградом, не далее десяти — пятнадцати километров, а курган местные называли Половецким. Свиридов попросил ее заехать в понедельник в коттедж, забрать на письменном столе серую тетрадь с записями поручика Стрельцова и в течение недели поездить на джипе по окрестностям города, поискать похожий по описанию холм, пока он будет находиться в Питере. Но, прилетев утренним рейсом, Оксана решила сразу же направиться в дачный поселок, чтобы с рассветом в понедельник начать поиски. Виктор Антонович был очень рад ее неожиданному приезду, они вместе позавтракали, Оксана положила тетрадь в сумку и в полдень отправилась к себе на Лермонтовскую.

Дневник она читала до самой ночи, как захватывающий детектив. А в воскресенье снова позвонил Свиридов. Он получил электронное письмо от академика Чумакова, тот извещал, что заболел и не сможет выступить на конференции, а Виктор Антонович именно ради его доклада принял решение в ней участвовать, поэтому сдал авиабилет. Они с Оксаной договорились в понедельник ехать вместе, она добралась до поселка к девяти часам, но там стояли полицейские автомобили и в коттедже проводились следственные действия. Новости об ограблении и убийстве профессора казались невероятными, в них не хотелось верить, но это была страшная правда. Несколько дней Оксана приходила в себя, на допросе она рассказала все, что знала. Оперативники на историю с серой тетрадью не обратили особого внимания, они больше всего интересовались тем, не хранил ли Свиридов в коттедже ценные находки с собственных прошлых экспедиций. После похорон девушка твердо решила найти киммерийский курган — в память об учителе и любимом человеке. Тетрадь с планом раскопа лежала в ее автомобиле и ждала своего часа. Но тут Оксану похитили…

Что же теперь делать? Рассказать о содержании записей? Нет, это верная смерть. Нужно молчать и ожидать чуда.

35

Парфенов зашел в палату и первым делом сообщил:

— Послезавтра вас выписывают, Сергей Леонидович, так что готовьтесь вернуться к активной работе.

Сошников улыбнулся:

— Давно пора, надоело бездельничать. Хотя я и в больничной тишине кое-что вспомнил…

Он помолчал, а потом добавил:

— Есть одно соображение, Олег, только нет никаких доказательств, так, интуиция, предположение.

— Да не томите, Сергей Леонидович, рассказывайте, — попросил капитан.

— Понимаете, во время нашей беседы со Звонаревым он в довольно категоричной форме уверял меня, что киммерийские захоронения бедные, в отличие от скифских, никаких золотых или серебряных предметов в них не найти. А вот старший научный сотрудник Карасева сообщила, что это не так, в киммерийских курганах позднего периода находили очень ценные артефакты. Зачем ему было так настаивать? И еще — когда в конце разговора в кабинет вошел профессор Левченко и порекомендовал мне обратиться в областной музей к Карасевой, Звонарев ничего не сказал, но бросил на Левченко недовольный взгляд.

— То есть он не хотел, чтобы вы пошли в музей и узнали там о дневнике, переданном Свиридову?

— Так точно, не хотел. А это, согласитесь, выглядит странно. Но в музей я все-таки направился и в тот же вечер подвергся нападению. Нужно выяснить, с кем разговаривал по мобильной связи Звонарев после нашей встречи.

— И как вы себе это представляете? Николай Семенович Звонарев — кандидат наук, заведующий факультетской кафедрой, уважаемый в университете человек. У нас нет абсолютно никаких оснований для подозрений, в биографии Звонарева нет ничего, что связывало бы его с представителями криминального мира.

— Вы тщательно изучили всю его биографию, с детских лет?

— Конечно нет, на это просто не было времени. Но Звонарев до сих пор не попадал в поле зрения правоохранительных органов, никогда и ни в каком качестве. И вообще, Лопатин высказал моему начальству предположение, что его дочь похитил маньяк. Если у нас не будет результатов по текущим версиям, то начнется отработка этой. То есть будут шерстить всех, кто состоит на учете в психдиспансерах, ранее был осужден или подозревался в аналогичных преступлениях и так далее. А убийство Свиридова и похищение Оксаны Лопатиной станут рассматривать по отдельности.

Сошников отлично понимал доводы капитана полиции. Николай Семенович Звонарев выглядел в глазах уголовного розыска фигурой безупречной. Выражение лица, ничем не обоснованная причинно-следственная связь визита на кафедру и разбойного нападения (как говорит римское право — «после того не значит вследствие того») — все это психология, ее к делу не пришьешь, в прокуратуре разыскников, скорее всего, не поймут. Но это был шанс, его необходимо использовать.

— И все же я рекомендовал бы проверить все его исходящие и входящие звонки в тот вечер, — настойчиво повторил Сергей Леонидович. — А потом узнать побольше об этих абонентах сотовой сети.

— Ладно, я попробую что-то сделать, — сказал Парфенов после длительной паузы. — Будут новости — позвоню. А вы отдыхайте, выспитесь хорошенько, постарайтесь отвлечься от текущих дел.

— Буду стараться, — кивнул Сошников, — только вот не всегда получается. Ведь часы тикают, сейчас каждая минута дорога. Я обещал Лопатину, что мы его дочь разыщем.

— Хорошо бы живой, — вздохнул Парфенов.

В кабинет начальника криминальной полиции капитан прибыл час спустя. Тот выслушал его, недовольно поморщился и спросил раздраженно:

— Так вы что, Олег Иванович, предлагаете мне обратиться к прокурору города за подобной санкцией на основании каких-то недовольных взглядов и противоречивых заявлений о кочевниках, исчезнувших больше двух тысяч лет назад? И что он мне ответит, как вы думаете?

Парфенов ожидал подобную реакцию, поэтому отреагировал спокойно:

— Я ведь не прошу, товарищ полковник, разрешить прослушивать телефон Звонарева или установить за ним наблюдение. Только выяснить, с кем он разговаривал в тот вечер, когда Сошникову чуть не разбили голову. Поймите, речь идет о жизни Оксаны Лопатиной, мы через Звонарева можем выйти на ее похитителей.

Усольцев встал из-за стола, прошелся по кабинету, потом сказал нехотя:

— Это если ваша версия подтвердится, капитан, пока что нет никаких оснований считать Звонарева преступником. Ладно, поскольку это возможность спасти дочь Юрия Петровича… Поехали в прокуратуру вместе, попробуем быть красноречивыми и убедительными.

36

Елена Андреевна Вознесенская, вернувшая после развода с подполковником Сошниковым девичью фамилию, вошла в испанский ресторан в торгово-развлекательном центре «Вселенная шопинга» в отличном настроении. Утром ее пригласил главный врач клиники и предложил занять место недавно уволившегося заведующего отделением невропатологии. Елена Андреевна сразу не дала своего согласия, но в душе решение уже приняла. Профессиональный рост, как и рост доходов, не отставал от запланированного, признание ее заслуг и уважение со стороны пациентов, включая восторженные отзывы в соцсетях, тешили самолюбие. Теперь было самое время наладить личную жизнь. Из-за столика поднялся и пошел навстречу Вознесенской вальяжный пожилой мужчина в клубном пиджаке синего цвета, в белой сорочке и голубых джинсах, он нес в правой руке букет нарциссов, любимых ее цветов. Александр Иннокентьевич Греков, ресторатор и владелец модного бутика на Арбате, вручил букет и почтительно поцеловал руку Елене Андреевне. Они были знакомы уже восемь месяцев, Греков давно овдовел, его взрослый сын жил в Праге. Александр Иннокентьевич умел красиво ухаживать, всегда был готов вести разговор на самые разные темы, его эрудиции могли позавидовать участники передачи «Что? Где? Когда?». Греков объездил полмира, он побывал в таких экзотических странах, название которых Елена Андреевна даже не слышала. Она догадывалась, что после смерти жены Александр Иннокентьевич, Алекс, как он просил его называть, не жил монахом и что он вполне способен был найти себе спутницу дальнейшей жизни гораздо моложе, но тем приятнее воспринимались его комплименты ее внешности и уму. Греков сделал предложение Вознесенской неделю назад, он сказал, что очарован и влюблен, как мальчишка. И в этом случае, как в утреннем разговоре с главврачом, Елена Андреевна попросила подождать немного. Однако по поводу нового брака она действительно не кокетничала, не держала паузу, просто не готова была ответить согласием. Да, Алекс Вознесенской нравился, он выглядел очень эффектно, такой мужчина всегда привлекал внимание окружающих женщин, дамы разных лет бросали на них завистливые взгляды.

Но Елена Андреевна неожиданно для себя подумала, слушая сейчас очередной рассказ Грекова о недавней поездке в Перу, что ждет звонка бывшего мужа. Чего-то ей не хватало в обществе бизнесмена, чем-то он ее не устраивал. Может быть, не скрываемым тщеславием и снобизмом, может быть, отсутствием чувства юмора, излишней верой в свою правоту в любых вопросах. Людям в возрасте начинать новую совместную жизнь всегда не просто, подруга со студенческих лет Катя Филиппова, психотерапевт, не раз предупреждала ее об этом. Вознесенская с удовольствием стала есть принесенный официантом крабовый салат, вспоминая юного курсанта, а потом умудренного годами, усталого и молчаливого, но всегда надежного подполковника Сошникова. Ведь теперь, когда все вопросы неустроенного быта решены, Сергей вполне может переехать к ней в Москву и заниматься чем угодно, денег у нее самой хватает. Греков говорил о прекрасных пляжах, живописных горных плато и древних храмах, показывал слайды на экране смартфона, Елена Андреевна вежливо улыбалась, а сама думала о том, что придется позвонить первой и получить от бывшего однозначный ответ на ее предложение.

Вознесенская считала, что одиночество еще никому не пошло на пользу. Ей, привыкшей к общению с самыми разными людьми — родственниками, друзьями, знакомыми, коллегами, пациентами, к веселым и шумным компаниям, к посещению кафе и ресторанов, к театральным премьерам, к выступлению на прославленных сценах знаменитых оперных примадонн и балерин, невозможно было понять тех, кто предпочитал тихие семейные вечера. К таким людям, к глубокому сожалению Елены Андреевны, относился и ее бывший муж. В редкие часы отдыха хорошая книга и неторопливая беседа с женой заменяли Сергею прочие развлечения, ей же этого было мало. Ну ничего, теперь-то Сошникову хватит времени на все. По крайней мере, Вознесенская очень надеялась на их повторный брак и «перевоспитание» отставного подполковника.

37

С большим трудом санкцию удалось получить, и следующим утром в офисе сотового оператора Парфенову вручили лист бумаги формата A4. Звонарев в тот вечер дважды звонил жене, ему же не звонил никто. Но система беспроводной связи зафиксировала еще один исходящий вызов с номера Николая Семеновича, примерно через двадцать минут после окончания встречи с Сошниковым. Номер вызываемого аппарата был получен в Москве на имя некоего Кулькова Тимофея Федотовича, пятидесяти одного года, постоянно проживающего в Строгино. На следующий день номер этот стал недоступен и перестал отвечать на сигналы базовых станций, а в момент звонка от заведующего кафедрой находился внутри круга с центром на седьмом километре Приморского шоссе и радиусом в два километра. Эта скупая информация представлялась капитану большим успехом, хотя могла и ни к чему важному не привести.

Парфенов быстро приехал в управление, направил столичным коллегам запрос на Кулькова, а сам развернул на рабочем столе карту города с окрестностями и стал изучать район с центром на седьмом километре. Собственно, те места он и так хорошо знал, заасфальтированная дорога вела от столбика седьмого километра к дому отдыха машиностроительного завода и заканчивалась у его ворот, при этом проходила мимо двух объектов — производственно-складских помещений, ранее принадлежавших артели «Щеточник» и бывшей военно-строительной части, расформированной много лет назад.

Артель в годы советской власти давала работу двум десяткам инвалидов, в начале перестройки превратилась в кооператив, потом эти деревянные сооружения купила фирма по сборке персональных компьютеров, разорившаяся во время последнего финансового кризиса. С тех пор, как было известно Парфенову, оба объекта стояли заброшенными и необитаемыми. Он понимал, что незнакомый ему Кульков или кто-то с номером мобильного, зарегистрированного на его имя, мог принять вызов в салоне автомобиля, проезжавшего в этот момент по шоссе или по дороге, но необходимо было проверить земельные участки, ранее принадлежавшие и артели, и стройбату. Олег на всякий случай облачился в тяжелый бронежилет, скрыв его и наплечную кобуру с ПМ надетой поверх спортивной курткой на молнии, и уже через пять минут на своей «Шевроле-Ниве» двигался в сторону выезда из города. Приморское шоссе вело к курортным городам и поселкам, поэтому в весенне-летний период легковые автомобили и фуры загружали его до предела. Так было и на этот раз, зато уходящая влево на седьмом километре дорога встретила его непривычной тишиной и отсутствием движения какого-либо транспорта в обе стороны. Первой на пути к дому отдыха располагалась территория бывшей артели.

Парфенов, опасаясь попасть в яму или застрять в луже, медленно подъехал к распахнутым воротам. Он остановил машину перед ними, выбрался из внедорожника, неторопливо осмотрелся и прислушался. По-прежнему вокруг было очень тихо, небо очистилось и пахло недавно прошедшим здесь обильным майским дождем. Обнесенный плитами производственно-складской комплекс состоял из двух одноэтажных обветшалых сооружений, похожих на обычные сараи в старых южноградских дворах, и двухэтажного кирпичного здания, неплохо сохранившегося, но выглядевшего таким же безжизненным и мрачным. Осмотр комплекса Олег решил начать со здания, двинулся к нему неспешно, внимательно глядя под ноги. Никаких признаков пребывания здесь человека — ни следов шин, ни отпечатков обуви, ни окурков — не было заметно. Парфенов по ступенькам поднялся к входу и прошелся по первому этажу. Пустые комнаты, повсюду пыль и железные пивные банки, рваная бумага, несколько корпусов для персоналок. Больше ничего стоящего внимания не было и на втором этаже, до которого он добрался по выщербленной и грязной каменной лестнице. Дом ждал терпеливо, пока не появится в этих стенах новый хозяин, способный его оживить и наполнить людьми.

Ничего не дало и посещение двух других сооружений, та же пустота и гнетущая тишина. Можно было отсюда уезжать, и Парфенов с огорчением подумал, что опять сейчас в розыске наступит пауза — необходимо дождаться сведений из Москвы о Кулькове, постараться понять, что может связывать его со Звонаревым и с до сих пор не вернувшимся домой владельцем серебристого мебельного фургона Забродиным. На это уйдет немало времени, но никаких других зацепок у него не оставалось. Посещение городка военных строителей в эти минуты показалось Олегу напрасной тратой времени, но осмотреть необходимо было и его, чтобы не оставалось никаких сомнений. Капитан вздохнул и зашагал к своему автомобилю.

38

Федор Забродин холодно посмотрел на своего давнего знакомого по колонии строгого режима Тимофея Кулькова и сказал недовольно:

— Вот что, Тимоха, надоело мне здесь сидеть хуже горькой редьки. Втянул нас с тобой этот фраер в гиблое дело, может, и не было никогда ни дневника, ни клада. Интеллигенты — они все малость с придурью, у меня вот подруга в молодости была, учительница школьная, так та порой такую чушь несла, что хоть в психушку отвози. Ничего мы не узнаем от этой девахи.

— Нет, она знает, но молчит, — упрямо возразил Кульков, — а корешок мой в своем уме, так что не гони волну, Федька. Есть клад, и покупатель-фирмач на него есть.

— Если так — чего тянуть? Не хочет говорить по-хорошему, от голодухи не обламывается — значит, надо по-другому попробовать.

— Это как же? — уточнил Кульков.

— Дать ей разок по коленке арматуриной — сразу язык развяжется, — со злобой заявил Забродин.

Кульков помолчал, потом нехотя сказал:

— Ладно, только потерпи до завтра. Я ее предупредил, если не одумается…

— Потом ведь все равно мочить придется, так чего тянуть, — перебил его Забродин. — Девчонка нас в лицо знает, оставлять в живых ее никак нельзя. Есть уже на нас труп, увязли по самые уши, отступать некуда. И опять фраерок твой подставил — ведь говорил, не будет на даче хозяина.

— Сказал — потерпи, — раздраженно бросил Кульков, — и вообще, братуха, никто тебя силой не тянул, никто ничем не угрожал. Я предложил — ты согласился, так ведь?

— Ты взять дачу предложил, — насупился Забродин, — а вышло-то что? Да теперь, если сцапают, нам лет десять светит, не меньше. А раньше — дали бы вышку, и мажь лоб зеленкой.

— Не сцапают, — заверил его Кульков, — нас тут искать никто не будет. Откуда ты про место это узнал, дружбан?

— Да батя мой покойный тут когда-то служил прапором, а я к нему приезжал из дома, поесть привозил, мать хорошо готовила.

Пока эти двое обсуждали свои дальнейшие действия, грозящие Оксане Лопатиной пытками и последующей смертью, у въезда в стройбатовский городок припарковался капитан уголовного розыска Олег Парфенов. Тут тоже стояли ворота, когда-то зеленые, с красной звездой, а теперь неопределенного цвета, давным-давно не крашенные и проржавевшие. Территорию бывшей воинской части окружали такие же, как и расположенные по периметру производственно-складского комплекса, светло-серые бетонные плиты, одна сборно-щитовая казарма стояла параллельно воротам, четыре другие — перпендикулярно к ним. Деревянная будка возле ворот, служившая некогда КПП, совсем развалилась, но за казармами виднелось длинное строение с автомобильными боксами. И когда Парфенов подошел к нему, пройдя вдоль стены, то увидел в крайнем левом боксе то, что только мог мечтать встретить здесь: мебельный фургон серебристого цвета с запомнившимся номером, тот самый, ГАЗовский, который принадлежал индивидуальному частному предпринимателю Забродину. В соседнем отделении стояла еще серая «Лада», но она в тот момент особого внимания капитана не привлекла — главное, он увидел автофургон, который искали так долго. Олег тут же расстегнул молнию на куртке, достал ПМ из кобуры, снял его с предохранителя и передернул затвор. В то же мгновение он услышал негромкий звук выстрела, пуля ударила в кирпичную стену совсем рядом с его головой.

Стреляли из окна ближайшей казармы, метров с тридцати. Парфенов, проходивший срочную службу в ВДВ, давно не участвовал в огневых контактах, но все необходимые навыки мгновенно сработали на автомате, он рывком покинул зону обстрела, доступную из окна, петляя, бросился к двери казармы и в дверях ее столкнулся с незнакомцем, держащем в правой руке ТТ. Тут же ствол «макарова» почти уперся в преступника и через долю секунды девятимиллиметровый свинцовый конус впился Кулькову в правое плечо, заставив разжать пальцы и выронить пистолет на пол. Он застонал от боли и свалился, грязно ругаясь, а Парфенов схватил ТТ в левую руку и побежал в сторону маленькой комнаты бывшей ротной канцелярии, из которой доносились женские крики о помощи. В это время из незастекленного окна послышался звук мотора, и Олег увидел на плацу набирающую скорость «Ладу», успев запомнить номер. Ее задержание было теперь делом времени, капитан не стал отвлекаться от основной задачи и буквально влетел в каморку, где сидела пристегнутая цепью к спинке кровати Оксана Лопатина.

39

Уже через пять минут после перестрелки в заброшенной воинской части к ней помчалась, сверкая мигалкой и распугивая сиреной пешеходов и водителей, оперативная машина уголовного розыска. Когда сыщики во главе с Сергеевым прибыли к месту короткого боя, на кровати сидел стонущий от боли Тимофей Кульков с перевязанной рукой, а Олег успокаивал как мог рыдающую Оксану. Девушку увезла через четверть часа приехавшая «скорая», а Кулькова в ожидании автомобиля из тюремного госпиталя стали допрашивать по горячим следам майор Сергеев и капитан Парфенов, успевший известить ГИБДД о бегстве второго преступника.

В это время серая «Лада» неслась по Приморскому шоссе на юг, сидевший за рулем Федор Забродин жал на педаль газа и громко проклинал тот день и час, когда польстился на предложение Тимохи Кулькова ограбить дачу профессора университета. Забродин после освобождения решил характер свой изменить и действительно удерживался все прошедшие годы от конфликтов и ссор, которые могли привести к дракам и поножовщине. Но Кульков пользовался у него авторитетом еще с первого дня знакомства в колонии, он несколько раз помог Федору «разрулить» сложные ситуации на зоне. Потом, выйдя на волю, они иногда обменивались письмами, Забродин занялся извозом, Тимофей работал в столице таксистом. Появление друга в Южнограде стало для Федора приятной неожиданностью, но Кульков приехал не для пустой болтовни. Речь пошла о сумме в миллион рублей, которые можно было заработать за одну ночь, просто ограбив на пару коттедж какого-то барыги с научной степенью, хранившего у себя важный для таинственного Тимохиного приятеля документ. Приятель и гарантировал для Забродина миллион, так сказал Федору Кульков, слову которого он привык доверять. Но все пошло не по плану, а остановиться они уже не могли, хотя профессора Федор завалил случайно, опасаясь за собственную жизнь.

Потом подельники похитили девушку, предположительно получившую тот самый документ за несколько часов до налета, но она уверяла, что ничего не знает. А сегодня появился в военном городке, который оба считали совершенно безопасным, парень, очень похожий на полицейского, и Кульков в него стрелял, но не попал. Теперь Забродин бросил девицу и раненого друга, пытаясь уйти от погони, прорваться в горы и там отсидеться в доме родственников умершей давно матери. Но через полчаса безумной гонки с нарушением всех норм ПДД, с выездом на «встречку», со скоростью движения в сто сорок километров в час, он понял, что полицейские автомобили догоняют фургон и вот-вот начнется стрельба по колесам. И тогда Забродин решил остановить «Ладу» за ближайшим поворотом и попытаться убежать от полицейских через густой лес, спускающийся к морю. Но там он снова вылетел на «встречку», по которой двигался тяжелый самосвал, и серая легковушка, не успев сбросить скорость, врезалась в него, превратившись в груду искореженного металла. Водитель самосвала успел выпрыгнуть из кабины до того, как у «Лады» взорвался бензобак. Подоспевшие инспекторы ДПС лишь констатировали гибель преследуемого от лобового столкновения, пожара и взрыва, — спасти его они уже не могли.

40

На задержание заведующего кафедрой истории Древнего мира Южноградского университета Сергеев и Парфенов поехали вдвоем. Арест был проведен на квартире Звонарева очень тихо и незаметно, соседи даже ничего не заподозрили. Николай Семенович открыл дверь и сразу все понял. Он не стал препираться и только попросил оставить записку жене, в тот вечер Анны опять не было дома. Первый допрос подозреваемого в организации ограбления коттеджа профессора Свиридова и похищения аспирантки Оксаны Лопатиной проводил с участием Сергеева и Парфенова следователь Дмитриев. Он достал из старомодного портфеля стандартный бланк протокола, положил рядом с ним на стол шариковую ручку и, внимательно поглядев на Звонарева, привычно предложил ему с самого начала сотрудничать со следствием, объяснив, что это будет учтено судом при вынесении приговора. Николай Семенович, услышав эти слова, горько усмехнулся и сказал:

— О каком смягчении вы говорите, вся моя нормальная жизнь закончилась сегодня, дальше будет только жалкое и бессмысленное существование. Отважный человек успел бы покончить с собой, но я, к несчастью, трус. Спрашивайте, я на все вопросы отвечу.

— Ваш подельник Кульков стал давать показания, нам важно сравнить их с вашими, расскажите, с чего все началось? — спросил Дмитриев.

— Если вы о попытке завладеть дневником… Мы с профессором Левченко присутствовали в кабинете Свиридова в пятницу, при нас он позвонил Лопатиной, рассказал о переданных ему в музее записках участника археологической экспедиции Салтыкова, о раскопанном захоронении предположительно киммерийского вождя, о найденных и снова укрытых под землей золотых предметах. Одна только золотая диадема с рубином могла быть продана за несколько сотен тысяч долларов, а ко мне на недавней международной конференции, организованной нашим университетом, подходил иностранец, некий Петерсен, то ли ученый, то ли делец, намекнул, что готов приобрести ценные артефакты из степных курганов. Мы с ним стали общаться в Интернете, я как-то пожаловался на свою зарплату, он понял, что существует предмет для торга. Петерсен сейчас в Южнограде, ждет от меня сообщения о встрече. Этот человек умеет обольщать слабые души. Он, в сущности, и подтолкнул меня к преступлению. Хотя не отрицаю — особого сопротивления я не оказал.

— То есть вы собирались продать ему находки из киммерийского кургана? — уточнил Дмитриев.

Звонарев кивнул:

— Да, они очень заинтересовали этого господина. Только сначала нужно было заполучить эту серую тетрадь, лежавшую на столе перед Свиридовым. Он сказал Оксане, что она может забрать дневник из коттеджа утром в понедельник и начать поиски описанного холма в окрестностях города, а сам собирался улететь в воскресенье в Петербург. Оставалась суббота для подготовки ограбления. Конечно, я не смог бы сделать это сам. Но вспомнил о своем однокласснике, о Тимофее Кулькове… Он всегда защищал меня от дворовой шпаны, от более сильных ребят в нашем классе, которым доставляло порой удовольствие унизить слабого и боязливого отличника. Тиму побаивались, он ходил на секцию бокса и был знаком с опасными людьми. Конечно, Кульков оказывал мне покровительство не просто так, я отдавал ему деньги, выделенные родителями на кино и мороженое, помогал решать задачи по алгебре, писал за него сочинения… В конце восьмидесятых Тима получил свой первый срок за рэкет, а когда освободился, то навестил меня. Странная дружба между преподавателем истории и уголовником, но чего только в жизни не бывает, она тянулась годами. В середине девяностых Кулькова снова арестовали и осудили за участие в грабежах, вышел он уже в новом веке. Перед моим отъездом с молодой женой в Южноград я заехал к нему попрощаться. Тимофей сообщил, что отошел от криминальных дел, работает водителем такси. Я спросил, навсегда ли, а он ответил с усмешкой, что по мелочам рисковать больше не будет, но вот если появится возможность сорвать крупный куш… В субботу я прилетел в Москву, застал его дома и все рассказал. Кульков сразу поверил в успех и согласился, тем более в Южнограде у него проживал дружок по колонии. Ну а дальше… Все пошло не так, Свиридов почему-то не улетел, он попытался помешать ограблению, и тогда приятель Тимофея его убил, защищаясь. А дневник они не нашли. Кульков стал мне угрожать, сказал, что теперь поздно отступать и надо искать тетрадь. Я предположил, что Оксана забрала ее в субботу или в воскресенье, не дожидаясь понедельника. И тогда Тимофей решил ее похитить. Они с этим его приятелем следили за Лопатиной пару дней и потом усыпили хлороформом прямо на улице, затолкали в грузовой фургон и отвезли куда-то. Тимофей сказал, что сумеют разговорить девушку и выяснить все о кургане и месте раскопок столетней давности.

Николай Семенович замолчал, попросил воды. Сергеев налил ему из графина полный стакан, дождался, когда Звонарев осушит его до дна, а потом спросил:

— А как и почему вы подготовили нападение на Сергея Леонидовича Сошникова, частного детектива?

Допрашиваемый сказал с досадой:

— Да, похоже, я тут очень сильно ошибся, засветил Кулькова и Забродина, как говорят в телесериалах. Но ваш Сошников слишком близко подобрался к музею и дневнику, он мог обо всем догадаться, начать сам поиски кургана и спрятанных в нем сокровищ, хотя, возможно, это нам ничем и не грозило. Однако я струхнул, потерял голову и, когда он направился в музей по совету Левченко, пошел за вашим коллегой следом. От музея позвонил Кулькову на мобильник, через полчаса они с приятелем подъехали на автомобиле, я указал на Сошникова, когда тот вышел из музея. Остальное вы знаете.

Звонарев замолчал, следователь и оперативники переглянулись, и Дмитриев спросил с недоумением:

— Николай Семенович, вы ведь никогда ранее не нарушали закон, занимались преподавательской работой, защитили диссертацию. Что вас довело до такого грязного дела, до уголовщины?

Звонарев ответил после долгой паузы:

— Страсть. Точнее, страстишка, нелепая и жалкая. Я боялся потерять свою жену, даже презирающую меня, даже мне изменяющую. А способ видел только один — большие деньги. Ничто другое ее бы не удержало. И еще…

Выражение лица Николая Семеновича изменилось, он оглянулся на закрытую дверь кабинета, словно опасаясь увидеть кого-то, и вдруг прошептал:

— Этот Петерсен, антиквар, я только сейчас это понял… Он не просто преступник, он посланник сатаны, обольститель, душегубец. Этот человек или демон в человеческом обличье сломал мою волю, превратил в механическую игрушку, в марионетку, выполняющую любое его приказание. Поймите, за ним стоят силы зла, с которыми и вам тоже не справиться…

Следователь и офицеры полиции после этих странных слов переглянулись, и Дмитриев спросил, внимательно глядя в глаза Звонарева:

— Николай Семенович, вы хорошо себя чувствуете, может быть, закончим допрос на сегодня?

Историк нервно рассмеялся:

— Вы думаете, что я сошел с ума? Нет, я абсолютно нормален, можете провести психиатрическую экспертизу. Вам трудно поверить в нечистую силу в двадцать первом веке, но она, к несчастью, существует, можете мне поверить!

Дмитриев кивнул:

— Не стану спорить, но эти предположения не снимают с вас вины за содеянное. Полагаю, сейчас вам следует отдохнуть, арест явился для вас сильнейшим потрясением. Мы продолжим разговор завтра.

Окрестности станицы Березанской,

март 1918 года

Вышедшая из Ростова-на-Дону в конце февраля Добровольческая армия с боями шла на Екатеринодар. Красные, значительно превосходящие добровольцев в численности, много раз пытались их остановить, окружить и уничтожить. Но дисциплина и сплоченность противника не позволяли им сделать это. Отступать добровольцам было некуда, в плену офицеров и юнкеров ждала немедленная смерть. Поэтому они прорывались, брали в штыковом жестоком бою одну станицу за другой, ночевали кто в теплых куренях, кто в холодных сараях, а кто и под открытым небом. И снова шли вперед.

На Кубань в марте пришла настоящая весна — с пылающим на голубом небе солнцем, теплым легким ветерком, зеленеющей степью. При приближении к Березанской авангард вступил в бой, наступая с фронта, а Корниловский полк получил приказ обойти станицу слева и нанести фланговый удар. Поручик Алексей Стрельцов шагал рядом с прапорщиком Романом Гулем, настроение у них было радостным, как ни странно, — кончилась зима, они все ближе и ближе подходили к столице кубанского казачества. Гуль негромко продекламировал:

Расходились и сходились цепи,

И сияло солнце на пути.

Было на смерть в солнечные степи

Весело идти…

Стрельцов улыбнулся:

— Да, весело. Древние греки считали, что боги дарят смерть молодым как великое благо — им не дано познать все тяготы немощной старости.

Одному из них оставалось жить еще несколько минут, другому — умереть в глубокой старости в далеком Нью-Йорке…

Офицерские роты поднялись на гребень высокого кургана, внизу лежала занятая большевиками станица. Их заметили, снизу ударили пулеметы. Добровольцы залегли, но потом дружно встали и двинулись дальше, оставив на земле несколько неподвижных тел — погибших и раненых. Ко второй роте подбежал пожилой штабс-капитан, сказал с горечью:

— Шапки долой, господа, убиты князь Чичуа и поручик Стрельцов. Нужно похоронить, нельзя же просто так бросить…

Сняли шапки и фуражки, перекрестились, трое пошли вслед за штабс-капитаном. Оба убитых лежали лицом вверх, с пробитыми пулеметными пулями шинелями. Решили взять в станице лопаты и закопать в землю кургана, некогда воздвигнутого в память о древних витязях.

41

Через три дня после ареста Николая Семеновича Звонарева декана исторического факультета вызвал ректор университета. Сорокапятилетний доктор физико-математических наук, уважаемый коллегами и студентами ученый, недавно избранный член-корреспондентом РАН, высокий, худощавый, с энергичным лицом и спортивной фигурой, он пользовался репутацией человека строгого и быстрого на кадровые решения. Красносельский зашел в кабинет на втором этаже нового корпуса в Восточном районе города в тревожном настроении, но ректор встретил его вполне доброжелательно, предложил кофе, поинтересовался факультетскими делами и лишь потом сказал укоризненно:

— Как же так, Александр Игоревич, исторический факультет в одночасье превратился в какой-то источник криминальных новостей. Как же вы проглядели Звонарева и даже рекомендовали его на руководящую должность?

— Виноват, никак не ждал от него соучастия в тяжких преступлениях, с виду это был интеллигентный и добропорядочный человек. Наука будет на всю жизнь, — ответил побледневший декан.

— Да, подвел он нас всех, очень подвел, — сокрушенно заявил ректор. — Кого будете теперь предлагать на освободившуюся должность?

Красносельский пожал плечами:

— Пока даже и не думал об этом, Кирилл Валентинович. Может быть, профессора Левченко? Или Карасеву из музея, она ученица покойного Свиридова, год назад стала доктором наук.

— Хорошо, жду ваше окончательное решение, будем обсуждать. А что с этим дневником, из-за которого все и произошло?

— Дневник находился все эти дни в автомобиле Лопатиной. Сейчас он в полиции, но я уже связался с НИИ археологии. Видимо, в ближайшее время на раскопки Половецкого кургана приедут археологи из Москвы и Ростова-на-Дону, а пока курган взяли под охрану, — проинформировал начальство декан.

Ректор кивнул:

— Да ведь его содержимое может стать открытием мирового уровня, не так ли?

— Если курган действительно киммерийский, то безусловно. Это один из самых малоизученных и загадочных древних народов, — подтвердил Красносельский.

— Оксана Лопатина остается в нашей аспирантуре?

— Нет, она пока в больнице, восстанавливает здоровье, но у меня побывал Юрий Петрович Лопатин. Он предупредил, что заберет дочь в Москву, там и будет защищаться.

— Жаль, — вздохнул ректор, — но понять Лопатина можно. Что касается Звонарева, то вы правы — подлинная его сущность проявилась внезапно, в результате стечения обстоятельств. Выходит, ни образование, ни высокий культурный уровень человека не гарантируют его порядочность.

— К сожалению, это так, — согласился уже успокоившийся декан. — Звонарев, надо признать, никогда ранее ни в чем подобном замечен не был. Я обещаю вам, что впредь буду больше внимания уделять моральному облику преподавателей факультета.

Ректор чуть улыбнулся:

— Хорошо, Александр Игоревич, можете идти, готовьте предложения по новому заведующему кафедрой.

42

В день выписки Сергею Леонидовичу снова позвонила бывшая жена. Он услышал в трубке ее голос и представил себе нынешнюю Алену — все такую же красивую, стройную, в идущем ей белом халате, «женщину в возрасте элегантности».

— Так ты что-то надумал, Сошников? — спросила она нетерпеливо.

— Ты знаешь, Лена, а пусть все остается как есть, — неожиданно для себя самого ответил Сергей Леонидович, который в эти насыщенные событиями дни просто не обдумывал ее предложениие, некогда было.

— Даже так, — протянула Алена, — а что это у тебя голос такой довольный, как у кота после сметаны, бабу, никак, нашел?

— Не бабу, а похищенную молодую женщину. Так что это совсем не то, что ты подумала.

— Ах, ну да, конечно, как же я могла забыть, ты же снова задействован в разыскных мероприятиях! Как там у классика — «чистильщик и волкодав по прозвищу Скорохват»! Ладно, Сошников, будь здоров и не кашляй, если передумаешь — звони.

Сергей Леонидович попрощался, и разговор на этом закончился. Сошников вспомнил, какое огромное чувство радости и облегчения он испытал в те минуты, когда в палату вошел стремительно Олег Парфенов и сообщил, что Оксана Лопатина освобождена, а организатор и исполнитель преступления задержаны. Потом капитан кратко рассказал обо всех обстоятельствах, связанных с делом, и закончил словами:

— А убийца Свиридова, Федор Забродин, он же и на вас набросился тогда у подъезда, погиб в автокатастрофе. Так что теперь работает следователь, бывшие одноклассники Звонарев и Кульков дают показания. Финита, товарищ подполковник!

Да, розыск завершен, исчезнувшая девушка найдена, он выполнил обещание, данное ее отцу. Сергей Леонидович с легкой грустью подумал, что теперь ему предстоит вернуться к привычной и размеренной жизни — работа в заводском отделе безопасности, посещение стадиона и книжных развалов, чтение, футбол по телевизору. Как пелось в песне из популярного некогда кинофильма, «может быть, пора угомониться?».

Он снова вспомнил бывшую жену — ведь когда-то они любили и уважали друг друга, его служба, их неналаженный семейный быт, все тяготы офицерской повседневности не мешали этому. Потом последовал решительный и, казалось, бесповоротный разрыв отношений, а вот теперь ей после смерти матери стало, наверное, очень одиноко, очень неуютно в большой московской квартире. Общение с подругами и коллегами по работе, театральные премьеры и вернисажи, поездки за границу — всего этого оказалось для Алены мало, что и стало причиной этих неожиданных звонков. Она захотела перемен, но готов ли он менять что-то в своей устоявшейся, спокойной и лишенной семейных конфликтов жизни? У Сошникова пока не было окончательного ответа на этот вопрос…

Вечером он уже сидел в своей «гостинке» у телевизора, когда в дверь позвонили. Когда Сошников ее открыл, то увидел перед собой невозмутимого Олега Парфенова, широко улыбающегося Юрия Петровича Лопатина и смущенную миловидную блондинку с большим букетом красных роз. Сергей Леонидович пригласил нежданных гостей заходить, уже в коридоре Оксана протянула ему цветы со словами:

— Вы мне подарили вторую жизнь!

Сошников тоже смутился, но потом отыскал в ванной цинковое ведро, набрал в него воды из-под крана и поставил розы в импровизированную вазу. На совсем маленькой кухне они разместились с большим трудом. Угощать гостей хозяину было нечем, но Лопатин начал доставать из огромного пакета с логотипом популярной сети супермаркетов и выставлять на стол мясные закуски, сырную нарезку, ветчину, баночки с красной икрой, масло и хлеб, томатный сок в стеклянной бутылке. Не обошлось, конечно, и без водки, Юрий Петрович заявил сразу, что потом вызовет такси и поэтому спиртное никому не возбраняется. Оксана от алкоголя отказалась, налив сока в пластиковый стакан, а мужчины до дна осушили рюмки, хранившиеся у Сошникова в кухонном шкафчике. Тост за офицеров предложил Лопатин, признав, что сам в армии не служил, но друзей-военных у него много.

— Как же вы вычислили этого доцента? — спросил он у хозяина дома, закусывая бутербродом с ветчиной.

Сергей Леонидович переглянулся с Парфеновым, загадочно улыбнулся и сказал многозначительно:

— Интуиция, основанная на психологии. Пригодился опыт прошлых лет.

— Нет, но все-таки, как именно, когда вы начали его подозревать? — настаивал бизнесмен.

— С того момента, когда он со злостью поглядел на Левченко, посоветовавшего мне посетить музей. Это была мгновенная реакция, но я ее зафиксировал. Вначале просто удивился — какое дело было Звонареву, пойду я туда или нет. Но потом, уже в госпитале, я начал обдумывать все, что услышал в тот вечер. Звонарев, не будучи узким специалистом по киммерийцам и скифам, тем не менее решительно убеждал меня, что первые всегда хоронили своих умерших очень скромно, аскетично, в отличие от вторых. О скифском золоте знает весь мир, о богатых захоронениях поздних киммерийцев — только профессионалы в этой области древней истории, такие, как покойный Свиридов, его ученица Карасева и ваша дочь.

— Да, — кивнула Оксана, — Виктор Антонович был так рад, когда прочитал в дневнике об открытии профессора Салтыкова. Он поручил мне отыскать по описанию курган в окрестностях Южнограда, но я просто не успела это сделать, все это время дневник хранился в моей машине. А Звонарев… Он опасался, что вы узнаете о записях поручика Стрельцова и сами найдете захоронение. Хотя на самом деле Ирина Проценко только бегло просмотрела дневник и о кургане запомнила только то, что он предположительно киммерийский.

— А вот мне повезло, — вступил в разговор Парфенов, — это удивительно, но баба Глаша, родная бабушка обвиняемого в нелегальном сбыте спиртного Щукина, с которой я беседовал в ходе розыска, живет как раз в том самом хуторе Прохладном, не названном поручиком, в саманном домике у оврага. Я прочитал весь дневник очень внимательно и открыл еще более удивительный факт — судя по всему, отцом бабы Глаши, точнее Глафиры Алексеевны Коршуновой, мог быть поручик Алексей Стрельцов. Вот так серая тетрадь из прошлого времени неожиданным образом повлияла на сегодняшнюю жизнь, превратив уважаемого ученого и преподавателя в пособника бандитов. Прямо сюжет для криминально-мистического сериала, в реальность которого трудно поверить.

— Интересно, какова судьба самого Стрельцова? — задумчиво произнесла Оксана.

— Спит вечным сном на Сент-Женевьев-де-Буа, а может быть, где-нибудь в кубанских или донских степях, — предположил Сошников. — Во всяком случае, в Южноград он уже не вернулся.

Сидящие за кухонным столом замолчали, каждый думал сейчас о своем.

— Вы, конечно, будете участвовать в новых раскопках этого захоронения? — спросил Лопатину после долгой паузы Сергей Леонидович.

Оксана покачала головой:

— Нет, слишком много я выстрадала в последние дни, папа убедил меня переехать в Москву. Раскопками займутся москвичи и ростовчане, экспедиция скоро начнет свою работу.

Через полчаса гости стали прощаться, и тут Парфенов вдруг сказал Сошникову:

— Сергей Леонидович, чуть не забыл, а ведь директор агентства «Префект» готов зачислить вас в штат, он сказал мне, что такие частные детективы ему очень нужны. Вы как на такое предложение смотрите?

— Я подумаю, — улыбнулся Сошников.

Поздно вечером, проводив гостей, Сергей Леонидович стоял у окна, смотрел на звезды и вспоминал события последних недель. Он снова чувствовал себя их активным участником, а не созерцателем, снова оказался нужен, снова занимался любимым делом. И, самое главное, сумел добиться результата. Это радовало, придавало смысл дальнейшей жизни. Сошников не любил холодное и равнодушное слово «доживание», оно казалось ему обидным и даже оскорбительным.

43

Прошло лето, в киммерийском кургане под хутором Прохладным археологическая экспедиция обнаружила богатейшее захоронение с золотыми, серебряными и бронзовыми предметами, часть из которых была привезена киммерийцами из победоносных походов в Переднюю Азию, что вызвало большой интерес у мирового научного сообщества исследователей Древнего мира. Звонарев и Кульков за совершенные преступления были приговорены к десяти годам колонии строгого режима, Анна ни разу не пришла на заседания суда, а занялась процедурой развода и оформлением на себя квартиры бывшего мужа. Не встречалась она больше ни разу и с Георгием Горецким, посчитав его уже пройденным этапом в своей личной жизни. Зато Таня Рощина выполнила свое обещание, и с июля Гоша стал начинающим журналистом-фрилансером, а в августе состоялась их свадьба, скромная и незаметная для общих знакомых. Кафедру вместо убитого Свиридова и осужденного Звонарева возглавила Надежда Михайловна Карасева, совмещая административную и преподавательскую деятельность с участием в раскопках.

Арест Звонарева стал в городе настоящей сенсацией. Уголовный репортер Данила Елизаров попытался взять интервью у бывшего заведующего кафедрой, но Николай Семенович отказался с ним разговаривать. Тогда Елизаров встретился с деканом, который с удовольствием сообщил, что всегда сомневался в профессионализме и порядочности доцента Звонарева, но тот получил в свое время хороший отзыв от покойного Свиридова и только поэтому временно его замещал.

На заседание суда ходили толпы любопытных, зал не мог вместить всех желающих, приговор был встречен аплодисментами. После этого интерес к произошедшим событиям начал ослабевать, к началу осени он и совсем исчез, вытесненный более свежими скандалами и происшествиями…

Все еще жарким сентябрьским днем на скамейке у фонтана в Октябрьском сквере снова сидели Сергей Леонидович Сошников и капитан Парфенов. Они давно не виделись и теперь обменивались новостями, которые накопились у каждого.

— Мне предложили перейти в убойный отдел, но я отказался, — сказал Олег, щуря глаза под лучами солнца.

— Почему же, это ведь важное направление? — удивился Сошников.

Парфенов задумался, потом ответил, стараясь правильно объяснить свое решение:

— Понимаете, поиск пропавших людей — очень нервная работа, приходится постоянно общаться со страдающими от неизвестности родственниками, часто извещать их о самом страшном. Но иногда, как в случае с Оксаной Лопатиной… Когда я с вашей помощью ее освободил и привез к отцу, то почувствовал, что недаром живу на свете. Наверное, те же чувства испытывает пожарный, вынесший беспомощного человека из огня, хирург после тяжелейшей и успешной операции, спасатель, вытащивший из воды утопающего.

— Я вас понимаю, Олег, — кивнул Сошников. — Ну а мне бывшая жена звонила несколько раз, предлагала переехать к ней в Москву и начать все сначала. И я тоже отказался, окончательно и бесповоротно. И ничуть не жалею.

— Не смогли ее простить?

— Да нет, что вы, прощать мне Алену не за что. Не сложилось у нас, ей захотелось жить комфортно и полноценно, полностью реализовать себя в профессии. Она, кстати, очень квалифицированный врач. Но потом, после смерти матери, пришло одиночество. Мне, например, оно не в тягость, выручают книги, рыбалка, тот же футбол. А вот моей бывшей стало… тоскливо, безрадостно — словом, неуютно, такое вот определение пришло мне в голову после первого ее звонка. Но, как говорится, наш общий поезд ушел, теперь каждому ехать до конечной порознь. Конечно, грустно, ведь полжизни прожито вместе. Но что поделаешь… Знаете, Олег, с возрастом приходит какое-то иное понимание человеческого бытия, уж простите за высокопарность. Недаром ведь даже некоторые правители уходили на старости в монастыри.

— А над моим предложением вы подумали? — улыбнулся Парфенов.

— О том, чтобы перейти в частное детективное агентство? Оно остается в силе?

— Конечно, директор «Префекта» вас ждет.

— Знаете, я согласен. Все повеселей, хотя, действительно, работа нервная.

— Тогда я ему позвоню завтра, съездим вместе и обговорим условия для вас.

— Хорошо. Вспоминаете Звонарева и его знакомого-рецидивиста?

Парфенов помрачнел:

— Да, иногда. Как трагически оказались связаны прошедшее и настоящее время, раскопки кургана в семнадцатом году прошлого века и преступления последних месяцев. Даже трудно представить, каким образом Кульков и Забродин могли начать выбивать признания у Лопатиной.

— Но эти двое уже совершали преступления в прошлом. А вот Звонарев… Приличный с виду человек, чистый перед законом, ничем ранее себя не запятнавший. Но вот возникло искушение, и он поддался, решился на подобное. Не сработал внутренний ограничитель, быстро стерлась внешняя благопристойная лакировка. Кстати, а что с этим иностранным антикваром, который своим предложением спровоцировал Звонарева?

— Сведения о деятельности гражданина Дании Петерсена переданы кому следует. Думаю, рано или поздно его задержат за контрабанду произведений искусства. Что касается Николая Семеновича Звонарева, то он получил сполна. Десять лет — срок основательный.

— Да, исковеркал свою жизнь. Жаль, что страсть и безволие превратили ученого в преступника.

— В любом случае Звонарев сделал выбор и обязан отвечать за него, — отреагировал на эти слова Парфенов.

— Свобода выбора — величайшее право любого человека, — согласился с ним Сошников и процитировал строки поэта Юрия Левитанского:

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку —

каждый выбирает для себя…

— А что с его женой?

— Представьте, Анна вышла замуж за пожилого адвоката, который занимался ее бракоразводным процессом.

— Я ему не завидую, — рассмеялся Сошников.

Content

Евгений Петрович Волков
Тайна древнего кургана

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43