Андерс Рослунд

Сладких снов

Anders Roslund

SOVSÅGOTT

Copyright © 2019 by Anders Roslund

© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Часть 1

На кладбище всегда холодно.

И кружится голова.

Боже, как кружится…

Но он старается сидеть спокойно, как и всегда.

Делает глубокий вдох. Прикрывает глаза. Ждет, когда мир вокруг перестанет вращаться, как карусель.

Он тянется к цветам, которые очень любит.

«Злак любви»[1] – так они называются. Они появляются здесь каждый год в конце лета – такие высокие и крепкие. Эверт Гренс собирает опавшие листья, забывая о боли в бедре, и смачивает из лейки бутоны, которым только предстоит стать розовыми соцветиями. Медленно проводит рукой по белому кресту – теперь это все, что он может для нее сделать. Кончики пальцев следуют по рельефным буквам ее имени на простой медной табличке. Она была его единственной земной привязанностью, как и он ее.

Мне тебя не хватает.

Восточный участок Северного кладбища – как долго он не решался сюда прийти. Парковал машину у открытых ворот и медленно бродил по петляющим гравийным дорожкам, словно ластиком подтирая на ходу следы граблей. В окружении мемориальных рощ и могильных памятников, будто специально поднявшихся из земли, чтобы посмотреть на него. И каждый раз отступал, поддавшись давлению в груди и тяжести в ногах, и возвращался к машине, городу, отделению полиции и кабинету с вельветовым диваном, с такими уютными и потертыми подушками. Пока наконец не понял: то, чего он так боялся, случилось. И теперь ему остается только идти вперед, ускоряя шаг и убегая от страха, который, если догонит, непременно возьмет верх.

Я скучаю по тебе все меньше и меньше.

Эверт Гренс повесил пустую лейку на крюк в уголке для садового инвентаря и уже собирался вернуть на место грабли, когда головокружение вернулось. Словно разрушительная волна захлестнула тело, и Гренс не упал лицом вперед только потому, что успел ухватиться за деревянную планку. Такие приступы случались все чаще, раз от разу сильнее. Будь Анни жива, непременно положила бы его в больницу королевы Софии. Но сам Гренс по возможности избегал общения с людьми в белых халатах.

Обычно он просто стоял и ждал, когда волна уляжется. Если же этого не происходило и беспокойство в теле сохранялось, он садился на парковую скамью, которую со временем стал считать своей. Любовался зеленой лужайкой, которую какой-то бюрократ окрестил квадратом 19В, № 603. Гренсу понадобилось несколько лет, чтобы преодолеть эти два километра – от дома на шумной Свеавеген до тихих, ухоженных участков земли вдоль ведущей к церкви дорожки в Сольне. Где лежала она, среди тридцати тысяч прочих захоронений, достаточно обособленно, чтобы никто не тревожил ее покой, и в то же время не настолько, чтобы чувствовать себя одинокой.

Августовский ветерок ласкал его щеки, на которых, по сравнению с прошлым визитом, прибавилось морщин, и играл в волосах, заметно за это время поредевших. Он навевал покой – и в душе тоже. Головокружение, во всяком случае, прошло.

Но в этот момент под ногами Гренса будто задрожала земля. И не только земля – все вокруг заходило ходуном. Гренс испуганно огляделся – нет, не земля, всего лишь скамейка, которую он не привык делить ни с кем.

Сегодня на ней сидела женщина, всего в каком-нибудь полуметре от него.

Женщина на его скамейке, совсем рядом.

И она молчала, не обращая на Гренса никакого внимания.

Он осторожно скосил глаза. На вид его ровесница, с короткими черными волосами и глазами, какие обычно не отводят ни от смертельной угрозы, ни от собственного позора. Она напомнила Гренсу Марианну Херманссон, одну из немногих коллег, которым он доверял. Когда-то Гренс лично поспособствовал тому, чтобы Херманссон взяли на работу в полицию, отодвинув многих более квалифицированных соискателей. И она оставалась его ближайшим другом, пока однажды, по завершении одного расследования, не подала заявление о переводе в другое подразделение, потому что и ее терпение оказалось небеспредельным. И Гренс не винил Херманссон, потому что и сам не всегда находил в себе силы с собой справиться. С тех пор они не виделись. Возможно, поэтому он иногда узнавал ее в других людях.

Прошло немало времени, прежде чем незнакомка заговорила:

– Кого вы здесь навещаете?

Взгляд все так же устремлен вперед, в одну точку.

– Я полагаю, вы пришли сюда именно за этим?

Гренс не отвечал.

– Простите, вы ведь, наверное, хотите побыть в тишине, – испуганно продолжала женщина. – Я не подумала об этом. Просто мне никогда еще не приходилось делить с кем-нибудь эту скамейку… мою скамейку.

И тут Гренс не выдержал:

– Вашу?

Женщина улыбнулась.

– Нет, конечно… не в этом смысле. Просто я привыкла быть здесь одна. В этой части кладбища людей обычно немного.

Некоторое время они сидели молча. Она все так же смотрела прямо перед собой, Гренс тоже. И вокруг стояла такая же полная тишина.

– Жену, – Гренс кивнул на белый крест в паре метров от скамейки. – Ее звали Анни, и мне показалось…

– Что? – нетерпеливо перебила его незнакомка.

– …что вы немного на нее похожи.

– Похожа?

– Я всего лишь имел в виду… В общем, это ее я здесь навещаю. Я пришел к Анни.

Женщина кивнула, но не с сожалением, которое казалось бессмысленным в этих владениях смерти. Скорее в знак того, что поняла его и приняла объяснение как вполне разумное.

– Давно? – спросила она. – Я имела в виду, когда умерла ваша жена?

– Здесь все зависит от того, что под этим понимать.

– То есть?

– Она… в общем, несчастный случай на работе. Тридцать пять лет назад ее голову переехала машина. За рулем сидел я, и это моя вина. Анни потеряла связь с внешним миром, но не со мной. Многие считают, что она умерла уже тогда. Но если вы спрашиваете о смерти с медицинской точки зрения, то это произошло спустя десять лет.

– А для вас?

– Еще несколькими годами позже. Но теперь я знаю, что Анни мертва. Что ее больше нет для всех остальных… не для меня.

Сколько раз он здесь бывал – и по утрам, и вечером, и в полдень, – и никто не приближался к Гренсу возле могилы Анни. До сих пор люди не решались прервать его молчаливые размышления на парковой скамье, и Гренс видел за этим уважение к его одиночеству. Но и то, что сделала эта женщина, не ощущалось как нечто навязчивое или бестактное. Всего лишь как непривычное.

– А вы?

– Что, простите?

– Кого оплакиваете вы?

Гренс никогда не умел поддерживать светскую беседу. Тем более на кладбище, что делало ситуацию еще более неловкой. Но незнакомку, похоже, это не заботило. По крайней мере, виду она не подавала.

– Я… – замялась женщина, – …там, под большой березой… видите? Тоже простой белый крест… совсем как у вашей жены.

Она показала рукой.

– Хотя… вы, наверное, ничего не видите, это ведь довольно далеко. Но эта скамейка – единственное место, где можно отдохнуть. Обычно я навещаю могилу, а потом сижу здесь. И я чувствую ее на этом расстоянии.

Эверт Гренс молчал, женщина явно собиралась сказать что-то еще.

– Но вы ведь не об этом спрашивали. Вас интересует, кого я здесь навещаю.

– Да, но вам совсем не обязательно…

– Дело в том, что я и сама толком не знаю.

– То есть?

– Могила пуста, – она посмотрела на него. – Там пустой гроб.

Ладонь, одновременно твердая и мягкая.

И руки, которые сейчас держат меня, говорят, что, если я и дальше хочу оставаться здесь один, мне совершенно не нужно…

…слушать ее дальше.

Эверт Гренс мерз. Словно острый нож пронизывал его тело, застревая где-то в диафрагме.

– Но как…

На кладбище всегда холодно, это он хорошо усвоил.

– …как такое может быть?

– Гроб пустой, вот и все. Наверное, поэтому я и прихожу сюда так часто.

Тут Гренс впервые повернулся к женщине на скамейке рядом и заглянул в глаза, какие никогда не отводят. У нее и в самом деле был такой взгляд – не извиняющийся, но в то же время участливый.

– В гробу нет тела, – пояснила она.

Гренс не знал ее имени. Он впервые видел эту женщину. Но, судя по всему, она не шутила, не принимала его за дурака и сама не была сумасшедшей. Просто говорила ему, как оно есть на самом деле.

– Пойдемте.

Земля снова задрожала, когда незнакомка встала, и шаткая скамейка попыталась обрести равновесие. Женщина пошла по расчищенной граблями дорожке и остановилась у могилы пятью рядами дальше, с таким же белым крестом, какой Гренс установил для Анни. Он так часто бывал здесь, почему не замечал его раньше? А теперь возле этого креста его поджидала женщина, чтобы попытаться рассказать свою историю. Этого ни в коем случае не следовало делать, именно потому, что для Гренса это были слова, и не более того.

– Это ее я потеряла.

Только теперь он все увидел – белый деревянный крест с металлическим щитком, на котором только три слова:

Моя маленькая девочка

– За несколько дней до того, как ей исполнилось четыре года.

Комиссар криминальной полиции приблизился, как будто хотел убедиться в том, что там больше ничего не написано.

Нет, только эти три слова, вместо имени и фамилии.

«Моя маленькая девочка» – всего на несколько букв больше, чем на кресте Анни.

– Грязная парковка в Сёдермальме, там она исчезла. В новом платье и с длинными волосами, заплетенными в две косы.

Цветов на этой могиле было больше, чем у Анни – яркое покрывало из голубых, красных и желтых лепестков. Гренс сам себе удивился, когда узнал немезию, астры и петуньи. Царство Флоры никогда его особенно не интересовало, и он избегал сажать на могиле растения, требующие регулярного полива.

Но женщина рядом с ним, очевидно, бывала здесь часто.

– Полиция, конечно, открыла расследование. И начало было многообещающим, они допрашивали меня много раз. Но спустя пару месяцев стали вспоминать обо мне лишь время от времени. Прошел год, и я поняла, что они так и не сдвинулись с той точки, где были в первый день. Никто больше не заговаривал о ней, ни о чем меня не спрашивал. Она стала ничем. Ее как будто никогда не существовало. Поэтому я не стала писать на кресте ее имя. Она принадлежит только мне, больше никто ее не оплакивает. «Моя маленькая девочка» – этого достаточно.

– Но… на парковке? Так, кажется, вы сказали?

– Да.

– Моя жена и я… мы тоже ждали ребенка, когда… и это тоже случилось в…

Она не дала ему договорить:

– Я оставила дверцу машины открытой и пошла к автоматам…

Женщина смотрела на крест, погружаясь в кошмарные воспоминания.

– …поэтому я и не видела, как подъехал тот фургон. А когда увидела, было поздно…

Гренс ждал. Она собиралась с силами.

– Я просматривала материалы камер наблюдения. Семь секунд – этого оказалось достаточно, чтобы мир изменился раз и навсегда. Моя дочь сидела в детском кресле на пассажирском сиденье. Фургон подъехал почти вплотную. Водитель открыл дверцу, вышел, взял девочку и вернулся в свою машину с ней на руках. Потом уехал.

Закончив свою историю, незнакомка, с которой было так легко поддерживать беседу, сделала то же самое, что и Гренс на могиле Анни: опустилась на корточки и занялась опавшей листвой и сорняками. И, возможно, по той же самой причине. Не ради того, чтобы порадовать случайных прохожих видом ухоженной могилы, но чтобы сделать хоть что-нибудь, когда делать что-либо уже поздно.

– Это были странные похороны.

Пальцы ловко перебирали цветы, отделявшие женщину от той, кого она оплакивала.

– Я там была, конечно. И еще полицейский, куратор и священник – люди, с которыми она никогда не встречалась и которые поэтому не могли значить что-либо в ее жизни и ничего не значили для нее после смерти. Кладбищенский сторож вырыл совсем неглубокую ямку для маленького белого гробика с красной розой, который так легко было нести, потому что в нем никто не лежал. Для нее звонили церковные колокола, и кантор, который до того успел похоронить совсем немногих, выбрал колыбельную «Йон Блунд»[2]. День выдался погожий, солнечный. И под музыку церковного органа казалось еще более абсурдным, что только что начавшего жить человека опускают под землю на веки вечные.

Женщина замолчала, а потом запела, все еще глядя на устилающий могилу цветочный ковер.

– Спи-и споко-ойно… сла-адких снов.

– Вы что-то сказали?

– Так мы пели тогда… Это последняя строчка колыбельной… И звучала она совсем не так, как если бы я пела для нее дома.

Женщина подняла глаза на Гренса:

– Может, потому, что сон в кроватке для нее закончился. И она пробудилась – не для этого мира, для вечности.

Она показала на могильную плиту, на которой они оба стояли:

– Там ее гроб, под нашими ногами. Разве это не странная мысль?

Да, это и в самом деле была странная мысль. Не менее странная, чем то, что Гренс так часто думал об Анни, лежавшей всего в нескольких рядах отсюда и не имевшей возможности ни видеть, ни слышать его. И теперь Гренс хотел вернуть то время, когда боль сокрушила все. Он должен был присутствовать на похоронах жены.

– Теперь, когда для всех остальных она стала безымянной, я называю ее Альвой, – продолжала женщина. – «Альва» – почти «Эльва», эльфийское имя, а эльфы существуют, только когда мы в них верим.

Она протянула тонкую, но на удивление сильную руку. Как будто хотела увести Гренса в мир своего прошлого.

– Вот уже три года как она ушла от меня. И почти шесть месяцев, как ее объявили мертвой. Раз в неделю я навещаю ее, чтобы она не скучала одна. Потому что она, конечно, чувствует себя одинокой, несмотря на всех, кто лежит здесь. Обычно это бывает в четверг, когда легче улизнуть с работы. А теперь мне пора, может, увидимся в другой раз, когда придем одновременно навестить наши могилы. Если нет, Альве будет приятно, если время от времени и вы будете к ней заглядывать. Просто остановитесь здесь ненадолго. Это не займет много времени, а она почувствует, что рядом кто-то есть.

Гренс смотрел, как она удалялась по гравийной дорожке, петляющей между ухоженными кустами и массивными надгробьями, будто перемещенными сюда из другой эпохи. Он не спросил даже ее имени.

Безымянная, совсем как та девочка.

Ему и самому была пора возвращаться в кабинет комиссара криминальной полиции, с минимум дюжиной текущих расследований на столе. Но он еще не закончил с Анни. Поэтому Гренс снова присел на парковую скамью, теперь уже один и без всякой тряски.

Он ведь тоже иногда думал о ребенке, о котором Анни так и не узнала. О вполне сложившемся человеке, с сердцем, легкими и глазами, которые могут закрываться и открываться. Их девочка умерла в тот же день, что и Анни – для всех, только не для Гренса. Почему он не сказал об этом Анни? Он пытался, особенно поначалу, в больнице. Но Анни как будто не вполне его поняла.

Моя маленькая девочка.

Так это все-таки несправедливо.

Время от времени, занимаясь делами преступников, которые преследовали и убивали друг друга, Гренс не мог избавиться от ощущения, что эти люди сами выбрали свою судьбу. Нет, он все так же добросовестно делал свою работу, выкладывался по полной, снова и снова заглядывая под каждый камень, хотя бы потому что для Гренса это был единственный способ справиться с самим собой. Ничто у него не делалось наполовину, но Гренс не мог по-настоящему сочувствовать жертвам, которые сами сделали свой выбор. В отличие от ребенка, за которого решил кто-то другой.

Именно поэтому в случаях, где жертвами оказывались дети, речь шла о чем-то большем.

Вскоре он забыл о времени. Просто сидел на солнце, которое согревало весь мир, только не этот его кусочек.

Прошел почти час, прежде чем комиссар поднялся со скамьи и сорвал пару цветов с могилы Анни, чтобы положить их на край другого деревянного креста. Он стал задавать вопросы девочке, которой там не было.

Кто ты?

Почему ты исчезла?

Где ты теперь?

* * *

Я не хочу этого. Дайте мне побыть в одиночестве, пока здесь нет мамы и папы.

Так приятно держаться за руку, мягкую и твердую одновременно.

Руку, которая точно знает, куда идти, куда ушли папа и мама.

И где они меня ждут.

После того как Анни угодила под машину и девочка, которая только начала расти у нее внутри, умерла, а сама Анни медленно угасала в больничной палате, запертая в своем мире, коллеги отправили его к полицейскому психологу. Чтобы тот наконец разъяснил Гренсу, что это он наехал на Анни, и их совместная жизнь близка к завершению. Что то, чего он так боялся, произошло. До сих пор, тридцать пять лет спустя, Гренс помнил эту встречу с психотерапевтом, отчаянно пытавшимся нащупать подход к человеку, который потерял все.

Молодой помощник полицейского Эверт Гренс с треском провалил свое первое задание в качестве пациента – найти прибежище в ментальном мире, где можно было бы укрыться, когда лечение станет слишком изматывающим, а душевная боль невыносимой. Уже тогда Гренсу стало ясно, что его мир дал трещину. Он так и не нашел себе прибежища, даже в мыслях.

Кровать превратилась в черную дыру, куда он проваливался каждую ночь. Ни коллеги, ни друзья, ни огромное полицейское здание, которое он так любил, – ничто не приносило утешения. Гренс нигде не находил покоя, пока однажды не купил этот диван, на котором теперь лежал в своем кабинете.

Коричневый, вельветовый, ничем не примечательный и не особенно дорогой, он был удобен уже тем, что позволял комиссару вытянуться во весь его немалый рост. Набивка оказалась недостаточно жесткой, поэтому диван быстро потерял форму и стерся, так что стало совсем не очевидно, что он вельветовый. Что неудивительно после трех десятилетий ежедневного лежания, иногда и в рабочее время, и ночью, когда не оставалось сил добраться до дома.

Но в тот день отдохнуть так и не получилось, несмотря на послеобеденный час и хорошо знакомые шлягеры шестидесятых, которые Гренс снова и снова крутил на старом кассетном магнитофоне. Голова кружилась, в теле металась боль, заставляющая руки и ноги вздрагивать, даже когда ему удавалось впасть в короткий, беспокойный сон.

Гренс сел на краю дивана, потом лег снова. Нащупал на столе чашку с черным кофе, выпил. Потом стал рассматривать узор трещин на потолке: до сих пор это помогало успокоиться. Попытался было взяться за материалы предварительных расследований, тяжелыми кипами громоздящиеся на столе, но быстро убедился в бессмысленности этой затеи. Как ни вглядывался Гренс в буквы, как близко ни подносил к лицу, описание места преступления не читалось, и он понимал, в чем дело.

Сходство.

Гренс все еще был с ней, с той безымянной девочкой, которая, совсем как их с Анни дочь, бесследно исчезла на грязной парковке, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. И которую Гренс обещал навещать на кладбище, не имея ни малейшего представления ни о том, как она выглядела, ни о том, как звучал ее голос, ни как загорались ее глаза, когда в них кто-то смотрел.

Гренс знал одно-единственное место, где можно было с ней встретиться, – архив. Там, в одной из коричневых папок, хранились свидетельства того, что девочка и в самом деле существовала.

Гренс вышел в коридор, быстрым шагом миновал комнаты, где коллеги, в отличие от него, занимались тем, чем должны были, то есть текущими расследованиями, и на лифте спустился в подвал. В архиве не было ни окон, ни нормальной вентиляции, но у Гренса теплело на душе от одного только прикосновения к кодовому замку на тяжелой двери. Там, внутри, его ждало совершенно другое общество и царили другие порядки. Иногда даже справедливые, если закрытое дело содержало достаточно доказательств для обвинительного приговора.

Гренс зашагал по архивным коридорам, все больше углубляясь в лабиринты помещения под зданием полиции, – к компьютеру в одном из дальних углов. Залогинился и приступил к поиску. Безымянная девочка была где-то там, среди десятков и сотен тысяч мертвых и живых. Из головы не шла безымянная женщина на кладбище и ее история с описанием «странных похорон». Гренс набрал «пропала без вести» и «девочка» в поисковой строке, кликнул на Enter и уставился в монитор.

Девятьсот семь совпадений.

Он попытался вспомнить, что женщина говорила еще, и дополнил запрос словом «Сёдермальм».

Сто пятьдесят два совпадения.

В воображении нарисовалось бетонное здание парковки и руки женщины, вздрагивающие от отчаяния и гнева.

«Парковка» – осталось двадцать два совпадения.

Как же она описывала эту девочку? Платье, волосы, заплетенные в две длинных косы.

«Платье» – пять совпадений.

«Косы» – одно-единственное.

Гренс быстро поднялся и пошел к семиярусным металлическим стеллажам, мимо мятых картонных коробок, набитых какими-то бумагами, увесистых связок и множества толстых папок, выстроенных по сложной цветовой системе, которую он так и не научился понимать. Папки были прошиты грубыми нитками – широкие корешки, переполненные пластиковые кармашки, и между всем этим сумки с вещественными доказательствами, так и оставшиеся нераспакованными. Расследование за расследованием, и там, в самом сердце архивного зала, наконец обнаружилась она. Проход 17, секция F, шестая полка.

Гренс подставил табурет и добрался до ящика. Снять его оказалось совсем не сложно, несмотря на больную ногу и проблемы с вестибулярным аппаратом. Гренс устроился за одним из столов в зале и откинул створку переплета – огромную, как картонное крыло.

Внутри обнаружилось не так много. Во-первых, заявление в полицию с последовательным изложением хода событий. Протокол отдела криминалистики, которому так и не удалось обнаружить каких-либо следов злоумышленника, не говоря о ДНК. Материалы бесед с людьми, по тем или иным причинам оказавшимися вблизи места преступления.

Незнакомка с кладбища была права. Ни малейшего продвижения, несмотря на внушительную следственную работу. Ребенка увезли в неизвестном направлении, и никто ничего не увидел и не услышал.

* * *

Это очень хорошая машина – очень длинная и очень новая. И никого, кроме меня, на заднем сиденье – ни Матильды, ни Якоба, ни Вильяма. Я могу даже лечь и вытянуть ноги, и они не достанут до дверцы. А могу встать и посмотреть в окно сзади, где большое здание магазина становится все меньше и меньше, а потом и вовсе исчезает. Я спрашиваю, почему мама и папа не поехали с нами, почему они остались, так ничего мне и не объяснив? И тот, кто ведет машину, отвечает мне, что знает, где я живу, и что мы едем именно туда.

Но я уже скучаю.

По маме и папе.

И хочу, чтобы мы приехали скорее.

На пути к своему кабинету в самом конце коридора Гренс остановился. И не возле кофейного автомата, как обычно, а у кабинета коллеги, с которой редко когда разговаривал и которую почти не знал, хотя и работал с ней в одном здании. Так бывает, когда полицейские погружены каждый в свое расследование.

– Можете уделить мне минутку?

Элиза Куэста, женщина чуть за сорок, подняла глаза от стола, загроможденного нераспакованными картонными коробками. В остальном кабинет выглядел пустым – голые стены и никаких признаков присутствия живого человека, со своим характером и эстетическими предпочтениями. Как никому не принадлежащий гостиничный номер.

Не то что вельветовый диван у него в кабинете.

– Войти можно?

– Да, конечно… Но… вы уверены, что это нужно?

– То есть?

– Я хотела сказать… Я и вы, Гренс, до сих пор мы с вами ни разу не разговаривали. Прошел почти месяц, Гренс, и я боюсь, что уже поздно. На вашем месте я не особенно бы рассчитывала…

– Месяц? Поздно? Теперь я совсем ничего не понимаю.

Она посмотрела ему в глаза и подняла обе руки – сдаюсь.

– Простите, я думала, вы совсем по другому делу… Ну, в таком случае, начнем. Присаживайтесь вон на ту коробку: она довольно прочная и до сих пор выдерживала, во всяком случае. Так что вы хотели?

Лавируя между картонными коробками, Эверт Гренс добрался наконец до той из них, на какую ему указали. Сел, вытянув больную ногу, насколько это было возможно. Нащупал более-менее равновесное положение и сосредоточился на коллеге за столом.

– У меня несколько вопросов, касающихся расследования, которое вы, как я полагаю, закрыли пару лет назад. Это ведь вы занимаетесь поиском пропавших без вести?

Лицо Элизы Куэста все так же ничего не выражало, как и ее кабинет. Она всегда выглядела одинаково. Это не та внешность, которая сохранится в памяти. Гренс мог бы не узнать эту женщину, встретившись с ней где-нибудь на улице час спустя. Но в этот момент ее лицо приобрело индивидуальность, загорелось гневом человека, которому задают слишком много вопросов.

– Ну и…

– Я здесь не для того, чтобы предъявлять вам претензии.

– Мы с вами никогда не разговаривали, Гренс, и, честно говоря, я не особенно скучала по вашей компании. И теперь вы заявились ко мне, чтобы поболтать о деле, которое я не довела до обвинительного приговора? И если вы и в самом деле здесь не для того, чтобы предъявлять мне претензии, чего вы, в таком случае, хотите?

Гренс немного переменил позу, так что ящик едва не опрокинулся.

Разумнее было встать, что он и сделал. И сразу почувствовал себя в безопасности.

– Я хочу найти маленькую девочку, чей пустой гроб зарыт под белым крестом.

– Вот как?

– Меня интересует все. Каждый кадр с камер слежения, начиная с раннего утра 23 августа 2016 года. Всех камер – в больницах, детских садах, социальных учреждениях. Материалы допросов, которые вы проводили, и бесед с людьми, в квартиры к которым вы звонили. Пока, не дождавшись результатов, не понизили это расследование в приоритете, а потом и вовсе закрыли.

– Не понимаю, о чем вы.

– Дело девочки, которую вытащили из машины и увезли в неизвестном направлении.

– Какой девочки?

– Четырехлетней, которая сидела на заднем сиденье, когда…

– Оглядитесь вокруг, Гренс. Видите, сколько здесь коробок? И в каждой материалы текущих, то есть актуальных на сегодняшний день, расследований случаев насилия. Ими занимаюсь не только я, хотя я в том числе. Потому что, как и вы, ненавижу насилие. Но с этим делом вам придется обратиться к кому-нибудь другому. Я не могу вспомнить ничего подобного, и этот наш разговор ни к чему не приведет.

Эверт Гренс даже не вздохнул. Просто развернулся и направился к двери.

– Большое спасибо за помощь.

– Но зачем оно вам, Гренс?

– Что зачем?

– Что заставило вас заняться именно этим делом, когда у нас море нераскрытых преступлений?

Эверт Гренс пожал плечами. Он мог бы рассказать о женщине, чью могилу решился навестить лишь спустя много лет. Или о ребенке, которым эта женщина была беременна и который покоится в безымянной мемориальной роще, куда Гренс, конечно, никогда не доберется. Или, может, о другой женщине, которая решила иначе и постоянно навещает свою маленькую девочку, чтобы та не чувствовала себя одинокой.

Мог бы, но не стал этого делать.

– Не уверен, что знаю ответ на ваш вопрос.

– То есть?

– Сегодня у меня была странная встреча на кладбище, и я…

– Послушайте, Гренс…

– Что?

– Как вы себя чувствуете?

– Чувствую?

– Вы такой бледный, загнанный… Потерянный даже, не обижайтесь. Я заметила это сразу, как вы вошли. Что с вами? Вы не производите впечатления человека, с которым все в порядке.

Она перегнулась через стол в ожидании ответа.

– Я… в общем, да. С утра немного кружилась голова… там, на кладбище.

– Кружилась голова?

Он пошел к двери, петляя между коробками.

– У меня… в общем, неприятное переживание, связанное с другим, более ранним неприятным переживанием. Это все, что я могу вам сказать.

Гренс подошел к двери. Элиза Куэста не спускала с него глаз, напряженно вслушиваясь в то, что все больше походило на невнятное бормотание.

– Ребенок на кладбище. Ему пришлось тяжелее, чем мне. Маленькие дети, особенно девочки, они почему-то всегда… я не знаю…

Комиссар криминальной полиции почти вывалился в коридор, и дверь захлопнулась. Не сразу, но Элиза Куэста тоже встала, пошла за ним. Гренс успел добраться до кофейного автомата и выпить две чашки, когда его настигли ее слова:

– Гренс, а вы знаете о другой девочке?

Она окликнула его, стоя в дверях своего кабинета.

– О какой другой?

– Еще одно расследование. И тоже девочка четырех лет.

Силуэт коллеги с ничего не выражающим лицом стремительно терял очертания в отдалении.

– Я о девочке, которая пропала в тот же день и так же никогда не была найдена ни живой ни мертвой.

* * *

Мама и папа запрещают подходить к незнакомым людям, но это совсем не опасно, если эти люди знают мое имя.

Мы скоро приедем, и я смогу надеть курточку, как шкуру зебры, которую мне хотелось бы никогда не снимать. Даже дома, хотя взрослые и говорят, что это нехорошо. И еще, мне нравится заколка-бабочка. Она такая голубая и может летать, когда никто не смотрит. Тот, кто ведет машину, конечно, разрешит мне ее нацепить, он ведь не то что мама, все понимает.

Ну вот, теперь мы совсем близко.

Дома.

Они смотрели на него не моргая.

Так долго и все более пристально.

Девочка слева исчезла на парковке. Здесь она была в том же платье, что и на снимке из материалов закрытого полицейского расследования. В свои без малого четыре года она имела рост один метр восемь сантиметров и вес девятнадцать килограммов. Длинные волосы заплетены в две косы.

Девочка справа сидела на ярко-красном детском стуле в фотостудии на фоне декораций, похожих на фрагмент нелепого, вымышленного мира. Ее волосы были короче и светлее, рост примерно такой же, вес на пару килограммов больше. Ей четыре года и семь месяцев.

Обе девочки в один и тот же день стали главными действующими лицами – каждая своего полицейского расследования. То есть малышка с кладбища теперь была не одна.

Эверт Гренс передвинул обе фотографии в центр стола, поближе друг к другу. Между ними, конечно, была какая-то связь. Гренс никогда не верил в случайности.

Каждый год шведская полиция принимала более семи тысяч заявлений об исчезновении людей. Почти все пропавшие находились спустя несколько суток. Но около тридцати человек никогда не возвращались ни живыми, ни мертвыми.

Девочка слева от Гренса, которую мама звала Альвой, и справа, по имени Линнея, были из числа последних.

Гренс встал и принялся ходить по комнате, как делал это обычно – между книжным шкафом и вельветовым диваном, выходящим во двор окном и закрытой дверью в коридор. Пока не наступил себе на ногу, после чего сел. Две девочки смотрели на него все так же пристально. Возможно, им тоже было интересно, кто он такой, почему сидит здесь и бродит вокруг них кругами.

Папка с материалами Линнеи Дисы Скотт была обнаружена в пыльном шкафу в одном из кабинетов полицейского участка в Шерхольмене. То, что было в ней, до боли напоминало содержимое картонной коробки, которую Гренс опустил с полки архива округа Сити несколькими часами ранее.

Та же основательность и безнадежность, с одной только разницей. Если Альву искала только ее мама, то у Линнеи оказалось много родственников, каждый из которых всячески стремился хоть чем-то помочь расследованию.

Гренс пролистал текст заявления о пропаже, приказ об объявлении в розыск, копии которого были направлены патрульным машинам и водителям автобусов. Допросы, свидетельские показания, рапорты криминалистов – ко всему этому он вернется позже. Сейчас Гренса в том, что касалось девочки по имени Линнея, интересовали только две вещи. Материалы камер слежения с места ее пропажи и один документ, подписанный ее родителями, который мог изменить все.

* * *

Машина остановилась.

Я поднимаюсь, хотя лежать на заднем сиденье так приятно.

Мы приехали.

Я застегиваю зебровую курточку и поправляю голубую заколку-бабочку. Я хочу вернуться домой красивой. И тот, у кого такие мягкие и твердые руки и кто ведет эту совсем новую машину, открывает заднюю дверцу, чтобы я могла выскочить.

Но это не наш дом.

Это аэропорт, я его узнала. Вон там, у стеклянных дверей, мы встречали бабушку с дедушкой, когда они навещали нас на Рождество. Я слышу, как приземляются и поднимаются в воздух огромные самолеты.

Озираюсь вокруг – ни одного знакомого лица.

И тогда я спрашиваю у тех, кто знает мое имя:

– Где мои мама и папа?

Эверт Гренс решил начать с камер слежения.

Вставил флешку в компьютер, открыл файл.

Если первую девочку, Альву, вытащили из машины на безлюдной парковке, то обстоятельства похищения другой, Линнеи, выглядели совершенно иначе. Произошло это спустя одиннадцать часов после случая на парковке, если верить цифрам, мелькающим в нижнем углу экрана. То есть ранним вечером. Камера установлена на потолке шумного супермаркета. Сотни людей смеются, разговаривают, кричат и ссорятся друг с другом. Шаткие пирамиды на переполненных тележках – все, начиная от телевизоров и кончая чипсами.

Гренс ждал.

Спустя некоторое время приблизил лицо к экрану и увидел ее – маленькую девочку, беззаботно прогуливающуюся между стойками. Вне сомнения, это была она, Линнея. Полосатая курточка «под зебру» и заколка в виде большой бабочки, кокетливо закрепленная над челкой. Иногда она останавливалась – чтобы полюбоваться своим отражением на сверкающем корпусе тостера, перевернуть и слегка встряхнуть чашку со стеариновой свечой или потрогать мягкую упаковку салфеток. Девочка выглядела счастливой, поход в супермаркет с мамой и папой оказался полон приключений.

Спустя минуту и двенадцать секунд она снова прошла мимо камеры и только собиралась выйти из кадра, когда к ней потянулась рука. Она принадлежала взрослому мужчине, который двигался с учетом положения камеры. Они перекинулись несколькими фразами – девочка и человек-невидимка. Похоже, ему удалось в чем-то ее убедить, потому что Линнея взяла протянутую ей руку и куда-то пошла.

По телу Эверта Гренса пробежала волна – точно так, как тогда, на кладбище. Он стал свидетелем последних минут жизни человека. По крайней мере той части жизни, которая прошла на глазах его близких.

Он промотал запись вперед. В кадре появились мужчина и женщина, оба лет сорока. Потом исчезли и появились опять.

Беспокойные, напуганные, озлобленные.

Здесь комиссар поставил на паузу. Потому что среди моря покупателей – снующих, пакующихся и роющихся на полках – стояли, держась за руки, мужчина и женщина. Похоже, родители.

Гренс спросил себя, поняли ли они уже тогда, что больше никогда ее не увидят?

* * *

Паспорт, так это называется. И он самый настоящий, с лучшей моей фотографией.

Ни у кого из моих друзей нет такого. И у Якоба тоже нет. И у Матильды с Вильямом, потому что они еще маленькие. Я – нет.

На снимке я выгляжу на все шесть, потому что это такая игра. Я должна говорить, что мне шесть лет. Что это за игра, я не знаю, никогда раньше в нее не играла. Но она мне нравится, тем более что теперь у меня другое имя.

Я не могу прочитать, что там написано, но те, кто знает, как меня зовут по-настоящему, говорят, что теперь я Линн и мой день рождения летом, а не зимой, как раньше. Это мама с папой так придумали, и мы будем играть, пока их не увидим. Потому что они ждут нас там, хотя могли бы ждать здесь.

Гренс вытащил флешку с историей семьи, которой больше не существовало. В деле был еще один документ, и он мог изменить все.

Форма SKV 7695 – объявление пропавшего человека умершим.

Маленькие квадратные поля. Идентификационный номер пропавшей, персональные данные заявителей, ближайших родственников. Бесцветная, тоскливая бумажка, из тех, от каких за версту несет бюрократией. С той только разницей, что она завершает человеческую жизнь.

Родители, только что державшие друг друга за руки в кадре, надеялись в скором времени увидеть свою дочь. Теперь же, несколько лет спустя, их чаяния изменились. Они хотели ее смерти, потому что это лучше, чем ничего.

Именно так они объясняли свое решение на обратной стороне бумажки, где поля, более широкие, убористо исписаны синей шариковой ручкой.

Прошение в особую комиссию по объявлению смерти о сокращении предусмотренного законом пятилетнего срока ожидания и объявлении Линнеи Дисы Скотт мертвой.

Эверт Гренс часто думал о том, что самое неприятное в его работе то, что комиссару уголовной полиции иногда приходится выступать в роли вестника смерти. Сколько раз он заявлялся к людям, чтобы сообщить о том, что их сына, дочери, жены или мужа больше нет в живых? Тем самым он убивал их вторично, потому что до того момента умершие оставались живы в глазах их близких. Но то, чем занимались члены этой комиссии, было еще хуже. Они сами принимали решение в пользу жизни или смерти. В данном случае в буквальном смысле.

Исходя из:

а) обстоятельств пропажи; б) безрезультатности поисков; в) того, что со времени происшествия прошел длительный срок, комиссия признает, что Линнея Диса Скотт с высокой долей вероятности на сегодняшний день мертва.

Бывший советник правительства, профессор медицинской этики, писатель, пастор кафедрального собора, начальник отдела и юрист фабрики – судя по заполненным внизу полям – пришли к выводу, что девочки, которая разглядывала свое отражение в металлическом корпусе тостера в супермаркете и трогала товары на полках, больше не существует.

Принимая в расчет душевные страдания близких, срок ожидания сокращен до трех лет.

Гренс еще раз перечитал решение комиссии.

Три года.

Он вспомнил женщину на кладбище – «Вот уже три года, как она ушла от меня».

Она говорила о другом ребенке, но назвала тот же срок.

Гренс поднялся. Опять сел.

Времени оставалось всего ничего.

Он знал, как это работает. Никто не мог умереть таким образом, только после объявления в одной из центральных государственных газет. Решение комиссии вступало в силу, если после публикации не поступало опровержений.

Гренс вошел в систему, вышел на нужный сайт через «Гугл» и стал искать.

В общей сложности двадцать два человека ожидали ратификации своей кончины.

Он прокрутил список объявлений. Люди, которых в последний раз видели в Таиланде, на Катринехольме, в Сирии, в Мальмё, – и только двое детей. Семилетний мальчик, которого в последний раз видели в Норрчёпинге, и девочка, южный Стокгольм.

Линнея Диса Скотт, 1311101–2449, прошение об объявлении смерти

Проживала в Стокгольме, согласно реестру народонаселения. В последний раз появлялась в супермаркете в Шерхольме, в августе 2016-го. Согласно параграфу 7 (2005:130) будет объявлена умершей не позднее 23 августа 2019-го, заявление принято Шведским налоговым ведомством.

Двадцать третье августа, бог ты мой!

Эверт Гренс сверился по календарю.

Времени не просто всего ничего, его значительно меньше.

Завтра.

Это произойдет уже завтра.

Она умрет, на этот раз окончательно. Еще одну четырехлетнюю девочку предадут странному погребению – в пустом гробу.

* * *

Женщина в голубом пиджаке и такого же цвета брюках первая, кто видит мою фотографию. У нее высокая прическа и смех почти как у мамы. Но это не мама. Женщина смотрит на меня, потом открывает паспорт и смотрит в него и снова на меня. Как будто видит меня в двух местах одновременно. Ей нравится моя зебровая курточка. Женщина спрашивает, летала ли я когда-нибудь раньше?

Нет, не летала – ни я, ни Якоб. Она говорит, что это все равно что ехать на поезде, только нужно глотать, зажимать нос и выдыхать воздух в самом начале и в конце. Она отдает мне паспорт, который я прячу в потайной кармашек, подмигивает мне и желает счастливого полета.

К вечеру августовское тепло спадает, и дышать становится легче.

Эверт Гренс медленно прогуливается мимо вилл, окруженных темно-зелеными, несмотря на засушливое лето, лужайками. Уютно жужжат вращающиеся поливальные машины, словно живые существа, охраняющие каждая свой сад.

Дом, последний в длинном ряду массивных однотипных построек, встречает его большими освещенными окнами. Усталый скрип калитки – и комиссар пересекает двор, выложенный каменной плиткой. Здесь есть обо что споткнуться: футбольный мяч, два велосипеда с опорными колесами, фрисби и перевернутый скейтборд. Гренс стучится в круглое окошко на входной двери, одновременно нажимая кнопку звонка.

– Я открою! – отзывается изнутри сразу несколько голосов.

Гренс слышит топот множества ног, спешащих наперегонки к двери – и перед ним появляется мальчик лет семи-восьми в компании двух младших сестер в пижамах, отставших на каких-нибудь полшага.

– Привет, мама или папа дома?

– Кто вы?

– Меня зовут Эверт, и я…

– А меня Якоб. А это Матильда и Вильям.

– Привет, Матильда! Привет, Вильям! Дома мама или папа?

– И мама, и папа.

– Позовите их.

Гонки возобновляются, на этот раз в сторону гостиной через прихожую, и продолжаются, насколько может слышать Гренс, на дальней стороне террасы. Спустя несколько минут к комиссару приближаются мужчина и женщина, с разных концов дома. Это родители – он узнает их по материалам камер слежения. За последние три года они постарели по меньшей мере на десять лет.

– Вы нас искали?

– Эверт Гренс, криминальная полиция округа Сити. Можете уделить мне минутку?

Они выбрали кухню. Так бывало чаще всего во время его посещений. Сколько чашек кофе выпил Гренс, пока подозреваемые, или преследуемые, или жертвы преступлений открывали ему душу. Сколько липких булочек с корицей съел.

Эта кухня выглядела, как и остальные – круглый стол, накрытый скатертью, и множество стульев разной величины: для взрослых и детей. Холодильник, дышащий толчками, серая полосатая кошка, пьющая воду из стеклянной миски, и старинный сервант с зажженной стеариновой свечой.

Они понятия не имели, что заставило комиссара криминальной полиции постучаться в их дверь и зачем он здесь, но с самого начала знали, о ком пойдет речь. Последние три года семья из пяти человек жила мыслями об отсутствующем шестом. Мужчина и женщина, так быстро состарившиеся, обменялись быстрыми взглядами. Как будто договорились, кто будет говорить о ней на этот раз.

– Якоб – он открывал вам – брат-близнец Линнеи. Мы с женой прошли через ад. Но даже мы не представляем себе, что пришлось вынести ему.

Взгляд у отца усталый. На висках сеть мелких морщинок, белки глаз в красных прожилках. Давно ему не доводилось спать всю ночь до утра.

– Зато младшие совсем ее не помнят. Матильде было два года, а Вильяму шесть месяцев, когда Линнея пропала. Для них она всего лишь девочка с фотографий. Линнея, воспоминания о которой наводят на людей грусть.

В глазах матери больше скорби, чем усталости. Возможно, она спит лучше супруга, но точно давно не смеялась.

– Вот это…

Гренс достает из внутреннего кармана пиджака свернутый листок бумаги – копию документа, который лежал в папке с материалами расследования.

– Вы подавали прошение об объявлении ее мертвой.

Гренс приложил все усилия, чтобы это прозвучало не как упрек.

– Я хотел бы попросить вас отозвать его.

Он отодвигает чашку и блюдце с булочкой и кладет бумажку на стол. Как будто она – вещественное доказательство, что-то вроде холодного оружия с их отпечатками пальцев.

Хотя в каком-то смысле так оно и есть.

– Простите, не поняла…

– Ну, я сказал…

– Я слышала, что вы сказали. Мы с мужем действительно подавали это прошение. Я только не понимаю, при чем здесь вы. Скоро три года, как наша маленькая девочка бесследно исчезла. И вы, комиссар Гренс, – вас ведь так зовут, если я правильно расслышала? – не принимали ни малейшего участия в ее поисках. Зато теперь, выпив с нами чашку кофе, требуете, чтобы мы…

Она не выглядит разгневанной, как этого можно было ожидать. Ни отчаявшейся, ни разочарованной, ни смирившейся – хотя имеет на это полное право. В ее словах не слышится ничего, кроме здравого смысла. Только голые факты, под напором которых незнакомому полицейскому ничего не останется, кроме как встать, извиниться и уйти.

– Вы поняли правильно, это и есть то, о чем я прошу.

Тогда вместо него поднимается она. И принимается делать то же, что и он, когда реальность наваливается на плечи грузом, который невозможно стряхнуть, – бродить по комнате из угла в угол. В ее случае между посудомоечной машиной и холодильником, кухонным окном и старинным сервантом. Там она останавливается и смотрит на Гренса.

– Зачем вам это?

– Если ее объявят мертвой, ни я, ни мои коллеги не получим ресурсов для возобновления расследования. Мы не сможем ни сотрудничать с другими отделами, будь то в нашем отделении полиции или вне его, ни запрашивать информацию. То есть все закончится.

– Но этого мы и добиваемся, – мать повышает голос. – Чтобы все наконец закончилось.

Пару секунд спустя на кухню вбегает мальчик по имени Якоб.

– Мама, мама, что случилось? Все хорошо?

Ему семь с половиной лет, но он говорит как взрослый. Как будто чувствует на себе ответственность, которую на него никто не возлагал.

– Все хорошо, дорогой.

– Но ты кричала.

– Я не кричала, всего лишь разволновалась немного.

– Из-за Линнеи?

Мальчик подходит к маме, протягивает руки и обнимает ее, как будто хочет утешить.

– Иди к себе, Якоб, хорошо? А мы с мамой поговорим с полицейским. Мы скоро освободимся.

Отец кладет руки на плечи старшему сыну, осторожно выводит Якоба из кухни и закрывает дверь, которая тут же открывается снова.

– Мама, папа, можно я посмотрю телевизор в комнате Линнеи?

Папа кивает, гладит сына по щеке. Снова закрывает дверь.

– Он все еще думает, что живет с ней в одной комнате.

Прокашливается. Теперь его очередь беседовать с полицейским о делах семьи.

– Однажды вы сообщили нам, что понизили наше расследование в приоритете. Что именно поэтому перестали ходить к нам, задавать вопросы и согласовывать детали, которые уже согласовали между собой.

Его кофе, как и жены, до сих пор стоит нетронутый. Только теперь мужчина опускает в него булочку с корицей и медленно прожевывает кусок, собираясь с духом.

– Мы ждали. Вы так и не объявились. Тогда мы решили взять дело в свои руки. Мы вложили в него все, что имели, все наше время. Наняли частных детективов. Давали объявления в газетах. Расклеивали ее фотографии – в Стокгольме не осталось ни одного почтового ящика, куда не попала информация о Линнее.

Он поворачивает голову, долго смотрит на Гренса.

– Но однажды ты понимаешь, что больше не вынесешь. Что посвящаешь жизнь тому, чего нельзя изменить. И сдаешься.

Усталость в глазах, но взгляд не окончательно потухший.

– У вас было время. Три года. Завтра ее объявят мертвой, и мы не будем ничего менять. Мы простимся с ней в узком семейном кругу. Только ближайшие родственники и немногие друзья, как можно дальше от полиции и представителей власти. И вы, комиссар, единственный из посторонних об этом знаете.

Отец кладет руку на плечо Гренса, как только что делал с Якобом, чтобы мягко выпроводить его из комнаты.

– Пойдемте навестим нашего мальчика.

Он ждет, пока комиссар преодолеет порог в прихожей, и увлекает его направо, к лестнице на второй этаж. Детская третья по счету в небольшом коридоре, сразу после туалета и, судя по всему, родительской спальни.

– Привет, Якоб, мы к тебе. Не возражаешь, если я покажу комиссару твое жилище?

– Хорошо, папа.

Мальчик произнес это, даже не обернувшись. Не отрывая глаз от экрана, на котором под громкую музыку шло что-то вроде рисованного мультфильма, что требовало от семилетнего мальчика предельной концентрации внимания.

– Оглядитесь, Гренс, – отец обводит рукой помещение, – думаю, вы уже все поняли.

Да. Он понял.

Эта комната не принадлежит одному человеку, здесь живут двое. Каждая из двух половинок, на которые она делится, зеркально отражает другую. Две кровати-близнецы у таких же одинаковых стен. Одинаковые столы и аквариумы с золотисто-желтыми и мерцающими розовыми рыбками. Одинаковые плюшевые мишки с красными бантами в белый горошек на полу, каждый возле своей кровати. Различаются только надписи на щитках – «Здесь живет Якоб», «Здесь живет Линнея».

– Он до сих пор не понимает, что ее нет. «А Линнея с нами поедет?» – это когда мы куда-нибудь собираемся на машине. «Где будет сидеть Линнея?» – когда мы накрываем стол.

Три года прошло, ничего не изменилось.

– Думаю, надо дать ему понять, что все кончено. Примирить Якоба с мыслью, что ее больше нет. Помочь обрести целостность, насколько это возможно для близнеца. Решиться сказать ей «прощай», окончательно. Оплакать ее, наконец. Перестать закрывать глаза на то, что случилось. И это нужно нам всем, мне и Марии прежде всего.

Эверт Гренс понимает, о чем он. Решиться, наконец, сказать «прощай», решиться оплакать. Но он пришел сюда именно за тем, чтобы уговорить их не делать этого. Пока, во всяком случае.

– Мы пытались…

В усталых глазах мелькнуло отчаяние. Отец перешел на шепот, чтобы сын не мог расслышать его слов за громкими звуками рисованного мира.

– Мы меняли обстановку, переезжали даже, но… это ничего не дало. Новые комнаты обставлялись по образцу старых. Тех, в которых они жили раньше, и так, будто она там тоже жила. Только бы у нас получилось похоронить ее, проститься навсегда. Если бы Якоб думал о сестре иначе, это дало бы ему возможность идти дальше.

Нетронутые детские комнаты-музеи, чьих обитателей давно нет на свете. Все это Гренс видел и раньше в домах убитых горем родителей. Как будто переставить мебель или упаковать вещи означало для них соучастие в преступлении. Но здесь другое. Не родители стремились остаться в прошлом, а ее семилетний брат-близнец.

– Между близнецами существует особая связь, так подсказывает мне опыт. Иногда они… просто чувствуют друг друга – беспокойство или когда угрожает опасность. Знают, жива их половинка или нет.

Эверт Гренс смотрит на мальчика, который живет в комнате, предназначенной для двоих.

– И это одна из тех вещей, которые нам не дано постичь.

Отец медленно кивает:

– Вы правы. Это очень похоже на то, что мы наблюдали у Якоба и Линнеи. Но комиссар, Якоб ведь не только брат-близнец. Он самостоятельная личность и должен позволить себе жить собственной жизнью. Жить, оставив в прошлом эту смерть.

– Все, о чем я прошу вас, – отозвать прошение об объявлении ее мертвой. Сколько времени вы можете мне дать? Месяц? Неделю? Дайте же мне возможность попытаться. Потому что я считаю, что вы ошибаетесь, а Якоб прав. Что рано сдаваться.

Отец не отвечает. Даже не оглянувшись на Гренса, выходит из комнаты и по лестнице спускается на кухню, к жене. Там и застает его Гренс макающим в кофе очередную булочку.

– А теперь я хотел бы получить объяснения от вас, комиссар.

– Какие объяснения?

– С какой стати… – Ноль эмоций в голосе – холодный деловой тон и предельная собранность, – с какой стати это вдруг стало вам так интересно?

– Потому что это дело связано с другим, более ранним. По всей видимости, во всяком случае. И потом, завтра будет поздно.

– Ну хорошо, я переформулирую вопрос. Почему это так важно именно для вас?

Эверт Гренс смотрит в пустоту перед собой. Он явился сюда, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на них.

И у него – как и в случае с Элизой Куэста, которую удивил его интерес к давно пропавшей девочке, – нет никакого разумного объяснения тому, что с ним происходит. Гренс делает, что и обычно – действует, потому что не может бездействовать. Идет вперед, уверенный, что со временем все поймет сам.

– Думаю, вам пора, комиссар.

Теперь слово снова берет мать. Супруги хорошо чувствуют момент, когда надо сменить друг друга.

– Вы сказали все, что хотели. А мы разъяснили свою позицию и теперь просим вас оставить нас в покое.

– Но чем может помочь мальчику, если его сестру объявят умершей?

– Вы слышали, что я сказала?

Она сорвалась. Делового тона как не бывало.

– У нас не осталось сил! За эти три года мы прошли через все. Видели и слышали все, что только может сделать с беззащитным ребенком взрослый человек.

С каждой фразой женщина все больше приближается к комиссару, и последние слова выкрикивает ему прямо в лицо:

– Линнея каждый день умирала у меня на руках!

Когда пару минут спустя Гренс снова вышел на августовский воздух, было так же тепло и тихо, как и когда он входил в дом. Комиссар словно шагнул в чьи-то объятия. Как будто все, что только что так его волновало, осталось за закрытой дверью и не имело доступа к жизни, которая снаружи шла своим чередом. Он прошел между валяющимися на плитке двора игрушками и велосипедами и оглянулся, как только достиг улицы. Три пары глаз пристально смотрели ему вслед. В окне наверху – маленький мальчик, ни на минуту не усомнившийся в том, что его сестра жива. В то время как внизу, на кухне, стояли его родители, мать с отцом, решившие, что ей пора умереть.

* * *

Я спала, это точно. Сначала смотрела на облако, в которое мы влетели, а потом уснула. Когда проснулась, все вокруг было синим. Небеса – это как в раю. Я в небе! Обязательно расскажу об этом Якобу. Он, наверное, тоже ждет меня там. Поэтому мы и не встретились на выходе из большого магазина.

Похоже, я все-таки по нему скучаю.

Только совсем немножко.

Пустой гроб.

До сих пор Гренсу не приходилось участвовать ни в чем подобном, а ведь комиссар криминальной полиции имеет дело со смертью едва ли не каждый день.

Он хорошо понимал, что имели в виду родители Линнеи.

Может даже, понимал, что они чувствовали.

Линнея каждый день умирала у меня на руках.

Тем не менее распахнул дверь кабинета Эрика Вильсона и, продолжая идти прямо на него, заговорил, прежде чем шеф успел положить трубку телефона.

– Дайте же мне время.

Вильсон раздраженно замахал руками, прижал палец к губам.

Но Эверт Гренс, похоже, не был настроен разговаривать на языке жестов.

– Неделю? Четыре? Больше?

Теперь шеф положил трубку, оборвав невидимого собеседника на полуслове. И выглядел не особенно довольным.

– Как ты думаешь, для чего я закрылся у себя в кабинете? У меня был важный разговор. Я специально задерживаюсь на работе дольше других, чтобы уладить дела, требующие уединения. И именно в это время ты, Гренс, врываешься ко мне и хочешь…

– Три недели? Четыре? Больше?

– …хочешь, чтобы я выслушал тебя, так? Чтобы ради тебя изменил свои планы?

– …потому что я с самого начала был уверен, что следствие не использовало всех возможностей! – пытался перекричать его Гренс.

Она где-то там, живая или мертвая.

– Сядь, Гренс.

– Я хочу найти ее, вернуть родителям. Домой – живой или мертвой.

– Эверт, садись.

Эрик Вильсон ждал. Он замолчал и только смотрел на комиссара, выплевывающего ему в лицо фразу за фразой. Пока Гренс не опустился на один из стульев для посетителей.

– Ты нездоров, Эверт.

– Хватит причитаний. Я не молод, но не умираю.

– Элиза, она беспокоится за тебя.

Эверт Гренс громко застонал.

– То есть это она теперь вместо Херманссон? Вот кто действительно беспокоился о моем здоровье! Глаз с меня не спускала.

– Элиза подозревает, что с тобой не все в порядке.

Гренс всплеснул руками.

– Ну да. Голова немного кружилась. Но сейчас мне лучше.

– Лучше? Эверт, ты выглядишь измотанным больше, чем обычно. Притом что никогда не выглядел особенно бодрым. Ты бледен, слаб. Я давно заметил, Элиза всего лишь напомнила мне. Я ведь не только твой начальник, я за тебя отвечаю. Отвечаю персонально – за тебя. Ты сорок лет работал здесь на износ и до сих пор уходишь с работы позже всех, если уходишь вообще. Ты всего повидал, Гренс. Не удивлюсь, если дело кончится каким-нибудь посттравматическим стрессом. Стресс – реакция на душевную травму. И необязательно связанную с конкретным событием, причина может быть и совокупной.

Гренс поднялся. Сел снова, на этот раз на стол Эрика Вильсона.

– Хватит, Вильсон.

– …а я повидал полицейских. Знаешь, какие парни прошли через мои руки? Суровые, опытные, они не желали слушать никаких предупредительных сигналов. Никаких звоночков – все это выдумки. Обычно это плохо кончается, Гренс. Опасность важно разглядеть вовремя.

Стол скрипел, как будто намекал на что-то, но комиссар не двигался с места.

– Ты прав, я повидал много. И научился дистанцироваться от тяжелых воспоминаний.

– Это не всегда работает, Гренс.

– Это работает безотказно. У меня, во всяком случае.

– Однажды может не получиться и у тебя. Воспоминания догонят… Рано или поздно дадут о себе знать, есть у них такое свойство. И тогда тебе придется иметь дело со всеми призраками сразу. Придется, Эверт!

Гренс наклонился к шефу, и скрип перешел в нечто, похожее на жалобный металлический скулеж.

– Как долго я смогу этим заниматься, Вильсон? Пять недель? Шесть? Может, семь?

Эрик Вильсон был высокий, широкоплечий мужчина. Может, поэтому он никогда не повышал голос? В этом не было необходимости, поскольку авторитет был как будто встроен в его тело изначально.

Но сейчас Вильсон закричал:

– Ты вообще не будешь этим заниматься! Потому что не получал такого задания, я же уже объяснял тебе сегодня после обеда. И сейчас, после того как выйдешь из этого кабинета, ты займешься теми делами, которые лежат у тебя на столе. Официальными расследованиями! А об этой семилетней девочке, которую завтра объявят мертвой, советую тебе забыть.

Не такое уж большое расстояние разделяло кабинеты Вильсона и Гренса, но в тот вечер комиссар так и не вернулся на свое рабочее место. Вместо этого он развернулся и покинул полицейское здание, где даже стены имели уши. Гренсу нужно было сделать один звонок и так, чтобы его никто не слышал. Потому что Гренс собирался обратиться к тем, с кем ни при каких других обстоятельствах ни в кое случае не стал бы иметь дело.

До сих пор он старался держаться как можно дальше от пресс-конференций, а если не получалось, отделывался несколькими пустыми фразами. Журналисты существовали для него в виде желтых стикеров с телефонными номерами, которые записывал какой-нибудь бедолага с регистрационной стойки, – только для того, чтобы Гренс потом одним движением смел все это в мусорное ведро.

И вот теперь он решился обратиться к ним сам, потому что нуждался в их помощи.

Как и любой аноним, он был немногословен. Информация носила частный характер, поэтому предназначалась лишь немногим избранным редакциям. Прежде всего тем, кто имел дело с историей девочки, пропавшей три года назад.

Теперь она получила продолжение.

Похороны. Девочки, которая так и не вернулась домой.

* * *

Теперь мы почти прилетели – так сказал голос в динамике. (Думаю, это говорят те самые люди, которые постоянно ходят по самолету и спрашивают, не хочу ли я чего-нибудь съесть или выпить. Я не отказалась ни разу!) Мы идем на посадку и снова оказываемся в облаке. А может, пролетаем сквозь него – этого я не знаю. Знаю только, что голубое небо осталось где-то там, вверху. Это единственное, в чем я уверена.

И еще в том, что теперь еще больше скучаю по Якобу.

Да.

Теперь еще больше.

Он пробовал уснуть дома, но черная дыра, в которую превратилась постель, продолжала расти. Хотя, похоже, вздремнуть все-таки удалось, потому что Гренс видел сон.

Ему снилась женщина со скамьи на кладбище, которую, как он теперь знал из материалов закрытого расследования, звали Йенни. При этом она очень походила на Анни. Выглядела как Анни, и говорила как Анни, и носила так и не родившегося ребенка – совсем как Анни.

Комиссар проснулся в холодном поту, настолько реальным все это ощущалось. Она была как живая, но разве она не была таковой на самом деле? Проснувшись, Гренс долго бродил по огромной квартире, в которой жил один, из комнаты в комнату. Что он здесь делал? Все казалось ему чужим. Он вышел на балкон, но на этот раз и там не нашел покоя. Когда на крышах заиграли первые лучи солнца, Гренс спустился на Свеавеген и зашагал по безлюдным улицам к зданию полиции на Бергсгатан. И там, на вельветовом диване, впал наконец в глубокий сон. Совсем ненадолго, но, когда по гулким коридорам разнеслись шаги первых ранних пташек, он чувствовал себя вполне отдохнувшим и полным сил.

Завтрак он, как всегда, доставил себе сам из автоматов возле комнаты отдыха. Два черных кофе в пластиковых чашках и бутерброды с ветчиной и сыром в пластиковых упаковках. Гренсу требовалось подготовиться к следующему звонку, который так отличался от тех, которые он сделал вчера вечером.

– Да?

– Доброе утро… Мы с вами не знакомы, но встречались один раз.

– Кто вы?

– Мы сидели на одной скамейке несколько дней назад… перед белым крестом на кладбище, помните?

Зависла пауза. Ее дыхание – Гренс скорее чувствовал его, чем слышал. А когда ее голос вернулся в трубку, он был совсем тихим и осторожным.

– На одной скамейке?

– Да.

– Так это вы?

– Да.

– И чего вы хотите?.. Как вы вообще узнали, кто я… Мой номер?..

– Из материалов полицейского расследования о пропаже девочки на парковке. Которое, возможно, будет возобновлено.

– Но… я не просила об этом.

– Я знаю.

– Это никогда не афишировалось… Что-то не так с тайной предварительного следствия?

– Я…

Гренс осекся, не зная, что говорить дальше, и обрадовался, когда она поспешила к нему на помощь.

– Так вы полицейский?

– Комиссар криминальной полиции.

– И не сказали об этом?

– На кладбище я был как частное лицо.

Женщина опять замолчала. Надолго – Гренс уже думал, что она повесила трубку.

– Алло, вы…

– Я здесь. И спрашиваю, чего вы хотите?

Теперь настала очередь Гренса молчать. Обычно у него хорошо получалось разговорить человека. Но этот случай был не совсем обычный, потому что расследования как такового не существовало.

– В общем, я хотел бы встретиться с вами еще раз. На кладбище, если можно.

– Романтика.

Гренс представил себе, как она усмехнулась.

– Это связано с моей работой, не более того.

– То есть допрос? На кладбище?

– Вы даже не представляете себе, как много места занимает смерть в моей работе. Я всего лишь хотел показать вам несколько фотографий. И минимум формальностей, никаких бумаг и протоколов.

Женщина как будто сомневалась, он чувствовал ее осторожное дыхание. Незнакомый мужчина предлагал ей встретиться на кладбище – очень может быть, что на ее месте Гренс повел бы себя так же.

– Когда? – послышался уже более уверенный голос.

– Прямо сейчас, если вам удобно.

– Хорошо. Заеду на кладбище по дороге на работу. Через час вас устроит, комиссар?

Спустя час, минута в минуту, Гренс сидел на парковой скамейке перед участком 603, квадрат 198. Он уже побывал на могиле Анни – полил цветы из лейки, убрал напа́давшие листья, вырвал сорняки. Но сегодня он приехал сюда не к Анни, а ради той девочки, чей пустой гроб покоился в могиле несколькими рядами в стороне, и еще ради одной, такой же маленькой, которая будет похоронена здесь через несколько часов.

Прошло десять минут, он все так же сидел один. Она опаздывала. Гренс встал, принялся ходить между крестами и могильными памятниками. Иногда останавливался, чтобы посмотреть даты, подсчитать, сколько прожил человек, и повздыхать. Одним был отпущен долгий срок, другим совсем короткий, и это казалось комиссару вопиюще несправедливым.

Он вспомнил своего отца, которого видел всего несколько раз в жизни, но за могилой которого, тем не менее, ухаживал. Там был красивый памятник, черная гранитная глыба с высеченными на ней золотыми буквами.

Мать Гренса покоилась на другом кладбище, в другой части города. Жена здесь. Дочь – чуть в стороне, в мемориальной роще.

Что останется от человека, если уничтожить следы всех контактов с другими людьми? Что объединит разрозненные стороны личности в одно целое?

Этого Гренс пока не знал. Совсем недавно он пытался смириться с тем, что, по его мнению, шло не так. Найти в себе новые силы, подняться. И не ради того, чтобы жить как раньше. Вернуться назад, но чуть изменившимся. Потому что измениться – иногда единственный выход.

– Я опоздала, простите.

Женщина оказалась ростом выше, чем он запомнил. Короткие черные волосы собраны в два «хвостика», и взгляд все такой же уверенный – такие глаза не отводят ни перед чем.

– Спасибо, что пришли. Присядем?

Гренс показал на не совсем устойчивую парковую скамейку, и они опустились на вчерашние места, как будто успели к ним привыкнуть.

– Вы говорили о каких-то фотографиях, – напомнила женщина.

И никаких «вежливых фраз». Гренс должен был возблагодарить ее, хотя бы мысленно, поскольку терпеть не мог пустой болтовни. Но вместо этого почувствовал себя слегка разочарованным.

– Вы – ее мать, Альвы, я имею в виду. Вы ведь так ее называете?

– Да, Альва.

– Я не спрашиваю ни о ее отце, ни о других родственниках. Меня не интересует, почему вы одна. Но именно поэтому вы единственная, к кому я могу обратиться. Вы были ее вселенной. Вы знаете, как она выглядела. Вам известно больше, чем кому бы то ни было.

Гренс достал из внутреннего кармана пиджака смятый конверт и расправил его, насколько такое было возможно, на деревянных планках сиденья. Вытащил кипу фотографий и протянул женщине.

– В тот же день, когда вы потеряли свою дочь на парковке, в полицию поступило заявление о пропаже еще одной четырехлетней девочки, которая также никогда не вернулась к родителям.

Верхней оказалась студийная фотография – вымученная улыбка, неуклюжие декорации.

– Кто она?

– Линнея. Пропала спустя несколько часов после Альвы, в нескольких километрах от вашей парковки. Вы никогда ее раньше не видели?

– Очень может быть.

– Может быть?

– Не уверена, но как будто из объявлений о розыске. Думаю, одно из них лежало в моем почтовом ящике, именно с этим фото. Я запомнила его, потому что и сама…

Отчаянный вопль о помощи родителей Линнеи. Похоже, его и в самом деле услышали все в этом городе.

– А в жизни видеть ее не приходилось?

– Нет.

Следующий снимок был копией того, что в позолоченной рамке стоял в детской, которую Линнея все еще делила с братом. Ребенок смеялся в камеру, всем своим видом выражая желание жить. Гренс выбрал этот и еще следующий, потому что на нем Линнея была в окружении других детей.

– А теперь взгляните сюда.

– Да?

– Нет, не на нее. На остальных.

Йенни подсчитала, сколько их там было – девять человек. И все выглядели такими же счастливыми, как и Линнея.

– И что я здесь такого должна увидеть?

– Нет ли среди них вашей девочки?

Женщина взглянула на фотографию. Потом на следующую, на которой Линнея тоже была не одна, и таким образом быстро просмотрела всю пачку.

– Нет.

– Уверены?

– Уверена. Альвы здесь нет. Ни на одной из них.

Она вернула кипу, которую Гренс тут же убрал во внутренний карман. Больше говорить было не о чем. Гренса спасла проходившая мимо пожилая пара. Мужчина и женщина поздоровались с ним и Йенни, как это обычно делается в местах, где людей объединяет горе. Гренс ответил на приветствие, и старики удалились. Когда хруст гравия под их ногами стих в отдалении, неловкое молчание возобновилось, и на этот раз ситуацию спасла Йенни.

– До сих пор не знаю, как вас зовут.

Она осторожно улыбнулась.

– Вы не представились ни вчера, ни сегодня утром по телефону.

– Эверт.

Он прокашлялся:

– Эверт Гренс.

– Очень приятно, Эверт Гренс. А я, как вы уже, наверное, знаете, Йенни. И еще раз спрашиваю у вас, чего вы от меня хотите.

– Чего хочу?

– Если вы надеетесь убедить меня, что эти бесполезные снимки и есть причина нашей с вами встречи…

– Они не бесполезные.

– Правда?

Она всплеснула руками. Улыбка стала уверенней – больше никакой пустой болтовни.

– Ну, хорошо. Допустим, я хотел от вас чего-то еще, кроме этих снимков…

Она еще раз всплеснула руками. Ждала продолжения.

– Я полагаю, что истории Альвы и этой девочки как-то связаны между собой.

– Связаны?

– Они ровесницы. И пропали в один день, с разницей в несколько часов. Но их дела никогда не объединялись. Одно закрыто. Другое понижено в приоритете, потому что и полицейские, и родственники устали так, что осталось только сдаться. Туннельное видение, так я это называю. Неудивительно, когда дел все больше, а следовательские ресурсы все на том же уровне.

Женщина опустила руки и откинулась на спинку скамьи, которая угрожающе затряслась.

– Зачем вы мне все это говорите?

– Сам не знаю. Просто мне кажется, что именно вы запустили все по новой. Очень может быть, что оба расследования будут продолжены, пусть неофициально. Сейчас я не могу обсуждать это ни с коллегами, ни с начальством. Но главное даже не это. Понимаете, я дал себе клятву никогда больше не ходить на похороны. Но сегодня, уже через пару часов, здесь будет похоронена девочка с фотографий, которые вы только что разглядывали. Точнее, в память о ней будет зарыт еще один пустой гроб. И я не могу явиться на церемонию один.

* * *

Толчок – и все вокруг подпрыгивает.

Так бывает всегда, когда приземляется самолет. Это говорит тот, кто знает мое имя.

И еще он сказал, что мне нечего бояться.

Но я и не боюсь.

Разве совсем немножко.

Мужчина в зеркале выглядел нелепо.

Пиджак никак не застегивался на животе. Брюки оказались коротковаты, хотя Гренс давно перестал расти. Ботинки следовало бы почистить кремом. Сделать узел на галстуке тоже не получалось, как Гренс ни старался.

Комиссар отошел на несколько шагов от зеркала в прихожей, как будто это могло помочь.

Черный костюм, который он больше никогда не наденет, висел в старом шкафу на чердаке. Белый галстук обнаружился в гардеробе в спальне, среди сложенных полотенец и наволочек.

Единственным разумным решением было бы отправиться в полицейский участок и попросить помощи Свена Сундквиста, старшего коллеги и лучшего друга Гренса. Не менее разумным представлялось обратиться к Эрику Вильсону, который тоже был специалистом по галстукам. Но ни тот, ни другой не должны были видеть траурного костюма. Вильсон ясно дал понять, что дело закрыто. А Свен, конечно, напомнит, чем обычно заканчивались несанкционированные расследования Гренса и о том, как легко в таких случаях слететь с катушек.

Поэтому комиссар, как мог, сам расправил галстук, который тут же сморщился снова. Пригладил поредевшие волосы, которые почему-то легли не на ту сторону, вздохнул, запер входную дверь и спустился в подъезд, оставив свое отражение дома.

Уже на пути к машине комиссар толком не знал, что он делает. Почему не поехал в больницу на обследование? Головокружение – опасный симптом, признак надвигающегося инфаркта, гипертонии и тысячи других недугов. Зачем же тратить время и силы на то, до чего Гренсу не должно быть никакого дела? Может быть, именно на этот раз имело бы смысл развернуться, пока не поздно?

Они встретились, как и было условлено, у подножья длинной лестницы Северной часовни, под моросящим дождем, который испарялся, не достигнув земли. Она была в черном и держала обернутый в бумагу букет красных роз. Было ли дело в ее манере держаться или что-то такое мелькало в ее взгляде, но при виде Йенни Гренс, как и в прошлый раз, первым делом вспомнил об Анни.

Когда она обняла его, комиссар попятился от неожиданности, но потом увидел, что почти все присутствующие здороваются таким образом. Возможно, из желания хоть как-то согреться на таком холоде.

Они явились рано, лишь пара фотокорреспондентов в стороне ожидала начала церемонии. И Гренс подавил в себе желание подойти и поблагодарить их за то, что пришли. Изящное здание церкви, будто отталкивающееся от земли двумя боковыми стенами, устремляясь к небу мягкими очертаниями сводчатого купола, внутри так же оказалось пустым.

Если занять места справа от входа, где-нибудь подальше, за выставленной небольшой ширмой, чуть закрывающей вид на алтарь, шанс остаться незамеченными достаточно велик.

Вскоре передние скамьи оказались заполнены. Негромкие голоса отскакивали от стен и витали вверху под самым куполом. На массивной каменной плите, окруженный зажженными стеариновыми свечами, стоял пустой гроб.

– Спасибо, – прошептал Гренс, наклонившись к Йенни. – Спасибо, что пришли.

Йенни огляделась, словно проверяя, насколько прилично здесь беседовать:

– Мне все еще непонятно, что я здесь делаю.

– Просто я не умею вести себя на похоронах, мне нужна поддержка.

– Зачем здесь вы, мне тоже не вполне ясно.

– Это последний шанс понять хоть что-нибудь. Увидеть то, чего не увидели следователи.

В этот момент невидимый орган прервал любую попытку разговора вступительным псалмом – гимном покоя и скорби. Теперь уже ничто не могло остановить церемонию.

Хуже было только само прощание, обход гроба. Люди выстроились в очередь, чтобы проститься с девочкой, которую власти, по просьбе родителей, объявили мертвой.

В такие моменты обнажается человеческая душа.

Люди обращают к залу лица, исполненные неприкрытой боли и скорби.

Гренс увидел Якоба, брата-близнеца Линнеи. Мальчик выглядел так, будто чему-то отчаянно сопротивлялся. Каждый в этом зале всячески стремился сломать его уверенность в том, что сестра жива, но Якоб держался.

На свежем воздухе сразу стало легче дышать. Дождь все еще сеял осторожными каплями, но в просвете туч показалось солнце. Йенни и Гренс держались в стороне, когда остальные подходили к могиле и бросали цветы на гроб. Красные, белые и желтые розы. Похоже, даже голубые ирисы в руках нескольких пожилых женщин. Толпа сгрудилась возле могилы, и стало трудно разглядеть, что там происходило. Гренс слышал только, как люди пели «Любит наш Господь детей» и другие псалмы, которых он не знал. В просвете между спинами мелькнула фигура Якоба, который как будто тоже подошел к яме, но быстро отбежал обратно.

Они с Йенни стояли в небольшой рощице между голых березок. Когда толпа начала рассеиваться и оба кладбищенских сторожа приготовились засыпать мелкую могилу землей, они вышли, чтобы бросить на гроб каждый свою красную розу.

– Я заметил вас еще в церкви.

Гренс смотрел на пустой гроб, поэтому не заметил, как рядом с ним оказался отец Линнеи.

– И теперь вы осмелились приблизиться к ее могиле.

Голос дрожал, как этого вполне можно было ожидать от человека, только что похоронившего дочь. Но глаза, не знавшие сна последние три года, вперились в инспектора.

– Мы просили оставить нас в покое, но вы, похоже, не поняли.

Он отделился от семьи. Мать Линнеи, сестра и братья ждали у асфальтированной дорожки. Гренс не ожидал такого натиска и не был к нему готов.

– И это вы позвонили фотографам, ведь так?

Это было то, чего Гренс не мог понять. Люди, до сих пор повышавшие на него голос, имели на это полное право. Когда Гренс вел себя по-свински, у него не возникало проблем с тем, чтобы публично это признать. Но не на этот раз.

– Потому что из посторонних нам людей вы один знали об этом.

– Я не понимаю…

– Чего вы не понимаете?

– Вы сами связались с газетчиками, когда давали объявления о пропаже Линнеи. И теперь они всего лишь хотят завершить начатую историю. Покончить со всем этим так же, как и вы. Что вас так раздражает?

– Вы должны были оставить нас в покое, вас просили об этом! Всему этому пора завершиться, ради нашей семьи… Ради Якоба…

– Нет.

– Нет?

– Я все еще не понимаю, что вас так разозлило. Я всего лишь делаю свою работу, что в этом может быть плохого? Я здесь как представитель полиции, ради вашей дочери. Я…

– Мы уходим.

Йенни схватила инспектора за рукав, прервав его отчаянную попытку объясниться.

– Чего я точно не хочу, так это причинять людям беспокойство. Мы уходим отсюда, и немедленно.

Она потянула Гренса за руку – прочь от отца с усталыми глазами, полными гнева и отчаяния, прочь от гроба, покрытого пестрыми цветами. Они пересекли лужайку, ставшую скользкой после дождя, мимо часовни и будки с инструментами кладбищенских рабочих, к дороге. У самых ворот она остановилась.

– Это правда?

Резкий шепот, словно выплевывая слова.

– Правда то, что говорил ее отец? Они просили оставить их в покое?

Гренс молчал, потому что ответ был очевиден.

– Я ввязалась в это, потому что ваше начальство и коллеги не хотели заниматься закрытым расследованием, и сделала это ради ее безутешных родных. Ради моей Альвы. Я думала, вот, наконец, объявился полицейский, который жертвует своим временем ради тех, кто нуждается в его помощи. И вот теперь я узнаю, что именно ее родные не желают продолжения расследования! Что это они просили вас оставить их в покое.

Инспектор молчал. Никогда еще траурный костюм не был ему так тесен.

– В следующий раз, когда увидите меня на кладбище, не приближайтесь. Держитесь подальше, прошу вас. И не звоните мне больше. Давно я не оказывалась в таком глупом положении.

Она зашагала прочь, широко и решительно. Даже этой походкой – уверенным ритмичным стуком – напоминая Анни. Свернула в сторону дорожки для кладбищенских служителей, где, как догадывался Гренс, припарковала свою машину.

Гренсу идти было некуда. Дождь усилился, но он этого не замечал. Подождал, пока последние живые покинут территорию кладбища, и вернулся к могиле Линнеи. Оба рабочих, словно соревнуясь в скорости, спешили сровнять с землей то, что должно было символизировать смерть маленькой девочки.

– Привет.

Гренс испуганно оглянулся.

– Я кое-что здесь забыл.

Якоб. А рядом в траве плюшевый мишка с красным бантом в горошек. Как видно, мальчик хотел опустить его в могилу, но передумал.

– Вы ведь полицейский, правда?

– Правда. Я полицейский. И приходил к вам домой по полицейскому делу.

– И вы найдете ее?

Взгляд – уверенный, устремленный в глаза комиссара снизу вверх.

Сам Гренс не чувствовал в себе такой уверенности, тем не менее кивнул:

– Да.

Нужно же было что-то ответить.

– Я обязательно…

…и сделать это иначе было невозможно:

– …найду ее.

Он не стал добавлять «живой и невредимой».

– Это хорошо. Все говорят, что она уснула навсегда, что так рано или поздно бывает с каждым. А я верю, что когда-нибудь увижу ее снова. Я чувствую Линнею, животом. Я знаю, что она жива.

Мальчик до сих пор не сомневался в той единственной истине, которую был в силах вынести. Спасая плюшевого мишку от дождя, он завернул его в куртку.

– Якоб!

Мама мальчика быстро и уверенно приближалась через мокрую лужайку.

– Немедленно иди сюда! Мы должны… мы должны держаться вместе, Якоб.

Гренс проследил глазами, как они удалялись – рука в руке? – и побрел к белому кресту над могилой другой девочки. Дождь тем временем перешел в ливень, и комиссар решил отдохнуть на скамейке возле Анни. Так приятно было сидеть, не видя ничего вокруг. Редко когда он бывал таким мокрым. Белый галстук скомкался окончательно, и комиссар выбросил его в мусорную корзину возле скамьи.

В этот момент зазвонил телефон.

Гренс взглянул на дисплей и решил было не отвечать, но потом сдался.

– Какого черта, Эверт!

Эрик Вильсон, его шеф.

– Почему ты не можешь оставить их в покое? Это не твое расследование. Я видел фотографию на сайте «Дагенс Нюхетер», какого черта ты делал на кладбище?

Тот же тон, что и вчера.

– Они звонили мне буквально только что. Ты приходил к ним, задавал вопросы, зачем? Это не твое расследование! Никогда не чувствовал себя таким дураком. Понимаю, зачем ты созвал газетчиков. Хотел привлечь внимание общественности. Общественности! Как будто таким образом меня можно переубедить. Последняя надежда отчаявшегося! Я ясно дал тебе понять, что дело закрыто. И еще, что ты устал. Заработался и должен отдохнуть. И вот теперь приходится начинать все сначала. Но на этот раз я не прошу. Я приказываю. Эверт, где бы ты ни был сейчас, не возвращайся в отделение. Ступай домой и оставайся там.

– Домой?

– Отныне ты в отпуске, в отгуле – называй это, как хочешь. Получаешь деньги и ни черта не делаешь. И я прошу тебя за это время посетить врача. Займись, наконец, своим здоровьем, душевным и телесным.

– И что мне, по-твоему, делать дома?

– Отдыхай, Эверт. Гуляй, займись собой, наконец.

– Я никогда не отдыхаю. Я работаю, и только это держит меня на плаву. И если я…

– Это твои проблемы, Эверт. Ты не должен появляться на работе в таком состоянии. Ты у края пропасти, Эверт, и рискуешь в нее свалиться. И мы не хотим этого так же, как и ты.

– Я в полном порядке. Просто встретил одну женщину на кладбище…

– На кладбище? Какую женщину?

Эверт Гренс молчал, и Эрик Вильсон снова взял слово:

– Значит так, Эверт. Слушай сюда. Ты никогда не покидал полицейского участка на более-менее длительный срок, за исключением тех редких случаев, когда бывал отстранен за превышение должностных полномочий. Ты не использовал свой отпуск, несмотря на мои многочисленные напоминания. И вот теперь все эти недели в твоем распоряжении, как за прошлый год, так и за нынешний. И дальше откладывать некуда, иначе придется сидеть в отпуске до самой пенсии. Двенадцать недель – вот сколько ты будешь отдыхать. А когда вернешься, от твоего отпуска ничего не останется. Но больше он тебе и не понадобится, потому что, как я уже сказал, ты посетишь врача и основательно обследуешься.

Эверт Гренс смотрел на дождь.

Потом лег на спину. На скамейку.

Лицом вверх – так, что капли, падая, разбивались у него на лбу, носу и щеках.

Похоже, он все-таки уснул. Во всяком случае, побыл некоторое время в мире без четких форм и очертаний между сном и явью, где мысль значит так много и ничего. Вы ведь полицейский и найдете ее, правда? Ему снился мальчик, соскользнувший в могилу сестры, и две женщины, очень похожие друг на друга, похоронившие общего ребенка. А сам Гренс то тонул, то убегал от кого-то, но в конечном итоге так и не смог удержать мальчика от падения в могилу. Я чувствую Линнею, животом. Я знаю, что она жива.

Так он и лежал, пока не определился с дальнейшими планами.

С направлением, в котором нужно двигаться, и с исходной точкой.

Гренс поднялся. Некоторое время посидел на промокшей скамье и пошел дальше – к могиле в восточной части кладбище и мемориальной роще.

В ботинках плескалась вода.

Он никогда не был здесь раньше. За тридцать с лишним лет навестить их с Анни дочь так и не получилось. Потому что, в отличие от Йенни, комиссар однажды решил, что тот, кого не существует, не существовал никогда. И если он сегодня все-таки дойдет до нее, может, даже поговорит с ней, как с Анни, то потом отправится домой, где будет спать в светлое время суток, а ночами, в отделении полиции в Крунуберге, искать связь между двумя могилами. Потому что кто-то ведь должен позаботиться о маленьких девочках. Потому что все это время Гренс ошибался и человек существует, пока он жив в чьей-то памяти. Потому расследование не завершится от того, что какой-то полицейский сдал в архив папку с бумагами. Оно останется незавершенным, невзирая на то, что до этого никому нет дела. Потому что рано или поздно все равно случается нечто, что пробуждает прошлое к жизни – кто-то о чем-то вспоминает, в чем-то раскаивается, кому-то о чем-то рассказывает.

Дает о себе знать, так или иначе.

* * *

Мы встали друг за другом, – все, кто в самолете. И это похоже на змею, которая медленно ползет в проходе между пустыми креслами. У меня одной нет сумки. Зачем она мне, если я скоро поеду домой и наконец узнаю, что за игру такую придумали мама с папой и почему ушли из большого магазина, прежде чем подъехала машина и самолет взмыл в облака? Почему они исчезли, не дождавшись меня? Между тем змея ползет все дальше – вниз по лесенке на асфальтированную площадку перед самолетом, потом в автобус, а из него в зал, где меня все ждут. Они, конечно, успели соскучиться, хотя и суток не прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Мне немножко любопытно, как все это будет выглядеть.

И еще, будет ли там Якоб.

Думаю, что будет.

Часть 2

Оба приготовились постучаться в самое сердце тьмы.

Кабинета ему уже недостаточно. Некоторое время Эверт Гренс бродит между окном и дверью, диваном и книжным шкафом, но вскоре, устав цепляться то за одно, то за другое и наступать себе на пятки, выходит в пустой коридор следственного отдела. Эхо шаркающих шагов заполняет гулкое пространство.

Без четверти три.

Гренс одинок, как и каждую ночь.

Около десяти вечера, за два часа до полуночи, самое удобное время проникнуть сюда, если хочешь остаться незамеченным. Прошмыгнуть через черный ход и сразу на лестницу. Лифтов Гренс не любит. В случае чего на площадке возле лифта негде спрятаться, не говоря о самом лифте. Не то что в темных коридорах.

Теперь Гренс знает, как кашляет кофейный автомат, прежде чем – как по щелчку – смолкнуть. Словно простуженный. И шипение копировального аппарата, похожее на недовольный шепот. Слишком привычное, чтобы заметить его днем.

Гренс вытаскивает мобильник и набирает Марианну Херманссон, – вот уже в четвертый раз за эту ночь.

Нет ответа.

Одно время, когда Анни не стало, комиссар часто разговаривал с Марианной, потому что она задавала правильные вопросы и не давала его мыслям ускользать в нежелательном направлении. Марианна, как и Йенни, которую Гренс почти не знал, но с которой охотно общался бы и не только во сне, сдержала данное некогда слово держаться от комиссара подальше. И Гренс скучал по ней, что его совсем не удивляло.

Прошло одиннадцать недель с того дня, когда он, в насквозь промокшем траурном костюме, смотрел, как падали комья земли на пустой гроб, усыпанный красными розами и голубыми ирисами. С тех пор он ни на минуту не расставался с двумя маленькими девочками. Они играли в его мыслях, взявшись за руки, болтали и никак не желали оставить комиссара в покое. Он нарушил первое правило полицейского – не давать преступникам и их жертвам проникнуть в твою частную жизнь, удерживать их в границах расследования. И это после стольких лет работы в полиции!

Он продолжал бродить из одного конца коридора в другой, сквозь пыльный воздух и тишину полицейского участка. Восемь кругов с двумя остановками возле торгового автомата. Джем в алюминиевой формочке, бутерброд с сыром и паприкой. Между тем как сумерки снаружи постепенно начинали рассеиваться.

– Гренс?

Голос откуда-то сзади заставил его вздрогнуть.

– Это ведь ты, кто же еще.

Эверт Гренс обернулся. Далеко в конце коридора маячила сгорбленная костлявая фигура.

Черт, его засекли.

Фигура пошла на Гренса. Шаги длинных, худых ног были гораздо мягче, чем у Гренса, и поэтому почти беззвучны.

– Вернер?

– Да.

Гренс знал инспектора Гуннара Вернера сколько себя помнил. Оба они поступили на службу одной и той же зимой, оба часто задерживались допоздна: дорабатывали последний год до пенсии и одинаково плохо представляли себе, что будет дальше.

– Я знал, где тебя можно найти в пятницу вечером. Ну конечно, в коридоре следственного отдела, там, где тебя уже не должно быть.

– И откуда же ты это знал?

– Шутишь? За сорок с лишним лет службы Эверт Гренс ни разу не покидал этого здания больше, чем на пару дней. Это знают все. Как и то, как ты бродишь здесь под покровом ночи. Готов спорить, что твой начальник тоже в курсе, просто не предпринимает ничего, пока не застиг тебя на месте преступления.

Они замолчали, продолжая бок о бок мерить коридор шагами. Когда они в третий раз разворачивались возле лифта, Вернер снова заговорил:

– Я хорошо понимаю тебя, Эверт. Вряд ли найдется другое такое место, которое бы так располагало к работе. Такая тишина и никого нет.

Последние несколько десятилетий Вернер работал на прослушке. Только таким Гренс его и помнил – в больших наушниках, окруженного множеством разноцветных проводков и мониторов. После реорганизации Вернер перешел из группы прослушивания в национальный оперативный отдел и стал работать не столько со звуками, сколько с изображениями. А именно: вел беспощадную войну с криминалом в Интернете.

– Но я спрашиваю себя, чем все это может кончиться, Эверт? Иногда ведь нужно подумать и о себе, так? Не стоит поджигать свечу с двух концов одновременно. А это именно то, чем ты занимаешься.

– Я не уйду, пока не разберусь с одним делом, к которому приобщился слишком поздно, чтобы иметь хоть какой-нибудь шанс. Тем не менее… Бросить его я не могу. Я пытался, не получилось.

– Именно поэтому я здесь.

Вернер резко остановился, Гренс тоже – между комнатой отдыха и гардеробом.

– Вот как?

– Ты был у меня пару месяцев назад, Эверт. И ушел не раньше, чем взял с меня слово поработать с несколькими весьма специфическими поисковыми словами.

– Я говорил с тобой, помню. А потом еще со всеми более-менее здравомыслящими следователями Швеции… Да… Пожалуй, всей Северной Европы. С представителями Интерпола, сколько бы их там ни было, а их, не меньше не больше, сто девяносто человек. А потом еще…

– Я говорю о курточке «под зебру» и голубой бабочке.

– И?

– Твои поисковые слова. Я так и не понял, чем или кем они между собой связаны.

– Это то, что я пока предпочел бы держать при себе.

– Почему?

– Потому что кое-кто очень не хочет, чтобы я занимался этим.

Коллеги обменялись понимающими взглядами.

– Тогда я молчу. Но я хотел кое-что тебе показать… Вот, смотри.

Фотография, которую Вернер распечатал на обыкновенной бумаге, не была ни четкой, ни хорошо сфокусированной. Тем не менее более исчерпывающей информации быть не могло. Гренс даже попятился от неожиданности.

– Черт… что это?

– Это прислала одна шведская организация, вызвавшаяся нам помочь. Очень активная организация. Они ведут борьбу с…

Вернер снова выставил снимок и ближе поднял его к глазам Гренса.

– …с торговлей детьми. Сексуальная эксплуатация детей через Интернет.

Гренс пересилил себя и взглянул на снимок.

– Какой-то аноним пересылал им это фото по каналам.

Гренс прищурился и сделал то же, что и обычно в случае фотографий умерших – сосредоточился не на главном персонаже, а на его окружении. Фон, детали интерьера – все это помогает постепенно выстроить образ изнутри, заодно и к нему привыкнуть. В данном случае убогое помещение, резкий свет. Обшарпанные коричневые обои, зеркало. Жалюзи опущены, довольно неаккуратно, планки, цепочки спутаны в клубок.

Постепенно взгляд Гренса соскальзывал к центру снимка.

Но подготовиться все равно не получилось, только не на этот раз.

Девочке, которая улыбалась в камеру, было около девяти лет. Гренс никогда не видел ее раньше.

И она была совсем голая, с собачьим поводком, обвивавшимся вокруг шеи.

Лица мужчины, который стоял за ее спиной, не было видно, потому что он входил в кадр только по грудь. В одной руке он держал конец поводка, в другой табличку с надписью: «This is the first image in a series of nine»[3].

Гренс боялся даже думать, что представляли собой остальные восемь.

– Но зачем ты тычешь мне в глаза этим? С какой стати ты решил, что мне…

– Твои поисковые слова.

Гренс демонстративно отвернулся. Тогда Вернер зашел сзади, поднес снимок к его лицу и ткнул пальцем:

– Вот здесь.

Волосы девочки.

– Заколка, видишь? Которая скрепляет ее челку на сторону.

Гренс вздохнул, следуя взглядом за крючковатым пальцем коллеги. Теперь ее увидел и он.

– Голубая бабочка, Эверт. Одно из твоих поисковых слов.

Да, это была она, голубая бабочка.

После стольких лет бессонных ночей и мучительных поисков наконец она объявилась.

Бабочка выглядела в точности как та, что была на Линнее в день ее исчезновения в супермаркете. Эту заколку мама Линнеи сделала сама и подарила дочери на день рождения, поэтому бабочка существовала в единственном экземпляре. С того времени, как был сделан последний снимок Линнеи, в ателье с неуклюжими декорациями, прошло три года – целая вечность в жизни маленького человека. Тем не менее Эверт был уверен, что с фотографии Вернера на него смотрела другая девочка, не Линнея.

– Я оставлю ее тебе, просто так, и не буду ничего оформлять. Потому что я уверен, что ты вытянешь из нее все, что только можно, Эверт.

Гренс помедлил, прежде чем принять из рук Вернера распечатанный снимок.

– Ты уверен?

– Если я сейчас вернусь в свой кабинет с живописным видом на парк Крунуберг, включу компьютер и продолжу поиски фотографий такого рода, то найду их больше, чем смогу распечатать. Гораздо больше, Эверт. За неделю я без труда найду по крайней мере сотню шведов, которые по разным тайным сетям обмениваются друг с другом чем-то подобным, и нет ни малейшего шанса, что я успею обработать все это до конца года.

Худощавый мужчина, который уже в молодые годы казался Гренсу слишком мягким для работы в полиции, не то что сам Гренс, разволновался не на шутку.

– И это при условии, что заниматься поисками буду я один. А если привлеку помощников, то – боже мой, Эверт, – их будут десятки тысяч. Если конкретнее, в прошлом году их было двадцать тысяч. При этом только в двух процентах были инициированы расследования. Каждый пятидесятый случай, Эверт!.. Одним таким мы занимались буквально на днях. Четко задокументированное сексуальное насилие, снимки, подтверждающие издевательства и даже пытки… все это лежало без движения два года, между тем как он продолжал свое дело. Несмотря на то что у нас было все – имя, место, даже номер телефона! Потому что, если подозреваемый не работает с детьми или имеет своих детей, дело автоматически понижается в приоритете. Вся моя работа в полиции, Эверт, теперь посвящена установлению приоритетности. Поэтому, передавая тебе это фото, я уверен не только в том, что ничего плохого не случится, но и что ты, Эверт, сможешь сделать гораздо больше, чем другие.

Вернер осторожно положил руку на плечо коллеге.

– И потом, если нам особенно повезет, один из моих коллег перестанет наконец шляться здесь по ночам во время вынужденного отпуска, бегать из угла в угол по коридорам следовательского отдела и мешать нам спать.

Дверь в коридор тщательно прикрыта. Шлягеры шестидесятых снимают нервное напряжение, не говоря о мягком вельветовом диване, к которому так привыкло его немолодое тело. На часах почти четыре утра, теперь и рассвет не за горами, и еще одна проведенная в этом кабинете ночь уйдет в прошлое. С возрастом ночи тянутся все медленнее, в то время как дни так и мелькают один за другим. Гренс никогда не мог понять этой арифметики.

Чертова фотография лежит на столе обратной стороной вверх. Такими делятся друг с другом люди, совершающие тяжкие преступления, не выходя из комнаты.

Одна из них попала в ящик шведской гуманитарной организации, борющейся с интернет-торговлей живым товаром. Что хотел сказать тот, кто ее туда отправил?

Кто он? Жертва? Преступник? Свидетель?

Может, ищет защиты, потому что ему угрожают?

Эверт Гренс все еще ничего об этом не знает.

Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что такие наводки не просто наводки. Что именно с этой фотографией связано что-то очень важное.

Гренс тянется к столу, переворачивает снимок.

И на этот раз комиссар сосредотачивается не на незнакомой девочке с заколкой в виде голубой бабочки, а на мужчине за ее спиной.

На безликом преступнике.

Ему под сорок. Это видно по телосложению, осанке, мускулатуре рук. Кожа белая, волосяной покров нормальный. Синяя рубашка. Тонкое кольцо на мизинце левой руки. Часы с красным циферблатом на браслете из серебристого металла. Собачий поводок в правой руке блестит в холодном свете лампы.

Кто-то выбрал именно этот снимок, чтобы донести до них что-то очень важное.

– Вернер, ты не спишь?

Гренс набирает номер Гуннара Вернера в надежде, что худощавый инспектор все еще в своем кабинете на Кунгсхольмене – штаб-квартире многих полицейских операций.

– Эту неделю у меня ночная смена.

– Я по поводу фотографии, которую ты мне передал.

– Да?

– Можешь переслать ее мне на почту в электронном виде?

– Ну, в этом случае мне придется официально все зарегистрировать. Ты ведь этого не хочешь, насколько я понимаю?

Все ясно. Именно поэтому Вернер и подошел к нему лично. Переданная из рук в руки фотография не оставляет так много следов.

– Увеличить можешь?

– Да, но снимок и без того не очень качественный.

– Сейчас я к тебе подойду.

– Не лучшая идея, Эверт. У начальства могут возникнуть вопросы. Оставайся на своем вельветовом диване, слушай музыку. А минут через двадцать спустишься к своему почтовому ящику, окей?

Ровно через двадцать минут Гренс темными коридорами пробирается к своему почтовому ящику, в который почти никогда не заглядывает. Верхним в кипе нечитаных газет и нераспечатанных писем лежит коричневый конверт формата А4, без обратного адреса и отправителя. Гренс возвращается к себе, все так же тщательно запирает дверь и осторожно вскрывает конверт указательным пальцем.

Двенадцать листов бумаги одинакового формата. Вернер разделил снимок на двенадцать частей и увеличил каждую в двенадцать раз.

Гренс опускается на колени и принимается раскладывать пазл.

Он должен вглядеться в каждую часть, в каждую деталь, чтобы вычитать из этого всего то, что ему нужно. Миллиметр за миллиметром разглядывает он безголового мужчину. Потом раздетую девочку. Спартанскую обстановку комнаты.

Но при таком увеличении контуры расплываются настолько, что порой невозможно понять, где заканчивается один объект и начинается другой.

Сверху вниз, слева направо.

С болью в коленях и ноющими бедрами, склоняясь до предела раздраженным телом над разложенными на полу листками.

И в результате – ничего.

Наконец Гренс сдается, медленно поднимается с пола.

И в этот момент все меняется – боже мой!

Случайно его взгляд цепляется за участок стены за девочкой и мужчиной. Точнее, за маленькое круглое зеркало за их спинами. Так вот что он ищет! Эти точки на стекле вовсе не грязь и не погрешности фотосъемки, как он предполагал вначале.

Эверт Гренс торопится, – то же знакомое чувство в груди. Он достает с полки антикварную лупу с рукояткой, берет с пола листок и переносит его на стол, под абажур настольной лампы, которую опускает как можно ниже.

Похоже, он не ошибся и чуть заметные пятна на стекле – это буквы на спине мужчины, точнее, на верхней части его темной рубашки.

Гренс проводит лупой снизу вверх, приближает ее к бумаге, потом отводит. Пока не становится окончательно ясно – большее увеличение только затрудняет просмотр.

Гренс выбегает в коридор, минует три запертые двери и открывает четвертую. В кабинете Свена Сундквиста в ящике стола хранится маленький пузырек, который пользовался большой популярностью во время печатных машинок, а теперь почти не востребован – канцелярский забеливатель, совсем новый, что странно.

Когда Гренс снова склоняется над листком бумаги со спиной преступника, случайно попавшей в зеркало, у него больше не болят ни колени, ни бедра. Так оно происходит каждый раз, когда Гренс имеет дело с человеком, для которого чужая жизнь менее ценна, чем его собственная. Тело наполняется адреналином, и это похоже на опьянение, поднимающееся откуда-то изнутри.

Вот так…

При разрешении, которое оставляет желать много лучшего, Гренс принимается за работу с контрастами.

Успех, конечно, маловероятен, но опыт показывает, что иногда срабатывает и это. Если изображение недостаточно контрастно, можно попробовать нанести белила на серые участки, – на то, что Гренс поначалу принял за пыль или грязные пятна на зеркале. По-видимому, это все-таки буквы, и их нужно всего лишь сделать отчетливее.

С мелкой моторикой у него всегда было неважно. Легкие прикосновения кисти в неуклюжих пальцах – и вот серые пятна организуются в некое подобие букв.

Или все-таки нет?

Он все еще ничего не видит. Но кисть порхает, направляемая все более уверенной рукой. Белая краска попадает в точности туда, куда нужно.

Он поднимает голову, чтобы разглядеть листок на расстоянии.

Вот так. Похоже, это действительно то, что надо.

Текст – чистое поле – текст.

Эверт Гренс глубоко вдохнул и выдохнул. Животом – он специально обучался этой технике. И в следующий момент увидел наконец первую букву – N – в зеркальном отражении, конечно.

Гренс снова сфокусировался на сливающихся белых пятнах, пока не сформировалась вторая – О.

Третья, напротив, долго ему не давалась. Никак не хотела вырисовываться. Как ни вглядывался Гренс, как ни пыхтел над бумагой с тоненькой кистью в руке – не видел ничего, кроме разрозненных белых участков.

С четвертой получилось проще.

Пятая.

Наконец шестая.

D I – K

Именно так, похоже, это должно выглядеть.

Гренс попытался угадать, что поставить на оставшиеся два чистых поля.

NORDISK – первая путеводная нить к голубой бабочке, которая теперь порхает в волосах совсем другой девочки.

Следующее слово вырисовывалось так же медленно. Осторожное прикосновение кончиком кисти – внимательное вглядывание – снова кисть. И вот наконец – четыре буквы из шести.

M O B F

Эверт Гренс включил компьютер, открыл Гугл и забил в поисковое поле то, что имел на тот момент:

NORDISK MOBF

Множество совпадений – Гренс не успел вылить в себя остатки холодной жижи со дна кофейной чашки.

Отсортировав рекламу и проплаченные объявления, которые, как всегда, шли первыми и мешали поиску, комиссар, в конце концов, оставил один-единственный правдоподобный вариант: Nordisk Møbelfremstilling – похоже на название мебельной фабрики.

Кликнув на ссылку, Гренс перешел на сайт с датским текстом и логотипом, который был на рубашке мужчины с фотографии. Предприятие с почтовым адресом в Рёдберге – небольшом городке, о существовании которого Гренс узнал впервые. Судя по карте, Рёдберг находился на острове Фальстер, в паре миль к югу от города Нюкёбинг-Фальстер, на юго-востоке Дании.

Гренс быстро поднялся – он не желал смотреть на эту фотографию дольше необходимого. На данный момент был актуален лишь один листок из двенадцати – тот, который с зеркалом и текстом. Именно он дал первый фрагмент картины, из-за которого комиссар подвергся сомнениям. Что на самом деле стояло за всем этим? Что, если кто-то таким образом подшутил над ним?

Он имел дело с опытным педофилом, перепродававшим товар подельникам через Интернет, – иначе как объяснить информацию о еще восьми изображениях в той же серии? Мог ли такой тип повести себя настолько неосторожно, что сфотографировался в рубашке с логотипом, дававшим четкую наводку полиции? Которую стокгольмский комиссар раскрыл, опираясь исключительно на технические средства доцифровой эпохи – лупу и канцелярский забеливатель, вышедшие из употребления еще до начала XXI века? Или же это голубая бабочка разбудила его воображение и заставила увидеть то, что Гренс хотел бы видеть?

Комиссар опустился на корточки и собрал с пола оставшиеся листки, переворачивая каждый обратной стороной, чтобы не смотреть на изображения.

Но, может, еще и затем, чтобы перестать формулировать все новые вопросы, подводящие к самому последнему, в отношении которого Гренс совсем не был уверен, что хочет знать на него ответ. Был ли этот снимок и в самом деле скрытым посланием, за которым стояла некая история? То есть была ли девочка с голубой бабочкой в волосах как-то связана с другой, которая тоже носила такую заколку и на чьих фиктивных похоронах Гренс побывал всего пару месяцев назад?

Суббота, половина шестого утра – время, когда большинство нормальных людей отсыпается после рабочей недели. Эверту Гренсу на это наплевать. Он давно приучил своих коллег к тому, что их могут разбудить хоть посреди ночи – в любой момент, когда у него возникнет в этом необходимость. Чаще всего это случалось именно тогда, когда нормальные люди не разговаривают по телефону, и это служило самым очевидным доказательством того, как мало было дела комиссару до привычек нормальных людей.

Именно поэтому он еще раз набрал ее номер. Пятый раз за какие-нибудь пару минут.

И именно поэтому она отказывалась отвечать, как и каждый раз на протяжении почти года. Но сегодня Гренс решил не сдаваться, и Марианна как будто это почувствовала. Потому что после того, как он позвонил еще и еще, а потом и еще два раза, она наконец приняла вызов.

– Эверт? И именно сейчас, когда…

– Доброе утро, Марианна.

– Похоже, ты меня не понял. Я не желаю иметь с тобой никаких дел. Ни-ко-гда.

– Я понял. Хотя никогда не считал эту идею удачной.

– Я кладу трубку. И не заставляй меня менять номер.

– Не клади трубку. Я хотел поговорить не с тобой.

Она замолчала, и Эверт услышал чье-то медленное дыхание на заднем плане. Кто это так сладко храпел рядом с ней? Его шеф Эрик Вильсон?

– Так с кем ты хотел поговорить? С Эриком? Вы каждый день видитесь на работе.

– Во-первых, я хотел бы попросить тебя ничего не говорить Эрику об этом моем звонке.

Она опять замолчала, и Эверт прекрасно понимал ее сомнения. В кои-то веки он дозвонился на ее номер, и этот разговор мог бы стать первым шагом к примирению, потому что это по вине Гренса Марианна перевелась в другой отдел, и в результате комиссар заявляет, что хочет говорить не с ней, а с кем-то другим. Одно это звучало подозрительно.

– Вот как? И что это значит? И с кем же это ты, интересно, хотел поговорить, если звонишь на этот номер посреди ночи и не желаешь слышать ни меня, ни Эрика?

– Ты знаешь, что с тобой я готов говорить в любое время. И даже не только говорить… Но именно сейчас, Марианна, именно в это утро, я хотел бы с твоей помощью выйти на того молодого человека, с которым мы работали в прошлом году и который может то, чего не может никто – вскрыть любую тайную сеть в Интернете.

– Билли?

– Возможно. Двадцать лет или около того. Тощий, бледный и… немного себе на уме.

– Билли.

Она замолчала вот уже в третий раз. То, что поначалу казалось Гренсу раздражением, а потом перешло в сомнения, теперь выглядело как осторожность.

Марианна понизила голос:

– Чем ты занимаешься, Эверт?

– Одним расследованием.

– Для которого тебе требуется помощь человека извне? И о котором ты не хочешь говорить своему непосредственному начальнику?

– Расследованием, которое… не совсем официальное, скажем так. Пока…

На какое-то мгновение Гренс почувствовал, что она его поняла. Марианне всегда нравилась его дерзость идти в обход системы.

– Ну хорошо. Я знаю, как на него выйти. Я свяжусь с ним и потом перешлю тебе его адрес. Потому что, как я догадываюсь, ты не слишком жаждешь видеть его у себя в отделении?

Если момент понимания и был, то он прошел.

– Сам-то как?

– Я?

– Ты ведь понимаешь, что долго так продолжаться не может? Все очень серьезно, если ты беспокоишь людей звонками в такой час. Ты заработался, Эверт. Ты бежишь, и мы с тобой оба прекрасно знаем от чего.

В ее голосе снова прорезались острые, холодные нотки.

– И еще одно, Эверт. Я желаю тебе успеха в твоем новом расследовании, чем бы ты там ни занимался. Но я прошу тебя не звонить мне больше. Я все-таки сменю номер, это я сейчас так решила. Все. Береги себя.

Она положила трубку.

И электронная тишина, как всегда, оказалась невыносимее любой другой.

Эверт Гренс больше не мог оставаться в своем кабинете. Его одиночество больше не было добровольным, а потому давило. Комиссар прогулялся до одного кафе на Хантверкаргатан, которое открывалось раньше других, взял три теплые булочки с корицей и два кофе, черных и крепких. И только успел расположиться за столиком, как пришло сообщение с адресом и кодом домофона. С ее старого номера.

Комиссар редко пользовался метро, но неофициальное расследование требовало столь же неофициальных средств передвижения, не зарегистрированных в управлении полиции. Гренс вышел на станции Сканстюлле и тут же пожалел о том, что так редко посещал Сёдермальм без машины. Так приятно прогуляться пешком по Стокгольму. Гренс пересек Гётгатан и, направляясь по Катаринабангатан в сторону Нюторгет, впервые за долгое время почувствовал себя спокойным. Возможно, это было не совсем то, что воображает себе кое-кто из местных жителей, но вполне себе уютный район, овеянный духом старины, которая почти не ощущалась в той части города, где комиссар прожил бо́льшую часть жизни.

Пять ступенек вверх и лифт, который выглядел намного старше самого Гренса. При одном только взгляде на дверь с металлической решеткой у комиссара перехватило дыхание. Пришлось подниматься по лестнице, этаж за этажом. Позвонив наконец в дверь, Гренс в полной мере ощутил проблему прямо противоположного характера, – дыхание стало слишком частым.

– Доброе утро, комиссар.

Потертые джинсы, застиранная рубаха и на удивление бодрый вид.

– Доброе утро, Билли. Уже проснулся?

– Я еще не ложился, комиссар. Засиделся за компьютером.

– Прошу тебя, не называй меня комиссаром. Ты уже, наверное, понял, что я здесь как частное лицо. Войти можно?

Квартира оказалась небольшой и совсем не такой, какой Гренс ожидал ее увидеть. Ни пустых банок из-под колы и энергетических напитков, ни коробок из-под пиццы или индийской кухни навынос. Везде чистота и порядок, мебель в комнатах выглядела дорогой. Тем не менее это была квартира обитателя виртуального мира: комиссар почувствовал это сразу. Ее святыней был стол с компьютерным оборудованием возле окна в гостиной.

– И как же мне вас называть?

– Эверт.

– Странно как-то…

– Меня звали так, сколько себя помню. Странно, не спорю, но выбора у нас нет. Меня зовут так, как меня зовут.

– Вы не производите впечатления человека, которому нравится, когда малознакомые люди обращаются к нему по имени, – вот что я имел в виду.

Они сели. Юный айти-гений перед компьютером, пожилой комиссар на табуретке, справа от него.

– Прежде чем мы начнем, я хотел бы кое о чем тебя предупредить, – сказал Гренс и сам не заметил, как понизил голос. – Фотографии, с которыми мы будем работать, связаны с самым отвратительным, что только может быть в человеке.

Комиссар выложил на стол распечатанный снимок, и молодой человек сделал то же движение, что когда-то и он сам, – отпрянул, словно для того, чтобы сделать увиденное менее реальным.

– Здесь, на обратной стороне, какие-то цифры и буквы, их нацарапал тот, кто передал мне этот снимок. По мне, все это абракадабра и не более того. Но для тебя они, наверное, что-то значат.

Гренс перевернул листок, на что Билли отреагировал движением ровно противоположного характера – приблизил лицо к листку и расслабился.

– Это адрес из неиндексированного Интернета.

– Вот как?

– Даркнет, комиссар. Простите, но я буду называть вас именно так. Язык не поворачивается по-другому.

– Дарк… мне это ни о чем не говорит.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Но… не понимаю, как вы можете работать в полиции, этой штуке бог знает сколько лет.

– В том-то и проблема, Билли. Мне тоже бог знает сколько лет.

Билли улыбнулся, почти ласково.

– Криптосеть под прикрытием обычного Интернета. Для официальных поисковых систем эта часть Сети полностью вне зоны досягаемости. Сайты со скрытыми IP-адресами, на которые нельзя выйти, просто погуглив в Интернете. Но даже если вы каким-то образом наткнетесь на ссылки, нечего и думать проникнуть туда без специального браузера.

– Наверное, поэтому я и сижу здесь.

– Наверное, поэтому вы здесь и сидите.

Когда Эверт Гренс садился за компьютер, то слишком сильно бил по клавишам, как это делают все прошедшие школу печатных машинок. Для Билли такой проблемы явно не существовало. Его пальцы так и танцевали по клавиатуре, как будто составляли с ней одно целое.

– Чтобы открыть Даркнет, нужно специальное программное оборудование. Обеспечение анонимности, так это называется. И здесь у меня есть несколько вариантов на выбор… Вот, видите, комиссар?

Гренс взглянул на монитор. Точнее, на мониторы, потому что работало их сразу четыре штуки. Не прошло и нескольких минут, как абракадабра Гуннара Вернера вывела их на ту же самую фотографию. Точнее, на ее цифровой оригинал, который Гренс видел впервые.

– Могу я спросить одну вещь, комиссар?

– Да?

– Почему мы сидим здесь, а не в отделении полиции?

– Потому что это единственная возможность довести расследование до ума.

– Полагаю, это не грозит мне никакими неприятностями в дальнейшем? Ну… Это я на случай, если кому-то придет в голову поинтересоваться, зачем я это скачиваю и ради чего захожу на такие сайты.

– Если кто-то из нас и рискует, то это я, обещаю тебе.

– Можно в письменной форме? Ну, что вы берете на себя полную ответственность и все такое…

– Если хочешь закончить прямо сейчас, так и скажи. Я не стану тебя ни о чем спрашивать, тем более уговаривать. Но если будешь и дальше мне помогать, давай обойдемся без формальностей.

Оба как по команде перевели взгляд на мужчину с поводком в одной руке и с табличкой в другой. Первая фотография в серии из девяти.

– То есть существует еще восемь? – спросил Билли.

– Именно так я это и понял, – ответил Гренс.

– И он предлагает нам взглянуть на остальные.

– Похоже на то.

– Педофилия, комиссар?

– Я и сам хотел бы выяснить.

Вскоре ни у того, ни у другого не осталось сил смотреть на обнаженную девочку. Гренс подошел к окну с видом на пестрые крыши Сёдера, а Билли отправился на тесную, как каморка, кухню и включил кофеварку.

– Кофе, комиссар?

– Только если мы продолжим.

– Мы продолжим.

Юный голос вдруг зазвучал старше.

– Потому что я хочу, чтобы вы поймали этого черта. И всех тех, кто с ним заодно.

Билли поставил между клавиатурой и экранами две огромные дымящиеся фарфоровые чашки – по пол-литра кофе в каждой – и ткнул пальцем в запись на обратной стороне бумаги.

– Эта абракадабра, как вы выразились, комиссар, – уникальный шифр, своего рода название этой картинки в Сети. Лично я в таких случаях поступаю просто – меняю в шифре пару знаков и таким образом шифрую следующий объект в серии. Поэтому сейчас я буду варьировать эту последовательность.

Так Билли и сделал – заменил одну из единиц на двойку.

– …почти уверен, что рано или поздно это приведет нас к следующей, и…

Билли осекся на середине фразы.

Ни он, ни Гренс не могли больше ни говорить, ни слушать, потому что на мониторе и в самом деле появилась следующая картинка.

– Вот, смотрите, комиссар, предыдущую фотографию он выложил четырнадцатого июля. А эту на следующий день, пятнадцатого. И создал слайд-шоу. Теперь мы поменяем еще одну цифру, и…

Сразу несколько изображений заполнили экран. Взрослый мужчина насиловал девочку-подростка, и этот процесс был представлен поэтапно: от кадра к кадру. Как в анонсе.

– Это все, комиссар, что было в этой рассылке.

– Можешь это сохранить?

– Уже сделано.

Пол-литровые чашки со сваренным кофе стояли пустые.

Эверт Гренс опустил флешку во внутренний карман пиджака.

– Когда я был маленький, комиссар, мы копировали VHS-кассеты, а потом шли на почту и отправляли их в запечатанных конвертах с адресом и марками, так что тот, кому это предназначалось, мог получить посылку только через несколько дней. Я только хочу сказать, мне нет и двадцати восьми, то есть я не такой старый. Но что теперь? С этой флешки вы загрузите снимки быстрее, чем успеете сказать «Меня зовут Эверт Гренс», и разошлете их на множество файлообменников и облачных сервисов по всему миру. Я очень люблю Интернет. Но тот, кто все это сотворил, едва ли представлял себе возможные последствия своего изобретения.

Молодой человек протянул комиссару руку.

– Мои услуги стоят денег, комиссар. Надеюсь, вы это понимаете.

Гренс кивнул и пошел к выходу, оставив Билли сидеть за компьютером. Но уже у двери молодой человек неожиданно его окликнул:

– И сколько там еще таких, комиссар? В Даркнете, я имею в виду…

Гренс пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Но ведь кто-то же имеет… Хотя так даже лучше. Проще жить.

Спустившись по лестнице с шестого этажа и снова оказавшись на роскошной Катаринабангатан, он остановился перевести дух.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Здесь была другая реальность, отличная от той, виртуальной, в которой он только что побывал.

В этой Гренс, по крайней мере, знал правила игры.

Он понимал, насколько все серьезно. И что сейчас он должен идти прямиком к своему шефу, чтобы передать ему флешку с файлами. А заодно и результаты исследования букв на рубашке, предположительно читающихся как Nordisk Møbelfremstilling – предприятие в городке под названием Рёдберг, в паре миль к югу от Нюкёбинг-Фальстер.

Гренс прекрасно понимал все это, тем не менее поступил по-другому.

Он прогулялся до Гётгатан и взял такси до Арланды[4].

Его отстранили от дела. Ни начальство, ни родители девочки, которую недавно объявили мертвой, не заинтересованы в продолжении расследования. Но плюшевому мишке с красным бантиком в белый горошек не место в могиле с пустым гробом, и единственный, кто поддерживает Гренса в этом, – маленький мальчик, ее брат. Пока это так, продолжать стоит.

Когда Эверт Гренс сидел у окна в ресторане «Ист-Сайд-грилл», шел дождь. Немногочисленные прохожие на улицах выглядели мокрыми и продрогшими. Куриные бургеры за восемьдесят девять датских крон не имели запаха. А когда Гренс повнимательней пригляделся к офисным помещениям в здании напротив, понял, что все они пустуют.

Он сидел в единственном действующем ресторане в Рёдберге, на единственной (она же была главной) улице, и картина за окном не навевала ничего, кроме уныния.

Потребовалось чуть больше часа, чтобы покинуть Арланду и Стокгольм. Еще час в воздухе – до Каструпа[5] и Копенгагена. Еще полтора – до Нюкёбинг-Фальстера по железной дороге. Комиссар любил эту страну, отделявшую Швецию от континента, понимал по-датски почти все и всегда был рад здесь оказаться. Но не в этот раз. Не по этому делу, начавшемуся возле двух пустых могил, символизирующих смерть двух маленьких девочек.

Интересующее его предприятие, судя по карте в мобильнике, располагалось в каком-нибудь километре отсюда. Владелец ресторана, оказавшийся более милосердным, чем предлагаемая им еда, вызвался даже одолжить комиссару зонтик. Городок же на поверку оказался не только унылым, но и заброшенным. Гренс повстречал пожилую даму с такой же пожилой собакой да мальчика-подростка, который, пригнувшись, пересекал площадь под дождем на велосипеде. В остальном все было пусто.

Гренсу, всю жизнь прожившему в большом городе, это казалось странным и невыносимо скучным. Он просто не представлял себя в такой обстановке.

Белый фасад со знакомым логотипом уже маячил за последним поворотом главной улицы. К производственному корпусу примыкала офисная часть, куда Гренс и направился. Улыбчивая молодая женщина за регистрационной стойкой поздоровалась и спросила о причине визита.

– Для начала я хотел бы убедиться, что эта рубашка имеет отношение к форме вашего предприятия.

Гренс протянул женщине распечатку фотографии без девочки и таблички.

– Простите, вы о чем?

– Рубашка. В зеркале отражаются буквы, которые можно прочитать как название вашей фирмы. Я хотел убедиться, что это действительно так.

Женщина взяла листок и посмотрела сначала на снимок, а потом на Гренса.

– Кто вы? И почему задаете такие вопросы?

Гренс нащупал полицейское удостоверение в кармане пиджака и выложил его на стойку.

– Эверт Гренс, комиссар криминальной полиции из Стокгольма.

Женщина открыла обложку из черной кожи. Сверила фотографию в удостоверении с лицом мужчины, который стоял перед ней. Осторожно потрогала пальцем золоченую гербовую корону.

– Комиссар криминальной полиции?

– Да.

– Из Швеции?

– Именно.

– И вас интересует наша форменная одежда?

– Я хотел бы знать, действительно ли она ваша.

Женщина продолжала разглядывать то Гренса, то удостоверение, то распечатку.

– У нас два варианта форменной одежды, зимний и летний. И да, это зимний вариант.

Гренс вздохнул – облегченно и про себя, потому что женщина не должна была это заметить. Очевидно, он был на верном пути и не зря проделал это путешествие.

Он прибыл именно в то место, откуда нужно начинать поиски.

– Сколько у вас сотрудников?

– Не уверена, что могла бы отвечать на подобные вопросы, даже если бы вы были датским полицейским.

Гренс понял намек, но не подал виду. Он не спешил вмешивать в это дело местных коллег.

– С кем я мог бы поговорить в таком случае?

Она показала на комнату совещаний за стеклянной стенкой чуть дальше по коридору, где четверо мужчин, с бумагами и папками, о чем-то увлеченно дискутировали.

– Похоже, им не до нас. Несмотря на выходные.

– Заказов мы получаем больше, чем можем выполнить.

– Тогда, возможно, всем будет проще, если мне поможете вы? Итак, сколько у вас сотрудников?

Она снова перевела взгляд на стеклянную стенку. Там ничего не изменилось. Врываться посреди совещания была не лучшая идея.

– Двадцать два.

– Из них мужчин?

– Один, два… Восемь… Четырнадцать.

– Из них между двадцатью пятью и сорока годами?

– Что?

– Сколько у вас сотрудников старше двадцати пяти и моложе сорока лет?

– Не имею ни малейшего представления. Я работаю здесь не так давно и не настолько хорошо их знаю.

– Полагаю, имеются какие-то списки. Может, мы могли бы в них заглянуть?

Женщина в третий раз бросила взгляд в глубь здания. Похоже, дискуссия за стеклянной стенкой только ужесточилась.

Настырный шведский полицейский по ту сторону стойки, за спиной – агрессивно настроенное начальство. Похоже, дама не без оснований чувствовала себя загнанной в угол.

– Одну минуту.

Ее пальцы забегали по клавиатуре, – такие же уверенные и легкие, как и у Билли из Стокгольма. Как будто компьютер стал частью человеческого тела, незаметно наращенной за одно поколение.

– Четверо. Двадцать шесть, двадцать девять, тридцать и тридцать восемь лет.

Гренс перегнулся через стойку и просмотрел таблицу на мониторе снизу вверх.

– Эй, что вы делаете?

– Мне только интересно, есть ли у вас их фотографии.

– Оставайтесь там, где стоите.

– Мне очень хотелось бы взглянуть на них.

Больше она ни на чем не настаивала. Даже не вздохнула. Просто развернула монитор и подвинула ближе к Гренсу.

– Он, он, он и он… Эти четверо между двадцатью пятью и сорока годами. Вы удовлетворены?

Комиссар улыбнулся, кивнул, стал приглядываться. Но улыбка быстро сошла с его лица, потому что ни один из мужчин не был тем, кто ему нужен.

Один слишком тощий, другой наоборот. У этого недостаточно широкие плечи. У того коротковаты предплечья.

– И это… все?

– Похоже на то. Мы закончили?

Гренс навалился на стойку, опершись на локти. Он не мог позволить всему этому закончиться просто так.

– Нет.

– Нет?

– Мы не закончили. Давайте продолжим с вашими бывшими сотрудниками. Посмотрите тех, кто работал у вас последние пять лет. Больше, наверное, рубашки не выдерживают.

Медленно, позволяя Гренсу заглядывать ей через плечо, женщина прокручивала документ с фотографиями. Здесь были все, кто за последние пять лет ушел с предприятия с высокой текучестью кадров. Они успели просмотреть четырнадцать личных дел, с приказами и фотографиями, когда вдруг Гренс дернулся… Грудь…

– Задержитесь, пожалуйста.

Комиссар поднес распечатанный снимок к экрану. Мужчина был даже в той же самой рубашке.

Плечи, торс, руки – все совпадало.

Цвет кожи, волос – все.

Осанка…

– Вот…

Даже кольцо на мизинце левой руки.

– Кто он?

– Это было еще до меня…

– Можете показать файл?

Когда дама легким нажатием клавиши открыла личное дело бывшего сотрудника, его портрет увеличился. Теперь Гренс смотрел в глаза тому, кого искал, а тот – в глаза Гренсу.

Темно-русые, на скандинавский манер, волосы.

Белоснежная кожа.

Немного полноват, пожалуй, но с мускулами все в порядке.

Круглые щеки, трехдневная щетина и губы – припухлые, хотя он и сжимает их перед камерой.

– Карл Хансен.

Она открыла следующее окошко личного дела.

– Продавец, проработал у нас… ну да, восемь месяцев. Уволился год назад.

Они снова посмотрели друг на друга, Эверт Гренс и мужчина, который стоял за спиной голой девочки. До сего момента безликий.

– Адрес?

– Когда он здесь работал… Лердаль, здесь написано. В паре миль отсюда.

– А если ввести этот адрес в обычный поиск? Он до сих пор там живет?

Она бросила на комиссара взгляд, который мог означать только «а с какой стати я должна это делать?», тем не менее открыла поисковую программу. Как видно, дама поняла, что чем быстрее шведский полицейский получит то, что ему нужно, тем быстрее она от него отделается.

– Да. Он до сих пор живет там.

– Можете записать название улицы и номер дома на обратной стороне?

Гренс перевернул лист с распечатанным снимком, из которого незадолго до того вырезал Карла Хансена, и положил на стойку.

Она все записала. Карандашом, который громко царапал бумагу.

– Хотите знать, кто еще там живет?

– Да, можете посмотреть?

Она приложила палец к экрану, провела под текстом.

– Еще два человека с такой же фамилией и по тому же адресу. Женщина тридцати четырех лет, которую зовут Дорте, и девочка девяти лет, Катрине.

– Отлично, спасибо.

Только она вздохнула с облегчением, оттого что все наконец закончилось, как Гренс продолжил:

– Надеюсь, вы понимаете, что то, о чем мы только что говорили, не для посторонних ушей. Я имею в виду как ваших коллег, так и всех вне этого здания.

Ее взгляд можно было истолковать, пожалуй, как недружелюбный. Женщина повернулась спиной к начальству за стеклянной стенкой.

– Да, но если они спросят, я расскажу все как было.

То есть как неприятный шведский старик ворвался в офисный корпус и стал приставать к ней с вопросами о вещах, к которым не имеет ни малейшего отношения. И как она просила его удалиться, пригрозив вызвать датскую полицию.

Выйдя на проливной дождь, Эверт Гренс забыл раскрыть зонт. Совсем как на скамейке на кладбище. С той только разницей, что на этот раз он не стал ложиться на спину плашмя, позволив каплям разбиваться о лоб и щеки. На подобные удовольствия у Гренса просто не оставалось времени. Он и сам не мог понять, в чем здесь дело, но мысль о том, что надо торопиться, укреплялась все больше с каждым шагом, пока он, петляя между лужами, удалялся от офисного здания. Ведь чертова фотография была послана анонимом не просто так. Кто-то рассчитывал на то, что инспектор полиции из Стокгольма незамедлительно прибудет именно сейчас, именно в этот город.

Время тоже что-то значило.

Поэтому Гренс все ускорял шаг, пока не пустился бежать.

Город под названием Лердаль оказался не больше Рёдберга, из которого он только что выехал, и встретил Гренса двумя полицейскими, прибывшими сюда из Нюкёбинг-Фальстера. Один был пожилой мужчина предпенсионного возраста, другой – совсем молодой парень, недавний выпускник полицейской школы. Все получилось, как и рассчитывал Гренс. Девяти фотографий, сохраненных Билли на флешку, и идентификации, проведенной при помощи сотрудницы мебельной фабрики, оказалось достаточно для ордера на обыск.

Еще пару часов спустя они узнали, что семья, проживающая вместе на протяжении вот уже пяти лет, успела сменить за это время множество адресов, особенно за первые годы. Как только кто-то начинал интересоваться их делами или замечал вслух, что Катрине неважно выглядит, Хансены тут же срывались с места. Что они держались особняком и девочка ходила в школу и возвращалась из нее исключительно в сопровождении родителей. Что отец – или отчим, как уточнил один из соседей, – работал продавцом на новой фабрике и воспринимался соседями как явный глава семьи. Наконец, со слов тех же соседей, в тот день Хансены были дома.

Квартира располагалась на втором этаже дома, первый этаж которого занимала пекарня. Это старое серое здание с несколько облупившимся оштукатуренным фасадом являло собой нечто вроде архитектурной доминанты Лердаля. Чтобы попасть в квартиру, которая, согласно чертежам градостроительного управления, состояла из трех комнат, нужно было свернуть во внутренний двор с главной улицы и подняться по лестнице сразу за входной дверью.

Старший датский полицейский пошел первым, Гренс следом за ним.

Выждав ровно пять минут, как это было обговорено с младшим коллегой, они переглянулись и молча кивнули. Оба приготовились постучаться в самое сердце тьмы.

Никто не спешил открывать.

Звонок не работал, и полицейские забарабанили уже решительнее.

– Откройте, полиция.

Эверт Гренс сосчитал до пяти. Десяти. Пятнадцати. Потом его терпение лопнуло. Пора было применить более действенные меры в отношении ничем не защищенной деревянной двери, но в этот момент изнутри лязгнул замок.

Гренс узнал ее сразу, девочку с фотографии, присланной безымянным доброжелателем на адрес шведской гуманитарной организации.

Волосы убраны в «хвост». Меньше ростом, чем Гренс себе ее представлял, тем не менее это была она.

– Вы кто?

Двое мужчин в возрасте, в обычной одежде. Вполне резонный вопрос девятилетней девочки.

– Полиция. Тебя зовут Катрине?

– Я не буду вам отвечать.

– Мы пришли поговорить с твоими папой и мамой. И мы знаем, что они дома.

– Папе надо сначала что-то сделать с компьютером.

В этот момент в глубине квартиры пронзительно закричал женский голос. Ему ответил мужской, а потом как будто опрокинули на пол какой-то металлический предмет, возможно, торшер или светильник.

– Мама, что это там…

– Стой здесь.

Пока полицейский из Нюкёбинга удерживал девочку у двери. Гренс устремился в тесную прихожую. Лавируя между креслом и диваном на скользком паркете гостиной, шведский полицейский не раз помянул добрым словом молодого датского коллегу, предложившего маленькой группе разделиться, с тем чтобы кто-нибудь отправился к выходу через пожарную лестницу. Датчанин вломился в гостиную через балконную дверь одновременно с Гренсом и навел пистолет на хозяина квартиры, не дав тому уничтожить содержимое жесткого диска.

Они успели в последний момент. Когда же Гренс увидел отчима Катрине, сомнения, если они и были, развеялись окончательно. Это был тот самый мужчина, который позировал на фотографии рядом с обнаженной девочкой. Он и никто другой держал в руках табличку с обещанием продолжения девятикадрового шоу.

Гренс присел за кухонный стол. Еще несколько дней назад он даже не подозревал ни о существовании этой квартиры на втором этаже здания с пекарней, ни этого заштатного датского городка. Он не мог избавиться от чувства, которое продолжало мучить его вопреки здравому смыслу – будто за это время он ничего не добился. Потому что умом комиссар понимал, что за последние сутки сделал гораздо больше, чем это было в принципе возможно. Менее суток понадобилось ему на преодоление обычно куда более долгой дистанции от первого звонка до ареста.

В четыре утра пятницы он получил эту фотографию из рук Вернера, а в десять вечера субботы уже сидел на кухне в квартире, где только что закончили работу криминалисты. И Гренс знал, с чем связано это странное чувство.

С голубой бабочкой, которая, собственно, и привела его сюда. Потому что Гренс шел по следу совершенно другой девочки.

Следу, который внезапно оборвался.

Он оглядел кухню, где еще несколько часов назад семья в последний раз собралась за этим столом. Последний ужин, так это можно было назвать. Потому что мама с папой в наручниках уже были доставлены для допроса в Копенгаген, а две социальные работницы взяли на себя заботу о девятилетней Катрине.

Гренс вышел в прихожую. Здесь стояли дорожные сумки, две большие и одна маленькая, очевидно, для девочки. Все три набиты битком. Если верить бумажке, обнаруженной в одном конверте с тремя железнодорожными билетами, завтра утром Хансены собирались отбыть на съемки. Заказчик фильма ранее привлекался бельгийской полицией за изнасилование несовершеннолетних и распространение детской порнографии в больших объемах. Сценарий фильма предполагал половой акт с девочкой, первый вне семьи, к которому отчим, согласно переписке по мейлу, считал Катрине готовой. Но кто-то переслал фотографию на адрес шведской гуманитарной организации и тем самым сорвал поездку.

Время и в самом деле кое-что значило.

Гренс направился в спальню родителей. В гардеробе висели рубашки с тем же логотипом, что и на фото. В одном из шкафов обнаружилось оборудование для фото- и видеосъемки, включая штатив, а в старинном бюро – искусственный пенис, веревки и тому подобные секс-игрушки. Под кроватью Гренс нашел множество пустых картонных коробок с американскими, швейцарскими, бельгийскими и немецкими почтовыми штемпелями. «Я не знаю, куда это нас заведет, но точно дальше, чем мы думали до сих пор», – так выразился старший из датских полицейских, когда вытащил на свет все это богатство.

Из спальни родителей Гренс перешел в комнату девочки. Здесь, на первый взгляд, не было ничего необычного. Комиссар опустился за ярко-желтый письменный стол и загляделся на афиши поп-групп: он ничего не знал ни о них самих, ни о том, как звучит их музыка. В деревянном ящике без крышки лежали игрушки и пазлы. В книжном шкафу выстроились в ряд куклы. Гренс чувствовал на себе их пристальные взгляды.

В этой комнате она жила, как обычная девятилетняя девочка, для которой стало обыденностью насилие и фотосессии на заказ. Гренс сталкивался с подобным едва ли не каждый раз, когда имел дело с насилием в кругу семьи, независимо от того, была ли жертва женщиной, мужчиной или ребенком. Приучать. Манипулировать, пока ненормальное не станет нормой и частью повседневной жизни.

По улице проехала машина – первая за последние полчаса. В Лердале ночь начиналась рано.

Гренс поднялся со стула, рассчитанного на ребенка и потому неудобного, и вышел в третью, последнюю комнату. В гостиную, где когда-то стоял компьютер, спасенный молодым датским коллегой, вломившимся сюда через балконную дверь по пожарной лестнице.

Компьютер, теперь надежно запертый в одной из комнат местного отделения полиции. Это ради него они сюда вломились, а теперь еще ждут специалиста из Копенгагена. Этот компьютер охраняют как зеницу ока. Никому не разрешено прикасаться к нему просто так, тем более входить в систему, пока есть риск тем самым уничтожить доказательства, которые позволят довести дело до суда.

Только когда появится копия жесткого диска, с которой можно будет работать, откроются ворота в мир, о котором до сих пор ни один из них не имел ни малейшего представления.

Для ареста нужны доказательства, в достаточном количестве. Если не успеют их собрать – решение об освобождении отчима и матери будет принято незамедлительно. Времени оставалось мало. А когда из датской столицы наконец прибыл эксперт по компьютерам, этот срок и вовсе сократился до всего ничего.

Вероятно, поэтому Эверт Гренс так удивился, когда драгоценные часы с минутами стали тратить на то, чтобы установить его личность.

– Вы, собственно, кто?

Женщина, по виду лет сорока с небольшим, приготовилась заняться копированием жесткого диска, когда Гренс расположился на стуле за ее спиной.

Когда же она повернулась к комиссару и он встретил ее пристальный взгляд, он искренне пожалел, что не подготовился к этому разговору лучше.

– Эверт Гренс, комиссар криминальной полиции из Стокгольма.

– Если это международная операция, мне нужно подтверждение вашего задания.

– Эта операция – моя инициатива с самого начала.

– Тем не менее мне нужно письменное подтверждение от вашего начальства.

– Вы получите его завтра утром.

– В таком случае могу я попросить вас покинуть отделение?

Эверт Гренс никогда не избегал конфликтов. Скорее искал их, потому что конфликты заряжали его энергией. Но только не сегодня. Все, что ему было нужно, – по возможности не привлекать к себе лишнего внимания.

– Мы можем переговорить с глазу на глаз?

Она посмотрела на него. Как будто размышляла, насколько ей все это нужно. Быстрый взгляд на копенгагенских коллег – и те удалились в дальний угол просторного зала.

– Конечно, только быстро.

По коридору напротив небольшая комната отдыха. Гренс встал, закрыл дверь.

– У меня нет задания, – сказал он. – Потому что ни мой шеф, ни родители пропавших девочек так и не предоставили мне никаких полномочий. А родители второй девочки, которые, собственно, все это и затеяли, даже не захотели со мной разговаривать. Наконец, как будто всего этого недостаточно, я был отстранен и отправлен в вынужденный отпуск.

Гренс выдвинул простой пластмассовый стул.

– Но что-то подсказывает мне, полицейскому с сорокадвухлетним стажем, что я оказался в нужном месте в нужное время. И если в дальнейшем выяснится, что это не так, я без разговоров отбуду в Хельсингёр[6], а оттуда домой, прикупив по случаю лучшей в мире ветчины, которая, я знаю, продается в одной из тамошних лавок. Если же, напротив, наше сотрудничество будет иметь продолжение, я предоставлю вам все необходимые документы, как только улучу минутку, когда мне в этом никто не сможет отказать. А теперь решайте сами, стоит ли дать мне шанс.

Она ничего не ответила, только коротко кивнула. А когда десять минут спустя Гренс закончил рассказ о странных похоронах с пустыми гробами, кивнула еще раз:

– Даю вам отсрочку до утра понедельника.

– Спасибо.

– Кстати, меня зовут Бирте.

Она протянула руку.

– Эверт.

– Добро пожаловать, Эверт, на изнаночную сторону реальности.

– Даркнет. Зашифрованные теневые Сети под прикрытием обычного Интернета.

Она взглянула на него с удивлением:

– Так вы в курсе?

– Интернет вне зоны досягаемости официальных поисковых систем. Сайты со скрытыми IP-адресами, на которые нельзя выйти, просто погуглив.

– Как женщина-полицейский, я часто сталкивалась с предубеждениями на свой счет, а теперь вот сама ловлю себя на том же. Судя по возрасту и остальному, вы не производите впечатления человека, который знает теневую сторону Сети как свои пять пальцев.

– Знаю, – улыбнулся комиссар. – С сегодняшнего утра.

Она улыбнулась в ответ. Села за компьютер, в то время как Гренс вернулся на стул за ее спиной.

– Они хорошо поработали, друзья из Нюкёбинг-Фальстер. Не каждый раз у нас получается… вовремя оказаться на месте и завладеть компьютером, прежде чем адвокат успеет подтереть улики.

Она обернулась так, словно опять усомнилась в уместности здесь Гренса. Теперь уже по другой причине.

– Пароли и коды, это может занять некоторое время. Бо́льшая их часть шифруется автоматически, но шифруется жестко. У меня, конечно, набитая рука, тем не менее я должна вас спросить – уверены, что хотите сидеть так и ждать все это время?

– Да.

– Скоро полночь. У нас есть комната для отдыха. Я разбужу вас, как только управлюсь.

– Я останусь, за этим я сюда и приехал. И я давно не спал всю ночь до утра. Последний раз лет тридцать назад, я думаю.

Ночи в Лердале темнее, чем в Стокгольме. Стоило Гренсу бросить взгляд за маленькое окошко в здании отделения полиции, как он чувствовал, что начинает тонуть. Потому что именно так представлял себе последний вдох перед окончательным погружением на морское дно.

В то же время ему нравилось наблюдать за методичными поисками датского эксперта. Это успокаивало. Даже не ее манера обращения с клавиатурой, показавшаяся Гренсу не совсем обычной, а профессионализм. Гренс по-своему утешался, глядя на людей, которые знали или умели то, с чем сам он имел в лучшем случае шапочное знакомство. Это создавало иллюзию защищенности, того, что есть на кого положиться. Заглядывая Бирте через плечо, на заблокированный компьютер, все еще не оставивший попыток сопротивления, Гренс одновременно слушал записи первых допросов, только ставшие доступными на его телефоне.

Самый первый, совсем короткий, с учетом позднего времени, имел скорее форму беседы. Коллега Бирте из Копенгагена хотела подготовить девочку к просмотрам видео, которые планировались уже назавтра, то есть по свежим следам. Отсрочка означала опасность подмены реальных событий их ментальными отражениями и грозила, по мнению инспектора, искажением реальности, в зависимости от эмоционального состояния на момент допроса.

Гренс отрегулировал наушники, чтобы не мешать продолжавшейся на расстоянии вытянутой руки работе с компьютером, но девятилетняя Катрине мало что сказала о записях, будь то по причине шока, страха или просто из нежелания говорить. «Секрет» – вот единственное, что она шептала в ответ на все вопросы. «Секрет» – так сказали папа и мама. Впрочем, этого немногого оказалось достаточно. Гренс прекрасно понимал, о чем шла речь, когда Катрине вспоминала раздевания перед камерой или поглаживания друг друга. Жесткие веревки больно терли кожу, когда Катрине привязывали к креслу.

– Все хорошо?

Бирте смотрела на него озабоченно.

– Все хорошо, комиссар Гренс?

– Да. Слушаю тот кусок, которому, я надеюсь, вы найдете убедительные подтверждения.

– Меня насторожил ваш голос.

– Правда?

– Как будто вам больно.

– Но я ничего не говорил.

– Это так, но вы сидите в метре за моей спиной. Я услышала это затылком.

Эверт Гренс снял наушники. До сих пор он не осознавал, что попал под влияние девятилетней девочки и живет ее жизнью.

Комиссар кивнул на монитор:

– А как у вас дела?

– Продвигаюсь помаленьку.

Пока Бирте искала пути к заблокированному жесткому диску, Гренс открыл первый допрос отчима Катрине. Эта запись уже поступила на его телефон. Оба датских следователя, разделившие сегодняшнюю работу, оказались одинаково эффективны. И пока компьютерный эксперт составляла карту темной стороны цифрового мира, инспектор криминальной полиции разбирался с первыми показаниями.

Если верить механическому голосу, объявлявшему в самом начале, где и когда была сделана запись, Хансена допрашивали в комнате свиданий в тюрьме Вестре Фенгсель в Копенгагене. Содержание беседы напомнило Гренсу все те допросы педофилов, которые проводил он сам или в которых принимал участие на протяжении своей длительной службы. При этом сам отчим педофилом себя, естественно, не считал. И, стремясь всячески это доказать, во всех подробностях описывал настоящих педофилов. Это они были такими омерзительными, такими больными и ненормальными. Они – но только не он.

Следователь: Вы снимали порно с несовершеннолетней девочкой.

Карл Хансен: Никогда этого не делал.

Следователь: Но вы распространяли в Интернете фотографии, на которых были и сами рядом с ней.

Карл Хансен: Где вы видели там мое лицо? Если бы я занимался изготовлением подобного дерьма, то, по крайней мере, не оставлял бы за собой следов.

Следователь: Вы совершали насильственные действия сексуального характера по отношению к ребенку, вашей падчерице.

Карл Хансен: Не я. Но если бы вы только представляли себе, как много таких подонков. Я получил заказ, из Португалии. Он хотел видео, чтобы девочка лежала на матрасе и… нет, больше я вам ничего не скажу. Конечно, я ему отказал.

– Гренс?

Бирте нетерпеливо махнула ему, даже не успев обернуться.

– Кажется… мне удалось туда проникнуть.

Все сразу изменилось. Атмосфера в комнате стала другой: Гренс это почувствовал. Свет стал ярче, запахи острее. Клавиатура застучала громче.

– Я вскрыла жесткий диск, тут две папки с фотографиями.

Она показала на экран с папками:

Bad girl 1 (16 pics) и Bad girl 2 (27 pics)[7].

– Здесь еще один закодированный файл, и в нем намного больше. Но мне нужно время, чтобы его открыть. Поэтому пока будем работать с этими двумя, которые почему-то не закодированы.

– «Плохая девочка»? Вы серьезно?

– Серьезно, Гренс.

Когда Бирте кликнула на папки и их содержимое заполонило экран, стало ясно, как оба родителя направляли процесс, как будто это была занимательная игра. От снимка к снимку все становилось жестче, грубее, грязнее.

Бирте разглядывала комиссара из Швеции, который жил жизнью этой девочки и несколькими часами ранее так красноречиво продемонстрировал свою уязвимость.

– Может, на сегодня достаточно, комиссар Гренс? Вам обязательно смотреть все до конца?

Эверт Гренс с благодарностью встретил ее сочувствующий взгляд.

– Я понял вашу мысль. Это должны делать ваши следователи.

– Не «ваши следователи», Гренс. Это моя работа. Я просидела здесь всю ночь, пока не открыла документы. И теперь мы имеем достаточно, чтобы засадить их обоих за решетку. Распространение – тоже преступление. Но то, что мама с отчимом насильники сами, это еще нужно доказать. До сих пор мы видим только отдельные части тела, но не лица. Где-то должны быть снимки, которые дадут нам больше, я должна их найти. А когда буду уверена, что «родители» надежно заперты и не могут ставить нам палки в колеса, мы приступим к ловле действительно крупной рыбы.

Она постучала пальцем по экрану, как будто преступники сидели там, за стеклом.

– Тех, кого они обслуживали.

Потому что, конечно, это было именно то, чем занимались Хансены.

– Кто делает на этом миллиардные обороты.

Когда в четверть восьмого Бирте разбудила Гренса, прикорнувшего на стуле за ее спиной, беспросветный мрак за окнами сменился серыми рассветными сумерками. Бирте наклонилась к комиссару – достаточно близко, чтобы чувствовать на лице его ровное дыхание, – и слегка потрясла за плечо. В это время она напряженно размышляла над тем, какими из последних своих открытий может с ним поделиться. Что из этого достаточно безопасно для человека, не имеющего сил оставить работу вне досягаемости для личных переживаний.

– Я просмотрела все фотографии и фильмы. Отчим, сам того не подозревая, облегчил нам работу, привязав каждый файл к конкретной дате и часу с минутами. Теперь мы точно знаем время, когда было совершено каждое преступление. С такой информацией нам будет легче добиться обвинительного приговора.

Бирте показала на четыре папки, выстроившиеся в ряд на мониторе.

– Серия из одиннадцати фотографий наглядно демонстрирует, как некий взрослый мужчина принуждал Катрине к оральному сексу. Следующие четырнадцать – как он обливал ее попеременно то горячей, то холодной водой. Еще одно короткое видео – как над ней надругалась женщина… Далее крупный план. Мужчина и…

Гнев.

Приступ внезапного неконтролируемого гнева заставил Бирте закрыть глаза, которые как будто даже изменили цвет.

Голос сорвался.

– Она не плачет, даже на самых страшных фотографиях. Даже во время совокупления она не плачет.

Голос понизился до шепота. Последние слова Бирте Гренс скорее почувствовал, чем услышал:

– Она будет делать это позже, когда вырастет. Плакать… Когда начнет чувствовать собственную сексуальность.

Бирте остановила на Гренсе долгий взгляд.

– Простите.

– Вам не за что извиняться. Весь этот ад…

– Я занималась всем, что только возможно здесь, в этой стране… Преступлениями, я имею в виду. Поначалу все шло хорошо, пока однажды я не увидела ваше лицо, Гренс. Я имею в виду, что привыкла работать одна, а когда увидела вашу реакцию… Я поняла жизнь этой девочки. Именно так, Гренс.

Голос зазвучал увереннее, как будто гнев придавал ему силы.

– Эти люди… Нет, я не могу назвать их таким словом… Эти нелюди… Держатся вместе, перенимают опыт, учатся друг у друга. Все эти чаты, разговоры, на которые я выхожу… Педофилы – это узкий круг, Гренс. Ты пробовал это и это? Нет, так далеко мы пока не зашли. Окей, но когда, как ты думаешь? Думаю, через месяц, когда она созреет. И все время эти психологические расчеты… Проработка, уговоры… Медленное, но верное смещение границ, все дальше и дальше…

Прикосновения, физический контакт – с этим у Гренса всегда были проблемы. Вечные страхи, что он делает не то, что заходит слишком далеко или наоборот… Но сейчас Гренс очень хотел бы знать, что будет более правильным: положить руку на плечо или на предплечье датской коллеге? Может, осторожные объятия? Похоже, Бирте нуждалась в чем-то подобном.

– Это как отчим на первом допросе, – продолжала она. – Все хотел доказать, что он нормальный человек. Вот и там, Гренс, в чатах. Это то, чем они там помимо прочего занимаются, ищут подтверждения своей нормальности. Я не одинок в своем извращенном мире. Но если он или она такие же, как и я, то это не извращение, а норма.

В этот момент Гренс наконец решился.

Он обнял Бирте.

И та не только не увернулась и не отскочила в сторону, но и как будто успокоилась в его объятиях. Гренс вдруг понял, что ею двигало. Что давало Бирте силы день ото дня составлять карты извращенного мира, населенного заблудшими людьми. И когда они смотрели друг на друга, ни слова не говоря, оба думали об одном. Безнаказанное насилие в отношении маленькой девочки будет усугубляться. Эскалация – так это называется.

– Скоро у нас будет все необходимое для суда, Гренс. А потом мы займемся и остальными.

Датский эксперт кликнула на папку в левом углу экрана и открыла ее.

– Не буду показывать все, но на тех фотографиях, что я собрала, девочка одета.

Пятнадцать штук, и в центре каждой – Катрине с табличкой в руке. На табличках мужские имена и приветствия по-английски, и только последняя по-немецки.

«Привет, Пол!»

«Спасибо, Майк!»

«Большое спасибо, Дитер!»

Надписи сделаны маркером от руки.

– Те, к кому это обращено, все понимают. Предполагается, что она будет контактировать со всеми ними. На других фотографиях – вы видите, Гренс? – она с подарками, за которые благодарит. В платьях, в которых тот или тот хотели бы ее видеть. Пленочный фотоаппарат для новых съемок. А там она с собачьим поводком и фаллоимитатором – тоже подарки для исполнения желаний заказчиков. И за них она тоже должна благодарить.

Больше Бирте не давала волю гневу. Не показывала чувств, стараясь следовать решению, которое приняла однажды много лет назад.

Контролировать, не попадая под контроль.

– Но мы найдем их. Выследим, одного за другим.

Ее лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности.

– Мы представим доказательства, от которых они не отвертятся, эти Полы, Майки и Дитеры. Никакие псевдонимы им не помогут. Мы разорвем этот круг педофилов.

Поздний вечер в небольшом датском городке. Немного накрапывает, по-осеннему задувает. Очень тихо. Эверт Гренс бредет по безлюдной улице. Дождь кончился, но это как будто не имеет никакого значения. Народ предпочитает отсиживаться по домам.

Эверт Гренс на удивление легко шагает и ясно мыслит, несмотря на почти бессонную ночь. Нет и намека на головокружение или рассеянность. Гренс как-то сказал Вильсону, что на плаву его держит работа. Сейчас бы добавил: и надежда. Именно она сейчас в большей степени придавала Гренсу силы. Она и еще две девочки, которых Гренс никогда не видел, но пытался найти.

Вот и сейчас, сворачивая во внутренний двор с главной улицы по направлению к старому дому с облупившимся фасадом и квартире на втором этаже над пекарней, Гренс хорошо чувствовал, что им движет – надежда. Каждый раз, когда Бирте удавалось восстановить логин страницы в чате или открыть новые фотографии, Гренс возвращался сюда для очередного обыска дома и сбора улик. На этот раз он пришел за двумя куклами и платьем с золотыми блестками.

С каждым новым визитом трехкомнатная квартира выглядела все более заброшенной.

Никто из тех, кто еще совсем недавно жил здесь, не должен вернуться обратно.

Платье с блестками комиссар нашел сразу. Оно висело в одном из гардеробов в прихожей и ничем не отличалось от остальных. Разве тем, что было упомянуто в чате между отчимом, которого там называли Лацци, и еще одним предполагаемым педофилом, фигурировавшим под ником Леденец. Его IP-адрес указывал в направлении Швейцарии. И в тот момент, когда Бирте это прочитала, платье с блестками приобрело с ее глазах качественно новую ценность. Теперь оно было уликой, если, конечно, действительно существовало и было получено от заказчика, который хотел видеть Катрине на фотографии именно в этом платье. О том, какую сцену запечатлела эта фотография, распространяться излишне.

Гренс надел латексные перчатки, снял улику с вешалки и поместил в закрывающийся полиэтиленовый пакет. Что касалось кукол, их тем более не пришлось искать. Гренс прекрасно помнил, где они стояли. Комиссар чувствовал на себе их пристальные взгляды, когда сидел за ярко-желтым столом в комнате Катрине во время своего первого визита.

Тогда он еще не знал, как много будет значить для него одна из них.

Обе куклы, фигурировавшие в каталогах магазина игрушек как Эмми и Виктория, тоже были упомянуты в чате. Один из участников беседы заказал короткий фильм, где Катрине, обнаженная, играла бы с такими же обнаженными куклами. Этот диалог стал еще более интересным, когда обнаружилась серия фотографий, некогда уничтоженных, но возвращенных Бирте из небытия. С этими снимками в руке Гренс и вошел в детскую – последнее прибежище девятилетней девочки. Судя по тому, что у них было, совокупления и изнасилования в тех или иных формах каждый раз совершались в разных уголках квартиры.

Держа снимки перед собой, Гренс внимательно прошелся по ряду из тридцати семи неподвижных кукольных лиц. Все они выглядели одинаково. На взгляд комиссара полиции, по крайней мере, никогда не переступавшего порога кукольного магазина.

Тем не менее, дважды пройдясь по кукольному ряду, он был почти уверен, что узнал Викторию с длинными каштановыми волосами и что крайнюю справа блондинку с розовыми щеками звали Эмми. Комиссар собирался было опустить в пакет с блестящим платьем и ту, и другую, когда вдруг увидел ее: голубую бабочку. В волосах одной из пластиковых принцесс.

Гренс осторожно снял заколку. Никогда он еще не был так близок к двум девочкам, в один день пропавшим в Стокгольме. Гренс держал заколку на открытой ладони, сжимал руку, снова разжимал. Пока не убедился окончательно, что перед ним та самая бабочка, которая существовала в единственном экземпляре и держала непослушные волосы четырехлетней Линнеи в супермаркете, в тот день, когда та исчезла навсегда. И это точно не было ни игрой его воображения, ни случайностью, потому что в случайности Гренс не верил. Голубая бабочка, которую носила шведская девочка по имени Линнея и датская девочка Катрине и которая теперь оказалась на кукле, полученной от заказчика порнографических снимков. Вне сомнения, это была она.

Комиссар криминальной полиции никогда не отличался проворностью, его хромые шаги давно сроднились с гулкими коридорами полицейского здания в Крунуберге, но сейчас он летел. Миновал пустой центр датского городка, о существовании которого не подозревал еще пару дней назад, не замечая ни навязчивой мороси, ни холода. Потому что, притом что в ноябре в Дании не бывает морозов, люди, конечно, мерзнут на улицах – это факт.

Гренс торопился к Бирте, в комнату с компьютером в полицейском участке, и нес в руке пластиковый пакет с уликами.

– Все хорошо?

Она все еще сидела перед большим экраном. С выражением решимости и крайней степени сосредоточенности на лице, на котором не осталось и намека на недавние вспышки гнева. И такой она очень нравилась Гренсу.

– Все, что нужно, в пакете.

Он ничего не сказал ей о бабочке.

– И платье, и куклы. А как ваши дела?

– Думаю, пора показать вам больше. Садитесь, Гренс.

Гренс опустился на неудобный стул за ее правым плечом и сразу расслабился, несмотря на то, что их ожидало.

– Двести чатов, вот сколько логинов я восстановила. И вышла в общей сложности на десяток участников бесед, которые заказывают, снимают, извращаются.

Бирте кликнула на один из чатов, и на экран выкатилась длинная текстовая лента.

– В программах есть файлы конфигурации, которые…

– Говорите по-шведски, Бирте. В крайнем случае, по-датски, я пойму.

– …ну, если по-шведски… Я вошла в настройки в программе, которые используются для передачи файлов с одного компьютера на другой. И теперь мы можем доказать, что Карл Хансен, он же Лацци, контактирует с тем, кто называет себя – видите, Гренс? – Wasp, то есть Оса, и имеет IP-адрес, зарегистрированный в США. И еще с неким Грегориусом из Бельгии, и с этим вот швейцарцем, и…

Она тыкала пальцем в экран. В нелепые, бессмысленные диалоги.

03–11–2019:10:57 Сообщение от 238437691: Окей. Звук хороший. Как насчет небольшой порки?

– Вот это было отправлено не далее как на днях. От участника, который выполняет роль своего рода лидера, в чем я все больше убеждаюсь. Всегда есть кто-то, кто имеет высший статус в сообществе, оговаривает условия, манипулирует другими. Подстегивает, к примеру, чтобы не останавливались на достигнутом.

03–11–2019 01–11–09 Сообщение от 238437691: Конечно. И это тоже.

03–11–2019 01–11–38 Сообщение от 133438297: И неплохо бы со звуком. Чтобы она кричала.

– Мы напали на золотую жилу, Гренс. Их все больше. Их чаты, IP-адреса и информация, которая позволит нам восстановить их настоящие имена, место жительства и имена их детей. Я тут сделала предварительный набросок…

Редкат – Мастер, Швейцария

Мейер, Германия – Дядя Джи, Бельгия

Оса/Джеронимо, США – Грегориус, Бельгия

Ленни, США – Леденец, Швейцария

Оникс, США – Лацци (Карл Хансен)

– …и в этом кругу все они друг друга знают. Это очень узкий круг, настоящие педофилы. Я хочу слышать звук. Как она кричит, когда ты ее бьешь. Они обмениваются фотографиями, фантазиями, идеями – что они делают с собственными детьми такого, что советуют делать и остальным.

Она показала на экран. Обвела пальцем имя, нижнее справа. На стекле остался влажный след, который тут же растаял.

– Но даже самый замкнутый круг педофилов не прочнее своего самого слабого звена. Я говорю о Карле Хансене, он же Лацци. Программа FTP – я вам о ней говорила, – которая пересылает снимки, указала на подтертые файлы, и их удалось восстановить! Все, что он пересылал, регистрировалось. Время. На какой IP-адрес. Что именно было передано. И поскольку мы можем привязать IP-адрес к конкретному пользователю, при условии, что знаем время… вы меня понимаете? Я немедленно связываюсь с коллегами в этих странах, не утруждая себя формальностями и не вникая в детали. Потому что и они, когда требуется моя помощь, не особенно церемонятся – так уж у нас принято. И вот они, эти мои коллеги, в свою очередь, обратятся к интернет-провайдерам в своих странах с просьбой выяснить, какие пользователи в такое-то и такое-то время имели такие-то IP-адреса. И тогда, Гренс, мы на них выйдем! Мы выйдем на них, Гренс!

Гренсу нравилось смотреть на ее радостное лицо.

– Но это не Хансен послал фото в шведскую гуманитарную организацию, в этом я уверена. Его манера общаться в Сети, его поведение при появлении полиции… Если бы Хансен не оплошал, мы бы здесь с вами не сидели. Кто-то другой нарушил кодекс их чести. Выложил фотографии, сознательно ориентируясь на то, что Хансен будет узнан по логотипу в зеркале. Кто-то подставил их всех и очень рисковал.

– Кто-то из их узкого круга?

– Необязательно.

Бирте кликнула на свой «набросок», и он развернулся на половину экрана.

Редкат – Мастер, Швейцария

Мейер, Германия – Дядя Джи, Бельгия

Оса/Джеронимо, США – Грегориус, Бельгия

Ленни, США – Лацци (Карл Хансен)

Оникс, США – Лацци (Карл Хансен)

Изи, Великобритания

Джулия, США

Джон Вейн, Великобритания

Ингрид, США

Шерлок, Великобритания

Королева Мэри, США

Мария-Антуанетта, Нидерланды

Рамзес, Бельгия

Рууд, Нидерланды

Мариетта, США

Друг, Италия

– Хансен обменивался фотографиями не только в узком кругу. У него в общем одиннадцать внешних контактов, которым он лично пересылал снимки. Небольшой круг лиц, с которыми он общался напрямую. Они не знают друг друга. Педофилы, которые используют своих детей, но не входят в узкий круг. Кто-то из них вполне мог его подставить.

– И их профили у нас тоже есть?

– Будут. Я работаю над этим. Этот компьютер – золотая жила, как я сказала.

Она улыбалась. Серьезное лицо на какое-то мгновение стало не таким озабоченным. Рабочие будни редко предоставляли Бирте повод для улыбки. Она надеялась – то самое чувство, которым Гренс жил с самого утра.

– И сколько, вы думаете, нам понадобится времени, чтобы…

Гренс кивнул на экран.

– …Я имею в виду, у нас достаточно времени, чтобы подготовиться к следующему шагу?

– Трудно сказать.

– О каких сроках идет речь? Часы? Дни? Недели?

– Да.

– Да?

– На одиннадцать человек, кто не входит в узкий круг, но обмениваются с Хансеном фильмами и фотографиями специфического содержания, и на восьмерых из десяти, кто входит в узкий круг и заказывает друг другу порнопродукцию, мне хватит и пары дней. За это время я соберу достаточно, чтобы побеспокоить коллег не с пустыми руками.

– А на остальных?

– Что же касается еще двоих, то здесь я пока ничего не могу сказать. Все подключаются через Tor, the onion router[8]. То есть вычислить IP-адрес контакта практически невозможно. Правильнее будет сказать, все почти всегда подключаются через Tor. Потому что не так уж и редко, – за исключением тех двоих, я имею в виду, – они ведут себя легкомысленно и передают файлы при помощи обычного FTP. Я довольно часто с этим сталкиваюсь. Они ведь нетерпеливы, а Tor бывает медлителен.

– Говорите по-шведски, Бирте.

– Это система, где IP-адрес перемещается между множеством различных серверов, так что вычислить исходный почти невозможно.

– Ну, тогда подождем с этими двумя. Займемся остальными.

– Вот это именно то, чего мы делать ни в коем случае не будем.

Больше она не улыбалась, но сохраняла невозмутимый вид. Гренс видел, с каким трудом ей это давалось.

– В худшем случае я не получу ни одного из них… Вот он, Редкат, видите? Верхний слева? Я отметила его вопросительным знаком, потому что не знаю даже, откуда он. И я благополучно переживу, если нам не удастся его заполучить. Но я не переживу, если мы не остановим вот этого конченого психа. Нижний слева, видите? Оникс, их лидер. Он худший из них и всем заправляет. И когда я читаю, что он пишет своим приятелям, Гренс… Потому что они ведь приятели, те, кто выходит в Сеть на охоту за новыми впечатлениями, то я… Он… Он…

Эверт Гренс ошибся. То, что он принял за невозмутимость, был гнев. Который она сдерживала из последних сил.

– Не спешите. Я подожду.

– Когда он пишет, что его дочери скоро исполнится тринадцать, она станет слишком стара для этого и он удочерит другую… Он конченый псих, Гренс. И потом, такое со мной уже случалось. Если мы возьмем всех, кроме лидера, он заменит их, рано или поздно. Просто наберет себе новых друзей, понимаете? Создаст новый круг. С новыми детьми для новых извращений.

Эверт Гренс медленно вышагивал по улице, отдыхая на ходу. Давно он не прогуливался вот так, под руку с кем-то, не имея перед собой никакой цели, кроме движения. Это было именно то, что нужно. Сделать паузу. Набраться сил, не напрягая гортань. С Бирте они обошли весь Лердаль. Гренс чувствовал, как взмокло темя, и не мог понять, был ли тому причиной легкий туман снаружи или растекавшееся по телу тепло. Он даже предложил Бирте сосисок с лимонадом в единственном открытом уличном кафе. И только покончив с едой и утерев пятна горчицы с подбородка, они, словно по негласному соглашению, решились нарушить молчание.

– Я все думаю о том диалоге, который мы только что прочитали.

– Я тоже.

Чат между датчанином Лацци и американцем Ленни о фотографиях, которые Карл Хансен получил от одного своего итальянского друга. Когда Ленни начал понимать, что на них, тут же захотел их заполучить. Взамен предложил фильмы о сорока несовершеннолетних (в общей сложности), которых изнасиловал за свою медицинскую практику.

– И эти итальянские снимки, Гренс, – я прочитала об этом, пока вы набивали сумку уликами в квартире Хансенов, – он собирался получить из рук в руки. Они как будто договаривались встретиться, провести день вместе, заодно и пообщаться с дочерьми. Такой вот семейный отдых. Не сложилось. Встреча была отменена, и снимки переслали обычным способом. Но американцы Ленни и Оникс, а также тот, кто называет себя Джеронимо, встречались по крайней мере четыре раза в Калифорнии, судя по их переписке. Обменивались детьми, извращались и снимали. Примерно то же, похоже, происходило между немцем, англичанином и швейцарцем. И если мы имеем дело с широким сообществом извращенцев, с тысячами участников, с веб-сайтами, на которые может зайти каждый, речь идет о миллионных оборотах, Гренс. Многомиллионных… Там люди расплачиваются кредитками за порнографию. И это уже не узкий круг педофилов, где все друг друга знают. Как здесь, например, когда они встречаются семьями и обмениваются детьми.

На улице быстро темнело, и загоралось все больше фонарей. Проходя мимо здания пекарни с квартирой Хансенов на втором этаже, оба остановились и посмотрели на опущенные жалюзи.

– Странно у нас получается, Гренс, правда? Что бы мы ни делали, все оказывается не так.

Бирте словно пыталась заглянуть сквозь жалюзи в безжизненные окна.

– Мы вламываемся в квартиру, где живут мама, папа и дочь. И когда мы, полиция, делаем то, что должны, то есть спасаем ребенка от физического и психического насилия и забираем его от родителей, которых сажаем в тюрьму, семья оказывается разрушенной. Мы лишаем ребенка единственной опоры, которая у него до сих пор была. Единственного убежища, каково бы оно ни было, где он чувствовал себя в безопасности. И это неправильно: в краткосрочной перспективе, по крайней мере.

Они переглянулись – коротко, как в прошлый раз.

– Я должна поймать его, Гренс. Остановить их лидера. Даже если он подключается к системе, не позволяющей отследить IP-адрес. Даже если живет на Западном побережье США, а я в самой глухой датской дыре. Он не сможет больше собирать узкие круги таких же сумасшедших приятелей. Я этого добьюсь.

Они пошли дальше, по таким же безлюдным улицам, оставив за спиной дом с пекарней и квартирой с опущенными жалюзи. Где-то с визгом остановилась машина, из открытой двери доносилась красивая музыка, но в остальном все было тихо.

– Возможно, я знаю способ, как можно это сделать.

Они замедляли шаг по мере приближения к полицейскому участку. Как будто стремились тем самым оттянуть конец прогулки как можно дальше.

– Способ, Гренс?

– Да. Я знаю, как можно взять их лидера.

Они остановились на неосвещенном участке между двумя фонарями, где их не было видно. Между тем как за большим окном отделения полиции мелькали фигуры второго следователя из Копенгагена и двух местных инспекторов.

– Вы будете продолжать заниматься тем же, что и сейчас, устанавливать личности приятелей Хансена, пока мы не будем готовы для хорошего, скоординированного удара. Мы должны застать их врасплох, не дать возможности ни скрыться, ни уничтожить доказательства, ни предупредить друг друга. А я вернусь в Стокгольм и попробую связаться с человеком, который нам сейчас нужен. Он агент. Специалист по внедрению в секретные организации. И с его помощью мы точно выйдем на лидера – в этом я уверен.

Часть 3

Такого рода фальшивый смех редко когда бывает приятен на слух.

Чуть за полночь. На этот раз это нечто большее, чем просто возвращение домой. Тишина стала глубже, пустота и одиночество ощутимей.

Эверт Гренс предпочел бы остаться в полицейском участке заштатного датского городка: наблюдать из-за плеча за работой эксперта из Копенгагена по имени Бирте. Но он выбрал другое – аэропорт Каструп, теплый кофе и музыкальные ролики по радио в салоне такси из Арланды.

В доме на Свеагатан он даже не снял пальто. Черная дыра разверзлась, стоило инспектору только отпереть дверь пустой квартиры. Поэтому он снова вызвал такси, на этот раз на Кунгсхольмен, где в кабинете с уютным вельветовым диваном наконец дал отдых усталым ногам.

Так он и проснулся – все еще в пальто и ботинках, почувствовав на лице осторожное прикосновение утреннего солнца. Времени четверть восьмого. Похоже, он отоспался за все бессонные ночи.

Гренс на лифте спустился в подвал полицейского здания, где был бассейн и душевые кабины. Когда после холодного душа ему удалось незамеченным выехать из подземного гаража, солнце поднималось над заливом Риддарфьёрден. Несмотря на утро понедельника, машин на улицах было не так много. За какие-нибудь несколько минут Гренс миновал Глобен и свернул в переулок Эншеде, куда вернулась семья Хоффманов, после того как удалось заново отстроить взорванный дом.

Гренс скучал по ним больше, чем мог того ожидать. Их голоса несколько месяцев витали в комнатах его просторной квартиры. К своему собственному удивлению, Гренс сам предложил Хоффманам поселиться у него, после того как семья осталась без крыши над головой. С тех пор как Анни отвезли в интернат, то есть за тридцать с лишним лет, Гренс в общей сложности три раза принимал на кухне гостей, ни один из которых не остался у него ночевать. И никак не ожидал, что ему будет так хорошо с чужими людьми под боком. Гулкое помещение сразу наполнилось жизнью – смехом, криками, раздражением и радостью. А ведь было еще и шахматное печенье, и объятия Расмуса. Были люди.

Машина неспешно катилась между выкрашенными красной краской деревянными заборами и почтовыми ящиками, многие с приоткрытыми крышками, потому что люди только что забрали газеты.

Ящик, перед которым остановился Гренс, украшала неуклюжая надпись крупными буквами: «Кослов – Хоффман», сделанная рукой маленького Хюго, когда тот только научился писать фамилии обоих родителей.

Почтовый ящик был единственным, что уцелело в ту ночь, когда взорвалась бомба. В «Новостях» по телевизору это выглядело как кадры военной кинохроники. При том, что все происходило в пригородной шведской идиллии и было предупреждением бывшему полицейскому агенту Питу Хоффману от торговавшей оружием мафии. Они не шутили, охотились за его семьей. В тот раз Хоффман и Гренс помогли друг другу, и это был последний случай, когда они работали вместе.

До сих пор, по крайней мере.

Некоторое время инспектор оставался в машине. Предавался воспоминаниям под звуки утреннего радио. Он не был у Хоффманов с тех самых пор, когда они снова здесь поселились. Отклонял приглашения, одно за другим, с каждым разом с чувством все большей неловкости. Слишком ощутимой оказалась разница, когда их голоса сменила всепоглощающая тишина. Гренс думал, что так будет легче. Забыть и больше не вспоминать.

Они увидели его из окна кухни. Расмус тут же побежал в прихожую и распахнул дверь раньше, чем комиссар успел нажать кнопку звонка.

– Эверт!

Мальчик обнял его, сколько достал руками, и это были самые теплые объятия, какие только знал Гренс после Анни.

– Привет, Расмус, какой ты…

– Входи.

– …стал…

– Ты вовремя, мы как раз завтракаем.

– …большой…

Расмус схватил его за руки и потащил на кухню. Гренс едва успел скинуть ботинки.

– Доброе утро всем!

Они сидели, как когда-то за столом на его кухне. Пит и Хюго по одну длинную сторону стола. Зофия и Расмус по другую. Луиза на специальном детском стуле во главе. Напротив нее – свободное место, куда и направился Гренс.

– Кофе, Эверт?

Расмус схватил почти полный стеклянный кофейник и наполнил чашку, не пролив ни капли.

– Без молока, как папе. Ты ведь так пьешь, Эверт?

– Все верно, Расмус.

Как все-таки мало ему надо. Теплые объятия, искренняя улыбка и кофе, налитый рукой того, кто действительно рад его видеть.

– Зачем ты пришел?

Это Хюго – беспокойный и подозрительный, не то что младший брат.

В то время как Расмус, ни во что особенно не вникая, следовал за родителями из одного места в другое, меняя города, страны и континенты, а при необходимости и специальные убежища при полицейских учреждениях, Хюго давалось все тяжелее приспосабливаться к жизни в бегах, какую он, как сын секретного агента, вынужден был вести. Просто ему требовалось больше времени, чтобы проникнуться к человеку доверием. Поэтому именно Хюго первым всегда начинал задавать неудобные вопросы и лучше других чувствовал скрытую угрозу.

– То есть это, конечно, здорово, что ты здесь, Эверт, но ты ведь понимаешь, о чем я? Ты не был у нас целую вечность и вот теперь заявляешься, когда мы завтракаем и нам пора в школу.

Лгать нельзя, по крайней мере если хочешь дружить с Хюго и дальше. А дружбой с Хюго Гренс очень дорожил.

– У вас так хорошо. Я ем бутерброд и любуюсь твоим младшим братом, который так многому успел научиться. Мне следовало бы бывать здесь чаще, и эту оплошность я думаю исправить в недалеком будущем. Причин тому я могу назвать сколько угодно. Но ты прав, Хюго, у меня действительно дело к твоему отцу. И я собираюсь поговорить с ним, как только вы уйдете.

Хюго и Зофия быстро переглянулись. В их глазах мелькнула агрессия. Или это был страх? Два способа выражения одного и того же.

– О чем?

Страх. Он проступил явственнее, когда Хюго заговорил.

– О чем ты хотел поговорить с папой, Эверт?

– Сожалею, Хюго, но это касается только нас двоих.

– И я знаю почему. Это опасно! Так бывает каждый раз, когда ты хочешь поговорить с папой.

– Это неопасно, точно. Только не на этот раз. То, о чем я буду с ним говорить, не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к маме, ни к Расмусу с Луизой. Даю слово.

– Мммм… Но вы с папой каждый раз это говорите. А потом получается так, как оно получается.

Пит до сих пор сидел тихо. Он молча наблюдал встречу двух мальчиков, долгое время лишенных обычных для детей их возраста социальных контактов, с пожилым комиссаром полиции, который однажды сделал выбор в пользу одиночества. Было интересно следить, как постепенно развивались их отношения в сторону все большего сближения. Наконец бывший агент положил ладонь на плечо Хюго и посмотрел поочередно на Расмуса и на нежданного гостя.

– Хюго, мой проницательный маленький мальчик, не волнуйся. Мы с дядей Эвертом никогда больше не будем работать вместе. Это он сам мне обещал.

Теперь Хоффман смотрел только на комиссара. Они и в самом деле дали друг другу слово, что прошлый раз станет последним. Пит Хоффман поклялся никогда не возвращаться к прежней жизни и не связываться с криминалом. А Эверт Гренс пообещал, что полиция никогда больше не станет заставлять своего лучшего агента рисковать жизнью, внедряясь в преступные группировки.

Хоффман смотрел на комиссара, пока тот не опустил глаза.

Он уже понял, что Гренс явился именно за этим. Чтобы нарушить данное слово.

– Хюго, Расмус? Вам не пора? Доедайте бутерброды, допивайте сок и – марш в школу!

Над столом неумолимо тикали часы.

– Даю вам четыре минуты, чтобы почистить зубы, а Расмусу собрать тетради с домашним заданием.

Похоже, так у них начиналось каждое утро. Посреди всеобщей суматохи Гренс успел заметить, как Зофия снимает с вешалки пальто и оглядывается в поисках сумочки, как будто тоже собирается куда-то идти. Он поспешил в прихожую.

– Тоже уходишь, Зофия?

– В ту же школу. Греюсь в учительской, пока Хюго с Расмусом резвятся во дворе на переменах.

– Преподаешь французский, насколько я помню?

– И испанский. И польский, когда в том возникает необходимость.

– Можешь задержаться ненадолго? Я хотел бы, чтобы ты слышала наш разговор с Питом. Потому что я дал слово и не собираюсь его нарушать. Прошлый раз был последний, это я тебе говорю. По-шведски, потому что это единственный язык, на котором я более-менее сносно изъясняюсь.

Гренс улыбался. Она – нет.

– Сожалею, но мне тоже к первому уроку. И потом, Эверт, честно говоря, у меня нет никакого желания это слушать. Ты все сказал. «Последний раз» – надеюсь, ты имел в виду именно это. Возвращайся к столу, кофе стынет.

Если во взгляде Хюго читался страх, то ее лицо пылало гневом, на который Зофия имела полное право. Потому что Гренс и в самом деле заявлялся к ним в дом всегда с одной-единственной целью, делавшей его не слишком желанным гостем.

На кухне Луиза сидела на своем месте. Пит на своем.

Гренс опустился на стул напротив Луизы.

– Сколько у нас времени, Пит?

– Думаю, полчаса есть. Провожу Луизу в детский сад и поеду в Сольну к клиенту. Укреплять двери и устанавливать камеры видеонаблюдения.

Гренс ждал. Хоффман вытер с щек Луизы следы йогурта и апельсинового сока и ссадил ее с высокого детского стула. Оба действия были такими же привычными и повседневными, как еда или чистка зубов. В то же время Гренсу пришло в голову, что он в жизни не делал ни того, ни другого.

– Думаю, ты уже понял, зачем я здесь.

– Зофия поняла. Хюго понял.

– Я не стал бы тебя беспокоить, если бы это не было вопросом жизни и смерти. Жизни, которую ты можешь спасти.

– Зофия все сказала. И у меня не больше охоты тебя слушать, чем у нее.

– Тем не менее я хотел бы, чтобы ты меня выслушал.

– Нет, Эверт. Выслушай лучше ты, что я скажу тебе, пока мы будем убирать со стола.

И эта вполне обыденная вещь тоже так и не вошла у Гренса в привычку. Потому что это Пит убирал стол в квартире Гренса каждый раз после семейных завтраков, придававших его просторной кухне смысл. Пока Хоффман носил тарелки к холодильнику и в кладовую, Гренс загрузил посудомоечную машину, протер стол и подмел с пола крошки.

– Начнем со второго этажа. Следуй за мной, Гренс.

Совсем как отец Линнеи, который хотел объяснить комиссару все, только показав комнату Якоба. А теперь вот Хоффман повел Гренса вверх по лестнице, совсем новой, как и все в этом доме, задуманном и выстроенном полной копией взорванного оригинала.

– Комната Расмуса слева, как и всегда, только меблирована иначе. Посредине комната Хюго, и там все осталось в точности как было. Для Хюго это важно.

Честно говоря, Гренс смутно помнил, как все выглядело раньше, его не особенно интересовала меблировка. Но если Питу это важно, пусть будет так.

Тем временем Хоффман, с выражением гордости на лице, приглашал его в следующую дверь.

– Ну, а этой у нас раньше не было. Луиза уже большая девочка, ей нужна отдельная комната.

Эверт Гренс заглянул в обычную детскую, с самыми обычными детскими вещами. Он не понимал, чем здесь можно гордиться, но промолчал, не желая разочаровывать Хоффмана.

– Ну, а теперь вниз. В мои апартаменты.

По деревянной лестнице они спустились к кабинету Хоффмана, все так же рядом с подвалом. Здесь все было, как и в старом доме, гардероб и письменный стол стояли на прежних местах.

– Все как и раньше, это ты хочешь сказать, Эверт?

– Потому что здесь действительно все как раньше.

– Не совсем.

Хоффман открыл просторный гардероб, вошел в него и жестом пригласил Гренса последовать за ним. Те же полки с платьями и рубашками, костюмы на вешалках, отдельная секция для зимней одежды.

– Видишь?

– Что я должен здесь увидеть, Пит?

– Глухая стена. Никаких спрятанных замков и потайных дверей. Никакого входа в комнату секретного агента Пита Хоффмана.

В старом доме гардероб скрывал дверь в стене, за которой была еще одна комната – с оружейным шкафом, запасом бронежилетов и сейфом для хранения банкнот и паспортов, выписанных на разных вымышленных людей, под видом которых функционировал Пит Хоффман.

– Теперь вся моя жизнь протекает только в этих комнатах. Хюго, Расмус, Луиза, Зофия – вот весь мой мир. Больше нет тайн, поэтому и тайники ни к чему. Я продаю разным предприятиям камеры наблюдения и укрепленные двери, иногда подрабатываю охранником на выходных. И я не собираюсь еще раз подставлять под удар все это.

Когда-то давно Гренс лично отдал приказ застрелить Пита Хоффмана. Это было до того, как они узнали друг друга. В другой раз комиссар шантажировал Хоффмана, вынудив его к сотрудничеству с полицией. Тогда они уже были знакомы, хоть и не особенно хорошо. Но теперь, после того как они полгода прожили под одной крышей, ни о шантаже, ни об угрозах не могло быть и речи. Пытаться манипулировать бывшим агентом тем более не имело смысла – всеми этими приемами Хоффман владел в совершенстве. Поэтому бывшие напарники просто стояли в гардеробе, стараясь не смотреть в глаза друг другу.

До тех пор пока Гренс, наконец, не выдержал:

– Ты отказываешь мне, но…

– Этот вопрос закрыт, Гренс.

– Ты даже не знаешь, о чем…

– Хватит ныть, Гренс. Хватит на меня давить.

– …я хотел попросить тебя.

– Черт тебя дери, Гренс, или ты не слышишь, что я тебе говорю?

Когда-то давно врачи и воспитатели нескольких колоний для несовершеннолетних диагностировали неоднократно осужденному Питу Хоффману «достаточно низкий уровень контроля», то есть высокую импульсивность действий. Жизнь в криминальной среде вынуждала к постоянной работе над собой, так со временем уровень контроля поднялся до достаточно высокого. Хоффман принял решение – никогда больше не позволять гневу управлять собой. И ни в коем случае не давать окружающим понять, кто он такой на самом деле. Единственно возможный способ поведения для человека, постоянно находящегося в окружении врагов, то есть под подозрением. Гнев выходил на свободу не ранее того момента, когда приходило время сорвать с врага личину и возникала необходимость защищаться.

Все это Гренс понимал как никто другой. Поэтому и почувствовал, что настал момент, когда Хоффман готов вот-вот взорваться.

Тем не менее это ничего не меняло.

Комиссар был вынужден и дальше задавать вопросы, продиктованные его собственным гневом.

– Речь идет о детях.

– Прошлый раз был последний, Гренс.

– Они такие же, как Расмус. Некоторые младше.

– Ни на шведскую, ни на какую другую полицию.

– Полиция здесь ни при чем, это моя личная просьба.

– Даже если так, Гренс. Ни слова больше, хватит на меня давить!

Теперь Пита Хоффмана трясло. Настал решающий момент – это понимали оба. Хоффман отчаянно боролся с желанием вернуться. Не ради денег, ради адреналина, тех пьянящих мгновений, которыми он когда-то жил.

Оба они знали, как трудно бывает противостоять подобным искушениям – еще один, самый последний раз. Оба помнили, что Пит дал слово Зофии вернуться к семейной жизни, и понимали, чем обернется для него нарушение обещания. Одиночеством – таким же бездонным, как у Гренса.

– Я помог тебе, Пит. Теперь мне нужна твоя помощь.

– Но я тоже помогал, много раз! И это никогда ничем хорошим не заканчивалось. Для меня, по крайней мере. Оба мы знаем, комиссар, как это работает. Тиски сжимаются все сильнее, пока ничего другого просто не остается.

Гренс достал конверт. Вытащил фотографии, помахал ими перед лицом Хоффмана.

– И ты не хочешь это остановить?

– Уходи.

– Пит, ты должен…

– Ничего я не должен ни тебе, ни кому-либо другому за стенами этого дома.

Гренс развернул фотографии веером и поднес к лицу бывшего агента. Снимки из конверта, из чатов.

– Совсем небольшая подборка, Пит. И здесь далеко не самое страшное. Подумай, кого ты отказываешься защитить!

– Уходи! Иди к черту, Гренс!

Хоффман шагнул вперед.

– Немедленно уходи отсюда, ради нас обоих!

Он стоял в гардеробе, который был гардеробом, и не более того. Вжался в стену, как загнанная крыса, и в ужасе смотрел на комиссара.

– Я не уйду, пока ты не взглянешь на это, Пит. Ты должен знать, о чем идет речь, прежде чем отказываться. И пока ты…

Хоффман понял, что иначе ему отсюда не выйти. Тяжелый кулак обрушился на лицо комиссара – сначала в нос, потом в правую щеку. Гренс упал и остался лежать на полу в гардеробе. Без движения.

Он очень любил эти часы. Весь дом, вся округа с наступлением темноты погружалась в тишину. Луиза спала. Расмус и Хюго успокаивались, каждый в своей кровати. Он пропустил первый год жизни того и другого. Сначала тюрьма, потом беспокойная жизнь секретного агента – каждый раз находилось что-то более важное, чем семья.

Он никогда не жил по-настоящему. Убегал, догонял – вот все, что он делал. Наверное, поэтому так благодарил судьбу за возможность быть сейчас здесь, с детьми, и никуда не спешить. Полный покой. Прежде всего глубоко внутри.

Но только не в этот вечер. Его будто вывели из равновесия. Тело содрогалось от волнения и злобы, и Пит понятия не имел, как с этим справиться. Сам того не желая, он скатывался к своему прошлому и ненавидел себя за это.

– Папа?

Пит сидел в комнате Расмуса.

– Да?

– Что хотел дядя Эверт?

Пит погладил младшего сына по голове.

– Он… Просто приходил нас навестить.

– Когда мы завтракали?

– Да… Мы ведь так давно не виделись. Он…

– Навестить?

Голос Хюго из смежной комнаты.

– Навестить, папа, спустя столько времени?

– Ну, видишь ли…

– За кого ты нас принимаешь, папа?

Наконец они уснули, а Пит спустился по лестнице на кухню, где они с Зофией обычно сидели в это время. Последний бокал вина на сон грядущий – эти минуты стоили любого суматошного дня.

Только не сегодня. Зофия накрыла на стол, наполнила два бокала, села на простой кухонный стул. Но сегодня она была не такой, как обычно. Потому что сегодня все получалось не таким, как обычно.

– Пит?

– Да?

– Я повторю вопрос Расмуса и Хюго. Зачем он приходил?

Пит смотрел на жену – единственного человека на свете, которому он не мог солгать.

– За этим.

Конверт, которым Гренс тыкал ему в лицо. Пит выложил его на сосновый стол и перевернул, спустя некоторое время рассыпав по столешнице содержимое.

Зофия быстро оглядела снимки.

– Что…

Брезгливо поморщилась.

– …это?

– Лишь малая часть и не самое худшее. Так он сказал. Эверт… В общем, ты сама все видишь. Фотографии, тексты – я просмотрел, – распечатки чатов…

Зофия смотрела на кучу снимков пустыми, невидящими глазами.

– Он размахивал ими перед моим носом, хотя мы и договаривались, что прошлый раз последний. Он должен был оставить меня в покое, черт возьми! Но вместо этого приперся сюда с этой дрянью. Совсем как когда-то в Западной Африке. Тогда он притащил мне другую дрянь, чтобы заставить внедриться в банду. Он не хуже меня знает, что теперь такие вещи со мной не проходят. Что я покончил со всем этим… Что я теперь частное лицо! Что у меня нет ни малейшего желания снова лезть во все это! Ни малейшего!

Пит поднялся, подавляя в себе желание закричать. Он не хотел будить детей.

– И это все, Пит?

– Разве этого недостаточно?

– Нет. Раньше, может быть, но не сейчас. По тебе не скажешь, во всяком случае, чтобы тебе этого было достаточно.

Единственный человек на свете, которого невозможно обмануть.

– Мы плохо расстались. Он ушел… В общем, мы расстались не как друзья.

Зофия остановила взгляд на верхней фотографии. Пролистала кипу. Пит видел, как она изменилась в лице.

Воспоминания. Два раза, пока она перебирала снимки, Пит был вынужден извиняться и подниматься на второй этаж, чтобы убедиться, что дети действительно спят. Потому что он беспокоился за них, как и всегда, несмотря на все свои попытки думать о чем-то другом. Но не в последнюю очередь он делал это ради того, чтобы отстраниться от ее реакции, причину которой понимал слишком хорошо.

Однако Зофия выглядела спокойной. Пыталась за несколько минут вникнуть в то, к чему Пит решился приблизиться лишь под конец дня.

А потом она сделала то, чего Пит не умел и чему так хотел бы научиться.

Она заплакала.

– И что ты об этом думаешь?

Зофия не отвечала, и Пит решил дать ей возможность выплакаться.

– Что ты об этом думаешь, Зофия?

– Что я должна об этом думать, как ты считаешь?

– Ты хочешь…

– Нет.

Они уже много раз пытались избавиться от ее прошлого. Понять наконец, что происходит, уже давно.

– Наверное, мне не стоило показывать тебе это…

– Но ведь я сама тебя попросила.

– Я не понимаю, Зофия. После пятнадцати лет совместной жизни? После троих детей? Взорванного дома, киллеров… – после всего этого ты все еще не можешь поговорить со мной… О себе?

– Извини, Пит… Я действительно не могу. Мне… трудно это сформулировать. Прежде всего для себя самой.

Пит собрал со стола фотографии и распечатанные тексты. За эти годы он сделал все возможное, чтобы завоевать ее доверие, и больше не мог ничего придумать. Он получил ее любовь и знал это, каким бы чудом это ему ни казалось. Но только не доступ к тому, что произошло когда-то в ее детстве и до сих пор так много для нее значило.

– Так что ты ему сказал, Пит?

Тишина в комнате уплотнилась. Зофия смотрела на него сквозь тишину.

– Кому?

– Эверту.

По ее глазам он понял, что оба они готовы к тому, чтобы наконец объясниться.

– Что мы дали друг другу слово и оно остается в силе. Прошлый раз был последний.

Эверт Гренс вытянул ноги на вельветовом диване и поправил чашку кофе на груди, вслушиваясь в вечернюю тишину полицейского здания.

Покинув Эншеде в утренний час пик, комиссар повернул на Нюнесвеген, в сторону центра и больницы «скорой помощи» на Кунгсхольмене. Перелом носа – таков был вердикт рентгенолога. Комиссар прекрасно понимал, чего требовал от него Хоффман – ради себя и ради самого Гренса, – но продолжал настаивать на своем. Опухшее лицо с темно-синими подтеками, – вот во что вылилось его упрямство. Плюс окончательное закрытие всех путей к примирению.

Гренс с трудом оторвал затылок от подлокотника дивана. Глотнул кофе, стараясь не думать о боли, поставил полупустую чашку на грудь. Проникнув час назад в пустое здание отделения полиции, Гренс четыре раза останавливался перед разными дверями. Хотел постучаться, хотя и знал, что там никого нет.

Первым был кабинет Элизы Куэста, где Гренсу так уютно сиделось на нераспакованных ящиках. Элизе было известно о девочке Альве и странных похоронах и – кто знает? – может, с ее помощью Гренсу и на этот раз удалось бы понять больше.

Следующей была дверь Марианны Херманссон, где можно было отпустить мысли, с тем чтобы потом направить их в нужное русло. Пока Гренс наконец не позволил себе вспомнить, что в бывшем кабинете Марианны давно уже работают другие люди.

В третий раз комиссар задержался у двери Эрика Вильсона, чтобы продолжить разговор о девочке Линнее, из-за которой Гренс был отстранен от работы, – той самой, которая будет продолжаться до тех пор, пока ее делает Гренс, на свой страх и риск, не далее того.

Четвертой была дверь Свена Сундквиста. Выглядело вполне логичным посоветоваться со Свеном, после того как Хоффман оказался вычеркнут из списка потенциальных помощников. Но Гренс не желал делиться своими тайнами даже с ближайшим другом, поэтому просто проследовал дальше по коридору.

Он заперся в своей комнате, чтобы попытаться обдумать все то, что хотел обсудить с коллегами, сидя на вельветовом диване. Но спустя некоторое время, когда терпение лопнуло, он набрал номер полицейского участка в датском городке Лердаль.

Бирте ответила далеко не сразу, и Гренс задался вопросом, что могло послужить тому причиной.

– Здравствуйте, это Гренс. Звоню из своего кабинета в Стокгольме.

– Эверт? Это… вы?

– Да, я.

– Плохо вас слышу, наверное, что-то с линией. Можете перезвонить?

С линией… Скорее дело в сломанном носе.

И во второй раз Бирте понадобилось некоторое время, чтобы взять трубку, и Гренс снова спросил себя, насколько это намеренно.

– Простите, выпадаю из реальности. Приятная неожиданность: обнаружила еще двоих, которые обменивались видеоматериалами с Хансеном и при этом не входили в узкий круг. Думаю, мне удалось их идентифицировать.

Итак, Бирте не избегала его. Гренс обрадовался, когда это понял.

– Под ником Друг скрывается некто Антони Т. Феррара, приговоренный к длительному тюремному заключению за то, что на протяжении многих лет насиловал собственную дочь. Каким образом он получил доступ к Интернету в итальянской тюрьме, можно только догадываться. Того, кто называет себя Шерлоком, на самом деле зовут Джон Дэвидс, и он отсидел два года в тюрьме в Северной Англии за изнасилование ребенка. Похоже, исправительные учреждения не идут им на пользу.

Гренс слышал, как пальцы бегают по клавиатуре, – звук, выдававший ее нетерпение.

– И сейчас на подходе еще двое. Совсем скоро я до них доберусь. Оба из узкого круга. Немец Мейер и Ленни, детский врач из США, у которого, как я недавно узнала, десять человек собственных детей.

Десять – одна эта мысль повергла Гренса в ужас. Тем не менее это было так.

– А их фотографии?

– Ничего такого, что вам необходимо было бы видеть.

– Все то же?

– Да.

Она дописала еще что-то. По крайней мере, простучала на клавиатуре.

– И как вы только так можете, Бирте?

– Я, как и вы, совсем мало сплю.

– Как вы это выдерживаете, я имел в виду?

– Я давно привыкла к таким вещам. Думаю, для меня это что-то вроде… трупов. Ужасное, да. Тем не менее находятся люди, которые только тем и занимаются, что днями напролет препарируют мертвые тела. Мне кажется, со временем человек просто приучает себя к иному восприятию таких вещей. Не такому, как у всех.

– Как у всех вроде меня?

– Вы все-таки полицейский, Эверт… Что там с агентом?

Он медлил с ответом, и Бирте продолжила:

– Я имею в виду того, кто может к ним внедриться. Когда он сможет приступить к работе? Или это она?

Снова этот нетерпеливый стук. Она действительно хотела это знать.

– Это он.

– И?

– Я… занимаюсь этим. Скоро мы приедем.

Эверт Гренс лег на вельветовый диван, но рассчитывать на отдых теперь было бы наивностью.

Безликий итальянец, приговоренный к длительному тюремному сроку за то, что в течение долгого времени насиловал собственную дочь, и американский врач с десятью детьми для сексуальных утех не давали комиссару покоя. Они не оставили Гренса и после того, как он задремал.

Спустя полчаса зазвонил мобильник, но, увидев номер на дисплее, комиссар отвернулся. Мобильник не унимался, звонил снова и снова. Потом проснулся и стационарный телефон. На шестой раз Гренс начал считать сигналы – четыре, пять, шесть, семь, восемь – и напрягся всем телом, пока все снова не стихло.

У него не было ни малейшего желания с ней разговаривать, но что он мог поделать?

У него была своя задача. В то время когда Бирте, запершись в комнате в полицейском участке заштатного датского городка, круглые сутки работала над тем, что идентифицировала пользователей педофильского чата, вытаскивая их на свет одного за другим из зловещего теневого мира, Гренс, в шведской столице, делал все возможное, чтобы вернуться в Данию в сопровождении обещанного агента – цель, к которой он до сих пор не приблизился ни на йоту.

Она продолжала звонить, снова и снова. Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать сигналов – рекорд на сегодняшний день.

У Эверта Гренса имелись и другие знакомые агенты, которые работали на полицию, внедряясь в криминальные организации, но Хоффман был лучшим. И ему Гренс доверял как никому другому, что казалось не менее важным, поскольку речь шла о неофициальном расследовании. Это был тот случай, когда агент просто не мог позволить себе засветиться или совершить какую-либо другую ошибку. И поскольку вариант Хоффмана отпадал начисто, Гренс просто не знал, о чем будет разговаривать с Бирте.

– Гренс? – спросил кто-то из коридора, по ту сторону запертой двери. – Эверт Гренс, вы там?

Неизвестный Гренсу мужской голос, похоже, совсем молодой.

– Кто спрашивает?

– Охранник.

Кто-то из новых. И не уходит.

– Да, я здесь.

– Извините, если помешал, но только что звонила одна ваша коллега – очень любезная, помимо прочего, – из какого-то городка возле Нюкёбинг-Фальстер. Говорила по-датски, но я почти все понял. Якобы пыталась связаться с вами всеми мыслимыми способами: и по электронной почте, и по мобильнику, и по стационарному телефону. И еще она сказала, что вы знаете, кто она и у вас есть ее номер.

Гренс вздохнул – не настолько громко, как будто, чтобы можно было расслышать по ту сторону двери. Избегать ее и дальше не получится. Похоже, проблемы и в самом деле не исчезают от того, что мы делаем вид, будто их больше не существует.

Комиссар набрал ее номер, и Бирте, в отличие от него самого, ответила после первого сигнала.

– Я хотела поговорить с вами, Гренс.

– Да… Это я уже понял.

– Потому что у меня появилась идея. Теперь я знаю, для чего нам нужен этот ваш агент.

Гренс должен был рассмеяться в ответ. Потому что Бирте и в самом деле верила, что нашла выход, точнее вход.

– Вот как…

Но такого рода фальшивый смех редко когда бывает приятен на слух.

– Тех двоих, из узкого круга, я тоже идентифицировала. Мейера на самом деле зовут Ханс Педер Штайн, и он приговаривался к двадцати годам за изнасилование детей в маленьком городе к северу от Мюнхена. Был освобожден досрочно. Как видно, умел держать себя в руках, чем внушил немецкой полиции, что действительно исправился. Ленни, отец десяти детей и врач, в чате хвалился тем, что задокументировал сорок случаев изнасилования несовершеннолетних. Теперь мы знаем, что его настоящее имя Джеймс Л. Джонсон и проживает он в городе Висейлия, где-то между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско.

Бирте была чудо. Гренсу хотелось прокричать ей это в ухо. Они расстались какие-нибудь сутки назад, и за это время она идентифицировала четверых.

Но он ничего не сказал.

– И все-таки я искала вас не за этим. Есть кое-что еще. Из одного чата я узнала, что Мейер и Ленни собираются снова встретиться, лично. И не только они, Оникс, лидер, тоже должен быть там! Один из тех двоих, о которых я ничего не знаю. Тот самый черт, про которого я говорила, что не переживу, если нам не удастся его заполучить. Мейер, Ленни и Оникс, если я правильно истолковала их закодированные реплики, собираются приехать с детьми, которыми будут обмениваться, чтобы каждый мог наиграться со всеми. Встреча планируется чуть меньше чем через четыре дня в Калифорнии, и это наш шанс. Если к тому времени нам удастся идентифицировать всех остальных, скоординировать работу полиции, если мы только…

О боже… Бирте была не просто чудо, но нечто гораздо большее.

– Вы говорили об агенте, Эверт, незадолго до отъезда. Вы сказали, что у вас есть человек, который поможет нам приблизиться к лидеру, и что вы точно знаете, как это сделать.

Теперь Гренс жалел, что послушал охранника. Ему ни в коем случае не следовало набирать ее номер.

– Эверт? Вы слышите меня?

– Карл Хансен.

– Да?

– Лацци.

Она ждала продолжения.

– Эверт, куда вы все время…

– Карл Хансен, вот наш ключ. Наш пропуск в узкий круг и ко всем контактам, которые идут через него. Он же главная фигура нашей операции, потому что заперт в тюрьме Версте в Копенгагене. И потому что ни один из них не знает, как выглядит Лацци. Они общаются под никами и видели друг друга только на фотографиях, где появляется то часть руки, то нога, но только не лицо. Лицо Лацци видели только те, кто встречался с ним вживую. Но в наших материалах нет никаких указаний на то, что Лацци когда-нибудь виделся с кем-нибудь из них. Он и мать девочки только собирались на свою первую встречу за границей, где-то в Бельгии, когда мы их взяли.

Легкое, равномерное дыхание. Она ждала.

– Гренс?

– Для этого и нужен агент, о котором я говорил. Он станет нашим Хансеном. Лацци.

Тишина в трубке стала другой.

– И в качестве Лацци сможет приблизиться к лидеру.

Дыхание углубилось.

– Предлагаю отправить его уже на ближайшую встречу.

Она как будто задумалась. Взвешивала «за» и «против».

– Мы получим все, Бирте. Их фамилии, адреса, описания внешности.

– И этот агент, он…

– Профессионал высочайшего класса. В том числе и по международным меркам.

– То есть эта их встреча, о которой я только что узнала, и есть наш шанс. Но этот ваш…

Голос выдавал ее радостное возбуждение.

– …агент, Эверт. Это действительно наш шанс.

Она как будто поскребла по трубке кончиками пальцев. Вернулась к клавиатуре, Гренс снова услышал оживленный перестук.

– Начиная с этого момента я буду пересылать вам все сообщения, которые, по моему мнению, могут представлять интерес. Ваш агент должен прибыть сюда подготовленным. Когда это произойдет?

И снова ночь.

Эверт Гренс, как обычно, не спит, но на этот раз он по крайней мере знает причину.

Когда это произойдет?

Сейчас ему как никогда раньше хотелось бы сидеть рядом с ней. Тем не менее Гренс благодарил судьбу за то, что находится в шестистах пятидесяти километрах от Лердаля, в другой стране, и Бирте не может видеть его лица. Каждое новое письмо от нее повергало его во все большее отчаяние. Переписка в педофильских чатах, которые Бирте изучала на предмет идентификации участников, раз от разу казалась все абсурднее.

05–10–2019 03:11:36 Сообщение от 433228295: Свеча.

05–10–2019 03:13:02 Сообщение от 135311671: Свеча?

05–10–2019 03:1324 Сообщение от 433228295: Подожги с обеих сторон и пусть воск капает на ее голое тело.

05–10–2019 03:14:07 Сообщение от 135311671: Отлично! Думаю, ей понадобится еще неделя, чтобы к этому подготовиться.

Эверт Гренс сделал то же, что и обычно, когда то, что бушевало внутри, искало выхода наружу…

Черти, они думают, что надежно заперлись там, у себя.

… – стукнул кулаком по столу.

Конечно, там, у себя, они короли.

Вскочил, ударил в стену с той же силой.

Костяшки пальцев кровоточили, поэтому следующий удар был другой рукой.

То, что они пишут, – что-то вроде совместного дневника, издеваются над собственными детьми и состязаются друг с другом в изощренности.

– Эй!

Новый голос со стороны коридора.

– Эверт! Все в порядке?

Дверь открылась. На пороге стояла уборщица. Гренс знал эту женщину, здоровался с ней при встречах и мог перекинуться парой фраз, лежа на вельветовом диване, пока она опорожняла мусорные корзины в его кабинете.

– Все в порядке, – ответил он.

– Но вы кричали. Я слышала звук удара. И потом, ваше лицо… Вы не слишком хорошо выглядите.

– Я никого не бил.

– Да, но вы кричали. И этот звук…

Стеариновая свеча. Подожги с обоих концов и пусть воск капает на ее голое тело.

Гренс запер дверь и снова остался в одиночестве. Выходит, он опять закричал, сам того не осознавая. Как в полицейском участке в Лердале, когда слушал записи первых допросов.

Неужели он теряет рассудок?

Что есть такого в этих детях, чего он не видел до сих пор? С чего он так разволновался, в конце концов?

Чтобы не упасть, после того как пол ускользнул из-под ног, Гренс опустился на диван и стал дышать животом – техника, которую он специально осваивал.

Он не понимал этих людей, несмотря на кровоточащие костяшки. Ему следовало остановиться, сделать передышку, потому что следующего письма он мог не выдержать.

Собственно, оно резюмировало переписку одного из двоих участников чата, чьи адреса невозможно было отследить. А именно лидера по имени Оникс, откуда-то из США. Резюме давало не так много, разве лишний раз подтверждало статус Оникса. То, что именно Оникс наблюдал за тем, чтобы участники соблюдали неписаные законы педофильского сообщества и использовали кодировки, надежно предохраняющие от разоблачения.

Пока Гренс читал, внимательно отслеживая собственные бессознательные реакции, – на сегодня было достаточно людей, которые спрашивали, почему он кричал, в то время как он и не думал этого делать, – пришло еще одно письмо от Бирте. Оно начиналось со вступительной части, в которой Бирте сообщала, что продолжает работать не покладая рук в ожидании, когда Гренс прибудет со своим агентом, и что посылает подборку интересных фрагментов из последних чатов.

В ожидании, когда он прибудет со своим агентом.

Одна эта фраза – гарантия бессонницы.

Гренс вышел в коридор, к кофейному автомату и двум чашкам черного кофе. Все равно уснуть не удастся. Вернувшись, погрузился в чтение в общей сложности двадцатистраничного файла, прилагаемого к письму.

На одиннадцатой странице у него кольнуло в груди. Импульс – из тех, что одновременно распространяются вверх и вниз, в глубину живота. И проявляются в мозге в чем-то вроде вспышки осознания.

В одном из сообщений от некоего Спирита – Бирте полагала, с высокой степенью вероятности, что Спирит и Ленни одно и то же лицо, – Эверт Гренс наткнулся на два слова, которые снились ему в последние недели каждый раз, когда, несмотря ни на что, все-таки удавалось заснуть.

14–08–2019 02:23:33 Собщение от 763923245: Что-нибудь белое, туфли с серебряными блестками и голубая бабочка в волосах.

Гренс перечитывал эти слова снова и снова.

В сообщении Ониксу Спирит-Ленни описывал свой заказ Лацци. В чем он хотел бы видеть его девочку в следующей серии снимков.

Голубая бабочка – наконец.

Заколка, державшая волосы шведской девочки Линнеи, а потом обнаруженная над левым ухом куклы в комнате датской девочки Катрине, с которой вся эта история началась заново. Голубая бабочка, существовавшая в единственном экземпляре, теперь лежала в нижнем ящике его письменного стола. Спирит-Ленни, Джеймс Л. Джонсон из городка между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, высылал ее в качестве реквизита для будущей фотосессии. Теперь Гренс по крайней мере знал, как бабочка оказалась в комнате Катрине Хансен.

Ситуация вынуждала к безотлагательным действиям. Несмотря на разбитое лицо и то, что исход вчерашней встречи не оставлял надежд на примирение.

Гренс поднялся с дивана, подхватил пальто и побежал к машине, припаркованной чуть поодаль, на Кунгсхольмсгатан. Гренс хорошо помнил эту квартиру и дом в Сёдермальме с недавнего прошлого визита.

– Комиссар?

На пороге возник сонный Билли, все в тех же потрепанных джинсах и застиранной футболке.

– Ты, наверное, и спишь в этой одежде.

– Случается, но… Что с вами, комиссар?

Билли испуганно смотрел на его лицо.

– Ваш нос, эти синяки, пластыри.

– Мне нужна твоя помощь, Билли.

– Вам нужно к врачу.

– У него я уже был.

– Ну, тогда… В любом случае, будет проще, если вы войдете.

– Будет еще проще, если ты сейчас поедешь со мной.

Он как будто даже не удивился. Слишком часто ему приходилось решать проблемы через чужие компьютерные сети. Гораздо чаще, чем через свои собственные. Билли удивился позже, когда они проехали некоторое расстояние и Гренс сказал, что на этот раз речь пойдет не о компьютерах.

– Не о компьютерах? Но я мало в чем разбираюсь, кроме них. Почему, вы думаете, я работаю из дома и выхожу только за едой в 7-Eleven? Именно потому, что мне не очень уютно с людьми. Потому что в девять лет, когда мои ровесники гоняли в футбол, я написал свою первую компьютерную программу. А в том возрасте, когда нормальные люди впервые пробуют алкоголь, я уже выходил в Сеть с разными продвинутыми кодами. И дело здесь не в том, что я такой умный. Кое-кто из моих коллег-хакеров подрабатывает на кассе в свободное время. Но такие вещи не для меня.

– Значит, мы с тобой кое в чем похожи.

– Что за помощь вам нужна, комиссар? Если речь не идет о компьютерах, то о чем?

– Именно о том, в чем ты мало разбираешься, как только что сам сказал.

– То есть?

– Потому что все это должно целиком и полностью остаться за стенами отделения полиции. И ты единственный в этой стране знаешь, чем я занимаюсь.

– О чем вы, комиссар?

– О людях.

Когда спустя час Гренс остановил машину возле почтового ящика Хоффманов, Эншеде спал, окутанный темнотой. А пока они сидели в машине и Гренс объяснял, чего именно он хочет от Билли, тот вдруг вспомнил, что как-то раз уже бывал здесь.

– Пару лет назад, говоришь?

– Не в этом доме, но очень похожем. На этом самом месте. Что-то связанное с торговлей людьми… Это был самый сложный код, с которым я когда-либо сталкивался. Сегодня я взломал бы его быстрее.

– Все правильно. Тогда ты, наверное, помнишь, что в этом доме есть дети?

– Нет.

– Есть. Тогда их было двое, сейчас трое. Старшие мальчики, девять и одиннадцать лет. Именно с ними ты нам и поможешь.

– Каким образом?

– Поработаешь няней.

– Няней?

– Я не хотел впутывать еще кого-нибудь. И потом, это не бесплатно.

Билли пожал узкими плечами:

– Я никогда не прочь подзаработать. Пусть няней, почему бы и нет?

Время было четверть третьего ночи. Не прошло и суток с последнего визита сюда комиссара Гренса. Он слишком хорошо помнил этот выложенный плиткой двор, тем неизбежнее представлялся будущий разговор, когда они с Билли направлялись к двери дома.

Сначала Гренс попробовал постучать. И только когда это не принесло желаемого результата, использовал звонок. Сначала совсем короткий сигнал, но с каждый новой попыткой палец все дольше и увереннее жал на кнопку. Пока наконец в прихожей не зажегся свет и дверь приоткрылась на узенькую щелку.

Зофия. Ее глаза заспанно щурились:

– Что-нибудь случилось? Тебе угрожает опасность? Нам угрожает опасность?

– Нет, но…

– В таком случае спокойной ночи, Эверт.

Она закрыла дверь. Почти, потому что Гренс успел просунуть в щель носок ботинка:

– Ты и Пит должны выслушать меня. Еще раз…

– Какого черта, Эверт? Зачем ты опять сюда приехал?

– Мама? Что случилось? Почему ты ругаешься? Нам с Хюго нельзя этого делать, а ты…

Гренс не столько видел, сколько угадывал за спиной Зофии маленькую взлохмаченную голову. Расмус. В следующий момент он протолкнулся к проему.

– Дядя Эверт? Что ты здесь делаешь?

– Он сейчас уйдет.

Зофия отстранила младшего сына.

– Возвращайся в кровать, дорогой.

– Но почему… Дядя Эверт, что с тобой?

– Все в порядке, Расмус.

– Но я же вижу, что тебя кто-то ударил. Почему дядя Эверт уйдет, мама, если ему больно и он только что пришел?

– Потому что…

– Потому что я заявился посреди ночи и мешаю вам спать. Мама права, Расмус. Но если бы только она и твой папа впустили меня совсем ненадолго… Меня и еще этого молодого человека.

Гренс отодвинулся, и Зофия увидела Билли.

– Мы ушли бы отсюда очень скоро и больше никому не мешали бы спать.

Теперь уже спустился и Пит. Зофия посмотрела на избитого комиссара, потом на мужа, поняла, что имелось в виду под «мы расстались не как друзья» и, вздохнув, показала в сторону кухни.

Хорошо все-таки, что Гренс догадался взять с собой Билли. Одно это заметно понизило градус напряженности. В присутствии постороннего человека враждующие стороны, как это часто бывает, воздерживались от открытой демонстрации своего отношения друг к другу. И именно благодаря Билли Пит и Зофия согласились выслушать Гренса в последний раз.

Билли считал себя кем угодно, только не знатоком человеческой натуры, тем не менее прекрасно уяснил себе суть ситуации. Он понял, что Гренс приехал с чем-то таким, в чем хозяева дома не слишком заинтересованы, и что путь к сердцам этих людей лежит через детей. Поэтому Билли в нескольких коротких и непостижимых для Гренса фразах обрисовал Расмусу суть компьютерной игры и пообещал родителям поработать няней в их отсутствие, после чего Зофии и Питу не оставалось ничего другого, как только последовать за упрямым комиссаром.

Расмус тут же помчался к компьютеру, забыв о том, что только что собирался снова лечь спать.

Всю дорогу они молчали.

Четыре человека – Гренс на водительском сиденье и Хоффманы со спящей Луизой на заднем – ни слова не проронили за все время пути по ночному Стокгольму. Никто ни о чем не спрашивал, хотя Пит с Зофией понятия не имели, куда и зачем их везут. И только возле Каролинской больницы, когда Гренс свернул с Е 4 в сторону церкви в Сольне, Зофия наконец заговорила:

– Куда ты нас везешь, Эверт?

– Потерпи, уже скоро.

Темнота на кладбище была другой. Когда Гренс повернул к северным воротам и попросил Хоффманов выйти, оба они выглядели растерянными. Зофия стояла ближе к нему и, возможно, поэтому заговорила именно она, причем с довольно жесткими нотками в голосе:

– Зачем мы здесь, Эверт?

– Хочу показать вам одну могилу.

Они так же молча шли между надгробьями. Пересекли большую зеленую лужайку, освещенную лишь несколькими далеко отстоящими друг от друга фонарями. Могила, возле которой они остановились, появилась здесь пару месяцев назад.

– Девочке, которую звали Линнея Диса Скотт, было четыре года, когда она пропала в супермаркете, и семь лет, когда в августе этого года ее объявили мертвой. В тот день, когда родители видели ее в последний раз, на ней была куртка «под зебру», которую Линнея так любила, что носила даже дома, и заколка в виде большой голубой бабочки. Вот эта…

Гренс вытащил из внутреннего кармана пальто заколку, которую нашел в комнате Катрине Хансен. На его раскрытой ладони бабочка смотрелась как живая – вот-вот улетит.

– Я был на ее похоронах. Довольно многолюдная церемония, так приятно бросить на гроб красную розу. Но проблема в том, что эта могила пуста. Линнеи в гробу нет, потому что она находится где-то в другом месте.

Они слушали. На какое-то время Гренсу удалось завладеть вниманием Хоффманов. Он как раз перешел к тому, как девочка вложила руку в ладонь взрослого мужчины, прежде чем исчезнуть навсегда, когда Зофия его перебила:

– Она?

Ее лицо было бледным как луна, голос едва слышным.

– Девочка… из газеты?

Зофия выудила телефон из кармана пальто, набрала что-то в поисковой строке, – Гренс так и не смог прочитать, что именно, как ни напрягал зрение, – и показала статью в одной из центральных газет.

– Это она, Эверт?

Комиссару потребовалось время, чтобы достать очки, прежде чем он смог увидеть, на что Зофия указывала пальцем. Свежая могила и горстка скорбящих вокруг. Гренс никогда не видел этого снимка, хотя сам инициировал его появление, что в конечном итоге вылилось в то, что его отстранили от работы.

– Я читала эту статью. Это ведь о ней, Эверт? И все, что ты нам оставил, эти снимки, распечатки… Ты хочешь, чтобы Пит внедрился в какую-то банду, где можно будет… больше разузнать о ней? Она где-то там, где все эти дети на снимках? Ты поэтому нас сюда привел, да?

– Я надеюсь, что Пит поможет нам это выяснить.

– Но что ты сам думаешь? Она там, да?

– Этого я не знаю. Но она может быть там, и с меня этого достаточно.

– Но вот что я подумала. Почему ты привез нас сюда именно сейчас? Это настолько срочно, что ты разбудил нас посреди ночи?

– Если я правильно понимаю, в нашем распоряжении трое с половиной суток. До наступления того времени, когда у нас будет хоть какой-то шанс.

– Это за этим тебе нужен Пит?

– Без него вся затея не имеет смысла.

Зофия как будто побледнела еще больше. Но голос зазвучал увереннее, когда она повернулась к Гренсу и заговорила:

– Я читала эту статью и видела фотографию – похороны, могилу, – потому что знала эту девочку.

Она сжала руку мужа:

– Линнея, так ее зовут… звали. И в газете об этом ничего нет. В детском саду они с Расмусом были в одной группе… С Расмусом, потому что Хюго старше. И мы знали эту семью. Они жили в Эншеде, неподалеку от нас.

Зофия перевела взгляд на свежую могилу.

– И мы… как будто вся эта история случилась и с нами тоже. Со всеми, кто знал их. Мы утешали их, помогали чем могли. Они переехали внезапно, оборвав все контакты. Наверное, таким образом хотели вырваться из прошлого. И теперь живут где-то в северной части города, как я слышала.

Эверт Гренс медленно кивнул.

– В северо-западной. Красивый район, очень уютный.

– Я помню ее брата-близнеца. Он так тяжело переживал.

– Он до сих пор тяжело переживает.

Зофия была растрогана, Гренс это чувствовал.

– Я привез вас сюда, чтобы вы поняли. Здесь есть еще одна могила четырехлетней девочки, тоже пустая. Та девочка пропала с Линнеей в один день и тоже не вернулась.

Гренс и сам не знал, зачем вспомнил об этом. Вторая девочка не имела никакого отношения ни к заколке, ни к предстоящей операции. Он всего лишь хотел, чтобы Пит сказал «да».

– Мы можем прогуляться и туда. А потом еще к одной могиле, где лежит… моя дочь.

– Дочь?

Пит Хоффман посмотрел на спящую Луизу и только потом перевел взгляд на комиссара.

– Да.

– Но ты никогда не говорил об этом раньше.

– Теперь говорю.

Теперь настала очередь Пита сжимать руку жены.

– То есть ты хочешь… Эверт, мой ответ тебе остается прежним, но если ты хочешь показать нам могилу своей дочери, то мы, разумеется… Где она?

Гренс опустил глаза на гравийную дорожку.

– Я толком и сам не знаю. Как будто в мемориальной роще.

– Не знаешь?

– Меня не было на тех похоронах.

Гренс поскреб ботинком. Маленький камушек застрял у него в подошве, и он вытащил его пальцами.

– Я не был у нее ни разу. Пытался, еще несколько месяцев назад, но так и не дошел. Не смог. Но ведь и до могилы Анни я дошел далеко не сразу.

– То есть ты ни разу там не был?

– Нет.

– За…

– За тридцать с лишним лет.

Эверт Гренс смотрел на Хоффманов. Долго.

– Так что ты мне скажешь, Пит?

– Скажу, что я не тот человек, который тебе нужен.

– Ты ничем не рискуешь. В самом худшем случае ты попусту потратишь государственные деньги.

– Ты меня не услышал, Эверт. Я не тот человек, который тебе нужен.

– Пит, я бросил свою так и не родившуюся дочь. Я бросил Зану, которую опекал одно время…

Хоффман помнил. Зана – другая маленькая девочка, столкнувшаяся с насилием, которую они с Питом одно время вместе искали.

– …и больше я не брошу ни одной маленькой девочки, которая нуждается в моей помощи.

Пит не успел на это ответить, потому что вмешалась Зофия:

– Думаю, кладбища на сегодня достаточно. Больше нам здесь делать нечего, пошли.

– Но Зофия…

– Дай нам минуту, Эверт.

Хоффманы ушли по гравийной дорожке. Их фигуры быстро поглотила кладбищенская темнота. Гренс скорее угадал, чем вычитал из жестов и позы реплику Зофии о том, что «из всех твоих идиотских заданий, Пит, это – единственное разумное». И то, что ответил Пит: «Я же обещал тебе, Зофия, что прошлый раз был последним, потому что это никогда не заканчивалось ничем хорошим». И что далее сказала Зофия: «Та девочка, которой нет в могиле, всего на несколько лет старше нашей Луизы».

Когда они вернулись, Зофия спросила комиссара, откуда такая уверенность, что это та самая бабочка и что Линнея действительно там, где он рассчитывает ее найти. На что Гренс ответил, что никакой уверенности у него нет, просто нужно идти дальше, хотя бы ради тех, чьи фотографии лежат у него в конверте.

– Ну, в таком случае…

Она посмотрела сначала на Гренса, потом на мужа:

– …поезжай, Пит.

– Зофия, я повторю тебе то же, что только что сказал ему – я не тот агент, который нужен для этого дела. И я тебе обещал. Оба мы знаем, чем это обычно заканчивалось.

– Ради Линнеи, Пит. И может быть, ради меня тоже.

Оба перевели взгляд на Луизу, которая заворочалась в коляске, что-то пробормотала и как будто даже немного всхрапнула.

– Если Линнея действительно среди тех, чьи снимки Эверт нам показывал, если он считает, что у нас есть хотя бы малейший шанс найти ее живой, то поезжай, Пит.

Часть 4

Не прятаться от кого-то, а прятаться в ком-то.

Эверт Гренс почувствовал себя дома, лишь толкнув дубовую дверь вокзала в Лердале. Таким маленьким и уютным казалось здесь все после Стокгольма. А может, дело было в том, что Бирте обрадовалась, когда он позвонил из Арланды и сказал, что уже в пути. Или же потому что приехал не один, а с Питом Хоффманом и чувствовал себя человеком, сдержавшим обещание.

Они не особенно много разговаривали друг с другом после прогулки на кладбище. Гренсу не нужно было объяснять, что родительские объятия, в понимании любого нормального человека означающие надежность и защиту, могут нагнетать ни с чем не сопоставимый ужас. Что многие мужчины и женщины, смирившиеся с воспоминаниями о физическом насилии в детстве, так никогда и не избавляются от страха, что это может повториться в любое время. И фотографии, запечатлевшие их прошлое и гуляющие по Сети от одного педофила к другому, не что иное как бесконечное повторение преступления.

Вернувшись с кладбища в дом Хоффманов, Гренс первым делом поблагодарил Зофию, а потом вместе с Питом поднялся на второй этаж к детям. Комиссар остановился в дверях и оттуда стал наблюдать сцену прощания. Все три ребенка по-разному реагировали, когда отец подходил к каждому, гладил по щеке или поправлял подушку. Луиза, которую переложили из коляски в кровать, перевернулась со спины на живот. Расмус тяжело дышал, – как и обычно, сколько его помнил Гренс. Он слишком крепко спал, чтобы почувствовать, что рядом кто-то стоит.

Беспокойство Хюго, напротив, первым бросилось в глаза при взгляде на него. Весь в поту, мальчик вскрикнул и замахал руками, как будто отбивался от кого-то невидимого. На какое-то мгновение Пит скосил глаза в сторону двери, и быстрый обмен взглядами с Гренсом подтвердил: оба они думали о том, что только что говорила Зофия, – эти мальчики того же возраста, что и дети со снимков в конверте.

На пути в аэропорт мужчины сидели рядом. Не имея возможности и дальше избегать друг друга, они старались не вспоминать о досадном происшествии в гардеробе, последствия которого до сих пор не сошли с лица Гренса. И даже то, что комиссар без всякой необходимости рассказал Хоффманам о дочери, которую до сих пор собирался как-нибудь навестить, не казалось теперь такой уж непростительной ошибкой.

В самолете и позже, в поезде, Хоффман изучал чаты, рассматривал фотографии, которые пересылала Бирте, и слушал записи допросов. Все это не требовало разъяснений, поскольку изначально оставалось за пределами всякого понимания. Криминал особого рода: когда насилие направлено вовнутрь, а не вовне. Отсюда специфика задания – внедриться в узкий круг, установить личность лидера и собрать достаточно доказательств, чтобы засадить всех за решетку. Это существенно отличалось от того, чем Пит Хоффман занимался до сих пор.

Бирте заключила Гренса в объятия, едва они переступили порог полицейского участка. Так здороваются близкие друг другу люди или же те, кто давно не виделся. Комиссар ничего не имел против объятий, разве что немного смутился. В любом случае, выбора ему не предоставлялось.

Поприветствовав Гренса, Бирте протянула руку Питу Хоффману.

– Здравствуйте, меня зовут Бирте. Добро пожаловать! Я уже начала сомневаться в вашем существовании.

Она скосила глаза на Гренса и все поняла – еще один коллега без официального задания. Но стоять рядом с Хоффманом было для нее большим облегчением.

– Он существует, теперь ты это видишь, – они и сами не заметили, как перешли на «ты» в переписке. – А вот мое время вне зоны действия радаров подошло к концу.

Бирте улыбнулась:

– Думаю, мы его продлим.

Она принесла еще один стул из комнаты отдыха и заперла дверь, превратив кабинет в штаб-квартиру неофициального расследования.

– Пока вас не было, я на время прервала свои поиски и переключилась на одну персону вне педофильских кругов, не менее интересную. Я нашла о нем почти все, что было в открытом доступе, и частично то, что шведская полиция замалчивает. Я имею в виду вас, Хоффман.

Пит Хоффман выглядел одновременно удивленным и раздраженным.

– Не ожидал, что вы заведете дело и на меня.

Бирте повернулась к двум мониторам на столе и ударила по клавиатуре. На мониторах появились фотографии Пита Хоффмана, сделанные в разные годы, тем не менее обнаруживающие четкую связь – база полицейского управления, база вынесенных приговоров национальной судебной администрации, база заключенных управления исправительных учреждений.

– Эверт описал вас как очень толкового, даже лучшего из всех имеющихся на сегодняшний день агента. Но он забыл упомянуть о вашем уголовном прошлом, потому что такого рода агенты в Швеции запрещены.

– Я больше не уголовник и не агент.

– Это я поняла. Как и то, что деретесь вы, судя по всему, по-прежнему неплохо.

Она покосилась на лицо Гренса, все еще опухшее и в синяках.

– Я соглашусь со всем, что касается планов комиссара Гренса, – продолжала она. – Буду молчать. Забуду уведомить американские власти о том, что неофициальный агент собирается преследовать преступников в их стране. Я и без того не особенно доверяю иностранным полицейским, особенно коррумпированным, после того как они провалили нам несколько операций. Но эта операция, Гренс, была неофициальной с самого начала. Поэтому участие в ней теневого агента вполне логично. Вы действуете на свой страх и риск, Хоффман. Один-единственный вопрос американцев к шведским властям означает катастрофу. Сотрудник полиции без удостоверения, к тому же давно объявленный в розыск в их же стране.

Он кивнул. Да, она раскопала даже это.

– Поэтому для начала я хочу убедиться в том, что вы понимаете специфику нашего сотрудничества. Наша с вами операция не имеет никакого отношения к национальному центру расследований. То же касается и комиссара.

Пит Хоффман и Гренс коротко переглянулись.

– То есть все как обычно?

– Тем более, если…

Бирте пролистала фотографии на мониторе и остановилась на случае с заложниками в тюрьме строгого режима.

– Если все полетит к черту. Если вам, Хоффман, потребуется помощь датской полиции, я знать вас не знаю.

Еще один быстрый взгляд на Гренса. Это они уже проходили. Когда в тюрьме взяли заложников и Хоффмана разоблачили, шведская полиция бросила своего агента на произвол судьбы.

Гренс кивнул.

– Да, ты не ослышался, Пит. Все как обычно.

– Тогда…

Хоффман повернулся к датскому эксперту и снова протянул ей руку:

– Мы договорились. Я внедряюсь последний раз в жизни. В случае провала мы с вами друг друга знать не знаем и я не рассчитываю на вашу помощь.

Прежде чем Пит Хоффман впервые вошел в закрытую группу педофилов под ником Лацци, Бирте и Гренс еще раз убедились в том, что Хансены надежно заперты в камерах предварительного заключения без какой-либо возможности контакта с внешним миром и что газеты, радио, телевидение и цифровые информационные каналы ничего не знают о распаде семьи. Они приняли дополнительные меры, чтобы информация об аресте Хансенов не просочилась за стены полицейского участка.

Все было продумано и просчитано до мелочей. И только в душе и мыслях Хоффмана бушевал хаос.

Как агент он все так же не знал себе равных. Искусный манипулятор, на собственной шкуре убедившийся, что две лжи лучше одной правды. Он, кто порой лгал так много, что переставал понимать, где кончалась ложь и начиналась правда, кто с легкостью входил в доверие, чтобы впоследствии взорвать банду изнутри, теперь сидел в заштатном полицейском участке в Дании и все больше убеждался в том, что ни весь его уникальный опыт, ни таланты, ни кровью приобретенные навыки не имеют больше никакой ценности.

Он, кто внедрялся в шведскую мафию, наркокартели Колумбии, в банды работорговцев в Ливии и торговцев оружием в Албании, вдруг понял, что ровным счетом ничего не знает и не умеет. И дело было не в том, что Хоффман несколько лет не работал. И не в мирной семейной жизни, заставившей его утратить хватку.

Он просто не понимал этих людей.

Их поведение, стереотипы мышления и близко не укладывались в рамки того насилия, в котором он вырос и жил, которое сделало Хоффмана тем, кем он был.

– Что с тобой?

Эверт Гренс наклонился к Питу, как только Бирте вышла в туалет.

– Ничего.

– Но я же вижу, что-то не так.

Пит Хоффман был убежден, что ему удается удержать свой хаос внутри. В том, чтобы действовать, оставаясь непроницаемым для окружающих, он был экспертом.

Тем не менее Гренс его раскусил.

– Что случилось, Пит?

Хоффман пожал плечами:

– Одно дело – сыграть преступника…

Сам не понимая почему, он перешел на шепот:

– В этом случае я знаю, как мне следует думать. И понимаю ход мыслей других. Представляю себе, как выглядит опасность. Могу атаковать, отступать. Но сыграть педофила… Нет, этого я не могу. Ничего не получится. Зофия и ты, да иногда и я сам – все мы задавались вопросом, где проходит граница моих возможностей и что произойдет, если в один прекрасный день я ее переступлю. Так вот, теперь я знаю. Она проходит здесь.

Хоффман кивнул на монитор слева.

– Вон там.

Гренс взглянул на набросок Бирте, кто есть кто в узком кругу.

– Я просто-напросто не смогу вести себя так, как они. Сидеть здесь и продумывать фейковые сообщения о том, что я должен еще сделать с собственным ребенком, чтобы посильней его помучить. Прости, Гренс, но это не для меня.

– В нашем распоряжении три дня, Пит.

– Именно поэтому. Слишком мало времени.

Хоффман повернулся спиной к экрану.

– Это безумие… Войти в доверие к лидеру, идентифицировать остальных.

– Безумие – это то, что мы имеем на сегодняшний день, Пит. И что будет продолжаться, если мы упустим время. Если только тебя не будет на этой встрече…

– Достаточно.

– В течение всего того времени, пока нам не представится следующий шанс…

– Достаточно, Эверт!

– Чего тебе достаточно?

Они не заметили, как вошла Бирте, ставшая невольной свидетельницей их жаркого спора.

– Скорее недостаточно. Времени. Поэтому у меня предложение.

Хоффман говорил почти шепотом, потому что на голос не осталось сил.

– Я объяснил комиссару криминальной полиции, что не могу посылать сообщения психам, которые ждут от меня совета, как лучше изнасиловать ребенка. Что я делал все что угодно – наносил татуировки на трупы в прозекторской, наблюдал за тем, как мои собственные пальцы отрезали секатором, пытал людей электричеством и колючей проволокой в джунглях. Все что угодно ради полиции и ее борьбы с организованной преступностью. Но только не это. Поэтому, вместо того чтобы тратить время на то, что получается у меня не слишком хорошо, я предлагаю разделиться. Будем использовать оставшееся нам время по максимуму.

Бирте села. Кивнула.

– Вы живете одна?

– Что?

– Вы замужем, Бирте?

Она посмотрела на Хоффмана, потом на Гренса.

– Нет.

– И вы живете в Копенгагене?

– Да.

– В таком случае, я поселюсь в вашей квартире.

Бирте как будто смутилась, но ненадолго. Достала ключи из сумки, стоявшей на полу рядом с ее компьютером.

– Соммерстедгаде, 24. Четвертый этаж. Десять минут от Фискеторвет и примерно столько же от Вестерброгаде.

Она протянула Хоффману связку, но не разжала пальцев.

– У меня кот, его кормит сосед. Если не хотите видеть соседа в квартире, вам придется делать это самому. Лосось – этого достаточно. Плюс свежая вода, там миска, вы увидите.

Ключи мягко легли в его ладонь, после чего Хоффман опустил их в боковой карман брюк.

– Итак, я отправляюсь в квартиру Бирте и начинаю подготовку к внедрению. Одновременно Гренс пишет в чат от имени Лацци, а Бирте продолжает идентифицировать участников.

Он поднялся и одним движением набросил куртку, висевшую на спинке стула.

– Три направления одновременно. Мы используем оставшееся время по максимуму, это наш единственный шанс успеть.

И уже на пути к двери:

– Мне нужно быть на месте за день до встречи. Если это где-то в Калифорнии, я немедленно бронирую билет, самое позднее завтра, два часа дня.

У входной двери Хоффман еще раз обернулся:

– Это значит, что в нашем распоряжении ровно сутки. Двадцать четыре часа, считая с этого момента.

Вторник 14:01

(осталось 23 часа и 59 минут)

Стоило Хоффману выйти из комнаты, как в ней стало на удивление уютно и тихо. Гренс, не меньше датской коллеги захваченный происходящим на мониторе, поставил свой стул в каком-нибудь метре от Бирте. Он больше не боялся сказать глупость, потому что лишние слова, защищающие от застенчивости или прикрывающие разницу в возрасте, окончательно потеряли всякий смысл. Компьютерный эксперт из Копенгагена помогла ему стать частью цифрового мира, где забаррикадировалась компания педофилов, а затем проинструктировала, как следует себя вести, чтобы и дальше оставаться в нем под маской Лацци и как можно более убедительно вести беседы о насилии и манипуляциях.

Это и стало основной задачей Гренса на ближайшее время.

Открыть дверь достаточно широко, чтобы в нее смог протиснуться Хоффман.

Вторник, 14:10

(осталось 23 часа и 50 минут)

Обычно Бирте напрягало, когда время поджимает, а кто-то дышит тебе в спину. Но со шведским комиссаром, который работал позади нее за отдельным компьютером, все получалось иначе. Похоже, он был не в курсе самых элементарных неписаных правил общения и не подозревал о существовании светской беседы.

Так или иначе, он ее не отвлекал. Не отпускал ненужных комментариев, не клал руку на плечо, чтобы имитировать участие. Идеальный сосед по комнате, хотя, возможно, и не лучший спутник для жизни.

Бирте потянулась, помахала руками в воздухе, разминаясь. Ей предстояло идентифицировать еще десятерых в узком кругу. Плюс одиннадцать человек вне его, образующих сеть контактов, напрямую связанных с Хансеном.

Таково было ее задание на ближайшие двадцать четыре часа.

Кое-какой задел уже имелся. Мейер – немец Ханс Педер Штайн, Ленни – американец Джеймс Л. Джонсон, Шерлок – англичанин Джон Дэвис, Друг – итальянец Антони Т. Феррари. Ну и, конечно Лацци – датчанин Карл Хансен.

Идентификация остальных не должна была занять много времени, с учетом уже проведенных исследований и подробной каталогизации. Поэтому, если Гренс и дальше не будет мешать, а сама она не уснет, теоретически у них имеется ненулевой шанс наверстать упущенное.

Вторник, 14:43

(осталось 23 часа и 17 минут)

В вагоне первого класса Пит Хоффман вытащил рекламную брошюру из кармашка на спинке кресла впереди, оторвал заднюю половину обложки и стал писать. Заглавными буквами, чтобы было понятнее.

Разная гангстерская мелочь

Картофельная мука

Гражданство

GPS-птица

USB-камера

Рубашка с коротким рукавом

Глушитель

Потом сложил листок, развернул снова и дополнил список:

Тунец

И сунул в боковой карман охотничьего жилета.

Последнее, возможно, не имело решающего значения для успешности миссии агента, но было важно для одинокой Бирте, которой, похоже, неуклонное соблюдение повседневного распорядка помогало держаться на плаву. И в этом она тоже походила на Гренса.

Пит огляделся, убедился, что его никто не подслушивает, и сделал три звонка. Первый – в маленькое ателье в Сёдере, в Стокгольме, где сонная Хёгалидсгатан пересекает шумную Лонгхольмсгатан. Там работала одна гримерша, лучшая из всех, кого знал Пит, которая большую часть рабочего времени занималась тем, что готовила актеров к киносъемкам. Второй – в затхлое подвальное помещение с маленькими окнами на Истедгаде, в центре Копенгагена, на подпольный склад, с хозяином которого у Пита сложились доверительные отношения. Третий и последний звонок был людям, по которым Хоффман начинал скучать, едва успев с ними расстаться, и которые на этот раз, похоже, даже не заметили его ухода, – детям. С каждым днем мальчики становились все более самостоятельными, чем напоминали, что их детство не вечно и скоро им самим предстоит создать собственные семьи.

Когда поезд из Нюкёбинг-Фальстера прибыл на центральный вокзал датской столицы, Пит первым делом зашел в продуктовый магазин и только оттуда, с полным пакетом консервных банок, направился по адресу, который Бирте просила не записывать.

Белый кот с голубыми глазами, поужинав тунцом, принялся гонять по квартире мячик. Положив свои скудные пожитки на то, что предположительно было кроватью Бирте, Пит понял, что не ошибся в своих предположениях. Здесь все дышало тем же духом одиночества, что и в квартире Гренса на Свеавеген, – одиночества как осознанного выбора.

Тех, кому выбора не представилось.

Направляясь на первую встречу, в подвальное помещение в центре Копенгагена, Пит поймал себя на том, что напевает что-то легкомысленное, несмотря на серьезность ситуации. В Копенгагене он всегда чувствовал себя как дома, даже если жизнь летела под откос. Люди, здания, воздух – все здесь было как-то понятнее и проще, чем в нескольких километрах отсюда, по другую сторону пролива. Вода из холодильника в бумажном стаканчике в одной руке и завернутый в салфетку бутерброд с паштетом и луком в другой, – он пересек мощенную круглым камнем площадь Хальмторвет и на Истедгаде набрал код на домофоне. Бесконечно долгое ожидание, и наконец дверь открылась. Спуск по лестнице сквозь густой табачный туман – как будто весь сигаретный дым, которого больше не было в копенгагенских кафе, собрался здесь. В просторном помещении у стены маячила фигура Сонни, хозяина криминального склада в этом городе.

– Пит Кослов-Хоффман, какими судьбами!

Сонни раскрыл гостю широкие объятия – один из отличительных признаков гангстеров такого масштаба – и тут же перешел на шведский без акцента. Если бы Сонни не предпочел стезю гангстера, мог бы заработать не меньше на своих лингвистических талантах.

Но объятия его были искренни, а запах табака в помещении мешался с винными парами.

– То есть ты действительно завязал?

– Все так, бесповоротно и окончательно.

– И тем не менее тебе нужна моя помощь?

В Стокгольме его звали Лоренц, и он возил весь свой офис в багажнике автомобиля. В Боготе он был Сезаром и сидел в стеклянной будке в торговом центре «СуперДели». В Тунисе Сонни был известен под именем Роб и его можно было найти в Гранд-кафе, за одним из столиков под желтым зонтом.

Здесь Сонни был хозяином склада, перевалочного пункта, где обретались товары и разные гангстерские вещи, которые потом меняли владельцев.

– В последний раз, исключительный случай.

– Конечно, конечно… Последний раз, так говорят в тюрьме Вестре.

– Я серьезно.

– Все серьезно, Пит.

Сигариллы, он всегда их курил. Поджигал одну, держа в зубах еще две.

– Срочно?

– Самое позднее завтра утром.

– И паспорт?

– Да, все как обычно.

– Если все как обычно, Пит, ты получишь его прямо сейчас. На любое имя?

– Нет, имя я тебе скажу.

– Внешность?

– Я пришлю фото.

– Оружие и другие мелочи по списку?

– Все это будет ждать меня на месте.

– Ты задал мне непростую задачу.

– Тебе за это деньги платят.

– Мне за это деньги платят.

Снова крепкие гангстерские объятия и лестница наверх, к влажному воздуху со стороны гавани и Балтийского моря. Небольшая прогулка, кружка холодного пива и – Каструп, где он должен встретить ее первым утренним рейсом из Стокгольма.

Вторник, 17:32

(осталось 20 часов и 28 минут)

Каждый клик, нажатие клавиши, каждое отправленное сообщение или загруженная фотография означали риск. В цифровом мире следы оставляет каждый, даже лучший в Копенгагене эксперт по затиранию следов. И в тот момент, когда кто-то из «узкого круга» вдруг обнаружит, что круг разорван, сработает сигнализация, и все улики будут уничтожены. Но выбора у нее нет. Нужно идентифицировать их всех, только так и получится нанести единственный и окончательный удар совместными полицейскими силами.

Вот почему Бирте теперь так ликовала, что мысленно поздравила себя не один, а два раза.

Собрав информацию о трех детях, которые фигурировали под именами Лорна, Холли и Дениз и чье изнасилование с отягчающими обстоятельствами было заснято и предлагалось для скачивания за сто долларов файл, она идентифицировала Королеву Мэри как Дженнифер Джексон – мать из Гранд-Джанкшен, штат Колорадо, США. А потом, сопоставив пару ее чатов, нашла и того, кто фигурировал под ником Джон Уэйн и анонсировал изнасилование собственных детей тем же способом и за ту же плату. Им оказался некто Дэвид Пакстон из Брайтона, Великобритания.

Вторник, 18:14

(осталось 19 часов и 46 минут)

Когда Эверт Гренс, после короткого перерыва на обед, снова вошел в систему под ником Лацци, стало ясно, что ни в узком кругу, ни среди внешних контактов никто не подозревает, что Карл Хансен заперт в тюремной камере, без какой-либо возможности общения с внешним миром.

Три обстоятельных заказа на ролики с изнасилованием Катрине ждали ответа Лацци, то есть комиссара Гренса.

И это было самым неприятным, с чем он столкнулся за сорок лет работы в полиции.

Гренс расследовал двойные и тройные убийства, рылся в контейнерах с гниющими телами, собирал по кусочку трупы, разнесенные бурыми крысами, был свидетелем криминальных расправ, но никогда не испытывал ничего подобного. Потому что был вынужден делать то, от чего отказался Хоффман, – отвечать педофилам как педофил в надежде, что один из тех, с кем Пит Хоффман должен встретиться в реале, клюнет на приманку. Тот, кто называл себя Мейер, или Ленни, или – чем черт не шутит – сам Оникс, их лидер, почему бы и нет?

То, что Гренс, то есть Лацци, первым выйдет на связь и что-то предложит, могло вызвать подозрения. Не так выглядела предыдущая история чата, в которой обычно предлагали и проявляли инициативу другие участники, а Лацци только соглашался и исполнял.

– И ты… постоянно натыкаешься на таких?

Гренс знал, что ему лучше молчать, что Бирте предпочитает работать в тишине. Но дав несколько наиболее правдоподобных ответов на запросы членов сообщества, он почувствовал острую необходимость перекинуться парой слов с нормальным человеком.

– Здесь немного другое. Дело не в степени насилия, а в том, что они общаются в чатах, чтобы потом обмениваться детьми в реальной жизни… И да, с такого рода насилием на экране компьютера я сталкиваюсь постоянно.

Гренс не поворачивался. Бирте могла бы истолковать это как сигнал к продолжению разговора, на который не была настроена. Поэтому они обменивались репликами, сидя спиной друг к другу.

– Мой коллега из Стокгольма, Вернер, тот самый, который дал мне первую фотографию, говорил, что обнаружил их больше, чем мог бы записать. Сто шведов за неделю, и это не прилагая никаких усилий.

– И я найду столько же датчан, и тоже не прилагая усилий.

– Но в таком случае… В чем смысл? Кто кого обгонит?

– Точно не мы их. Даже если мы бросим на них все наши ресурсы, все равно останутся те, кто ускользнет от радаров. Но это не повод сдаваться, Гренс. Не нужно думать, что мы… В общем, это как с наркотиками. Их не станет меньше, сколько бы мы ни работали. Тем не менее нужно продолжать и не думать… Не позволять себе думать, что это бессмысленно.

Вторник, 19:07

(осталось 18 часов и 53 минуты)

Больше Бирте его не слушала, поэтому последние вопросы Гренса остались без ответа. Но он не обиделся. Сказанного, похоже, оказалось достаточно, чтобы гнетущее чувство развеялось.

Между тем Бирте была близка к очередному успеху. Как и в прошлый раз, одно разоблачение потянуло за собой еще несколько, в результате меньше чем за час Бирте заполучила трех человек.

Некто Леденец, сам насиловавший собственных дочерей, Хлою и Селину, и позволявший делать это другим, тот самый, который послал платье с золотыми блестками датчанке Катрине, чтобы та была в нем на известных фотографиях, оказался Жаном Мишелем из Цюриха, в Швейцарии. Грегориуса, отца Сандры, Рахели и Франка, на самом деле звали Матс Мехеле, он был из пригородного поселка к северу от Антверпена, в Бельгии. Мария-Антуанетта, сыновей которой звали Ян и Томас, идентифицировалась как Стефан Виллемс из Сволле, что в восточной части Нидерландов.

Чат, которым занималась Бирте, был не единственной платформой, где вышеупомянутые лица выставляли свою продукцию. Тем не менее все они жаловались на бедность и низкий доход.

Теперь у Бирте появились имена и адреса половины входивших в «узкий круг» и пятерых из одиннадцати внешних контактов Хансена.

Шанс наверстать упущенное еще был.

Вторник, 21:21

(осталось 16 часов и 39 минут)

Несмотря на тяжелую кожаную сумку в руке, она пересекала зал прибытия аэропорта Каструп легким, пружинистым шагом. Гример, лучшая из тех, кого знал Пит Хоффман, сразу после их короткого телефонного разговора выехала из ателье в Сёдермальме в Арланду и успела на ближайший рейс на Копенгаген.

Их взгляды встретились, и она улыбнулась знакомой улыбкой, в которой Питу хотелось бы остаться навсегда. Последовали короткие объятия, и Пит поблагодарил ее, что освободила для него место в своем плотном графике.

– Что на этот раз, Пит?

Она понимала, что это срочно, ведь так было всегда. Поэтому начала обзванивать нужных людей уже в такси по пути из аэропорта.

– То немногое, что ты смог сказать по телефону, – цвет волос между каштановым и темно-каштановым, глаза карие, орехового оттенка, щетина и нос с заметной горбинкой. Это то, что я учла, когда собирала сумку. Но что еще? Хочешь выглядеть старше, как в прошлый раз? Может, толще? Кожа, шрамы? Особые приметы?

– На этот раз выбираю не я. Вот он…

Пит Хоффман развернул копию фотографии из датского паспортного реестра.

– Тридцать семь лет. Рост метр восемьдесят. Вес восемьдесят четыре килограмма.

Она долго изучала неживое лицо на паспортном снимке.

– Кто он?

Она не требовала ответа, привыкнув, что Пит никогда не рассказывал как, что и почему. Как агент он просто не мог себе этого позволить, потому что никогда и никому не доверял. Жил под вечной угрозой разоблачения, то есть смерти. Тем не менее она продолжала спрашивать. Знание цели маскировки и специфики ситуации, в которой она будет использоваться, было отправной точкой, основой, на которой строилась работа.

– Педофил.

Она дернулась, когда он ответил, – как будто что-то пошло не так.

– Активный. Еще тот извращенец.

То есть этот раз не похож на другие. Впервые Пит не собирается внедриться в серьезную банду, специализирующуюся на угрозах, насилии и убийстве взрослых людей, а будет пытаться стать частью мира, изначально ему чуждого. Поэтому он и повел себя не как обычно. Тот, кто занимается внешностью, должен иметь представление и о внутреннем мире, поскольку внутреннее и внешнее – нераздельное единство.

– Карл Хансен, ничем не примечательный датчанин. Проживает в городке под названием Лердаль.

Пит говорил шепотом, понижая голос на каждой фразе из опасения, что его расслышит водитель.

– Отчим. Член педофильского сообщества. Сейчас за решеткой.

Они выехали на мост Шелландсброен, и Пит показал рукой через окно:

– В пяти минутах езды отсюда, где-то в той стороне.

Все еще удивленная его ответом, она смотрела прямо в лобовое стекло. Она начинала понимать, что на этот раз преобразование Хоффмана преследует другую цель.

Не спрятаться от кого-то, а спрятаться в ком-то.

Вторник, 21:55

(осталось 16 часов и 5 минут)

Гренс успел ответить еще на два сообщения чата, когда мобильник во внутреннем кармане беззвучно завибрировал. На дисплее высветился неизвестный номер, и Гренс выскользнул из комнаты, не желая мешать Бирте, как всегда с головой погруженной в работу.

– Гренс.

– Успел найти еще какие-нибудь контакты?

Пит Хоффман сидел в машине, это было слышно: оживленная трасса, большой город.

– Еще пять контактов, в основном друзья Хансена вне «узкого круга». И ни одного из тех, с кем ты собираешься встретиться.

– Ты должен выйти с ними на связь… Ты должен, комиссар. Мейер, Ленни, Оникс – часы тикают.

– Знаю. Я слышу не только часы, но и секунды. Но наседать опасно, есть риск, что они поймут. И тогда план Бирте взять их всех и сразу провалится.

– У нас не будет другого шанса.

– И я использую его. Отвечаю им в чате и выжидаю удобного момента. Терпение. Душить в себе малейший позыв действовать прямо здесь и сейчас, чтобы потом вложить в удар всю силу, – вот первая заповедь агента. Даже я это усвоил, или как, Хоффман?

После того как Эверт Гренс дал отбой и сварил себе очередную чашку кофе на кухне, ставшей почти такой же родной, как и кухня в его стокгольмской квартире, тишину коридора прорезали визгливые сигналы. Гренс поспешил к компьютеру, но новое сообщение его разочаровало. Некто Ингрид. Не ее сообщений комиссар ждал с таким нетерпением.

Ингрид – еще один контакт Хансена за рамками «узкого круга». У Гренса не было ни времени, ни желания отвечать, но выбора не предоставлялось. Самое главное – не вызывать подозрений. Если верить истории чата, никнейм Ингрид и никнейм Лацци много общались, и он всегда отвечал без промедления.

Поэтому Гренс и открыл сообщение, предлагавшее новый обмен фотографиями. Как и всегда, он смотрел на снимки не вглядываясь, потому что только так можно было это выдержать. Он фокусировался на каком-нибудь предмете с краю, пока взгляд сам собой не сместился к центру, и комиссар вздрогнул.

Потому что это была…

…это могла быть она.

Черт, очень даже вероятно.

Он увеличил изображение. Платье, косы, глаза – все это вполне могло принадлежать той девочке, которую Йенни называла Альвой, потому что это так похоже на «Эльва». Той самой, которая исчезла на парковке и над чьей могилой стоял крест со щитком «Моя маленькая девочка».

Эверт Гренс наклонился к монитору и задышал медленнее, чтобы предупредить очередное сильнейшее головокружение.

Но это не помогло.

Если бы это только была она.

Он прочитал сообщение, из которого следовало, что они с Ингрид были старыми приятелями, а потому нужно было срочно отвечать и предлагать что-нибудь в обмен.

Она существовала, по крайней мере, должна была существовать.

Та самая девочка, одна из двух, благодаря которым он оказался здесь.

И Гренс принял решение.

Когда они возьмут под контроль ситуацию, когда он наведет нужные справки и Хоффман отбудет на встречу с теми, кто собирается обмениваться детьми, – тогда комиссар снова свяжется с Йенни, вне зависимости от того, что она о нем думает. И вовсе не потому, что скучает по ней и не может без нее жить. Йенни должна увидеть эти снимки и сказать, та ли на них девочка, которую она ищет.

Вторник, 22:19

(осталось 15 часов и 41 минута)

Они с белым котом сразу понравились друг другу.

Едва распаковав сумку, гримерша с теплой улыбкой подхватила громко мурлыкавшее существо и, укачивая его на руках, словно младенца, пошла осматривать квартиру. Она гладила ему живот и шею, и Пит был почти уверен, что кот тоже улыбается.

В спальне Бирте стоял старинный комод из темного дерева с овальным зеркалом и тремя запертыми выдвижными ящиками, на котором гримерша и разместила свои принадлежности. Те самые, при помощи которых собиралась превратить добропорядочного отца семейства, в жизни не поднявшего руки ни на одного из своих троих детей, в педофила, принуждавшего родную дочь к совокуплению, и не просто так, а в том числе и ради снимков на продажу.

Хоффман узнавал многое из того, что использовалось в прошлый раз. Гипсовую маску, которую она когда-то сняла с его лица. Желатин, силикон, спиртовой краситель, флакон с краской для волос и пакет с контактными линзами, парикмахерские ножницы, расческа, бритвенный прибор, пакет с натуральными волосами и шило, колпачки и кисточки, баночка с порошком, так похожим на картофельную муку, назначения которого Хоффман так и не понял.

– Начнем с носа.

На правый угол зеркала она приклеила то, что в скором времени должно было стать его лицом.

– У тебя красивый, прямой нос, Пит, а на фото выделяется большая горбинка посредине. Я вылеплю из глины похожий и наложу на твой.

Он узнавал ее приемы по прошлым перевоплощениям для внедрения в другие преступные сообщества. Она возводила стенки из глины, заливала внутрь гипс и оставляла до затвердения. После этого стенки разрушались, а гипсовая шишка обрабатывалась, постепенно обретая форму той или иной части лица. Потом она замешивала силикон, наносила его на форму, прессовала. Шаг за шагом лицо Пита Хоффмана в зеркале сменялось другим, и наблюдать это было странно.

Вторник, 23:01

(осталось 14 часов и 59 минут)

Еще час напряженной работы, и Бирте не верила своим глазам. Сначала она идентифицировала Мастера как Вольфганга Линдена из города Бриенц, Швейцария. Потом Дядю Джи как Жака Гура из Брюсселя. Парой минут позже Оса/Джеронимо оказалась Клер Бекер из Колумбии, США, а некто Рамзес – Томасом Ван Ванде из Флоренвилля, Бельгия.

В этот момент Бирте решила, что этого довольно. Имея восемь из десяти имен из «узкого круга» и шесть из одиннадцати внешних контактов Хансена, можно было попытаться навести мосты с иностранными коллегами. Очень осторожно и только с тщательно отобранными лицами.

Время поджимало. Можно начинать подготовку совместного удара, если только Гренс с Хоффманом справятся со своей частью работы.

Вторник, 23:37

(осталось 14 часов и 23 минуты)

На этот раз Эверт Гренс почти не услышал сигнала. Не то чтобы внимание притупилось – хотя, конечно, было и это, – просто он устал каждый раз мчаться сломя голову и входить в систему под ником Лацци ради очередной ненужной мелкой сошки, требовавшей, тем не менее, и его времени, и сил.

Возможно, поэтому он отреагировал не сразу. И только выпив стакан холодной воды и осторожно потянувшись перед экраном, он открыл сообщение и взглянул на отправителя.

От Оникса, лидера этого кружка педофилов.

Медленно в его сознании прояснялась суть ситуации.

Оникс – один из тех, до кого Бирте труднее всего добраться, и в то же время именно он должен быть схвачен и обезврежен на месте в первую очередь.

Оникс – наиболее опасный из них, потому что он лидер. Один из трех, кого надеется увидеть в реале Хоффман.

Если мы возьмем всех, Гренс, но не лидера, он просто наберет себе новых приятелей.

Именно из-за Оникса обычно сдержанная Бирте на какое-то время утратила контроль над собой.

Он наберет себе новых, Гренс! С новыми детьми для новых извращений.

Комиссар криминальной полиции заерзал на стуле, быстро обернулся в сторону Бирте. Она должна знать. Кроме того, ему нужна ее помощь, чтобы идти дальше. Но Бирте, угадав его намерения, отмахнулась. Ей было не до Гренса, она балансировала на узком мостике между успехом очередного разоблачения и его срывом.

Гренсу оставалось действовать в одиночку, на свой страх и риск.

Он должен приблизиться к этому безликому лидеру, не вызвав подозрений.

Среда, 00:03

(осталось 13 часов и 57 минут)

– Его волосы намного темнее, чем твои, и совсем другого каштанового оттенка. Но так даже лучше, Пит. Сделать волосы темнее обычно получается быстрее и проще, чем высветлить.

Она потянулась за стальной расческой.

– Но для начала мы подстрижемся. У этого типа почти «ежик». Думаю, десяти миллиметров хватит. Челюсти будут выступать еще сильнее, но они у тебя вообще мощные, поэтому пропорции не нарушатся.

Пит прикрыл глаза, когда над его макушкой заклацали ножницы. Плечи расслабились и поникли. В кои-то веки у него появилась возможность отдохнуть, предоставив работу кому-то другому.

– Пит?

– Да?

– Что-то не так?

– Не так?

– Ты всегда в напряжении, как будто ведешь обратный отсчет или… От кого-нибудь убегаешь. Но сегодня я чувствую другое. Отвращение.

Это было на нее похоже.

– Это то, что я чувствую, Пит.

Видеть человека насквозь.

– Я даже не думаю ни о чем подобном, я…

– И это очень сильно.

– Вот как. В общем, ты права. Мир извращенцев, к которому я должен приспособиться, стать его частью… Да, это вызывает у меня отвращение. До сих пор я и близко не испытывал ничего подобного.

Она закончила стрижку, нанесла краску нужных оттенков на волосы, ресницы и брови, вставила линзы и достала из сумки полиэтиленовый пакет.

– Теперь щетина. По крайней мере, на этой фотографии она у него есть.

Она высыпала содержимое пакета на поднос. Натуральные волосы: черные, каштановые и седые пряди. Все это она нарезала небольшими кусочками, по несколько миллиметров.

– Мелирование. Присмотрись к чьей-нибудь щетине. Там будет основной оттенок, да. Но кроме него множество других… Ты не мог бы чуть запрокинуть голову?

Она долго водила кисточкой по его щекам и подбородку, даже шею захватила, нанося клей. Потом скатала нарезанную щетину в комок и принялась распределять его по коже, оставляя волоски в клее.

– Теперь можешь потрогать.

Он провел ладонью – точь-в-точь как его трехдневная щетина, разве что на несколько оттенков темнее.

– И они правда ничего не заметят? Ну… если я буду сидеть с ними за одним столом и разговаривать, неужели не будет видно клея?

– Они не должны ничего заметить, или моя работа никуда не годится. Но если тебя все еще беспокоит блеск, мы возьмем то, что ты называешь картофельной мукой. Раньше я присыпала тебе ею волосы, чтобы они казались пышнее. Помнишь наши прически? На съемках клей иногда блестит при сильном освещении, но если я осторожно присыплю его пудрой, ничего не будет.

Пит Хоффман смотрел на отражение в зеркале – свое и в то же время какое-то чужое. Сличал с изображением на краю зеркала, у рамы. Это должно было сработать.

– Мне нужна новая фотография, для документов. Можешь снять меня на мой мобильный?

– Нет.

– Нет?

– Рано, Пит. Я еще не закончила.

Она вытащила копию снимка Карла Хансена, поднесла к его глазам.

– Приглядись, мы кое-что упустили. То, что обычно считается особой приметой.

Среда, 00:04

(осталось 13 часов и 56 минут)

– Бирте?

– У меня правда нет на тебя времени, Гренс.

– Оторвись на пару минут и можешь продолжать свои поиски сколько угодно. Ты ничего не потеряешь.

– О чем речь?

– Об Ониксе, лидере, который вышел со мной на связь. Ну, не со мной, а со своим приятелем Лацци, которому, как он сам считает, заказал новые фотографии «этой шлюшки Катрине». Точнее, потребовал, судя по тону. И знаешь, что я ему ответил? Что я сейчас в США, в командировке.

– В командировке?

– Ну… Я подумал… Мы ведь должны встретиться с ним лично, так? Это лучше подготовить постепенно. Лацци числится в отделе продаж, поэтому то, что он в командировке, вполне естественно. И когда Оникс объявится в следующий раз, предложить увидеться, с моей стороны, будет вполне логично. Равно как пообещать от имени Лацци немедленно заняться заказом по возвращении домой. Что Катрине сделает все, как он хочет, а я все сфотографирую.

– И?

– Он медлит с ответом, и это сбивает меня с толку. Боюсь сделать что-то не так и уничтожить наш единственный шанс. Что, если я хочу от него все и сразу? Не слишком ли я напираю? А может, наоборот, нужно вести себя активнее, проявлять больше решительности? Как бы намекнуть ему, что я тоже хочу быть на их встрече? Никак не могу подобрать слова. Бирте, я прошу тебя это прочитать… Знаю, знаю, у тебя нет времени. Тем не менее посмотри, подкорректируй, посоветуй что-нибудь. Помоги мне проскользнуть незамеченным мимо их радаров.

Среда, 00:05

(осталось 13 часов и 55 минут)

– Там, возле правого уха, видишь? Шрам, сантиметра полтора. Светлый, бледный совсем, такое впечатление, что он там давно.

Гримерша ткнула пальцем в фотографию Карла Хансена, между правой бровью и виском.

– Я бы высматривала это в первую очередь, если бы проверяла фотографию на подлинность.

Шрам, как же. Теперь Хоффман его увидел. Такие отметины получают в детстве и проносят через всю жизнь. Похоже, Хансен навернулся с дерева или слетел с велосипеда. А может, получил хоккейной клюшкой во время матча.

– С ним никаких проблем, я сделаю. Все, что для этого нужно, – маленькая баночка и самая тонкая кисточка. Проблема в том, что гарантированно такие вещи держатся один день. Потом надо переделывать.

– Но я уезжаю больше чем на один день. У меня на месте такое дело, что за один день не управиться. Не говоря о том, что я не прочь перед этим выспаться. То есть как минимум двое суток.

– Тогда поступаем так. Сейчас я сделаю тебе шрам, заодно объясню процесс. Я сниму тебя на мобильный, пошлешь фотографию куда нужно. Потом дам тебе кисточку, губку, специальный клей и эту баночку. Когда придет время, купишь чистящую жидкость в любой аптеке, смоешь и посадишь новый.

Все и в самом деле оказалось не так сложно. По крайней мере когда она закончила. Взяла немного средства на кисточку, капнула – и кожа вдруг сморщилась. Получился шрам, неотличимый от настоящего.

– Окей, а теперь улыбочку!

Она сделала первый снимок его нового лица, который Хоффман тут же переслал в подвальный склад на Истедгаде. Пора было кончать с приготовлениями. Он надеялся, что Гренс и Бирте все это время тоже не стояли на месте.

Среда, 00:06

(осталось 13 часов и 54 минуты)

– Текст просто отличный. У тебя получается лучше, чем ты думаешь, Гренс.

– То есть корректировать здесь нечего.

– Терпение – вот все, что тебе нужно. И не сомневайся, что бы ни делал. Ничего не отправляй повторно. Не переделывай, не переписывай. Просто отвечай.

Среда, 00:07

(осталось 13 часов и 53 минуты)

– Кстати, Гренс, раз уж ты меня отвлек…

– Да?

– Я как раз заканчиваю первый раунд с шефами полиции в тех странах, где удалось кого-то идентифицировать, то есть в США, Великобритании, Бельгии, Италии, Нидерландах, Швейцарии и Германии.

– Есть риск, что кто-то поднимет тревогу. Тогда наш план пойдет прахом.

– Да, но если мы хотим подготовить совместный удар, мы должны как-то координировать наши действия. И время не терпит, как ты понимаешь.

– Так что ты хотела мне сказать?

– Йон Блунд.

– Что?

– Операция «Йон Блунд», так это теперь называется.

– Поясни, Бирте, я не понял.

– Международной операции нужно название. Я выбрала «Йон Блунд», потому что это персонаж Андерсена, а наша штаб-квартира в Дании. Честно говоря, мне не особенно даются названия, просто нужно было что-то придумать.

– Название великолепное.

– Понимаю, что «Операция «Слейпнир»[9]» звучит гораздо лучше, хотя тогда ловили не настоящих педофилов, а всего лишь распространителей порнографии на сайтах, не говоря об операции «Сокол».

– Отличное название, Бирте. «Сладких снов», и все такое.

Гренс затянул колыбельную, и Бирте удивленно выпучила глаза.

– «Йон Блунд», ее пели на похоронах одной из девочек, о которых я говорил тебе при нашей первой встрече.

Он снова запел, уже громче и безбожно фальшиво:

– Сладких снов… Сладких снов…

На какое-то время Бирте забыла, зачем они здесь сидят, и поддержала комиссара слабым, высоким голосом.

Среда, 06:24

(осталось 7 часов и 36 минут)

– Входи же, черт тебя подери.

На этот раз, открывая дверь в подвальный склад на Истедгаде, Пит был готов к густому табачному туману, равно как и к долгим гангстерским объятиям.

– Тебе идут темные волосы, Пит. Ты теперь стильный мужчина.

Сонни поджег сигариллу и показал в глубину помещения, будто что-то скрывающего в клубах табачного дыма.

– Кофе? Может, рюмку? Или все еще спешишь?

– Спешу.

– Ну, тогда в следующий раз.

– Я уже объяснил тебе, что следующего раза не будет. Этот последний.

– А я повторю тебе, что вы все так говорите.

На одном из многочисленных столов в подвале лежал новенький паспорт.

Сонни взял его и пролистал несколько рассеянно.

– Новое лицо. Новое имя. Новый идентификационный номер. И то, что ты стал гражданином Дании, я тоже учел. Все настолько подлинное, насколько должно быть в поддельном паспорте. Подписан. Выдан. С номером и водяными знаками тоже все в порядке.

Хоффман взглянул на фотографию с новым лицом. Карл Бриан Хансен, на три года моложе Пита, день рождения в январе.

– А оружие? И все остальное, о чем я позаботился бы и сам, если бы имел на это время?

– В Сан-Франциско недалеко от моста в Окленд есть отель «Зеленая черепаха», одна звезда. Ресторан так себе, но снаружи бильярдный стол, холодильники с теплой кока-колой и полки с детективами формата покет. Там ты возьмешь кий и ударишь по шарам 4 и 5. Подойдет человек сантиметров на двадцать ниже тебя и килограммов на сорок потяжелее. Предложит партию на девять шаров. Стивен, калифорнийский Сонни. Не такой симпатяга, как я, конечно, но почти так же хорош в деле.

– Стивен.

– Только не Стив и не Стиви. Ни в коем случае, или тебе придется искать кого-то другого для своих дел.

– Твой напарник?

– Иногда мы оказываем друг другу взаимные услуги. Я помогаю американцам с тем, чего нельзя купить в бутиках на Стрёгете, а Стивен поддерживает скандинавов, которым не с руки тащить рабочий инвентарь в самолет.

В одном из карманов охотничьего жилета был спрятан толстый коричневый конверт. Пит Хоффман достал его и выложил на то самое место, где только что был паспорт.

– Доллары, как ты и хотел.

– Откуда они?

– Из Северной Африки.

– Точно чистые?

– От работорговцев, которых уже давно нет. Большего тебе знать не нужно. Если, конечно, не горишь желанием объяснить мне, откуда мой новый паспорт и оружие.

– Ты прав, мой друг, большего мне знать не нужно.

Выбраться из прокуренного подвала означало набрать полную грудь свежего воздуха, но в следующий момент удовольствие оказалось испорчено осознанием того, что семнадцать из двадцати четырех часов истекли. Пит Хоффман остановился возле столика уличного кафе на продуваемой всеми ветрами Хальмторвет с чашкой горячего кофе. Во-первых, пришло время вычеркнуть пару пунктов из списка, который лежал у него в кармане. Во-вторых, – сделать звонок единственному из троих, кто еще ни на шаг не приблизился к выполнению своего задания, несмотря на все нетерпение, звучавшее в его голосе.

– Да, это Гре…

– Как твои дела?

– Иди погуляй, Пит. Или поспи немного. Все что угодно, только оставь меня в покое.

– Но я должен знать, Эверт. Как твои дела?

– Они не станут лучше от того, что ты будешь звонить мне каждые полчаса.

– Как тебя понимать?

– Я вышел на контакт с лидером, Хоффман. Жду его ответа.

– На твое предложение принять участие во встрече?

– Ответа вообще.

– Ты должен его получить, черт тебя дери.

– Ты думаешь, я этого не знаю? До сих пор слышу эти мягкие пикающие сигналы… Как удары в живот.

Среда, 07:52

(осталось 6 часов и 8 минут)

– Гренс? Ты говоришь слишком громко.

– Прости, разволновался немного.

– Настолько громко, что я понимаю, что ты говоришь.

– В следующий раз выйду из комнаты.

– Понимаю смысл твоих слов, я имела в виду. И поэтому задаю тебе тот же вопрос, что и Хоффман, вот только ответ хочу получить другой. Когда будет результат, Гренс?

– Придется, наверное…

– Сядь.

– Когда я волнуюсь, мне лучше выйти, как я уже сказал.

– Слушай, второй раз повторять не буду. Хоффман свое дело сделал и готов внедриться. Я только что закончила свое задание, идентифицировала последних пятерых. Никнейм Легкий из Уэллса, Ян – из Голландии, Джулия, Ингрид и Мариетт – из трех разных штатов на востоке и юге США. Все адреса проверены. Из «узкого круга» остались Оникс и Редкат, оба с «плавающими» IP-адресами. Но на них, как я уже говорила, мне нужно больше времени. С Ониксом, надеюсь, Хоффман разберется на месте, а вот второго придется оставить. Больше мы ждать не можем. Скоро наше первое совместное совещание в Копенгагене, полицейские уже в пути. Последнее дело за тобой, Гренс.

Среда, 8:04

(осталось 5 часов и 56 минут)

Это был именно тот случай, когда Эверт Гренс мог ударить кулаком по столу, пнуть ногой шкаф или даже разбить светильник. Только ради того, чтобы обуздать бушующую внутри ярость. Мог даже открыть окно и заорать на весь ни о чем не подозревающий внутренний двор полицейского участка.

Но вместо этого Гренс просто продолжал сидеть спиной к Бирте. Сама невозмутимость и спокойствие. Сама опустошенность.

Они были правы. Это Гренс заварил всю кашу. Убедил сначала датскую полицию, а потом и семью Хоффмана, что идти по следам двух пропавших девочек имеет смысл. И вот теперь, когда они подошли так близко и успели вовлечь в операцию стольких людей, именно Гренс заставляет себя ждать.

Прошло восемнадцать часов с тех пор, как они распределили обязанности и принялись за их выполнение, чтобы дать Хоффману возможность присутствовать при встрече самых опасных членов педофильской секты.

13–11–2019 08:15:43 сообщение от 133438297: Отлично, я жду…

И именно в тот момент, когда комиссар Гренс решился на то, чтобы сделать то, чего никогда не делал – сдаться, пришел ответ, которого он так ждал.

…насилия и страсти. На этот раз больше, чем когда-либо.

Эверт Гренс сам не заметил, как побагровел и затрясся. И не от гнева, нет. От волнения и страха совершить ошибку, оступиться. Руки дрожали так, что напечатать ответ получилось не с первого раза.

13–11–2019 08:19:51 сообщение от 238437691: Нет проблем. Первым делом по возвращении домой займусь фотографиями.

13–11–2019 08:22:12 сообщение от 133438297: По возвращении?

13–11–2019 08:24:40 сообщение от 238437691: Из командировки, я уже писал. Сейчас я в США.

Это называется «осторожно приблизиться». Разговор двух безликих.

Потому что ответ может приоткрыть потайную дверцу еще чуть-чуть. Или закрыть ее навсегда.

Гренс никогда не умел взять верный тон в беседе, будь то со здоровым или с больным. И он показал свое предыдущее сообщение Бирте только ради того, чтобы убедиться, что у нее, как и у него, напрочь отсутствует встроенный социальный компас. Умная, обаятельная женщина, с обостренным чувством справедливости, но без тонко настроенного эмоционального камертона. Как и другой компьютерный эксперт из Стокгольма, которого Гренс тоже заманил в это расследование, – Билли. И он вряд ли смог бы дать дельный совет в этой ситуации.

Эверту Гренсу был нужен кто-нибудь, тонко чувствующий психическое состояние человека. Кто мог бы вывести его на правильную формулировку, которая достигнет цели. Среди знакомых Гренса таких было немного. Но и те немногие, кого имело смысл спросить, кто от природы располагал ключом к человеческим душам, не подходили на роль консультантов. Ни Свен Сундквист, при всей своей чувствительности, ни Эрик Вильсон, который тоже понимал поведение людей и до сих пор не знал, где находится Гренс и чем занимается.

Двое друзей, вот и весь список.

Точнее, только его мужская часть. Женщин было больше. Анни, с которой он продолжал общаться и в больнице и которая всегда отвечала ему на свой лад, давно покоилась в могиле. Лаура когда-то вернула Гренса к жизни и была нежнейшей души человеком, хотя и занималась самым бесчеловечным делом, какое только можно себе представить, – резала трупы. Но и Лауру Гренс не мог побеспокоить после двух лет молчания.

Была еще Лена, вдова Бенгта, знакомая Гренса по делу о торговле людьми, которое тогда закончилось взорванным моргом. Гренс часто видел ее, и Лена, безусловно, разбиралась в людях, но обращаться к ней в этой ситуации тоже выглядело неправильным. Как лучший друг Бенгта, Гренс должен был скорее защищать Лену от преступного мира, чем втягивать ее туда.

Оставалась Йенни, с которой они виделись на кладбище, по которой Гренс даже немного тосковал и которая, тем не менее, не желала его знать.

Наконец, Херманссон – лучшая кандидатура из всех возможных, но на днях она собиралась сменить номер телефона, чтобы избежать любых контактов с Гренсом. Она справилась бы с этим в два счета. Херманссон всегда знала, что и как писать.

Список закончился, и Гренс вернулся к тому, с чего начал – к полному одиночеству.

Секунды тикали, а комиссар все еще подыскивал формулировки, которые позволили бы Хоффману-Лацци присутствовать на встрече, где могло решиться все.

Другого способа приоткрыть окошко в их мир не существовало.

Среда, 11:44

(осталось 2 часа и 16 минут)

Он поехал с ней в Каструп, проводил ее в зал вылетов, и когда она помахала ему на пути к пункту контроля, помахал в ответ. Гримерше, которая в последний раз – в этом Сонни все-таки ошибся – сделала его другим человеком.

Прошли двадцать два часа из двадцати четырех. Хоффман стоял в большом аэропорту, посреди огромных сумок и снующей толпы. Люди проверяли багаж, обменивали кроны на купюры самых невообразимых расцветок, запихивали тетрапаки с напитками в застегивающиеся пластиковые пакеты или просто прощались друг с другом.

От Гренса все еще не было ни слова.

Среда, 11:44

(осталось 2 часа и 16 минут)

Тишина – вот единственный ответ, который он получал снова и снова.

Эверт Гренс смотрел на монитор, и тот как будто избегал его взгляда.

Перезагружал страницу, снова и снова. Проверял, есть ли Интернет. Открывал папку «Отправленные», чтобы убедиться, что сообщение о его командировке в США действительно дошло до адресата.

И снова оставался один на один с невыносимой тишиной.

Среда, 14:00

Дедлайн. Время вышло.

А ответа по-прежнему нет.

Оникс – лидер, на которого они охотились и от которого, если верить Бирте, зависело все, продолжал его игнорировать. Возможно, он что-то почувствовал, насторожился и решил пока оставаться интернет-анонимом. И очень может быть, что в этом виноват Гренс, и никто иной.

Так или иначе, все кончено. Все труды по идентификации безымянных пошли прахом. Они не успевают на встречу и, возможно, лишаются последнего шанса проникнуть в тайное сообщество.

И это значит, что Гренс не сможет и дальше идти по следу девочки с голубой бабочкой в волосах.

Среда, 18:02

Ответ пришел спустя четыре часа после дедлайна.

13–11–2019 18:02:09, сообщение от 133438297: Ок

Гренс засомневался: стоит ли отвечать? Рисковать другими арестами ради того, который точно не состоится? Какое бы значение ни придавала Бирте Ониксу.

13–11–2019 18:02:15, сообщение от 133438297: Счастливого пути!

Единственное до сих пор сообщение без требований сексуального насилия над детьми.

Неожиданно Гренс почувствовал прилив энергии.

В самом деле, почему бы и нет?

Стоит попробовать, по крайней мере.

Он отодвинул в сторону листок с заготовленными формулировками и ответил предельно просто.

13–11–2019 18:06:32, сообщение от 238437691: Может, встретимся, раз уж я здесь?

13–11–2019 18:07:04, сообщение от 133438297: Это невозможно.

13–11–2019 18:07:52, сообщение от 238437691: Но почему? Когда я еще здесь буду?

Эверт Гренс больше не дрожал. Все равно дверь уже успела захлопнуться.

Четверг, 02:09

Прошло восемь часов. Гренс успел несколько раз прогуляться по городу. Поел. Упаковал сумку и предупредил Бирте, что завтра утром зайдет в чат в последний раз, из ее кабинета в Копенгагене. Поел еще раз. Наконец пришел странный ответ:

14–11–2919 02:09:44, сообщение от 133438297: Какой у тебя дом?

Что бы это значило?

Проверка? Или что-то вроде пароля? А может, просто вопрос?

Большого выбора ему, как и Бирте до того, не предоставлялось. Продолжать, пока все действительно не закончится. Идти на риск и писать тот ответ, который кажется наиболее естественным в такой ситуации.

14–11–2019 02:12:15, сообщение от 238437691: Но я ничего не знаю о твоем доме?

В первый раз ответ пришел немедленно.

14–11–2019 02:12:32, сообщение от 133438297: Зато я хорошо знаю твой. Опиши мне его.

Все-таки проверка. Похоже, лидер «узкого круга» хотел таким образом убедиться, что действительно имеет дело с Карлом Хансеном. Личная информация, которой обмениваются лишь в достаточной степени знакомые люди.

14–11–2019 02:13:53, сообщение от 238437691: Я живу в Дании. Городок называется Лердаль.

14–11–2019 02:14:05, сообщение от 133438297: Подробнее.

14–11–2019 02:14:46, сообщение от 238437691: Дом в центре города, на первом этаже пекарня.

14–11–2019 02:5:04, сообщение от 133438297: Еще подробнее.

Гренс глубоко вздохнул и выдохнул несколько раз. Осторожность прежде всего. Вопрос не такой сложный, если учесть, что в квартире Хансена он бывал, и не раз. Сначала с датскими полицейскими, а потом, когда партиями забирал вещественные доказательства по поручению Бирте.

14–11–2019 02:15:58, сообщение от 238437691: Серый фасад. Вход через внутренний двор. Три комнаты. Этого достаточно?

Очень может быть, что кое-какую информацию на эту тему можно раздобыть в Интернете. Но помещение изнутри? Едва ли. Для этого нужно там побывать. И это не было ловушкой. Бирте точно установила, что они не встречались.

В ожидании ответа, пока безликий на том конце размышлял, стоит ли продолжать, Гренс принял решение.

Задать один-единственный вопрос. Последний.

14–11–2018 02:22:33, сообщение от 238437691: Я сделал, что ты просил. Доказал, что я – это я. Теперь мы можем встретиться?

Комиссар снова и снова перечитывал три эти предложения.

Ждал.

Сигнала, сообщения.

14–11–2019 02:47:24, сообщение от 133438297: Окей. Ты можешь к нам присоединиться. Санта-Мария. Калифорния. Ровно в полдень в четверг. Парк Прескер, возле пруда с фонтаном.

Получилось.

Получилось!

Они признали комиссара Эверта Гренса своим.

Точнее, педофила Карла Хансена.

Еще точнее – агента Пита Хоффмана.

Четверг, 12 часов дня, парк Прескер, возле пруда с фонтаном.

Радость лилась откуда-то изнутри. Возможно, из той самой точки, где до того клокотал источник страха. Что-то вроде инстинкта, из-за которого напрягается каждая мышца тела. Осознание реальной ситуации пришло позже. Регистрация, перелет через Атлантику, американская таможня, поездка за оружием и остальным, что якобы ждало Хоффмана на месте. Далее поездка в город под названием Санта-Мария. Немного времени на сон…

Гренс опоздал с выполнением своей части задания на целых тринадцать часов. Те самые тринадцать часов, которые Хоффман должен был использовать, чтобы успеть вовремя.

И вот теперь они опоздали.

Четверг, 02:54

– Хоффман? Это Гренс.

– Комиссар?

– У меня две новости, хорошая и плохая.

– Начни с хорошей.

– Я… Ты вообще где? Там, похоже, жизнь бьет ключом.

– Я на улице. Много людей, машин еще больше.

– Ну… Значит, меня впустили. Я могу к ним присоединиться… То есть это ты можешь к ним присоединиться. К тем троим, включая лидера, которого мы хотим заполучить больше всех остальных.

– А плохая?

– Я звоню тебе спустя почти двенадцать часов после дедлайна. Оба мы понимаем, что это значит.

Четверг, 02:56

– Подожди, Гренс, не исчезай. Я должен сделать одну вещь.

– Чем ты там занимаешься?

– Контроль безопасности. Прохожу через арку с металлоискателем.

– Уже домой? Ты в Стокгольме или Копенгагене?

– В международном аэропорту Сан-Франциско.

– Сан-Франциско?..

– Я только вышел из самолета. Здесь тепло, почти как в Дании.

– Ты… Хоффман, ты там?

– У меня был билет. А в Каструпе я оказался по другому делу. И вот подумал, что будет очень обидно, если ты в конце концов добьешься своего с этим лидером, а я не успею. Я поставил на тебя, Гренс. Рискнул.

Четверг, 03:02

– Бирте?

– Да?

– Ты спишь? Все еще в Копенгагене?

– Заходила домой. Дала коту тунца, поиграла с ним в мяч. Решила прогуляться пешком до полицейского управления. Мне предстоит объяснение с иностранными коллегами, нужно подготовиться. Скажу, что страшно рада их видеть, несмотря на то что в Дании им, как выяснилось, делать нечего.

– У меня хорошие новости, Бирте. Даже не представляешь себе, насколько хорошие.

– Не представляю себе, о чем ты?

– У меня получилось. Они разрешили мне быть с ними.

– Но Хофф…

– Он уже там.

– Где «там»?

– На месте. Там еще среда, Бирте, шесть часов вечера, если я правильно рассчитал. Мы успеваем!

Копенгаген, четверг, 03:48

Сан-Франциско, среда, 18:48

Делая последние шаги к застекленному окошку, из которого на него смотрел таможенник в рубашке, застегнутой на все пуговицы, и с идеальным пробором с зачесанной набок челкой, Пит Хоффман был Карлом Хансеном, и никем другим. Внутреннее и внешнее стали одним целым, каким бы абсурдом это ему ни казалось. До встречи у пруда с фонтаном оставалось меньше суток.

Пит просунул в окошко фальшивый паспорт и улыбнулся.

Преступника может сыграть только преступник – вот главное условие агентурной работы. Но Гренс не забывал и еще об одном условии – рассчитывать только на себя. Даже если речь идет о самом отвратительном из преступлений.

Часть 5

Сюда доходили разве что взгляды простирающегося вдаль моря.

В салоне стоял сильный запах пластика и кожи, запах новой машины. В обычной ситуации он бы забронировал самую обыкновенную, то есть незаметную. И подписал бы договор аренды как Пит Хоффман, Пит Кослоу, Петер Харальдсон, Вернер Ларсон – или любым другим именем, на которое у него был действующий паспорт и подходящая случаю легенда.

Но ситуация не была обычной, и у Пита не оставалось времени выдумывать другую легенду, кроме истории датского педофила, случайно оказавшегося в США по служебной надобности.

Потому Пит и подписал договор угловатым почерком Карла Хансена и заплатил огромную сумму за не менее огромную и сверкающую машину, которую можно было назвать какой угодно, только не обычной, с рекламой международной прокатной фирмы на заднем стекле.

Шестнадцать миль в северном направлении в сплошном автомобильном потоке.

В этой части США Пит был всего второй раз в жизни, но если и дальше держаться залива, то, судя по карте, скоро будет мост на Окленд. И сейчас, под музыку радиоканалов, обслуживающих западное побережье, и под лучами солнца, ставшего еще более ласковым после того, как он опустил стекло, к нему вернулись прежние неприятные чувства. Стыд. Потерянность. Осознание каждой клеткой тела, в какого рода преступную группу ему предстоит внедриться на этот раз.

С другой стороны, именно это осознание заставило Хоффмана ощутить такой прилив энергии, что прежняя жизнь будто ссохлась, превратилась в пустую оболочку. Он был здесь и сейчас – как никогда раньше. Пустота внутри быстро заполнилась адреналином.

Это было то, чего ему так не хватало и с чем он боролся изо дня в день. Когда пытался найти себя в семейной жизни, с Зофией и детьми. Противостоял искушению, отказывая мафии или полицейским, при том что ни те, ни другие не повторяют приглашений дважды.

Отель «Зеленая черепаха» высился на крутом холме между финансовым районом и Рыбацкой пристанью, почти угрожающе нависая над улицей внизу. Одна звезда, как и предупреждал Сонни. Жалкий ресторанный зал, бильярдный стол, холодильники с кока-колой и шаткие шкафы с потрепанными детективами.

Следуя инструкциям, Пит натер мелом кончик кия и, почти не целясь, ударил по шарам 4 и 5. Долго ждать не пришлось. Из ресторана вышел некто, тоже с бильярдным кием, и взмахнул руками, что должно было означать предложение партии на двоих.

Пит Хоффман улыбнулся как мог приветливо:

– К сожалению, я жду другого партнера.

– Нет.

– Да. Подвиньтесь, пожалуйста, мне нужно…

– …сыграть партию с тем, кого называют Стивен.

Хоффман удивленно оглянулся на партнера. Точнее, партнершу, потому что это была женщина. В остальном все – рост, вес – совпадало.

– Стивен?

– Стивен. И ни в коем случае не Стив и не Стиви. Потому что тогда тебе придется искать другого помощника. Ты на машине?

– Да.

– Красный «Форд» – пикап» у входа. Я буду за рулем, ты поедешь следом. Через пять минут.

Она ушла. Шары медленно перекатывались по столу, балансировали, совсем как дом над улицей внизу. Зависали на краю, прежде чем скатиться в лузу.

Пит вытащил теплую банку из холодильника и поспешил вниз по лестнице, устланной толстым ковром, который неизвестно когда пылесосили в последний раз.

Она ехала быстро.

Пит выжимал последнее из себя и прокатного автомобиля, чтобы не отстать, когда она без предупреждения свернула на мост Биг-Бридж в сторону Окленда и далее на высокой скорости покатила по широким дорогам, перетекающим во все более узкие, вплоть до тесных закоулков квартала Уолнат Крик, где наконец и остановилась.

Жилые дома сменились промышленной зоной. Но рядом с высоким забором, увенчанным рулоном колючей проволоки, обнаружился заброшенный дом, окруженный лужайкой, похожей на махровое полотенце.

Она вошла в дом не оглядываясь. Оставила открытой дверь, уверенная, что он следует за ней.

– Вниз, в подвал.

Короткая спираль лестницы и узкая дверь в гараж.

– Входи.

Здесь пахло машинным маслом. На грязных стенах висели фотографии в рамках. На одной Стивен, на другой какой-то мужчина. Оба в форме.

– Это мы в Ираке. Тот, высокий, с усами, – мой муж. Сейчас занимается детьми наверху.

Она показала вверх, откуда и в самом деле доносилось нечто, похожее на топот детских ног.

– Теперь с Ираком покончено. Нужно верить в систему, на которую работаешь, ведь так? Но остались связи. Это то, что мы увезли оттуда с собой.

Этот гараж не для машин. И масло, пары которого витали в воздухе, было оружейное и не имело ничего общего с автомобильными моторами. Весь пол заставлен переполненными ящиками разных размеров. Она открыла один из самых маленьких.

– «Карл Хансен», говоришь?

– Да.

– В таком случае, муж успел быстрее меня. Но все правильно, да?

Сверху лежал листок, на котором она не глядя что-то отметила, после чего протянула Питу.

«Радом» – польский пистолет с четырнадцатью патронами в магазине, кожаная наплечная кобура. Нож обоюдоострый, с деревянной ручкой, и тоже в кожаном футляре на ремне через плечо. Его обычное вооружение. Хоффман уже чувствовал, как кожаная кобура упирается в плечо.

– Тут есть кое-что еще…

Она покопалась в деревянном ящике защитного зеленого цвета.

– Пять мобильных телефонов. Это особые модели, их невозможно отследить. Выглядят как обычные. Берешь? Еще глушитель с таймером. Мощный сигнал, гарантированно отыскивает частоту, которую нужно погасить. Далее самый маленький в мире GPS-трекер, батареек хватит на пару недель. Двадцать четыре раза по четырнадцать миллиметров и всего девять граммов веса. Что касается микрокамер с встроенными микрофонами, я предпочитаю с детекторами движения, которые включаются, стоит только помахать рукой перед объективом.

Пит потрогал глушитель, каким пользовался и раньше. GPS-трекер был не больше сим-карты, а камера имела вид обычного USB-накопителя.

– Как флешка он, разумеется, тоже работает. На случай, если кто-то в этом усомнился. Так что фотографии, которые ты просил, уже там. Но я не могу поверить, что ты такой. Ты не такой.

Контролируй свой гнев, не позволяй ему тебя контролировать.

Не давай окружающим понять, кто ты есть на самом деле.

Таковы первые правила агента. Но здесь особый случай, когда правил не существует. Или же Пита просто не хватает на то, чтобы им следовать.

– Да, я не такой. Именно поэтому мне все это и нужно.

Пойми же наконец!

Она задержала на нем взгляд. Медленно кивнула.

– Я выполняю любые пожелания клиентов, пока мне платят. Нам нужны деньги. Но с тобой все по-другому. Настолько по-другому, что ты получишь кое-что от меня лично, в качестве бонуса. Перестреляй их всех. Первый выстрел между ног, второй в лоб.

Четыре полных резервных магазина для «Радома». Пит Хоффман положил их к остальным, перегнулся через сумку и протянул ей увесистую стопку купюр.

– Все как договаривались.

Она не пересчитывала. Там, где начинался собственно гараж, на одной из полок стояла старинная жестяная коробка. Женщина подняла крышку, положила деньги.

– Как Сонни?

Похоже, она действительно им интересовалась.

Пит задался вопросом, где они могли познакомиться. Как так получается, что люди теневого бизнеса из разных частей света находят друг друга и начинают сотрудничать?

– Вроде как обычно, – ответил Пит.

– Он хороший человек. Все еще курит?

– Беспрерывно. Дым в подвале стоит столбом. В основном сигариллы, как мне показалось.

– Я говорила ему, что пора бросать. Курение убивает.

Когда они поднялись по лестнице и Хоффман пожал ей руку, поблагодарив за помощь, за окном, судя по всему кухни, мелькнули фигуры ее мужа и детей. Ногу некогда видного мужчины в форме ниже колена заменял протез. Мина, возможно, разрывная граната – одно из тех мгновений, которые раз и навсегда меняют жизнь. Нечто подобное пережила та маленькая девочка, когда в супермаркете вложила ладонь в руку незнакомого взрослого мужчины. Иногда некоторые вещи становятся слишком очевидны.

Женщина рядом угадала его мысли.

– Что мне на это сказать? Когда система не работает, не остается ничего другого, кроме как самому стать системой. Что касается тебя, делай, как я сказала. Перестреляй их всех.

Огромное здание фабрики за забором с колючей проволокой постепенно исчезало, пока Хоффман выбирался из лабиринта переулков, так похожих один на другой.

Он покинул жилой район Уолнат Крик, но не Окленд. Где-то здесь, в Сан-Леандро, находился торговый центр, «гигантский», по словам Стивен, где можно было докупить все недостающее.

Он и в самом деле оказался гигантским, округ в округе, и в нем было буквально все.

Пит Хоффман припарковался и слился с толпой покупателей, загримированный под Карла Хансена, но все еще в своей одежде. Когда же семьдесят пять минут спустя он покидал здание торгового центра, вместо брюк на нем были шорты до колен бежевого «хаки», вместо охотничьего жилета и белой футболки – рубашка с коротким рукавом в голубую клетку. Вместо черных армейских ботинок – коричневые сандалии на босую ногу. Хоффману удалось даже подобрать наручные часы с красным циферблатом – копия тех, что были на Хансене на фотографиях с Катрине. Такое же золотое кольцо, очки с дужками такого же коричневого оттенка, что и на свадебных фотографиях, найденных Гренсом в квартире Хансенов. Наконец, массивную серебряную цепь, неотличимую от той, что была на шее Хансена на фотографии из водительских прав.

В дальнем конце парковки, растянувшейся на много сот метров, обнаружилась пара почти пустых рядов. Поставив туда машину, Пит выключил мотор и в последний раз достал свой рукописный список, чтобы вычеркнуть последние остававшиеся пункты.

Гангстерская мелочь

Картофельная мука

Гражданство

Птица-GPS

USB-камера

Рубашка с коротким рукавом

Глушитель

Тунец

Перегнувшись через пассажирское сиденье, Пит опустил солнцезащитный козырек с зеркальцем на обратной стороне. Он начал с изучения изгиба носа, который выглядел так же естественно, как и обещала гримерша. Потрогал щетину на подбородке – и она тоже была безупречна. С новыми бровями, «ежиком» волос на голове, линзами орехового оттенка и в только что купленной одежде, Пит Хоффман являл собой копию человека, которого ему предстояло сыграть.

Почти.

Потому что «особая примета» Хансена начинала терять форму. Шрам у правого уха, между бровью и виском. Она предупреждала.

Пит Хоффман достал из пластикового пакета чистящее средство, осторожно промыл продолговатое новообразование длиной полтора сантиметра. Губка, кисточка, специальный клей и баночка со средством для нанесения шрамов – последние штрихи, дополняющие облик педофила, в чьем теле Питу предстояло продержаться ближайшие двадцать четыре часа.

Он крутанул руль. Прокатная машина завизжала, задев стальные перила, окантовывающие государственную трассу 101, и мягко вписалась в третью полосу по направлению к круглосуточной заправке. Там Пит остановился, не выключив мотора, на значительном расстоянии от автоматов, мойки и людей. Чтобы сделать то же, что и возле торгового центра – опустить козырек и посмотреться в зеркало.

Я – Карл Хансен. Я насилую девятилетнюю девочку, а потом продаю фотографии. Мне нужно в город под названием Санта-Мария, в парк с фонтаном, возле которого я встречусь с теми, кто, как и я, насилует собственных детей и любит поговорить об этом. Мы будем сравнивать тела наших девочек и делиться опытом.

Пит Хоффман посмотрел поверх асфальтированной площадки и попытался уяснить, что он здесь делает. Зачем мчится в южном направлении по высохшей под жарким ноябрьским солнцем Калифорнии, почти не осознавая этого и не планируя? Зачем неожиданно для себя съехал с трассы, даже не сбавив скорости?

Он встретил взгляд своего отражения в зеркале. И снова эта неуверенность. Отвращение. Даже ненависть. Откуда вдруг? Пит не имел об этом ни малейшего понятия. Он больше не контролировал себя. Впервые в жизни во время работы эмоции были не на его стороне. Неопределенность не лучший спутник на пути к победе.

Он мало что понимает в насилии, которое практикует эта группировка. Но он нанесет удар, как только узнает имя лидера. Его вооружения и мускульной силы точно хватит, чтобы справиться с ними тремя. Не это его мучило. Отвращение. И сомнения, как долго он сможет продержаться в теле, из которого так хочется выскочить.

Когда полчаса спустя Пит вернулся на трассу, он понимал немногим больше, чем когда сворачивал с нее. Пит прибавил скорости, и примерно на половине пути, после невообразимого скрещения мостов и туннелей возле города под названием Салинас, однообразный пейзаж сменился живописными видами Тихоокеанского побережья. А потом из ночной темноты проступили многочисленные белые церкви Санта-Марии с остроконечными шпилями. Пробило три часа ночи.

Времени оставалось только на то, чтобы вселиться в отель, закончить последние приготовления и немного отдохнуть после ночи в салоне самолета и накануне дня в компании тех, кого он должен был уничтожить.

Парк Прейскер представлял собой покрытую травой четырехугольную площадку, занимающую значительную площадь в тщательно распланированном городе. Высохшие хвойные деревья жались друг к другу, словно в бессильной попытке защититься от близлежащей трассы и сумасшедшего потока машин.

В тени уютно белели парковые скамейки, гравийные дорожки вели к игровым площадкам. И где-то в центре, словно сердце, бьющееся в теле спящего человека, клокотал фонтан в довольно большом пруду.

Пит Хоффман присел на камень, ничем не отличающийся от прочих привезенных и установленных здесь камней, – в паре сотен метров от условленного места и за полчаса до условленного времени.

Он наблюдал за детьми, карабкающимися по стенам деревянного замка с башнями, галереями и веревочными лестницами. На вид этим мальчикам и девочкам было семь-восемь лет. Примерно столько же, сколько его собственным детям и тем, ради кого он сюда приехал, – тем, кто не пользовался такой свободой, потому что принадлежал совершенно другой реальности.

У Пита было задание, и на этот раз он не имел уверенности, что справится с ним. Можно сказать, он чувствовал себя человеком, который зашел не туда и рискует оступиться. Примерно как тот мужчина с металлическим протезом вместо нижней части ноги, такой рослый и красивый на фотографии, а теперь вынужденный заниматься детьми и домом, в то время как его жена продает оружие из-под полы.

У того мужчины тоже было задание. И он, как это может быть и с Питом, однажды оступился.

Так где лежит моя мина? Кто заложил ее? Когда я наконец оступлюсь и потеряю все?

Пит поднялся с камня, который только выглядел таким холодным и твердым, а на самом деле оказался очень удобным «стулом», и стал медленно прогуливаться по дорожкам, хрустя гравием.

Время обеда, и коллеги делят пиццу, забыв о стрессе и рабочей рутине. Группа детей на прогулке расставляет пластиковые чашки и контейнеры с едой на разноцветных одеялах. Молодая пара лежит в траве, взявшись за руки. Друзья, любовники – но тех, к кому он прибыл, объединяет совсем другое.

Пит приблизился к пруду с фонтаном, стараясь держаться как можно естественнее, не показывать напряжения в плечах. Он знал, что за ним наблюдают. Делают выводы. Но кто? Откуда?

Как и всегда, он внимательно изучал окружающую обстановку, но на этот раз никого не видел. Пока наконец один из тех, кто сидел в траве и только что наливал дымящийся кофе из клетчатого термоса, не свернул одеяло и не упаковал корзину. Низенький, плотный человек с признаками облысения.

Подойдя к пруду, он опустился на каменный бордюр, наклонился и ополоснул руки. Одновременно покосился в сторону Карла Хансена – Хоффману не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что он сделал это.

Так вот как выглядел их лидер. Лет сорок пять. Белый. Типичный офисный работник. Несколько моложе, чем представлял себе Хоффман, тем не менее это вполне мог быть он.

– Ну, здравствуй…

Он закончил с руками, поднялся, почти крадучись приблизился к Хоффману и встал рядом с ним.

– Полагаю, это меня ты ждешь?

Голос удивил Хоффмана еще больше – высокий, мальчишеский, совсем не подходящий для того, кто привык отдавать приказы.

– Мммм…

Должно быть, мужчина обознался. Он пришел сюда ради кого-то другого и совершенно по другому делу. Не имеющему никакого отношения к растлению детей.

– Не знаю, – ответил Пит. – Здесь все зависит от того, кого ты ждешь.

Мужчина рассмеялся – заливисто и беззаботно, как маленький мальчик.

– Это хорошо, что ты такой осторожный. Я тоже.

Новый приступ смеха – еще более звонкий, чем предыдущий.

– Повернись ко мне… Посмотри на меня.

Пит подчинился.

– Мммм…

Лидер был намного ниже Хоффмана. Они стояли совсем близко – высокий, старающийся наклониться как можно ниже, и коротышка – запрокинувший голову, чтобы лучше видеть лицо высокого. Со стороны это, должно быть, смотрелось комично.

– Мммм…

Оценивающее мычание.

– Мммм…

Хоффман никак не мог понять, звучало ли это угрожающе, обеспокоенно или просто задумчиво. Или же коротышка вообще не осознавал собственного мычания и, соответственно, не вкладывал в него никакого смысла. Просто разглядывал Карла Хансена.

– Ну что ж… Похоже, очень похоже…

– Что похоже?

Мужчина достал из кармана рубашки свернутый листок бумаги и протянул Питу.

– Это ты.

Фотография Карла Хансена, настоящего. Не из открытых архивов правительственного ведомства, не из личного дела с места работы. И не постановочный снимок в студии. На этой Хансен выглядел более живым. Как будто лидер сделал ее сам, с приличного расстояния и с не менее приличным увеличением.

– Да… О! Да…

– Что, прости?

– Я вижу, ты удивлен. Да, он заснял всех членов нашего маленького сообщества без их ведома. Полная идентификация, как же иначе. Семейное положение. Место проживания. И собственноручно сделанное фото, чтобы было с чем сравнить. Хотя это и неправильно, мы должны оставаться безымянными. Но наш шеф хочет чувствовать себя в безопасности. Не все разделяют наши интересы. Слишком много непонимания.

Снова заклокотал мальчишеский смех, на этот раз еще более продолжительный.

– Но ты, ты выглядишь в точности как на его снимке.

Пит Хоффман стоял перед ним в гриме, в надежности которого очень сомневался.

Новое лицо, в тех случаях, когда оно вообще требовалось, всегда было делом крайне рискованным. Отдельные его части могли отвалиться, обнаружив более глубинные слои, то есть лицо самого агента. Если вообще получалось состыковать внешнее с внутренним, что действительно было важно и на этот раз Питу определенно удалось. До сих пор держалось, во всяком случае.

– Ну, здравствуй еще раз. Я Ленни.

Полноватый лысеющий человек в последний раз сверил его новое лицо с фотографией, после чего сложил листок и протянул Питу руку.

Хоффман ответил на рукопожатие.

– Ленни? Я думал…

– …что я Оникс. На это и было рассчитано. Я всего лишь проверил тебя, используя информацию, которую собрал Оникс. Он осторожнее всех нас, вместе взятых.

Пит Хоффман еще раз вгляделся в коротышку, попытался вспомнить, что о нем говорила Бирте.

У тебя десять собственных детей. И ты хвалился тем, что заснял на камеру сорок случаев изнасилования чужих детей за время своей медицинской практики.

Большая птица с длинной тонкой шеей опустилась на воду. Следом еще одна и еще. Хоффман понятия не имел, что это за птицы так величественно скользили по глади пруда. Как будто вокруг были райские кущи, а не шумный, загазованный мегаполис.

– А времени уже… – мужчина взял руку Хоффмана, чтобы разглядеть часы, – двадцать минут первого. Встречаемся ровно в три, через два часа сорок минут. Вот по этому адресу.

Он перевернул другой стороной бумагу, которую все еще держал в руке, и Пит увидел подробное описание дороги.

– Там так красиво и так… Одиноко… Что это у тебя?

– Где?

Мужчина приблизился и снова стал разглядывать его, склонив голову набок. Снова замычал, захмыкал.

– Шрам. Там, возле глаза.

– Он у меня давно.

– Откуда?

Пит Хоффман старался не выдавать волнения. Еще одна проверка? Или они знают что-то, чего не знает он? А может, шрам смотрится неестественно, развалился на куски в машине?

– Откуда он у меня, это тебя интересует?

– Ммм…

– Это была хорошая драка. С лысым пузатым коротышкой, который угодил в больницу, потому что задавал слишком много вопросов и не умел держать удар.

Педофил, назвавший себя Ленни, стоял совсем рядом. Пялился на Пита, что-то мычал. Пит, в свою очередь, пялился на него.

Не слишком ли далеко он зашел? Что, если Пит только что провалил все дело? Что, если…

Его размышления прервал заливистый смех, настоящий сумасшедший хохот.

– Это было здорово, честное слово! Ты мне нравишься.

Ленни протянул ему листок с фотографией Карла Хансена на одной стороне и подробным адресом на другой.

– Итак, добро пожаловать. Просто следуй этому описанию, и все пройдет отлично. Мы…

Начало следующей фразы оборвал новый приступ хохота. Как это вообще может быть, чтобы сорокапятилетний мужчина смеялся как десятилетний ребенок?

– …прекрасно проведем вечер, и взрослые, и дети.

Богатый, уютный дом, как из американского сериала. Именно так она и выглядела со стороны – отвратительнейшая из реальностей. Пит Хоффман медленно вел машину по одиноко петляющей гравийной дорожке. Осторожный ветерок да редкие крики птиц в отдалении, в остальном все было тихо.

Он успел проехать несколько сот метров после ближайшей соседней виллы, когда мир вокруг словно распахнулся. Небо, море – Пит как будто въехал в вечность. Дальше на запад двигаться некуда. Дом затерян в скалах вдоль калифорнийской береговой линии, и всего лишь пара действительно широких шагов до мрака и беспокойной воды, по другую сторону которой Япония и Китай.

Идеальное место для того, кто ищет покоя. Естественная звукоизоляция и защита от посторонних глаз.

Широкие железные ворота разъехались, стоило машине к ним приблизиться, и Хоффман оказался на участке, поросшем дикой травой и темно-зеленым кустарником. Место было сплошь усыпано мелкими красновато-лиловыми ягодами и камерами слежения, сканирующими все направления.

Не успел Пит повернуть ключ зажигания и выключить мотор, как все тот же маленький полноватый человек, назвавшийся в прошлый раз Ленни, распахнул двери парадного входа и поспешил навстречу Питу вниз по лестнице.

– Ты нашел нас…

– У меня было подробное описание пути.

– Отлично. Мы здесь не слишком избалованы гостями. Взрослыми гостями, я имею в виду.

И снова этот резкий сатанинский смех. Хохот, переходящий в хихиканье. Ленни распахнул входную дверь с глубоким театральным поклоном.

– Добро пожаловать.

Пит Хоффман пошел первым, вслушиваясь в жалобный скрип деревянных ступеней под ногами Ленни, который следовал за ним. Просторная продолговатая прихожая перетекала в гостиную с высокими потолками и роскошными панорамными окнами, которые при других обстоятельствах заставили бы Хоффмана шагнуть в вечность вот уже во второй раз за последние несколько минут. Сюда доходили разве что взгляды простирающегося вдаль моря.

– Кто здесь живет?

– Никто.

– Никто?

Хоффман огляделся. Интерьер полностью соответствовал экстерьеру – дорого, уникально, меблировано со вкусом. Дом мечты и никто не живет? Откуда у них такие деньги?

Металлический передвижной столик золотого цвета уставлен уже початыми бутылками и хрустальными фужерами. Ленни налил себе бочковой виски и повернулся к Хоффману.

– Что будешь пить?

– То же, что и ты.

– Ты не теряешь бдительности, похвально.

На этот раз у Ленни были интересные темы для разговора, поэтому смеялся он недолго.

– Святилище.

– Что?

– Здесь никто не живет, потому что это святилище. Для таких, как мы. Непонятых.

Святилище. Непонятые. Этими двумя словами Ленни объявлял нереальное реальным.

– Есть еще одна комната, которую я хотел бы тебе показать.

По другую сторону просторной гостиной был выход на кухню. Тоже в стиле американских фильмов – с кухонным островком посредине, с видом на бескрайнюю синеву моря и неба, открывающимся из-за посудного столика.

Они прошли мимо уголка, где предполагались совместные завтраки с кукурузными хлопьями, и мимо зала, оборудованного под современный офис, и оказались в комнате с совершенно другой атмосферой – атмосферой отчаяния. Здесь они были с детьми. Большая кровать в центре завалена пухлыми подушками и разными плюшевыми зверьками.

На полке ждали своего часа другие игрушки – собачьи поводки, сексуальные аксессуары, груды платьев и прочей одежды всевозможных размеров. Но кое-чего не хватало – Хоффман сразу это почувствовал. Хотя оно, конечно, было, не только во дворе, но и внутри. Всевидящее око – то, что Хоффман нередко использовал в целях контроля над ситуацией и сам. Потому что все должно быть записано на камеру, чтобы потом распространяться между членами сообщества и дальше.

Хотя какое это имело для него значение?

С глушителем, ожидавшим своего часа в багажнике, Пит мог вывести из строя не только эту, но и все остальные камеры слежения в доме, где бы они ни находились. Но запустить передатчик прямо сейчас, превратить картинку на мониторах охраны в черный квадрат с беспорядочными всплесками шумов означало навлечь на себя лишние подозрения.

Пит в последний раз быстро оглядел комнату. Что, если там, в углу, где самое слабое освещение? Или она вшита в одну из подушек, между пластмассовыми жемчужинами и прочим?

– А… Твоя дочь?

Ленни сделал жест, означавший, что нужно двигаться дальше.

– Что дочь?

– Она тоже будет?

– Прости, не понял.

– Она приехала с тобой или как? Какая радость для девятилетней девочки отдохнуть от вашей холодной страны на нашем солнечном побережье, в другой части земного шара.

– Мне кажется, я уже писал об этом Ониксу. Да, точно писал. Она осталась дома с мамой, потому что это служебная командировка. Но я обязательно займусь твоим заказом, как только вернусь домой.

– Все в порядке, я только… Всегда хочешь надеяться на лучшее или как? Знаешь, сколько было разговоров вокруг твоего слайд-шоу? Того, что из девяти фотографий, где она и ты…

Рука Пита Хоффмана инстинктивно сжалась в кулак. Он должен был противостоять этому, держаться, пусть даже из последних сил. Нельзя выходить из образа.

– …думаю, даже ничуть не хуже следующей серии, где она возвращалась из школы и ты встречал ее, или… Когда ей надо было переодеться, как будто на пляж, а ты… И ведь каждый раз у тебя получается нечто.

Теперь все, я ударю его в лицо.

Не могу больше.

– Да… каждый раз такое вот увлекательнее путешествие, от картинки к картинке. Она раздевается постепенно и так естественно, а ты…

И все-таки Пит не ударил его. Хотя и был уверен, что это почти титаническое усилие воли не могло пройти незамеченным со стороны, пусть даже в виде малейшего мышечного напряжения в лице или теле.

Они вошли в зал, оборудованный под современный офис, и Ленни заметил легкое недоумение на лице гостя.

– Наш бизнес-центр.

– Бизнес-центр?

– Иногда нам с Ониксом удается что-нибудь продать на сторону. Не фотографии сообщества, разумеется, это святое. Есть много другого. То, что мы здесь записываем, к примеру. Или что-нибудь не соответствующее художественным требованиям сообщества. Недостаточно качественное, другими словами. Тем не менее находятся люди, готовые отдать за это целое состояние.

Ленни гордо хмыкнул.

– Большие деньги, Лацци. Очень, очень большие деньги.

Целая индустрия, Бирте говорила об этом. И большинство таких, как Хансен. Датский папа, продавший слайд-шоу из девяти частей немногим избранным, а потом еще пятнадцать картинок из другой серии. Пара тысяч долларов здесь, пара тысяч евро там… Но Бирте имела в виду прежде всего крупных игроков порнографического рынка, оперирующих огромными объемами продукции. Многомиллиардные обороты – и все держится на сексуальном насилии над детьми.

– Еще виски?

– Спасибо, достаточно.

– Мммм… Беречь себя для самых маленьких? Что ж, мудро.

И опять этот раздражающий смешок. Хоффман задержался возле офисного оборудования. Ленни и Оникс, как много денег могли заработать эти двое? Что означают эти его «большие, очень большие деньги»?

Пит внедрялся в банды работорговцев, наркотических баронов и оружейных спекулянтов. Он полагал, что знает о криминальных оборотах все, и вот теперь оказывается, что раздетые дети – это тоже многомиллиардная индустрия. Он-то думал, что речь идет всего лишь об обмене фотографиями в узком кругу единомышленников. Как он мог быть таким наивным? Или намеренно закрывал глаза?

– А вот скажи, Лацци…

Ленни снова показал рукой, что пора трогаться с места.

– Да?

– «Лацци», что это значит?

– То есть?

– Просто любопытно. Похоже на собачью кличку.

Никнейм Карла Хансена в педофильских кругах. Его никнейм.

И Пит Хоффман не имел ни малейшего понятия, откуда он.

Он располагал минимумом времени. Говорить о серьезной подготовке к операции было смешно. Но в те времена, когда Пит готовился по-настоящему, одной из самых затратных по срокам и специфически сложных по содержанию задач было составление собственной легенды, предусматривающей ответ практически на любой вопрос, который только мог быть задан криминальной стороной. Все что угодно – лишь бы те, кого он намеревался уничтожить, смотрели на него как на своего. Все ради того, чтобы войти к ним в доверие.

– «Лацци»?

– Да, «Лацци».

Искусно выстроенная ложь – вот единственное, что могло его защитить. Между тем Ленни всего лишь хотел знать, как его зовут. И у Хоффмана не нашлось свободной минутки на обдумывание даже этого, самого простого и естественного пункта легенды.

– Ты прав, это собачья кличка.

– Я знал!

– Катрине, моя дочь, смотрела какой-то старый сериал… Ласси или Лесси… Я решил, что нечто подобное может подойти.

Вот что называется «ложь во спасенье». Но и на этот раз Питу удалось выдержать удар.

– Послушай…

– Да?

Они вернулись к роскошному панорамному окну с не менее роскошным видом. Постояли некоторое время, утопая взглядами в бескрайней синеве, а потом Ленни заговорил снова. Причем вопросы, похоже, закончились.

– Вот я все думаю о том, чем мы тут занимаемся.

– Вот как?

– Или, скорее, как мы это делаем. Все ли одинаково?

Питу Хоффману сразу захотелось замять эту тему.

Очередная проверка? Или обычная непринужденная беседа двух педофилов?

– Понимаешь, Лацци, дети ведь не чувствуют по-настоящему. Им только кажется, что они чувствуют. Мы всего лишь избавляем их от иллюзий, помогаем переформатировать, так сказать, мышление. Вот чем мы здесь занимаемся. Даем им понять, что это неопасно. Что их беспокойство не имеет никаких оснований.

Пит Хоффман усилием воли удерживал взгляд на морском пейзаже за окном.

Это ты передаешь ребенку свои больные фантазии, вот чем ты здесь занимаешься.

Море, смотри на море. Потому что ты сам ребенок, потому что ты…

– Так как ты этого добиваешься?

Тот, кто называл себя Ленни, смотрел на него и улыбался, что было еще хуже дурацкого хохота.

– Я? Чего добиваюсь?

Хоффман тоже растянул губы в улыбке.

– О чем ты?

– О твоих методах. Как ты помогаешь Катрине обуздать воображение? Почувствовать то, что есть на самом деле?

– Ну… раз на раз не приходится. У меня разные методы.

– Метод может быть только один.

– Правда? И какой же?

– Стимулирующие вещества. Для них это единственный способ расслабиться. Почувствовать любовь вместо страха.

Улыбка сошла с лица Хоффмана. Любая маска имеет свой предел прочности. В то же время улыбка Ленни по причине совершенно противоположного характера тоже исчезла, и в следующую секунду Пит снова услышал раскатистый смех.

– Страх, Лацци, не лучшая приправа к любовным играм. Точно тебе говорю! Представь, что у тебя в груди огромная пульсирующая бомба. Любовь как бомба, объемом во всю грудь – вот что они чувствуют. Представляешь, какая сила и что бывает, когда она взрывается! Ты тоже должен попробовать стимуляторы, обязательно. Тогда все поймешь сам. И твои снимки, я уверен, станут еще лучше.

Маленький плотный человечек перед ним торжествовал. Он только что облек в слова то, над чем размышлял так долго и мучительно, – свою собственную теорию счастья! Стимулирующие вещества. Любовь как бомба. Пита Хоффмана трясло.

Я дам тебе возможность в полной мере прочувствовать их страх, жалкий ублюдок.

Я дам…

Наконец, после стольких лет безупречного самоконтроля и взвешенных решений, Пит достиг ее. Точки кипения. И это означало впервые за всю карьеру выйти из роли. Просто взять и ударить, наплевав на последствия.

Он напрягся всем телом, огляделся, собираясь поднять руку…

Новый звук спас его – что-то вроде тихого металлического скрипа со стороны окна.

Пит прислушался. Легкий стук, шаги на наружной лестнице. За его спиной открылась дверь.

– Привет всем!

Мужчина с велосипедным шлемом в руке прошел мимо шляпной полки в прихожей. Одет он был в облегающий черный костюм со штанами чуть ниже колена, с молнией на шее и с карманом на руке пониже плеча, – достаточно просторным для мобильника и кредитной карты. На ногах блестящие велосипедные туфли с толстыми ремешками вместо обычных шнурков. Крепления педалей громко хлопали, когда он шагал по лакированному полу.

Ручной тормоз на гоночном велосипеде – вот что за звук слышал Пит.

– Вы наш гость из Дании, полагаю? Добро пожаловать.

Лидер педофилов выглядел совсем не так, как представлял себе его Хоффман. Он угадал только с возрастом: что-то около шестидесяти лет. Мужчина в хорошей форме и почти атлетического сложения. Волосы, лицо, манера держаться – на всем налет той особой элегантности, которая выдает генерального директора предприятия какой угодно отрасли.

– Если вы Оникс, то кое-что обо мне знаете. Потому что это вы составляли вопросы, на которые я отвечал в парке.

Он рассмеялся – вежливо, приятно. Не то что наглый, заливистый хохот Ленни.

– Вы правы. По сути, в парке вы ответили на все мои вопросы, и поэтому вы здесь, с нами. Трое тайных друзей наконец встретились.

– Ожидается и четвертый, если я правильно понял?

– Мейер подъедет позже. Захватит только кое-кого по дороге, кто значительно моложе нас.

Новый вежливый смешок, на этот раз скорее неприятный, чем странный.

– Я только приму душ. Приведу себя в порядок перед ужином в такой изысканной компании. Сегодня дуло сильнее обычного, и мне пришлось порядком попыхтеть, поднимаясь по склонам.

Он расстегнул ремешки клацающих туфель, бросил на плетеное кресло велосипедный ключ и пару тонких перчаток и достал из белого деревянного шкафа объемное махровое полотенце.

– Раз уж без движения нам не обойтись, практикуй его в двух видах, Лацци, – продолжил он, неожиданно перейдя на «ты» и уже более фамильярным тоном. – Кстати, отлично выглядишь. Велосипед и цигун, дыхание и энергия – вот все, что нам нужно.

Поскольку ванная располагалась в другом конце коридора, Оникс направился именно туда.

– И регулярное голодание тоже хорошо помогает.

На полпути он остановился, оглянулся на своих друзей по сообществу.

– Сколько раз я пытался убедить в этом Ленни. Движение, голодание, NMN[10] – вот что омолаживает наши клетки. Это же так просто, если, конечно, хочешь жить дольше.

Он прошел в ванную, запер за собой дверь. Безымянный лидер «узкого круга» и главная цель всей операции.

Тут по всему дому в трубах зашумела вода. Восьмиконечное окошко на двери ванной запотело. А Хоффман все еще стоял под впечатлением от слов, только что сказанных мужчиной спортивного вида.

Чистое, белое тело – и душа чернее сажи.

Ты озабочен тем, чтобы продлить себе жизнь.

Сколько тебе нужно, девяносто, сто лет?

Сколько детей ты успеешь растлить за это время?

– Обычно мы заканчиваем небольшим бокалом водки. Вот действительно чистый алкоголь. Водка и тонкий ломтик лимона, ничего лишнего.

Пит Хоффман переживал самый ужасный вечер в своей жизни. Два педофила ели то, что, по замыслу, должно было омолодить клетки их организма, попутно делясь опытом обхождения с обнаженными детскими телами. Между тем как третий гость по другую сторону стола в отчаянии собирал остатки разума и сил, чтобы выдержать до конца эту игру.

Салат из водорослей и свеклы, нутовое пюре с маринованной в лимоне морковью, манговые чатни с лаймом и кардамоном, чипсы из белокочанной капусты в соусе из кешью и питьевая вода из специального источника.

Чистое – изнутри и снаружи – тело и душа чернее сажи.

Тот, кто называл себя Ленни, говорил так же мало, как и тот, кто называл себя Лацци. За них это делал Оникс. Элегантный и в манере выражаться, он приятным голосом расписывал то недалекое будущее, когда человечество наконец признает любовь между взрослыми и детьми нормальным явлением, существовавшим во всех цивилизациях. Но пока это время не настало, они вынуждены скрываться. Прятать свою любовь от посторонних. Встречаться в заброшенных домах с видом на море.

Пит Хоффман все еще был уверен в своем гриме. Маска держалась. Он выглядел в точности как Карл Хансен на фотографиях. Мимика, жесты, манера говорить – все это также работало, пока он сдерживал ярость.

Первое, что Пит должен был сделать – рискуя быть разоблаченным, упустить детей и все остальное, ради чего сюда прибыл, – была фотография, которую он обещал Бирте и Гренсу. Первая фотография пока еще не опознанного мужчины для запуска программы идентификации по лицу.

Поэтому Хоффман извинился, поднялся со своего места за антикварным обеденным столом, вытянул вверх руки и слегка покрутил корпусом.

– Слишком долго сидел – в самолете, в машине, а теперь еще здесь, с вами, за этим фантастическим ужином. Надо бы разогнать кровь.

Оникс кивнул, не то разрешая, не то соглашаясь с тем, что нужно заботиться о своем теле. И Хоффман принялся выполнять наклоны – вперед-назад, вправо-влево, – пока, наконец, половина содержимого его нагрудного кармана не вывалилась на толстый мягкий ковер. Пара кредитных карточек, ключи от машины, зарядное устройство для мобильника и USB-накопитель с камерой. Пит снова извинился, опустился на колени, стал собирать оброненные вещи и, когда очередь дошла до USB-накопителя, ускользнувшего под цветочную кадку с зеленой пальмой, повернул один из коротких концов «флешки» в сторону Оникса и трижды нажал большим пальцем. Три раза – три фотографии на микрокамеру.

Пит вернулся за стол уже более расслабленный, поскольку решающий момент миновал. В самый раз было попробовать водки с ломтиком лимона, которой полагалось завершить трапезу. Может, даже чокнуться с мужчинами напротив.

Но Оникс не спешил поднимать бокал. Вместо этого он показал на нагрудный карман Пита, куда тот только что спрятал подобранную мелочь.

– Могу я взглянуть?

Пит Хоффман медленно вытащил кредитку Датского банка, карточку золотистого цвета на имя Карла Хансена – прощальный подарок Сонни из копенгагенского подвала, в качестве бесплатного приложения к новому паспорту.

– Нет, не это.

– Не это? А что?

– Флешку.

– Зачем она вам?

– Просто хочу взглянуть или… с ней какая-то проблема?

Хоффману хотелось кричать. Да, с ней проблема. Потому что это микрокамера для полицейского расследования, и последняя фотография в ней – твоя.

– Нет, никаких проблем.

Он выложил флешку на стол и подтолкнул по направлению к выжидательно замершей руке.

– Принеси свой ноут, Ленни.

Ноутбук из офисного зала занял место между пустыми тарелками и бокалами перед лидером группы педофилов.

– Просто взгляну одним глазком, как и сказал.

Маленькая продолговатая штучка, которая могла вместить так много. Теперь она стала одним целым с ноутом Ленни.

– Это же… черт знает что.

Некоторое время Оникс молча смотрел на монитор, водил туда-сюда мышью, листал фотографии, иногда останавливался, а потом снова кликал, уже быстрее.

– Ты видел это, Ленни?.. Черт, Лацц… Ты и в самом деле мастер. Не то чтобы с твоей Катрине у тебя получалось хуже, но с этими, новыми… Нет, это просто здорово! Датчане, я подозреваю… Скандинавы, так?

Пит поднялся, обошел стол – теперь он мог сделать это, не рискуя выглядеть чересчур нетерпеливым. Встал за спинами обоих педофилов, наклонился к монитору. Задышал.

Потому что Стивен сделала то, что обещала. Или же за нее поработал покалеченный на войне супруг. Девяносто четыре фотографии с раздетыми светловолосыми детьми – вот что обнаружил Оникс на USB-накопителе.

И попробуй только усомниться, что я не Карл Хансен. В этом случае тебе придется для начала поплавать в море детской порнографии, за которым будет нелегко разглядеть истинное предназначение этой флешки. Тем более выйти на самые последние снимки.

– Все дети из Северной Европы. Я имею привычку… Вы знаете, как тоскливо бывает вечерами в номере отеля.

– То есть ты все время возил ее с собой, в таком виде?

Вежливый голос менял не только высоту, но и силу – на свой лад. Более высокий и слабый тон выражал скрытую угрозу: «просто взгляну одним глазком, как и сказал», более низкий и насыщенный – восхищение и симпатию. На последней фразе Оникс вернулся скорее к первому варианту.

– И тебе удалось провезти это через границу?

Они нащупали ее, ложь. Важнейший инструмент секретного агента, который Пит использовал так же умело, как и оружие, и силу собственных мускулов.

– Да.

– Через американскую таможню?

Ложь, в действенность которой он больше не верил. И как в таком случае он мог заставить поверить в нее других?

– Да. Информация защищена. На случай, если какой-нибудь мелкий таможенный чин захочет посмотреть… Я был почти уверен, что этого не произойдет.

– Хмм… Но она вообще не защищена. Или я чего-то не понимаю?

Ложь становится правдой лишь в том случае, если признается таковой как самим лжецом, так и тем, кому она адресована. Но для этого эти двое должны по крайней мере говорить на одном языке.

– Она была защищена.

– Была?

– Пока я ее не раскодировал. В отеле, в первый же вечер. Уж очень не терпелось… Вы знаете, как бывает.

Оникс задержал взгляд на картинке на мониторе. Всматривался, как будто принимал решение. Потом, не пролистывая дальше, достал флешку и протянул Питу.

– Отлично, просто превосходно! Теперь, наверное, моя очередь.

Он улыбался, между тем как Пит, приняв флешку, вздохнул с облегчением.

Похоже, они с Ониксом друг друга поняли.

– Взгляни на одну из моих последних… если хочешь, конечно. Фотография несколько иного рода.

Оникс дважды кликнул на документ на экране и замер с почти трогательным выражением гордости на лице.

– Я не хотел выставлять это в чате раньше завтрашнего утра, но для тебя сделаю исключение, – как и вчера для Ленни.

Лицо Ленни тоже просияло гордостью.

Он оказался среди избранных. Лидер почтил доверием и его!

Пит наклонился к монитору, просунув голову между Ленни и Ониксом.

– Я пробовал с разными мисками, как собачьими, так и кошачьими. Металлическими, пластиковыми, разных цветов и размеров. И когда нашел наконец то, что нужно, картинка стала идеальной. Миска металлическая, несколько меньше, чем другие. И та, что из нее ест, заслуживает самого лучшего.

Девочка выглядела старше, чем большинство детей на подобных снимках. Если Хюго было одиннадцать, то ей Пит дал бы, пожалуй, на год больше. Голая, она лежала на животе на бетонном полу и ела из металлической кошачьей миски.

– Где у вас здесь туалет?

Это было больше, чем он мог вынести.

– Там? Да?

Пит как будто вполне владел своим голосом.

– Может, есть и на втором этаже тоже?

Голос, дыхание – он все еще осознан и сосредоточен.

Дрожь накатывала волнами, начиная с ног и до самого горла. Это ее нужно было держать под контролем.

– Вон там, за душевой. Третья дверь по правой стороне.

Хоффман поблагодарил и пошел, внимательно отслеживая ширину шага и сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

Спокойно, Хоффман, спокойно.

Едва заперев за собой дверь, он опустился на крышку унитаза. Разрыдаться – вот что нужно было сейчас больше всего. Но Хоффман не умел плакать. А может, просто не мог себе этого позволить, потому что красные глаза не скроет никакой грим.

Один из его мобильников, – действительно миниатюрных, Стивен и здесь оказалась на высоте – был приклеен скотчем к внутренней стороне бедра, почти у самой промежности.

– Пит?

Зофия ответила после первого сигнала.

Как будто так и уснула с телефоном в руке и пальцем на кнопке «принять вызов».

Ее голос – Питу сразу захотелось обнять ее, лечь рядом, коснуться ее теплой кожи.

– Пит, что…

– Я больше не могу.

– Где ты?

– Я сдаюсь, впервые в жизни. Я опустошен, Зо, сил совсем не осталось.

Она молчала, давая ему выговориться, и Пит рассказал все. О тринадцатилетней девочке, которая слишком стара для сексуальных извращений и поэтому должна быть заменена на кого-нибудь помоложе. А пока, раздетая, будет есть что-то перед камерой из кошачьей миски.

И о мужчине, который откровенничал с ним во время ужина, состоявшего сплошь из одних здоровых блюд. Этому Ониксу, благодаря доходам от распространения порнографии в Сети, нет необходимости работать ради денег. Тем не менее он устроился в школу для детей, страдающих аутизмом, потому что там проще набирать новых девочек для сексуальных развлечений и порнографических фотосессий. А еще удобнее усыновить ребенка, взять под опеку, так или иначе, и жить с ним под одной крышей. Тогда никто не сможет вмешиваться в дела семьи и препятствовать тому, что на самом деле ужасно нравится детям.

Пит говорил и говорил, пока не выдохся окончательно. А потом инициативу перехватила она и почти шепотом принялась убеждать его, как важно именно в этот раз вытерпеть все и продолжать, тем более осталось совсем немного. Ради тех детей на фотографиях и ради тех, над которыми надругались члены сообщества. Потому что все, что делают эти извращенцы, останется с этими девочками на всю жизнь.

И Пит внимательно слушал, хотя и сам все прекрасно понимал.

Потому что Зофия говорила о себе. О той стороне своей жизни, куда так и не пустила его, несмотря на все годы, прожитые вместе, и на то, что он так ее об этом просил.

– Я… так и не рассказала тебе толком… как это было.

Она сделала это только теперь, впервые доверившись ему, как и он ей.

– Когда мы встретились с тобой, Пит… Думаю, ты уже… или нет, ты, конечно, все помнишь. Мое тело, сексуальность… Тебя это восхищало. И пугало тоже. Иногда да, я закрывалась в себе, замыкалась… Это я отталкивала тебя тогда, всегда я. Такой я была, Пит, такой и осталась. Но я доверяю тебе. Мое тело доверяет тебе. Но оно понимает то, что мне понимать совсем не обязательно – что ласки, прикосновения могут быть…

Она разрыдалась, не закончив фразы. И Пит, который сам хотел поговорить с ней, вдруг растерялся.

– Зо, я…

Он не последовал ее примеру, сдержал слезы. Ни на что другое сил после этого не осталось.

– Я расскажу тебе больше. Все расскажу, как только ты вернешься домой. Я знаю то, о чем эти дети не решаются даже подумать. Что они не осмеливаются ни видеть, ни признавать. Возможно, им тоже когда-нибудь повезет, и они встретят свою вторую половинку. Но до того как это произойдет… Уничтожь этих нелюдей, Пит. Ради меня.

Ее дыхание – Пит его слышал.

– Меня некому было спасти. Их спасешь ты, Пит. Слышишь меня?

Хоффман дважды поцеловал мобильник, ни на секунду не забывая о контроле над дыханием. И положил трубку, в то время как голос Зофии все еще звучал в его голове.

Он нажал на слив. Задержал палец на кнопке, как будто хотел смыть следы своей настоящей, опустошенной ипостаси.

Потом скачал последние фотографии с USB-камеры на мобильник и отправил Гренсу. Теперь у Оникса было лицо, и они могли, копая каждый со своего конца в реальном и виртуальном мире, попробовать установить его личность.

Когда Пит вернулся к столу, фотография девочки с кошачьей миской на мониторе сменилась последней серией работ Карла Хансена. Пит затруднялся определить, кто из двоих, Ленни или Оникс, впился в экран сильнее и выглядел более возбужденным.

– В какой это вы комнате?

Казалось бы, вопрос как вопрос. Два педофила обмениваются репликами между делом. Но в действительности все обстояло иначе.

– Где ты снимал эти чудесные фотографии?

Это все больше походило на допрос, все более детальный и обстоятельный.

Пит Хоффман даже не видел этой серии целиком. Первой фотографии девятилетней девочки, которую Гренс продемонстрировал на кухне в Эншеде, оказалось достаточно. Тем более на большее не оставалось времени, – разве на то, чтобы между другими приготовлениями составить самое общее впечатление о снимках и сообщениях чата.

И вот теперь Пит отчаянно вспоминал, что еще говорил ему комиссар по уголовным делам. Как проходила эта фотосессия и какая роль во всем этом предназначалась маме девочки.

– Иногда снимает моя жена, мать Катрине. Я ведь тоже часто появляюсь в кадре. Она помогает мне, ничего не имеет против.

В самом деле, почему бы и нет?

– Ваша жена? Это мило. Но в какой комнате? Просто хочу представить себе обстановку вокруг девочки. Что там? Обои? Мебель? Светильники? Ковры?

– Какое это имеет значение?

– Место не менее важно, чем сам акт.

Пит Хоффман попытался представить себе квартиру, в которой жил его герой и где он сам не бывал ни разу.

– В гостиной. Почти всегда там.

Это должно было прозвучать уверенно. Настолько, чтобы заглушить все бушевавшие внутри сомнения, не дать им просочиться наружу.

– У нас маленькая квартира, поэтому очень может быть, что наша гостиная не совсем такая, как те, к которым вы привыкли. Но мы решили обставить ее именно так.

– В самом деле?

– «В самом деле» что?

– Она выглядела иначе, когда я был у вас дома.

На какое-то мгновенье Пит потерял внутреннее равновесие. Оставалось надеяться, что они этого не заметили.

– Были дома? У нас?

– Да.

Это противоречило информации Гренса и Бирте. Согласно их версии, Карл Хансен и его семья только готовились отправиться на свою первую встречу с единомышленниками-педофилами, когда к ним вломились полицейские. По словам Бирте и Гренса, датчанин никогда не встречался с другими участниками чата.

Или все-таки встречался? Что, если Оникс и Лацци все-таки виделись, просто это событие никак не просочилось в сообщения, до которых удалось добраться Бирте и Гренсу?

– Черт возьми!

И тут Хоффман принял решение.

Он поведет себя так же, как и всегда, когда шпионаж был его работой и главным делом жизни. И когда подобные допросы означали не только смертельную опасность, угрозу и борьбу, но и особого рода тоску по конфронтации. В кои-то веки Хоффману есть с кем помериться силой – после стольких месяцев, даже лет противостоять этим каверзным вопросам и заявлениям хитростью, смекалкой, иногда молчанием, а когда и показной покорностью. Все что угодно ради того, чтобы еще глубже проникнуть в преступную группировку, которую он должен уничтожить.

– Ну все, с меня точно достаточно.

На этот раз Пит выбрал стратегию нападения. Напора, который должен скрыть его неуверенность.

– До сих пор вы принимали меня таким, какой я есть, и не задавали вопросов. Особенно когда наслаждались моими работами с Катрине. Но стоило мне только объявиться перед вами в реальной жизни, во плоти, а не в качестве бестелесного никнейма, как вы тут же взялись меня потрошить. Черт подери, Оникс, хватит играть со мной в кошки-мышки!

Агрессия. В криминальном мире это всегда срабатывало.

Но не факт, что сработает и на этот раз.

Повисла тишина, такая же звенящая и пустая, как голова Хоффмана в тот момент.

– Твои работы…

Теперь Хоффман обращался только к лидеру, поэтому и отвечал ему тоже лидер. Тот, кто решает, не зашел ли Хоффман слишком далеко, и распоряжается судьбой детей, за которыми он сюда приехал.

– …просто фантастика. Ты вкладываешь в них душу, мой датский друг. Постели всегда так красиво заправлены, столы накрыты со вкусом. Ты думаешь об эстетике.

– Но ты сказал, что бывал у меня.

– Забудь об этом.

– «У вас дома», даже так.

Пит шел на риск, не имея ничего, кроме сведений от Бирте и Гренса. И он должен был использовать эту информацию со всей возможной убедительностью. Или даже невозможной, потому что ни в чем не мог быть уверен.

– Что ты имел в виду, Оникс?

– Ты прав, мне не стоило так наседать. Но ты ведь не хуже меня знаешь, что место не менее важно, чем сам акт.

Пит Хоффман вздохнул с облегчением. Про себя, разумеется.

Агрессия сработала и на этот раз. Безотказная стратегия, в том числе и с такого рода преступниками.

Тот, кто называл себя Ониксом, улыбался. Приветливо, как никогда до сих пор.

Кожа на стареющем лице расслабилась. Губы сжались в тонкую линию. Льдисто-голубые глаза сверкнули.

– Ты сам так мне когда-то написал.

Хоффман не отвечал. Напряженное дыхание лидера, сдерживаемая злоба – все это предвещало продолжение монолога.

– Я всего лишь повторил твои слова. «Место не менее важно, чем сам акт». Но ты не отреагировал, хотя именно ты, Хансен, высказал эту мысль первым, когда попросился к нам, в наше сообщество. И мы одобрили твой запрос. Это я его одобрил, Хансен. Потому что ты сформулировал то, что я всегда чувствовал. Именно поэтому я тебя и впустил. И ты был последним, кого я принял, после этого дверь закрылась.

Напряжение в сжатых губах, в льдисто-голубых глазах.

Проклятье.

Пит Хоффман только сейчас понял, что имел в виду лидер. Равно как и то, что его самого сейчас вышвырнут. Разоблачат, прежде чем он сможет разоблачить их.

– Место не менее важно, чем сам акт. Да, я писал это.

К черту сомнения.

– Потому что именно так я всегда чувствовал.

Железобетонная убежденность – только так и можно не дать неуверенности просочиться наружу.

– …и думал, что один так считаю…

Или это очередная ловушка? Что, если Хансен никогда не писал ничего подобного и эта формулировка – такая же выдумка лидера, как и посещение квартиры Хансенов?

– …пока не вошел с вами в контакт и не убедился, что не один я такой.

– Поэтому, мой датский друг, неудивительно, что моя фантазия разыгралась.

Ничего не изменилось ни в голосе лидера, ни в его лице. Поэтому трудно было понять, действительно ли Хоффман избежал ловушки или она только что захлопнулась за ним?

– То есть? – он изобразил недоумение.

– Я имею в виду, что должен был бы побывать там. Как если бы это я гостил у тебя в Дании, на нашей встрече с участием девочки, которую видел только на фото.

«Видел только на фото».

Только теперь в голове Хоффмана все окончательно прояснилось. Оникс никогда не бывал ни в Дании, ни в квартире Хансенов. Пит Хоффман пошел на риск и победил.

По телу пробежала приятная волна расслабления. А потом Пит внутренне содрогнулся, потому что в дверь внизу позвонили.

– Как и ты сейчас встретишься с теми, кого до сих пор видел только на снимках в Сети.

Звонок повторился – навязчивый, упрямый, он нетерпеливо отскакивал эхом от стен. Оникс кивнул, и Ленни поднялся со стула.

В зал вошли две девочки. Примерно ровесницы Расмуса или даже младше – лет по семь-восемь.

– Добро пожаловать, – заверещал Ленни.

И снова этот дурацкий мальчишеский смешок.

– Входите же. Нехорошо заставлять взрослых ждать.

Мужской голос за спинами девочек. Английский с сильным немецким акцентом.

Это был тот, кто называл себя Мейером и, как и Ленни, он не подозревал, что Бирте уже раскрыла его настоящее имя. Ханс Петер Штайн, осужденный на длительный тюремный срок по статье о растлении несовершеннолетних и освобожденный досрочно. И он тоже, как только Хоффман узнает настоящее имя Оникса, будет арестован со многими другими педофилами, разоблаченными Бирте в ходе операции «Йон Блунд».

– Это наши маленькие студентки по обмену, Джулия и Линн.

Немец легонько подтолкнул каждую из девочек, и они протянули хозяину тонкие, почти прозрачные руки. Та, что была повыше, – с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и голубыми глазами, которые слегка отсвечивали красным, – повернулась к Питу, но смотрела куда-то мимо, в пустоту. Между тем как девочка справа от нее опустила глаза в пол, протягивая дрожащую ладонь. Так Питу, по крайней мере, показалось в первый момент. Пока он наконец не понял, что это его рука трясется как в лихорадке, взмокшая от пота.

Радостное ожидание – вот как они должны были это истолковать.

Потому что это и было то, ради чего явился сюда Хоффман в обличье Карла Хансена – «встретиться с теми, кого до сих пор видел только на снимках в Сети».

– Скол?

– Почти.

– Скиол?[11]

– Очень близко.

Они снова наполнили бокалы. Водка – наиболее чистый и приемлемый в хорошем обществе сорт. Они чокнулись, за встречу. И за «студенток по обмену», которые ждали в соседней комнате с большой кроватью и полками со специфическим реквизитом.

– Я люблю море и бывать здесь. И рад возможности поучиться новым словам у нашего датского друга.

Оникс был сама элегантность. Сама вежливость и почти само дружелюбие. Он всячески подзадоривал нового друга говорить по-датски и от души веселился, не выказывая ни малейшего подозрения. Пит Хоффман говорил по-шведски и по-польски, довольно сносно по-испански и по-английски, но имел довольно смутное представление о языке, который сейчас пытался выдать за свой родной. Этот язык он изобретал на ходу, сам. Псевдодатский на основе шведского.

И никто из троих, входящих в «узкий круг» – ни даже Мейер, проживающий совсем недалеко от Дании, – ничего не заметил. Все трое смеялись, как старые добрые друзья, решившие наконец провести вечер вместе, выпить за общее прошлое и совместные интересы.

– И все-таки вынужден вас покинуть. Скоро и здесь будет море.

Пит подумал было, что ослышался или неправильно понял. Но все еще безымянный лидер прошел на кухню, ополоснул свой бокал и поставил в посудомоечную машину, что лишний раз подтвердило недвусмысленность его намерений.

Он их оставлял. Таким же анонимом, каким встретил.

Хоффман силился понять. Что-то не стыковалось. Все, что они до сих пор говорили и делали, выдавало общую установку провести вечер вместе, в компании «студенток по обмену». Тем не менее Оникс уходил, все еще не разоблаченный. Даже если у него и возникли какие-либо подозрения, риска, что Оникс предупредит об опасности остальных, похоже, не было. Пит видел скорее другую угрозу. Сейчас он останется в обществе двоих других, чьи имена и адреса уже известны. И упустит лидера, который наберет себе новых единомышленников и вместе с ними будет растлевать новых детей.

Если только…

Нет, этого не должно было случиться.

– Я не вижу пепельниц.

– Что?

– Вы же не курите в этом доме?

– Разумеется, мы не курим вообще. Даже Ленни больше этим не занимается.

Пит Хоффман виновато улыбнулся.

– А я, знаете… тоже пытался бросить. Но сегодня, в предвкушении того, что нас всех ожидает… Одну минутку, я сейчас вернусь. Всего пара затяжек.

Пит вытащил из кармана брюк пачку сигарет, которую купил по дороге сюда и почти сразу наполовину опустошил в ближайшую урну. Пит, который никогда не курил. Он не стал дожидаться разрешения. Эти люди, в обществе которых он должен был чувствовать себя как дома, просто не могли ничего ему запретить. Поэтому Пит пошел к входной двери и спустился с крыльца.

Теперь в его распоряжении была пара минут, возможно, даже больше. Сначала закурить спиной к окну, затянуться поглубже. Потом с беззаботным видом пройтись по гравийной дорожке.

Пит рассчитывал прикрепить это к машине, но Оникс нарушил его планы, неожиданно приехав на велосипеде. В любом случае, для начала следовало бы дождаться полного отключения камер слежения: вызывать лишние подозрения ни к чему. Но времени на это не оставалось. Пит был вынужден импровизировать, рискуя быть разоблаченным.

Он закурил и медленно зашагал вперед, хотя внутри него бушевала буря. С гравийной дорожки сошел в траву. Огляделся – настолько невозмутимо, насколько мог. Велосипед стоял, прислоненный к тыльной стороне дома. Пит убедился, что его не видно из окна, побежал. Он не мог быть уверен, что ни один из троих остававшихся в доме мужчин не наблюдает в это время за ним возле подключенного к камерам монитора. Но здесь ничего не оставалось, только надеяться на лучшее.

Пит повернул в сторону фронтона и гоночного велосипеда, такого же дорогого, как и все в этом доме, – с электронной коробкой скоростей, рамой из углеродного волокна. В Швеции такое чудо стоило бы не меньше семидесяти пяти тысяч крон.

Жаль только, нет звонка, вот было бы идеальное место! Хотя батарея электронного переключателя тоже вполне подойдет. Пит вытряхнул из сигаретной пачки тоненькую продолговатую пластинку. Зацепил ее между большим и указательным пальцами, протолкнул в щель между прямоугольным батарейным отсеком и рамой над педалью и цепью.

Самый маленький в мире трековый передатчик, выбор Стивен. Разработан для изучения поведения птиц и мелких животных. Передает информацию о месторасположении объекта с нанесением на Гугл-карты. Прямо в мобильник Пита Хоффмана.

Сделав свое дело, он побежал обратно. Но перед тем как оказаться в поле видимости, перешел на размеренный шаг. И уже перед входом широким, рассчитанным на зрителей жестом он загасил тлеющую сигарету о подошву сандалии.

Пит успел и теперь точно знал, что делать дальше. С двумя оставшимися, Ленни и Мейером, проблем возникнуть не должно. Пит оставит их в доме связанными до приезда местной полиции, между тем как сам будет следовать по маршруту, который, позицию за позицией, прочертит GPS в его телефоне. Пока велосипед с передатчиком не остановится наконец возле дома Оникса. Там Пит припаркуется где-нибудь неподалеку, чтобы не особенно бросаться в глаза, и свяжется с Гренсом и Бирте, а те, в свою очередь, с немецкими, швейцарскими, нидерландскими, бельгийскими, британскими, итальянскими и американскими коллегами. Для нанесения удара совместными силами.

Только после этого он сможет считать свою задачу выполненной.

Именно так все и должно было быть.

Но тут мысли Пита стали заплетаться.

Ха-ха-ха-ха

…пока не пустились в пляс.

Потому что как только Пит вошел в дом и заговорил с теми, кто ждал его за обеденным столом, у него сложилось впечатление, будто мысли ищут друга и никак не могут найти. А слова и отдельные фразы напрочь утратили взаимопонимание и только пялятся вокруг с недоумением. Десятки тысяч мыслей вспыхивали горячими искрами и тут же гасли в сознании. Между тем как руки и ноги разрастались в разные стороны, словно ветви, и уже сплетались друг с другом.

Ха-ха-ха-ха

Пока среди них не мелькнула наконец одна, которую он так и не успел как следует осознать.

Его накачали – да, это наркотики.

Потому водка и показалась Питу такой горькой.

Ха-ха-ха-ха

И снова это мальчишеское хихиканье.

Адский смех, вырывавшийся изо рта Ленни то роем зеленых шмелей, то стаей белых гиен, которые лаяли и плавали среди черных водорослей, пахших морским илом и еще чем-то соленым и липким.

– Любовная бомба.

Ленни сидел на своем месте над пустой тарелкой и походил на отвратительного маленького ребенка. Он поднял бокал и заглянул в широко раскрытые глаза Пита Хоффмана – прямо в душу.

– Стимуляторы, Лацци. Теперь и у тебя в груди тоже любовная бомба.

Яркие мгновенья осознания – так прорывалась реальность сквозь наркотический туман.

Хоффман видел перед собой Ленни.

…и Мейера тоже.

Но не Оникса.

– Может, мы хотим сделать небольшой сюрприз нашему датскому другу.

Мгновения прорывающейся реальности, как обжигающие мозг искорки.

И только Питу начинало казаться, что он видит, понимает, владеет собственным телом, как мысли и слова снова цеплялись друг за дружку, а руки сплетались.

– …если, конечно, он нам друг, а не обманщик.

«Место не менее важно, чем сам акт» – на этой фразе они его разоблачили.

Раскусили и вышвырнули вон.

Пит Хоффман пытался продраться сквозь окутавшую его пелену, потому что потерялась не только способность ясно мыслить и скоординированно двигаться. Пропал Оникс. Лидера в этом зале больше не было. Наверное, именно поэтому теперь с Питом говорил Ленни.

– Да, да, Лацци, глаза тебя не обманывают. Здесь только мы трое – я, ты и Мейер. И это ты испортил нам праздник, вынудил Оникса оставить нас. Ты же знаешь, Оникс никогда не присутствует при записи, очень внимательно следит за этим. А это именно то, чем мы будем сейчас заниматься, – записывать тебя. Поэтому он и отправился домой, проверить, что ты за черт и что у нас делаешь.

И снова истерический мальчишеский смех.

– Можешь честно нам во всем признаться, прямо сейчас. Если тебя, конечно, устраивает такой вариант. Докажи нам, что ты не лжец, а действительно один из нас.

Зеленые шмели. Лающие гиены. Вонючие морские водоросли.

– Докажи, что можешь сделать с ребенком все, что угодно.

Хоффман поднялся – точнее, хотел это сделать, но ноги не слушались. Тело будто утратило собственную волю. Но тут Ленни и Мейер подхватили его под руки и поволокли в комнату, где ждали две девочки.

– Вот, пожалуйста…

Пит Хоффман отпрянул, его закачало в разные стороны, но слабые, далеко не спортивные мужчины без труда удержали его на месте.

Бессильный. Безвольный. Послушный.

Связанный невидимыми узами по рукам и ногам.

– Пусть будет хорошо всем: и детям, и взрослым.

Хоффман посмотрел на двух маленьких девочек и вдруг закричал.

Они сидели на кровати, такие же одурманенные, как и он. С любовной бомбой в груди.

Но сквозь размытые черты пробивалась невыносимая, отрезвляющая ясность. Сквозь молчание – крик.

Такие далекие, почти недосягаемые, и такие близкие.

– Но… я не могу.

Тут его голос сорвался.

– Не могу.

Вместо членораздельной речи из горла вырвалось нечто, похожее на воронье карканье.

– Если я…

Пит отчаянно высматривал глазок камеры. Эту запись будет смотреть Оникс, после того как наконец прислонит велосипед к стене своего дома. Очень может быть, что он уже это делает.

– …не могу…

– Не волнуйся, дорогой друг, все в порядке. Не думай об этом.

Хоффман снова замахал руками, пытаясь вырваться, но Мейер и Ленни опять удержали его.

– Сначала мы разденем девочек, потом тебя. Их тоже простимулировали, правда, другими веществами, зато они точно знают, что делать. Можешь считать это наказанием за то, что ты – это не ты, а кто-то другой, кто хотел обвести нас вокруг пальца. Место не менее важно, чем сам акт, или как? Мы записываем. Мы продаем. Знал бы ты, сколько иногда приходится выложить комиссионных за новое лицо. А именно это мы и собираемся сейчас сделать: показать твое лицо. Лицо под лицом. Потому что лицо приносит гораздо больше денег, чем безголовое тело. Я думаю даже… В твоем случае… С двумя девочками одновременно – не меньше тысячи баксов за клип с каждого покупателя. А покупателей по своим каналам мы наберем много.

Пит Хоффман бился, кричал, вырывался – безо всякой надежды освободиться или быть услышанным.

– И это самое приятное, дорогой друг. Мы заработаем состояние, а ты будешь нас прикрывать. Бешеные деньги за какую-нибудь пару роликов! Сотни тысяч долларов, которые мы сможем пустить в том числе и на развитие нашего бизнеса. Сколько новых поддельных паспортов, сколько иностранных студенток по обмену! Наши рекрутеры будут поставлять нам самых красивых девочек.

При этом они все так же крепко его держали. У Пита так и не получилось вырваться.

А реальность все еще прорывалась в сознание обжигающими искорками.

Итак, мы договорились. Вы с одной стороны, я и национальный следственный центр с другой.

Встреча с Бирте, когда они оговаривали условия на случай провала или другой трудной ситуации.

Если все полетит к черту и вам понадобится помощь датской полиции – я знать не знаю, кто вы.

Тогда он, конечно, согласился на все. Он всегда делал так, потому что секретному агенту не на кого рассчитывать, кроме как на себя. Тогда Пит еще понятия не имел о том, что такое панический страх, который взрывает все изнутри с не меньшей силой, чем эти двое держат его снаружи.

Если наркотики мешают сопротивляться, сопротивляйся наркотикам.

Его последний крик прорвался в пространство комнаты хриплым шепотом, почти беззвучным.

Пит больше не понимал, где он находится и существует ли вообще.

По ту сторону реальности?

Так или иначе, двое мужчин повалили его на кровать.

…или все-таки по эту?

Потом они же попытались связать ему руки.

Так или иначе, все это происходило с ним, здесь и сейчас.

И Пит ударил, несмотря на полное отсутствие силы.

До сих пор в подобных ситуациях Пит Хоффман делал все, что угодно, – лишь бы не потерять доверия тех, кого должен был уничтожить. И эти его действия порой оставались с ним надолго, в виде мучительных бессонных ночей, когда рядом спала Зофия – тем спокойным, глубоким сном, который бывает лишь у уверенных в себе людей и утрачивается раз и навсегда. Все, что угодно,

только

не

это

Пит ударил, потом еще раз.

Сквозь наркотическую пелену, сковывающий движения и мысли дурман.

Ненависть придала ему жизни, это она направляла его руку. В этом состояло преимущество Пита перед теми, кто его держал. Но, одурманенный наркотиками, он не осознавал своей силы.

Бил ли он сосредоточенно, мощно, прицельно или тыкал наугад кулаком?

Поэтому, когда в один из редких моментов прорыва в реальность Питу удалось наконец высвободиться и двинуть Мейеру кулаком промеж глаз, в этот удар сама собой вложилась вся отмеренная Питу от природы сила. Вся, на какую он только был способен.

Сработал инстинкт самосохранения – в ту секунду, когда Хоффману угрожало новое нападение. Поэтому он был удивлен, когда по лицу немецкого педофила заструилась кровь, – как действенностью удара, так и тем, что хлынувшая жидкость и в самом деле оказалась красной, а не черной, как сажа.

Пит продолжал бить вслепую и уже не мог остановиться. Удары сыпались один за другим – на голову, шею, плечи Мейера. Но эти ужасные, душераздирающие крики исходили от кого-то другого. Похоже, все-таки от Ленни.

Шокированный происходящим, Ленни отступил назад, вместо того чтобы броситься на помощь другу, лицо которого никогда больше не будет прежним.

– Что же ты не смеешься, Ленни?

Но Ленни только дрожал, парализованный ужасом, как будто впервые в жизни столкнулся с физическим насилием.

– Смейся же, черт!

Взгляд Хоффмана упал на полку с сексуальным реквизитом, и рука сама потянулась за собачьим поводком. На какое-то время Пит потерял равновесие, ударился об угол полки и почувствовал, как разорвался носовой протез.

– Вы ведь делали это с детьми, так?

Ленни успел добежать до порога комнаты, когда Пит Хоффман схватил его за руку, швырнул о дверной косяк и оборвал истошные вопли, затянув поводок вокруг шеи.

– Ты ведь хотел играть. Считай это игрой.

Ярость била из его глаз. Сам того не осознавая, Пит затягивал петлю все туже и туже. Пока наконец глаза Ленни не налились кровью и чуть не вывалились из орбит. Еще секунда, и ремешок перекрыл бы дыхание. Но за мгновение до смерти Ленни Пит услышал детский голос:

– Прекратите!

По-шведски.

– Хватит! Пожалуйста!

Хоффман замер вполоборота. Одна из девочек кричала на его родном языке, как такое могло быть? Или и здесь виноваты наркотики? Питу почудился голос Расмуса, Хюго или Луизы, плачущей, умолявшей его о чем-то…

– Хватит, прошу вас…

Чем же таким они его напичкали? Интересно было бы узнать состав этого коктейля. Заодно и как долго это еще будет продолжаться.

– Ты… говоришь по-шведски?

– Хватит, хватит, не убивайте его!

И пока полузадушенный Ленни медленно опускался на пол, Пит Хоффман осторожно приблизился к одной из девочек. Светлые волосы забраны в хвост. Взгляд устремлен на Пита и в то же время куда-то мимо. Да, похоже, это она кричала.

– Ты говоришь по-шведски?

– Немного.

Ее подруга глядела в пол, – как и когда впервые предстала перед Питом. Она была вне досягаемости, поэтому Пит сосредоточился на той, которая заставила его отпустить удавку.

– Как тебя зовут?

Она молчала и стояла перед ним, бледная как мел.

Пит повторил вопрос по-английски, и тогда она ответила – шепотом, почти беззвучно:

– Линн.

– А раньше? Какое имя у тебя было раньше?

Она медлила, как будто вспоминала.

– Лллл…

– Как-как?

– Линнея. Так меня звали раньше.

Итак, ее звали Линнея – маленькую девочку, которая закричала по-шведски, чем спасла жизнь своему мучителю. Сейчас она, бледная до прозрачности, стояла над ним, лежавшим на животе без сознания. Жертва – над своим несостоявшимся насильником.

– Он…

– Он выживет.

Они снова разговаривали по-английски.

Ленни выживет, как и та, из которой он высосал жизнь.

Линнея?

Неужели…

…та, которую власти, по соглашению с ее родителями, решили объявить мертвой? Девочка, которая ходила в один детский сад с Расмусом и судьба которой так тронула Зофию? Девочка, из-за которой Пит Хоффман и оказался здесь?

Ему захотелось сесть на кровать, приобнять измученного ребенка, которого он видел впервые в жизни, и расспросить обо всем.

Но время для разговоров было явно не самое подходящее.

Пит одолел педофилов, теперь ему предстояла неравная борьба со временем. Он был разоблачен. Не этими, конечно, а… лидером, который узнал обо всем, что здесь произошло, как только добрался до монитора, подключенного к спрятанным в комнате камерам.

И теперь все улики будут уничтожены, все сообщники предупреждены.

– Оставайтесь в этой комнате.

Он снова обратился к ней по-английски. Девочка молчала, сжав губы.

Нет. Здесь она не останется, пусть даже в ожидании полиции. Пока Пит не перетащит Ленни и Мейера на кухню и не привяжет к перилам лестницы, ведущей на террасу.

Он ринулся вперед, но споткнулся.

Голова закружилась.

– Чем вы меня накачали?

Ленни медленно приходил в себя. Пит пнул его ногой в бок:

– Слышишь ты, ублюдок? Как долго это еще будет действовать?

На шее рыхлого, вероятно, страдавшего одышкой мужчины все еще висела удавка. Поэтому он закашлялся, хватая ртом воздух, когда попытался ответить.

Не разобрав ни слова, Пит еще раз удостоверился, что оба его противника связаны достаточно крепко и ремешки впиваются в тело при малейшей попытке движения. Потом еще раз посмотрел на девочек и поспешил к машине.

Такие маленькие, почти бесплотные.

И так далеко от дома.

Часть 6

Как будто в одном зеркале отражалось другое.

Тяжелые капли скользили вниз, по внутренней стороне стекла.

Эта комната давно перестала дышать. Напряжение, надежды, рвение – все перешло в тепло. Четырнадцать человек – неудивительно, что окна запотели.

Эверт Гренс протер верхнюю половину стекла рукавом рубашки. Снаружи датская столица жила обычной утренней жизнью.

– Все еще ничего?

– Ничего.

Бирте вздохнула, как будто рассчитывала на другой ответ.

– Мы не можем больше ждать, Гренс.

– Я знаю.

– Нужно срочно установить контакт. Мы должны узнать имя лидера.

– Первым контакт устанавливает Хоффман, так мы, кажется, договаривались.

– Но ты говорил, что он лучший.

– Он и есть лучший.

– Так что же он молчит?

Гренсу захотелось взять ее за руку, отвести в сторону, сказать что-нибудь утешительное, но он воздержался. Не хотел подрывать авторитет Бирте как руководителя операции в глазах коллег, съехавшихся сюда из разных уголков земного шара. Поэтому Гренс просто отступил от окна и остановился в нескольких шагах от стола, откуда он, единственный неофициальный участник конференции, мог видеть всех остальных, официальных.

В общей сложности тринадцать человек. Прежде всего Бирте, которая дала название всей операции и убедила полицейские ведомства, до того никогда друг с другом не сотрудничавшие, начать большую совместную работу. По одну сторону от Бирте сидел инспектор из Копенгагена, с которым Гренс общался уже в первый день своего пребывания в Лердале и который занимался допросами с датской стороны. Место по другую сторону от Бирте занимал молодой копенгагенский прокурор, предъявивший обвинение супругам Хансенам. Далее по цепочке – представители полиции Германии, Швейцарии, Бельгии, Нидерландов, Великобритании, Италии, приветливый господин из Интерпола и не столь приветливая дама из Вашингтона, генеральный прокурор из Сан-Диего и его соотечественник, какой-то таможенный чин. Наконец, молодая женщина, которая сейчас встала и которая была, если Гренс правильно понял, американской коллегой Бирте из какого-то центра расследований киберпреступлений.

Теперь они обе, Бирте и молодая американка, стояли перед большой доской с увеличенными распечатками бесед в чате и, указывая на время и IP-адреса, озвучивали предположения, установленные факты и доказательства, которыми рассчитывали убедить судей и присяжных в том, что случившееся тогда-то и тогда-то действительно является преступлением, подпадающим под такую-то статью.

Вокруг, на других стенах, тоже висели доски, но уже с другими распечатками. Новыми результатами расследования, столько раз пересекавшего границы разных стран в течение последних суток. При некотором везении эти сведения могли сыграть решающую роль в предстоящем судебном процессе. Так, на одной из фотографий, где безликий демонстрировал красное платье для Катрине перед отправкой его по почте, на заднем плане маячил черно-белый столбик кровати. Важная деталь в глазах полицейского, которая поможет установить личность «дарителя».

Или на другой фотографии, где аноним прикрывает лицо табличкой «Привет, Катрине!», но за его спиной виднеется выкрашенный в зеленый цвет потолок. Если такой обнаружится в доме кого-нибудь из педофилов, связь между двумя членами банды будет доказана.

Или другой снимок – у Гренса закололо в груди, – где девочка с печальными глазами вынимает из своих волос заколку в виде голубой бабочки и цепляет ее на голову кукле – той самой, которую Гренс позже обнаружит в одной датской квартире. Если эту девочку удастся найти в ходе операции, «бабочка» тоже пополнит копилку улик.

– Эверт?

Просто отойти от стола оказалось недостаточно.

– Все еще ничего?

Бирте не утратила надежды.

– Ничего.

Гренс чуть заметно качнул головой.

– Пока молчит.

Он видел ее отчаяние и понимал ее нетерпение, но сам испытывал несколько иные чувства.

Коллеги-полицейские съехались сюда со всего мира и только и ждали, что прорыва в расследовании. Между тем как шведский комиссар полиции не далее как вчера имел продолжительный телефонный разговор с Питом Хоффманом, когда тот направлялся в город под названием Санта-Мария. И Гренс не узнал старого соратника. Никогда еще Пит Хоффман не был так растерян. Его смятение передалось Гренсу, и сейчас, в одной комнате с иностранными коллегами, комиссару было не по себе. Гренса преследовало чувство, будто он что-то делает не так. Надо бы поговорить с Бирте, выложить ей всю правду, но, с другой стороны, насколько разумно сейчас ее нервировать? Бирте сосредоточена на решении других проблем, на большее ее может не хватить.

Пока она готовила это совещание, принимала и вводила в курс дела каждого участника, Гренс посвятил себя прослушиванию допросов Карла и Дорте Хансенов и их дочери Катрине – семьи, которую разрушили полицейские, потому что иначе не получалось. Именно тогда Гренс впервые кое-что заметил, и эта мысль поразила его как гром среди ясного неба. Голос Хоффмана – насколько отчетливо звучало в нем, что Пит только играет педофила. Гренс и раньше обращал на это внимание, но никогда еще в «новом голосе» лучшего агента шведской полиции не было столько фальши.

Другое дело сам Карл Хансен на записях допросов, где он отрицает все возводимые против него обвинения. Вот там был настоящий педофил. Человек со стороны, прослушав оба варианта, непременно услышал бы диссонирующие нотки в голосе Хоффмана – агент не верил самому себе.

Допросы девочки, мамы и отчима подтвердили впечатление от предварительной беседы, которую Гренс слушал уже в первую ночь после задержания Хансенов. Девочка время от времени выдавала разные неприятные детали, сама не осознавая этого. Похоже, она и в самом деле считала, что так живут все. Что мама, требующая отчета за каждую минуту, которую дочь провела не рядом с ней, – это нормально.

И этот ухмыляющийся «папа». Гренс не видел Хансена на допросах, но вполне отчетливо представлял себе, как это могло выглядеть, – по сотням других подобных «бесед», проведенных им самим либо в его присутствии.

Следователь: У нас есть снимки, ваши и Катрине.

Карл Хансен: Есть, правда?

Следователь: Да, и…

Карл Хансен: Вы там меня видели, точно?

Следователь: Мы видели…

Карл Хансен: Руку, ногу – вы уверены, что это мои? Или где-то мелькнуло и лицо тоже?

Следователь: В общей сложности у нас…

Карл Хансен: В общей сложности у вас против меня ничего нет.

Вот так, и ни грамма сочувствия. Но Гренса больше всего смущало не это, а реакция матери. Та одержимость, с какой она стремилась знать, о чем дочь думает каждую секунду. Владеть девочкой – полностью и безраздельно.

И Дирте Хансен тоже встречала вопросом каждое утверждение следователя. Разве что ее вопросы были иного рода. Как будто, неусыпно наблюдая за дочерью, она рассчитывала взять под контроль и свои мысли и чувства.

Эверт Гренс оторвался от документов, которые, в увеличенном формате, почти полностью покрывали все стены в этой комнате. Пришло время и ему выложить свои материалы, тоже увеличенные и до поры сложенные посередине стола в окружении кофейных чашек и полупустых бутылок с минеральной водой.

Снимок, отправленный Хоффманом с телефона, – последний привет с Калифорнийского побережья. Фотография мужчины, предположительно лидера педофилов. Вид снизу, под углом. Как будто агент лежал на полу, когда нажимал на кнопку микрокамеры, замаскированной под флешку. Объект не совсем в фокусе и освещение оставляет желать лучшего. При этом, несмотря на сильное увеличение до размеров примерно метр на метр, лицо просматривается достаточно отчетливо.

Мужчина под шестьдесят, ненамного моложе самого Гренса, хотя и выглядит не в пример лучше. Четкие линии носа и подбородка, ни морщин, ни жировых складок на загорелой коже. Густые волосы тронуты сединой. В глазах ни намека на усталость, туманящую взгляд Гренса. Остается узнать его имя и домашний адрес, далее собрать вещественные доказательства, арестовать, осудить и упечь за решетку навсегда.

Представив коллегам портрет Оникса, Гренс захотел глотнуть свежего воздуха и направился было к двери, но на полпути остановился. Его телефон зазвонил, и не один комиссар это заметил. Вся комната затаила дыхание.

Все участники совещания сосредоточились на одной-единственной мысли. Потому что входящий сигнал, который при других обстоятельствах сочли бы помехой – ведь во время совещаний мобильники положено отключать, – стал для них знаком надежды. Он предвещал разговор, который мог дать толчок их совместной операции.

– Да?

Все верно. На дисплее высветился один из номеров Пита Хоффмана, действительных только сутки.

– Гренс?

– Да, это я.

Все насторожились, включая Бирте.

– Двоих можно забирать прямо сейчас. Направь местную полицию по адресу, который я тебе перешлю. Двоих – но не того, кто нужен нам в первую очередь.

На заднем плане гул мотора, как будто Пит Хоффман едет в машине.

– Сейчас я преследую лидера. Здесь темно и ни черта не видно, но я…

– Насколько близко?

– У меня трекер.

– Отлично, отлично.

– Но Гренс?

– Что?

– Меня тоже, можно считать, разоблачили.

Эверт Гренс посмотрел на Бирте. Она должна была знать. Она одна из присутствующих в этой комнате. Остальные были уверены, что речь идет о последних файлах, которые нужно дешифровать, об информации, которая может подтвердить вину подозреваемых. Но никак не о неофициальном агенте, который и сам некогда объявлялся в розыск, а теперь был послан в США с фальшивым паспортом по заданию комиссара шведской криминальной полиции и датского IT-эксперта. Вряд ли они рассчитывали на такое.

– Погоди-ка…

Комиссар кивнул Бирте. Та встала и вышла с ним за дверь.

– Подожди, Пит, я только включу динамики.

Гренс нашептывал в телефон, держа его между собой и Бирте.

– Мы слушаем тебя, Пит. Повтори, что ты только что сказал.

– Есть риск, что меня разоблачат. В худшем случае это уже произошло.

Гренс повертел мобильником, выбрал угол оптимальной слышимости.

– Думаю, сейчас мы приближаемся к его дому. Лидер впереди, на велосипеде. Я еду за ним по району плотной застройки. Сейчас он припаркуется, войдет в дом, устроится в дорогом кресле, чтобы посмотреть последнюю запись – и тогда все будет кончено. Он предупредит остальных.

Гренс и Бирте быстро обменялись взглядами.

– Здесь Бирте, Пит.

Датский следователь наклонилась к телефону:

– Я вас поняла, и вы правы. Больше ждать нельзя, я запускаю операцию «Йон Блунд».

Гренс вгляделся в ее лицо. Бирте только что выбрала ту единственную дорогу, по которой ей совсем не хотелось идти. Дала сигнал к атаке, так и не установив личность лидера. Рискуя упустить его, как и остальных с плавающими IT-адресами.

– И еще одно, прежде чем вы отключитесь, – Бирте поднесла телефон ближе и заговорила, отчетливо проговаривая слова, как будто боялась, что Хоффман не расслышит:

– Если вы все-таки до него доберетесь…

– Да?

Теперь Пит ехал медленнее. Судя по гулу мотора, во всяком случае. На последних словах Бирте он еще сбавил скорость.

– Говорите, Бирте, я слушаю.

– Если вам удастся проникнуть в его дом, вы его отпустите.

– Но…

– Жесткий диск – вот все, что нам нужно. Компьютер прежде всего. Вы должны сохранить информацию с жесткого диска. На вашем месте, если бы я оказалась где-нибудь возле его компьютера, в первую очередь стала бы искать NAS[12] или выносные диски. Потом выдернула бы все кабели и убедилась, что оборудование отключено. Но, Хоффман, будьте осторожны. Если он хоть что-нибудь заподозрит – уничтожит все. Закроет на замок и выбросит ключ. Жесткий диск, Хоффман!

Эверт Гренс не забыл, что собирался подышать свежим воздухом, когда ему помешал звонок Хоффмана. Теперь комиссар предпринял еще одну попытку. Прошел по отполированному до блеска каменному полу, открыл пару дверей при помощи карточки – временного удостоверения и вышел за застекленный балкон, где, судя по количеству окурков в консервных банках, собирались все курильщики полицейского управления Копенгагена.

Несколько раз вдохнув и выдохнув свежий воздух, Гренс опустился на одиноко стоявшую деревянную табуретку и оглядел крыши центра датской столицы.

Боже мой, неужели она ничего не расслышала, не поняла?

Из того, что понял и расслышал я.

Хоффмана накачали!

Его голос, интонации, паузы перед каждой репликой, односложные ответы.

Гренс почти не сомневался – Пит Хоффман находился под действием химических препаратов, и довольно сильных.

Комиссар поднялся. Снова сел. Снова поднялся. Смятение мыслей передалось телу.

Рассказать или нет?

Нужно ли Бирте знать, что, пока она с коллегами разрабатывает план полномасштабных боевых действий, ее агент в Калифорнии борется не только с лидером педофилов, но и с наркотиками, которые подтачивают его силы?

Еще не время. Бирте руководит операцией. Все остальное пока – проблемы шведского комиссара.

Гренс снова достал телефон, хотя, по договоренности, только Хоффман мог выходить на связь первым.

– Это опять я.

– У меня нет времени, Гренс. Преследую красную точку на карте.

– Только один вопрос.

– Сейчас отключусь.

– Как ты себя чувствуешь?

Пит Хоффман не оборвал разговор, но и не ответил. Гренс слышал лишь шум мотора, который стоял между ними, как дымовая завеса.

– Я задал вопрос, Пит.

– Мммм…

– И ты знаешь, что я не отстану, пока не получу ответ.

Мотор – в этом было что-то убаюкивающее.

– Не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал себя так.

– Как?

– Я… мысли меня не слушаются, Эверт. Тело тоже.

– Чем они тебя накачали?

– Не знаю. Подмешали что-то в алкоголь.

– Останови машину.

Это вырвалось у Гренса само собой. Он не хотел, да и не имел права говорить такое.

– Остановись где-нибудь на обочине. Отпусти его, как сказала Бирте, только сделай это прямо сейчас, забудь про чертов компьютер.

Не единожды во время выполнения заданий Хоффману приходилось рисковать жизнью. Но на этот раз, в случае чего, он не смог бы даже защищаться.

– Ты слышишь, Пит?

– Нет.

– Прекращай.

– Черт, видел бы ты…

– Прекращай немедленно.

– Нет, Эверт. Я не отпущу его, понимаешь?

Пит Хоффман уронил мобильник на пассажирское сиденье, чтобы больше не слышать Гренса. Теперь его нервозность передалась комиссару. Быстрый взгляд в зеркало убедил Хоффмана в том, что он выглядит не так, как пару часов назад. Он не сразу понял, в чем дело. Нос. Профиль Карла Хансена – шедевр стокгольмской гримерши – пострадал в жестокой схватке с педофилами. Вдобавок шрам. Его практически соскребли. Пит Хоффман улыбнулся – той самой улыбкой, которую оставил где-то на пограничном контроле в аэропорту.

Лицо педофила – оно сходило, не держалось на нем.

Не отпуская руль, Пит другой рукой поскреб мелированную щетину, пока короткие волоски не остались на ладони. Сквозь наркотический дурман просачивалось некое подобие стыда. Между тем как сознание отчаянно искало точку опоры – вспомни, кто ты есть на самом деле.

Подросток, балансируя на велосипеде, съехал на обочину, к тянущемуся вдоль дороги забору. Свет фар вырвал из темноты группу женщин, совершающих вечернюю пробежку. Двое мужчин горячо спорили о чем-то возле гаража. Хоффман оказался в американском частном секторе, среди добротных вилл, выстроенных для платежеспособных представителей среднего класса.

Похожие, как близнецы, дома, окруженные одинаковыми лужайками, вызвали у него приступ легкого головокружения. Как будто в одном зеркале отражалось другое. И тут красная точка перестала двигаться и превратилась в пульсирующее пятнышко света. Пит взял телефон с пассажирского сиденья. Преследование закончилось.

Он оценил расстояние. От припаркованного велосипеда со спрятанным над батареей трек-передатчиком Пита отделяло не больше пятисот метров.

Он оставался в машине. Мимо протрусил еще один спортсмен-любитель. Пит еще раз убедился, что пятнышко света на месте. Мужчина, за которым они охотились, растлитель маленьких детей и лидер группы педофилов, – тот, из-за которого Бирте и запустила международную полицейскую операцию, – находился в пяти минутах ходьбы от его машины.

Неужели тот, кто называл себя Ониксом, и в самом деле остановился возле своего дома? И когда он перейдет к просмотру последнего ролика? В том, что в комнате с большой кроватью была спрятана камера, Пит почти не сомневался. Или лидер уже знал о происшедшем?

Оружие ожидало своего часа в запасной покрышке в багажнике. Хоффман нацепил кобуру и футляр с ножом, ожидая знакомого ощущения, когда верхняя часть тела как будто выпрямляется и подтягивается, но так и не почувствовал ничего подобного. Пит вытащил пистолет и нож, давно ставшие частью его обычного снаряжения, обхватил ладонью рифленую рукоятку, взвесил на руке обоюдоострое лезвие, но и это не помогло. Хорошо знакомые предметы ощущались как чужие.

Тем, кто теперь считал себя Питом Хоффманом, а называл Карлом Хансеном. Тем, кто не узнавал даже собственной руки, потому что слишком сильно ударился о химическую стенку.

Хоффман достал из бардачка плоскогубцы, всасывающую пробку и коробочку с лезвиями от бритвы и опустил все это в боковой карман брюк, к скомканным в клубок кабелям и переходникам. Потом вышел из машины и зашагал, по возможности, в обычном прогулочном темпе.

Несмотря на то, что время вышло.

Несмотря на отчаяние в голосе Бирте, говорившей о бесценных вещественных доказательствах, которые могут быть запросто уничтожены.

Пит шел с мобильником в руке. Красная точка мигала на Гугл-карте. Еще немного по этой улице, потом на другую. Дом в пятидесяти метрах по правой стороне.

Один, второй, третий, четвертый – одинаковые строения с совершенно неразличимыми участками. Одно незаметное движение, и секретный агент превращается в соседа, проживающего где-то неподалеку.

Внутри неумолимо тикали часы, но Пит уговаривал себя держаться прогулочного ритма. Оставаться частью уличного пейзажа, обыкновенным прохожим, встреча с которым забывается тут же и навсегда.

Вот здесь.

Низкий белый штакетник. Фруктовые деревья в идеальном состоянии напоминают сотрудников охранного агентства, вытянувшихся по стойке «смирно» вдоль дорожки, выложенной каменной плиткой круглой формы. Дом двухэтажный, кирпичный, входную дверь обрамляет гирлянда вьющейся растительности.

Здесь.

Пит Хоффман глубоко вздохнул и выдохнул несколько раз. Он уже насчитал по крайней мере три камеры слежения на фронтальной стороне дома. Можно было не сомневаться, что на противоположной стороне их не меньше.

На дверях и окнах обычно ставят сигнализацию.

Вдох – выдох – вдох – выдох – вдох – выдох.

Пит преодолел последние метры, отделявшие его от почтового ящика цилиндрической формы. Такие обычно открываются ключами. К этому должен подойти номер 26. Под адресом домовладения изящно выписаны заглавные буквы – Рон Дж. Тревис. В стороне, за низкими кустами, знакомый велосипед, прислоненный к садовому сараю.

Пит замедлил шаг, но продолжил идти по улице. Он остановился чуть поодаль, где тесно росли несколько деревьев.

Вдох – выдох – вдох – выдох – вдох – выдох.

Беспрерывный шум в голове не отпускал. Но Пит не мог больше ждать, он должен был вырваться из наркотического плена, сковавшего его по рукам и ногам.

Если бы он только мог вытянуться вверх здесь, за деревьями. Понаблюдать за домом, оставаясь при этом невидимым. Пит осматривал окружающие его деревья, выглядывая за ними кирпичный фасад. Взгляд скользил от комнаты к комнате, от гардины к гардине, пока не наткнулся на вытянутое подвальное окно.

Вот куда неплохо бы проникнуть. Глушитель лежал в футляре рядом с ножом. Пит пальцем выудил продолговатый кусочек пластика и закрепил его в расщелине между ветками. Радиус действия глушителя, по словам Стивен, был достаточно большим, чтобы охватить дом с такого расстояния. И Пит Хоффман побежал. Оказавшись возле цилиндрического почтового ящика и белого штакетника, он толкнул калитку, пригнувшись, проскользнул за угол дома и присел за мусорный бак. Если глушитель сработал, поймал частоту камер, на мониторы будет транслироваться только черный квадрат.

Когда Пит лезвием срезал замазку на раме подвального окна, вытащил плоскогубцами штифты, удерживавшие стекло на месте и вынул его из проема при помощи всасывающей пробки, сигнализация и в самом деле молчала.

В нос ударил слабый запах плесени. Какая духота…

Пит лег животом на цветочную клумбу, просунул голову в дыру, образовавшуюся на месте окна, оттолкнулся ногами и, с вытянутыми вперед руками, проскользнул в темноту.

Сюда проникал лишь слабый свет уличного фонаря. Именно поэтому Пит и увидел их с такой обескураживающей ясностью.

Глаза.

Те, что смотрели на него сейчас.

– Рон Дж. Тревис.

– Не сейчас, Гренс.

– Я только что получил эту фотографию. Вот, взгляни…

– Потом.

– Двухэтажная кирпичная вилла, белый забор. Обрати внимание на края фотографии, вот здесь. Похоже, тот, кто снимал, прятался за деревьями. И стоял совсем близко, метрах в пятнадцати от дома.

– Одну минуту, хорошо?

– Хоффман.

– Хоффман?

– Он прислал это на мой телефон тридцать секунд назад. Текст: «Рон Дж. Тревис. 26, Болфорд-стрит?» С вопросительным знаком.

Только теперь комиссару шведской полиции удалось привлечь ее внимание.

– Тревис и вопросительный знак?

– Именно.

Бирте вместе с другими участниками совещания стояла возле огромного экрана в душном конференц-зале. Она извинилась, попросив коллег из центра по борьбе с киберпреступлениями и таможни США посторониться, чтобы дать ей дорогу, и отвела Эверта Гренса в сторону.

– То есть ты хочешь сказать…

– Именно.

– …это может быть тот самый дом? И это его имя?

– Я хочу сказать, что охота еще не закончилась. Хоффман всего лишь скинул мне эти снимки.

Бирте уже сдалась. Приняла единственное неприемлемое для нее решение – потерять лидера, чтобы не потерять все.

– Но если это так, то…

И вот сейчас окошко приоткрылось. Затеплилась надежда, потому что их агент был у цели.

– Свяжись с местной полицией, Гренс. Дай им координаты, и…

– Нет.

– Делай, как я тебе говорю. Если, конечно, хочешь и дальше оставаться в этой комнате.

– Если мы пойдем на штурм сейчас, Бирте, если американская полиция появится возле этого дома… Ты сама знаешь, что тогда произойдет. Тогда мы точно не доберемся до содержимого его компьютера. Если Хоффман посчитал бы, что подкрепление сможет увеличить наши шансы, так бы прямо и написал об этом. Но он прислал мне то, что прислал. Поэтому подождем бить тревогу. Будем готовиться, приложив максимум усилий.

Они смотрели друг на друга. Долго и пристально, пока Бирте, наконец, не кивнула.

– Ты знаешь его лучше меня.

Гренс кивнул в ответ.

– Занимайся коллегами, Бирте. А я тем временем попробую выяснить, что стоит за именем Рон Дж. Тревис.

Бирте вернулась к гигантскому экрану, разделенному на двадцать окошек одинакового размера. Внизу каждого окошка маячил никнейм члена педофильского сообщества и его местонахождение. В левом верхнем – Леденец, Цюрих. Затем Грегориус, Антверпен. И далее до восемнадцатого (Королева Мэри, Колумбия) и девятнадцатого (Мариетта, Портленд) номеров. Последнее, двадцатое окошко оставалось черным. Его зарезервировали для Оникса.

– Осталось шестьдесят секунд.

Бирте с беспроводным микрофоном в руке обращалась к коллегам.

– Сорок пять секунд…

Она вела обратный отсчет, между тем как каждый из девятнадцати экранов жил своей жизнью. Девятнадцать окошек в другую реальность – девятнадцать камер, вмонтированных в шлемы полицейских, каждый из которых стоял впереди специально обученной оперативной группы.

– Тридцать секунд.

А здесь, в комнате, более душной, чем обычно, в другой части земного шара, замерли в ожидании шефы полицейских ведомств, говорившие на разных языках.

– …пятнадцать секунд.

Нетерпение почти достигло критической точки. Напряжение тоже. Сами того не замечая, наблюдатели раскачивались из стороны в сторону, в такт движениям, которые видели на экране.

– …пять, четыре, три, два, один…

Взгляды загорелись, как будто каждому из присутствующих не терпелось запрыгнуть в заэкранную реальность, чтобы с оружием в поднятой руке вместе с коллегами в форме штурмовать осажденные дома и квартиры.

– Ноль!

Но никто не сдвинулся с места, все только затаили дыхание. Между тем как происходящее на экране все больше напоминало кульминационный момент детективного фильма – тот самый, когда жизнь и жертвы, и преступника необратимо меняется.

Взгляды публики метались от окошка к окошку, драматизм нагнетался с каждой секундой. Одна из камер передавала захват большой виллы в одном из штатов Центральной Америки. Это окошко было пронумеровано цифрой 8. Гранд-Джакшен, судя по мерцающей внизу подписи.

Согласно информации, которую удалось раздобыть Бирте, женщина, выступавшая в сообществе под ником «Джеронимо», работала няней в одном доме, где, кроме хозяйских, проживали и ее дети. В момент штурма один из мальчиков лежал с ней в постели. Дама прижималась к голому телу, что, похоже, нисколько не смущало остальных детей, спавших в той же комнате. «Джеронимо» тоже выставляла в чате фотографии, демонстрировавшие, согласно выводам полицейских, особо изощренное и жестокое насилие. В этом с ней могли соперничать разве что сам Оникс и те, кто называл себя Редкат и Мастер.

Пока даму средних лет уводили в наручниках, внимание зрителей переключилось на окошко номер 11, где шла трансляция из города Сволле в восточных Нидерландах. Там мужчина, известный также под ником «Мария Антуанетта», завтракал с женой и тремя дочерьми, когда его привычная семейная жизнь разбилась вдребезги, разлетевшись на тысячи мелких осколков. Нечто подобное произошло с Хансенами, вторжение к которым послужило началом всей операции. Вот и здесь ошарашенного папу увели в тюремную камеру, а дочерей пригласили в специальное учреждение сотрудники социальной службы.

События в окошке под номером 14 развивались по другому сценарию. Там полицейские штурмовали темную квартиру в городке под названием Хартфорд, в штате Алабама близ границы с Флоридой. Когда вооруженная группа ворвалась в дом, принадлежащий, согласно предоставленной разведкой информации, некой Ингрид, один из педофилов, переписывавшийся с Карлом Хансеном, не стал оказывать сопротивления и вообще как будто никак не отреагировал.

Камера ходила ходуном, но зрители узнали главного героя ролика в высоком мужчине, одетом в облегающие шорты и рубашку с коротким рукавом. Джон Гектор Перейра – фактический владелец квартиры, арестованный всего два месяца назад по подозрению в жестоком обращении с четырьмя детьми и освобожденный за недостатком улик. При виде полиции он вставил себе в рот ружье и выстрелил.

На начальном этапе операции Гренс стоял позади участников совещания и наблюдал за их спинами с не меньшим интересом, чем за окошками на большом экране. Примерно в тот момент, когда камера, вмонтированная в полицейский шлем, приблизилась к простреленной голове Перейры, одна из зрительниц обернулась, высматривая комиссара. Бирте. Ни она, ни Гренс не произнесли ни слова, но оба прекрасно поняли друг друга. Бирте молча спросила, есть ли вести от Хоффмана, и Гренс, так же молча, ответил, что нет.

Следующий ее вопрос, заданный тем же способом, состоял в том, насколько вероятно, что и за Хоффманом тоже следят. На это Гренс ответил, что и сам думал об этом и что да, риск, к сожалению, достаточно велик. И тогда Бирте спросила, каковы шансы Хоффмана завершить свою миссию, если он все-таки будет разоблачен. И здесь Гренс ее успокоил, потому что на основании опыта работы с Хоффманом мог смело утверждать, что этот человек способен выпутаться из любой передряги.

Гренс утаил от Бирте, что Хоффмана накачали наркотиками и поэтому его разоблачение будет равносильно проигранной битве.

Полному и окончательному провалу.

Но затхлый запах плесени был не менее реальным, чем твердый, холодный пол. И темнота. А глаза? Большие, блестящие, они отражали блуждающий во мраке свет.

И продолжали глядеть на Хоффмана.

Он поднялся. Глаза не исчезли. Напротив, их стало больше. Наркотики – все это не более чем галлюцинации.

Пит сделал шаг вперед, но к глазам не приблизился. Потому что в тот самый момент они от него отдалились.

Но что если они все-таки не игра моего воображения?

Пит сделал еще один шаг.

В таком случае я разоблачен. И это значит…

Но тут он увидел их и понял, что все действительно происходит на самом деле. Но эти глаза не преследовали его, скорее прятались. И выглядели очень испуганными.

Хоффман приблизился еще на шаг, потом еще. В слабом свете, проникавшем в подвал снаружи, обозначилась худенькая фигурка и… детское лицо. Девочка. Пит смотрел на нее. Неужели это она, дочь лидера? Тринадцатилетняя и слишком старая для сексуальных извращений – та, которую Оникс собирался заменить кем-нибудь помоложе?

Или их здесь две?

Пит пересчитал глаза. Похоже, больше. Сколько же? Десять? Двенадцать? Шесть? Восемь? Голова пошла кругом. Пит посмотрел вниз, потом вверх. Четыре? Снова вниз – вверх. Да, четыре. Теперь он точно видел всего две пары глаз. Двое детей. Здесь, в подвале. В темноте.

Вот уже во второй раз за последние два часа он воочию наблюдал жертв насилия. Оставалось сделать последний шаг, и Пит осторожно, чтобы никого не напугать, переставил ноги.

И в следующий момент содрогнулся сам от громкого звука. Что-то металлическое задребезжало у него под ногами. Отскочило от стены.

Я пробовал с разными мисками, как с собачьими, так и с кошачьими. Металлическими, пластиковыми, разных цветов и размеров. И когда нашел наконец то, что нужно, картинка стала идеальной. Миска металлическая, несколько меньше, чем другие.

У того, кто называл себя Оникс, был приятный голос. И он призывал мир признать любовь между ребенком и взрослым. Примерно как сам ребенок, будучи достаточно голоден, признает еду, которую ему предлагают в кошачьей миске.

Это на нее Хоффман случайно наступил. На миску, которая наделала много шума, когда отлетела в сторону.

– Линда?

Наверху что-то зашевелилось.

– Грег?

Дверь в подвал открылась.

– Это вы уронили миску с едой?

Шаги – кто-то спускался по лестнице.

– Отвечайте!

Пит Хоффман узнал голос. Только интонации были другие – ни намека на светскую любезность.

– Линда? Это ты сделала?

– Нет.

– Грег? Даю вам последний шанс.

– Это не мы.

– Никогда не ври мне.

Дверь снова закрылась.

Никогда не ври мне. А Хоффман успел подумать, что с такой координацией долго не продержится. Что он почти разоблачен.

Разумеется, он не знал, что происходит там, наверху. Но строил догадки. Верные, как оказалось. Пит Хоффман понял все, как только элегантный, спортивный мужчина, называвший себя Ониксом, запер дверь в подвал. Линда и Грег никогда не лгали. И если миску опрокинули не они, это сделал кто-то другой, кто плохо представляет себе помещение, в котором находится. И натыкается на разные предметы в темноте.

Поэтому Оникс опустил ключ от подвала в карман и побежал, хотя кабинет находился всего в трех дверях дальше по коридору. К компьютеру и мониторам, подключенным к двенадцати камерам слежения, половина которых наблюдала за домом на побережье, откуда Оникс с час назад приехал на велосипеде.

С них он и начал. А именно с той, которая была вмонтирована в глаз одной из плюшевых игрушек в комнате с большой кроватью. Изображение оказалось перевернуто. Кроме того, съемка производилась снизу вверх, как будто камера лежала на полу. Как будто кто-то сбросил игрушку с кровати, да так и не поднял. Хотя они всегда были осторожны с этим. Следили, чтобы именно эта игрушка всегда оставалась в правильном положении, при котором глазок камеры наилучшим образом документирует происходящее.

Похоже, кто-то устроил в комнате настоящий погром. Полка висела на одном шурупе в вертикальном положении. Ковер на полу был забрызган чем-то бурым, такие же пятна были на обоях. Оникс изменил масштаб, после чего окончательно убедился, что это засохшая кровь.

Он прокрутил запись назад. Примерно до того места, когда зашел за дом (вне зоны досягаемости камер), сел на велосипед и уехал.

То, что он увидел, объяснило все.

Лацци, послушного и накачанного наркотиками, ввели в комнату с ожидающими девочками. Мейер и Ленни крепко держали его под руки. Теперь им предстояло раздеть «датского друга». Все шло по плану вплоть до того момента, когда Лацци удалось освободиться. Он ударил Мейера кулаком в лицо. Потом еще и еще. Забрызгал кровью всю комнату. И при этом никто не кричал – ни Мейер от боли, ни Лацци от ярости. Один Ленни подал голос, но и его заставил замолчать собачий поводок.

Красная шея. Налитые кровью глаза. Вот Лацци тащит тяжелое тело по деревянному полу. Удавка затягивается все сильнее, и в этот момент кто-то кричит. Но это не Ленни. Одна из девочек, причем на иностранном языке.

Отчаяние – вот что Оникс понял из ее крика. Она как будто о чем-то умоляет.

Вот они смотрят друг на друга – тот, кто бил, и та, которая кричала. Они как будто друг друга поняли. Вот Лацци ослабляет хватку, – похоже, неосознанно. Удавка повисает на шее Ленни.

Тот, кто называл себя Ониксом, продолжает смотреть. Доходит по того места, где Ленни делает первый вдох и прокашливается, и останавливает запись.

Увиденного достаточно, чтобы понять, что произошло.

Лидер педофилов оставался в кабинете. Только переключил компьютер на камеры, наблюдающие за домом, в котором сейчас находился. И начал с внешней, вмонтированной в переднюю стену дома.

Грязно-белый штакетник, виноградные листья цвета изумрудного мха, ярко-красный почтовый ящик, серый пятнистый асфальт тротуара – все поглотила чернота. Оникс переключился на камеру на противоположной стене – и там то же самое. В боковых камерах сплошная непроглядная ночь.

То есть вторжению подверглась не только вилла на побережье. Кто-то вывел из строя все камеры и в его доме, и вокруг.

И этот «кто-то» был сейчас здесь, совсем рядом.

Пит Хоффман включил фонарик на мобильнике, и детские фигурки отпрянули, слились в одну, спрятали лица. Они привыкли к темноте, но не к незнакомым людям.

– Я друг, – прошептал Хоффман. – Не бойтесь.

Он прошел мимо них к скрипучей деревянной лестнице, подергал за дверную ручку – заперто.

Все как он и думал.

– Возьмите подушки.

Пит медлил. Ждал, пока они осмелятся взглянуть на него.

– Прижмите их к ушам.

Он закрыл ладонями свои уши, чтобы показать.

– Вот так.

Пит заметил их незамысловатые постели вдоль подвальной стены – тонкие матрасы с тонкими подушками, которые теперь защищали их уши.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Он выстрелил.

В тот момент, когда он решил стрелять, все закончилось. Только ради того, чтобы начаться заново. Тишина, темнота и снующие в ней фигуры – ничего этого больше не было. Только охота – тревога и полная боевая готовность.

Пит выстрелил еще раз. Потом еще.

После третьего выстрела замок наконец поддался.

Если он обнаружит меня только теперь. Если кошачьей миски было недостаточно. Если подлец так и не понял, что в его дом вломились…

Тогда не все потеряно.

Пит Хоффман толкнул старую дверь и оказался в доме, где до того никогда не был. Обшарил глазами стены, которые видел впервые. Он находился в коридоре. С левой стороны была вешалка, подставка для обуви и туалет. С правой – пять комнат первого этажа. Из-за одной двери, примерно средней по правую сторону коридора, лился мягкий электрический свет.

Пит с новой силой почувствовал неуклюжесть своего тела, напичканного наркотиками. Но самое страшное уже произошло. Одного взгляда в освещенную комнату оказалось достаточно, чтобы понять это.

– Ты…

Лидер был там. Оникс, он же Рон Дж. Тревис.

– …стой!

Сидел перед стационарным компьютером, подключенным к… собственно, что это могло быть?

NAS, о котором говорила Бирте? Перед компьютером стоял черный ящик с мигающими лампочками. За ним Пит увидел еще один ящик, соединенный с четырьмя зелеными и синими цилиндрами, каждый размером с кошачью миску.

Пит Хоффман понятия не имел, что это значит. Зато Оникс все сообразил, как только открылась подвальная дверь.

– Прекрати немедленно! – закричал Хоффман по-английски.

Всего два шага отделяли Пита от письменного стола и человека, который так хорошо выглядел и приятно выражался, но держал двоих своих детей запертыми в подвале с кошачьей миской.

Тот обернулся, чувствуя дуло направленного на него пистолета, и удивленно смотрел на Хоффмана. Точнее, на Карла Хансена, лицо которого сохранило лишь половину носа и только часть маскировочного грима.

Оникс нажал кнопку на черном ящике, и что-то загудело.

– Что здесь…

Дуло пистолета прижалось к голове улыбающегося человека.

– …происходит?

Ответа Оникс не дождался. Черный металл давил все сильнее, как будто зарываясь в мягкую, загорелую кожу. По виску струилась кровь.

Наконец, после долгого молчания, лидер отреагировал, и его английский взял первоначальный взвешенный тон. Как будто и не было двух измученных детей в подвале.

– И не подумаю, – ответил Оникс. – Плевать я хотел на твои угрозы. Кто бы ты ни был, выдающий себя за Лацци. И что ты сейчас думаешь делать? Пристрелить меня? Не думаю, что это увеличит твои шансы…

В этот момент ящик подскочил, а монитор погас.

– …восстановить то, что только что было уничтожено.

Тишина. Пит вслушивался в нее, потому что это было единственное, что осталось после того как закодированное содержимое диска стало окончательно недосягаемым. А потом со всей нечеловеческой силой, которую вдохнули в него наркотики, схватил ухмыляющегося педофила и поволок за собой – прочь от безжизненного экрана и вон из комнаты. Ярость омрачила рассудок Пита, поэтому он не заметил, как Оникс, на пути к коридору, умудрился схватиться за ручку и захлопнуть дверь.

Теперь от жестких дисков Хоффмана отделяла, помимо прочего, пуленепробиваемая металлическая преграда с кодовым замком. Между тем как доказательства, ради которых он сюда явился, обратились в ничто.

Угроза. Насилие. Страх. Этими инструментами Пит Хоффман наловчился владеть в совершенстве. Будучи правильно использованными, они всегда приводили его к цели. В общей сложности Пит выпустил в бронированную дверь пять пуль. Раздвинул челюсти Оникса, прижал пистолет к верхнему небу и снял с предохранителя. Ударил кулаком в лицо.

Негодяй только рассмеялся. Хоффман бросил его истекать кровью на полу. Если еще пару дней назад комиссар Гренс слышал тиканье секунд, то теперь агент шведской полиции чувствовал, как с каждым мгновением уходят в небытие хранившиеся на цифровых носителях важные доказательства.

В ушах отдавался эхом недавний разговор в доме на побережье. Пит продолжал слышать его, все еще ничего не понимая. Особенно мысль Оникса о том, что дети не чувствуют по-настоящему, а только воображают, что чувствуют. Мы лишь сдерживаем их фантазии. Помогаем переформатировать мышление.

В отчаянии Пит продолжал стрелять в пуленепробиваемую дверь. Кричал, пинал лежавшего под его ногами человека, который только смеялся.

– Код! Код от двери!

Выдернуть все кабели – так говорила Бирте. Те самые, которые сейчас были вне досягаемости.

– Дай мне чертов код!

Пит опустился на пол, наклонился к ухмыляющемуся лицу. На Оникса обрушился шквал ударов. Пит так и не понял, они получились слишком слабыми или слишком сильными. Похоже, все-таки второе, если изо рта Оникса выпало несколько зубов, после чего он потерял сознание. Теперь все точно было кончено.

Дыхание стало учащенным. Пит растерянно озирался в пространстве чужого дома. Тяжелое от наркотиков тело и пустота внутри. И вдруг… в дальнем конце коридора замаячило нечто, что могло бы стать решением.

Пит поднялся и побежал. Глаза его не обманули. За серой пластиковой дверцей был электрический шкаф. Пит пропустил верхние ряды красных и зеленых кнопок и светящихся диодов и маленькие серые рычажки посередине. Его интересовал рычажок большего размера, в самом низу – главный рубильник. Опустив его, Пит услышал щелчок, после чего свет в доме погас.

Погруженный в темноту дом. И в нем жесткие диски, с которых больше не стиралась информация. Между тем как комнаты, кладовая, гардеробы, лестницы и переходы оставались все такими же незнакомыми.

Пит Хоффман попытался сориентироваться в коридоре, где в темноте все уменшилось, как будто сжалось. Фонарик на мобильнике высветил проход вдоль обклеенной обоями стены и толстый ковер на полу, по которому он и вернулся к запертой комнате, и…

Педофила Оникса на полу не было.

Проклятье.

Похоже, наркотики не только забрали физическую силу, но и порядком замутили Питу сознание. Он оставил лежать без присмотра человека, которого избил до обморочного состояния. Или же тот притворился? В таком случае у Оникса в своем доме были все преимущества перед непутевым вторженцем.

Пит сделал все возможное, чтобы спасти жесткий диск с доказательствами, но упустил самого преступника, предоставив ему шанс поступить с диском по своему усмотрению.

Хоффман озирался в темноте. Тот, кто называл себя Ониксом, мог прятаться где угодно, за ним или перед ним. Все это невозможно было разглядеть в тусклом свете, который просачивался снаружи. Проще было услышать, и слева от него действительно что-то задвигалось. И задышало, захрипело, закашляло – с правой.

Чушь. Игра воображения.

В таких домах всегда что-то скрипит, трещит и клацает. Они, словно живые существа, способны издавать звуки. Но вдруг все стихло. И тут раздался металлический щелчок, который Пит узнал сразу.

Кто-то заряжал полуавтоматический дробовик.

Пит, со светящимся телефоном в руке, был идеальной мишенью. Еще секунда – и световая кегля посреди темноты станет его смертью.

Пит Хоффман давно понял, что паника – первое, чего не может позволить себе секретный агент во время работы. Паника контрпродуктивна, опасна для жизни. Паника – лучший друг врага. Но она была единственным, что Пит сейчас чувствовал. В панике он выключил фонарик на телефоне. В панике опустился на корточки, попятился.

Страх, до головокружения. Пит чуть не потерял равновесие. Наркотический коктейль продолжал циркулировать в его крови и сделал Хоффмана таким уязвимым. Между тем как Оникс был где-то здесь, в темноте.

Незаконное вторжение – так это назовут позже. Оникс может убить Пита выстрелом в голову, американские законы на его стороне. А после установления личности преступника – Пита Хоффмана, гражданина другой страны, приговоренного к тюремному сроку за действия насильственного характера, – педофил сможет спокойно продолжать свой прибыльный бизнес. Соседи будут восхвалять Оникса за то, что он сумел защитить свой дом от незаконного вторжения.

Хоффман замер на месте. Стал ждать.

Видит ли он меня? Знает ли, где я?

Вслушивался, стараясь уловить каждый звук.

Теперь он совсем близко. Дышит.

Их разделяло четыре, самое большее пять метров. И ничего, кроме темноты.

Слишком далеко, чтобы бороться, и без всякой возможности приблизиться хоть чуть-чуть.

Одно неосторожное движение, легкий, царапающий звук, и… как быстро все может закончиться.

Между тем темнота медленно рассасывалась. Сетчатка, зрачки, нервы переключились в новый режим работы, приспособились к ситуации. Хоффман увидел силуэт: голова мужчины, руки, ноги. И в руках ружье. Но не один Хоффман замер в ожидании. Оникс тоже застыл, высматривая злоумышленника. Потом что-то заскрипело. Послышались осторожные шаги. Не педофила, который по-прежнему стоял на месте. Кто-то двигался за спиной мужчины с дробовиком. Где-то там мелькала еще одна фигура. Его тринадцатилетняя дочь. Должно быть, выбралась из подвала, пока двое мужчин были заняты преследованием друг друга.

И Хоффман вдруг понял – Оникс, который не видит девочки, может принять ее за него, Пита Хоффмана.

Именно это и произошло. Лидер педофилов резко обернулся и, наверное, не успел расслышать ее осторожного вопроса: «Папа, у нас свет…», потому что конец фразы заглушил звук выстрела.

Как только все стихло, спусковой крючок вернулся в исходное положение и патрон выпал из магазина, Пит, упершись ступнями в пол, оттолкнулся и изо всех сил бросился вперед, на силуэт, который был ближе. Будучи застигнутым врасплох, педофил развернулся не в том направлении. Оружие вывалилось у него из рук, продолжая выпускать пули. Хоффман подхватил дробовик, несколько раз ударил Оникса прикладом по лбу и темени и только потом кинулся к девочке, лежавшей на полу лицом вниз. К ребенку, которого следовало заменить, потому что он обесценился с возрастом. Но который спас Питу жизнь и навсегда изменил дальнейшую судьбу отца.

Пит Хоффман обнял девочку, погладил ее по голове и щекам. Она плакала. Приглушенные рыдания, слезы, которые она будто пыталась втянуть обратно, все отчаяннее, сильнее прижимаясь к его груди, привыкшая к тому, что ее никто не должен слышать.

Всего тринадцать лет, и такое одиночество.

«Папа» промахнулся. Раны – на виду и скрытые от глаз – имели другое происхождение.

Хоффману захотелось обнять ее, прошептать, что все будет хорошо, но это был бы самообман и не более. Потому что этой девочке, входившей в возраст молодой женщины, никогда уже не было суждено жить полноценной жизнью. Доверием к миру можно проникнуться только в детстве, и это вряд ли удастся наверстать.

– Гренс?

– Подожди минутку. Мне нужно выйти. В этой комнате слишком много людей, экранов, никакой вентиляции и…

– Я взял его.

Что-то стукнуло, потом еще раз. Комиссар криминальной полиции стоял в душном конференц-зале, на последнем этаже здания полицейского управления в Копенгагене. И судя по звукам, только что несколько раз выронил из рук телефон.

– Минутку… ты… на полу? И… говоришь, взял его?

– Да.

– Он не ранен?

– Без сознания.

– Пит… Если бы ты только знал. Ты спасаешь не только тех, над кем он издевается. Вся операция держится на доказательствах, которые хранятся в его компьютере. Видел бы ты… Мы следим за тем, как их берут, одного за другим. И увозят в разных направлениях полицейские разных стран.

– Кстати, о доказательствах, – перебил Гренса Пит. – Что-то произошло с его жесткими дисками.

Комиссар держал телефон в руке, но не отвечал.

– Гренс? Ты меня слышишь? Что-то…

– Я только схожу за Бирте.

Чем быстрее шагал Гренс, тем явственнее становилась его хромота.

– Подожди, я мигом.

Неровный звук шагов по каменному полу – Пит слышал их довольно отчетливо.

– Я включил динамики. Сейчас в коридоре.

Шум на заднем плане стихал, пока скандинавские полицейские не остались одни.

– Начнем по порядку, Гренс. Первое – адрес, который я тебе передал. Теперь ты можешь переслать его американским коллегам. Преступник лежит здесь, на полу. Связанный по рукам и ногам. Второе – NAS, жесткие диски, или как там называется эта штука. Я до нее так и не добрался. Вырубил электричество в доме, но и это не помогло. Он успел нажать какую-то кнопку так, что черный ящик подпрыгнул.

– Кнопку?

Бирте переспросила шепотом, наклоняясь к телефону Гренса, хотя никто из коллег не мог их слышать, во всяком случае понять.

– Да, и…

– Подпрыгнул?

– Он нажал какую-то кнопку, и что-то загудело, а потом…

– Одну минутку, Хоффман. Гренс?

Бирте подняла голову, посмотрела на комиссара.

– Да?

– Я подумала о том парне, который помог тебе с Хоффманом.

– Билли?

– Ты знаешь его лучше, чем я. Можешь с ним связаться?

– Что, прямо сейчас?

– Немедленно. Трехсторонний звонок.

Эверт Гренс выбрал номер из папки «Контакты», понадеявшись, что его новый друг не спит. Его надежда оправдалась. Хотя в голосе Билли и чувствовалось напряжение, как будто он уже лег.

– Да?

– Билли, это Гренс. Со мной датский полицейский. Сейчас подключится еще один наш коллега. Он находится в Соединенных Штатах, рядом с компьютером, содержимое которого нам непременно нужно заполучить.

– Это дорого вам обойдется, комиссар. Три куска как минимум.

Бирте взяла телефон.

– Привет, Билли. «Датский полицейский» – это я и тоже кое-что понимаю в компьютерах. Не столько в самой системе, сколько в том, что и как в ней можно найти. А вот что касается системы… Судя по тому, что рассказывал о тебе Гренс, ты можешь меня на этот счет просветить. Но для начала прошу меня выслушать.

– Говорите.

Теперь в беседу пустили и Пита Хоффмана. Разговор снова стал трехсторонним.

– Опишите, что вы видели в комнате.

На какое-то мгновение показалось, что Пит отсоединился. В телефоне был слышен только сухой электрический треск.

– Ваш телефон, Хоффман. Мы вас не слышим.

– Я звоню со стационарного. Перебил весь трафик своим глушителем, мой мобильник тоже отключился.

Когда шипение глушителя стихло, голос Хоффмана зазвучал отчетливее.

– Итак, я видел стационарный компьютер. Он был соединен с черным ящиком, на котором мигали лампочки. И еще один ящик, чуть поменьше, подключен к четырем зеленым и синим цилиндрам, размером с миски для кошачьего корма. Когда он нажал кнопку на черном ящике, что-то вдруг загудело, запищало, а потом вся конструкция подпрыгнула.

Гренс и Бирте переглянулись. Треск в телефоне тем временем усилился, но они как будто все поняли верно.

– Билли?

Гренс поднес микрофон ближе к губам.

– Ты слышал?

– Мммм… Насколько я понял, речь идет о NAS, блоке питания, конденсаторах и спусковом устройстве. Я имею в виду кнопку, которую он нажал.

– Точно?

– Этот тип вычистил диски не совсем обычным способом. То, что видел ваш коллега, было размагничивающим устройством, а гудели заряженные конденсаторы, которые создавали магнитное поле.

– Уверен?

– Был у меня один… приятель… Ну да, можно сказать и так. Который немного подмухлевал со страховкой и очень не хотел за решетку. Ну, если бы какому-нибудь Эверту Гренсу пришло в голову до него докопаться. Так вот, в таких случаях это наилучший вариант решения проблемы. Готов спорить, что, если бы ваш коллега вскрыл меньший ящик, непременно нашел бы там пару жестких дисков, обмотанных кабелем. А конденсаторы работают как батарейки… Много энергии и высокое напряжение, но на очень короткое время. Потом надо подзаряжать. Если жесткий диск поместить в очень сильное магнитное поле, информация на нем стирается. То есть электромагнит убивает и жесткий диск, и все, что на нем. И «подпрыгивание» очень хорошо вписывается в такое объяснение.

– Черт бы его подрал!

Это закричала Бирте – слишком громко и пронзительно, чтобы могла выдержать телефонная электроника.

– Проклятье…

Голос усиливался эхом в стенах узкого коридора.

– Простите, но я… черт бы его подрал!

Она охрипла.

– Слишком поздно, Гренс. Все кончено.

– Кончено? Но Хоффман вырубил электричество, и…

– Все было кончено уже в тот момент, когда ящик с жестким диском подпрыгнул. Чтобы вычистить диск обычным способом, компьютеру требуется много часов. Но методом, который описал Билли, можно управиться в доли секунды.

Гренс мягко высвободил телефон из ее пальцев, положил себе на ладонь, заговорил:

– То есть, Бирте и Билли. Если я вас правильно понял, жесткие диски очищены.

Тут голос Билли зазвучал увереннее, как будто парень сидел на стуле, а теперь поднялся.

– Все намного хуже, комиссар. Они мертвы, насколько могут быть мертвы жесткие диски.

И Бирте, которая уже возвращалась к коллегам, ожидавшим в зале, вдруг обернулась.

– Ты еще не понял, Гренс? Все улики уничтожены. Теперь у нас против него ничего нет.

Лицо педофила опухло, посинело и кровоточило в разных местах. Один глаз у Оникса заплыл, но он подмигнул Питу другим – когда очнулся после следующего, уже не притворного, обморока. Возможно, Питу Хоффману показалось, но, стоя над Ониксом в темном коридоре, он видел, как разбитые губы педофила сложились в подобие улыбки.

Тикающий звук заряженных конденсаторов точно не был галлюцинацией, они оба его слышали. Слышали, как адская машина с жесткими дисками по ту сторону стальной двери стерла все ролики, фотографии и беседы педофилов в чате. Операция по удалению самого сердца «узкого круга» прошла успешно. Доказательства надругательств над детьми уничтожены.

– Ты насиловал собственную дочь!

Это кричала уже не Бирте, а Хоффман.

– Ты кормил ее из кошачьей миски!

Кричал и пинал лежавшего на полу Оникса.

– И теперь мы должны тебя отпустить? Только потому, что у нас нет доказательств?

Человек на полу улыбался.

– Только потому, что уже… слишком поздно?

Гренс и Бирте вернулись к коллегам, которые, все так же затаив дыхание, не сводили глаз с экранов. Говорить попросту было не о чем.

За время их недолгого отсутствия цифра на табло в верхней части стены, похожая на нумерацию электронной очереди в банке или аптеке, увеличилась: с «тройки» до «семерки» для Соединенных Штатов и с «четверки» до «пятерки» для Европы. Семь арестов в Калифорнии, Флориде, Техасе, Айдахо, Нью-Йорке, Нью-Джерси, Мичигане. Еще пять в Дании, Германии, Бельгии, Швейцарии, Англии. Еще один щиток, в правом верхнем углу, показывал количество спасенных детей. Цифра на нем выросла с семнадцати до двадцати семи.

Пит Хоффман прекратил пинать и кричать. Все равно это ничего не меняло и не могло утолить его ярости. Другое дело пистолет. Он еще раз ткнул дулом в ухмыляющееся лицо, пробурив новую дырку в тонкой коже. Раз уж все равно ничего нельзя сделать. Раз уж не получается наказать его иначе…

Пит и раньше убивал, чтобы выжить. Ты или я. Себя я люблю больше, чем тебя, поэтому выбираю последнее. Но теперь было нечто иное. Убить – чтобы другие получили возможность жить. Так это ощущалось.

Водительское сиденье в машине – идеальный пункт наблюдения за белым штакетником, окруженным ухоженными фруктовыми деревьями. За забором дом, куда уже начали прибывать патрульные машины. Пит дождался, пока женщины в полицейской форме не вывели на свет уличного фонаря тринадцатилетнюю девочку и ее младшего брата. Потом уехал. Той же дорогой, что и приезжал.

С головой, кишащей вполне контролируемыми мыслями. С успокоившимися нервами и управляемым телом. Циркулировавшая в крови химическая смесь наконец потеряла силу.

В прошлый раз, когда Пит преследовал велосипед с закрепленным в батарейном отсеке GPS-трекером, эта дистанция показалась ему очень большой. На самом деле всего ничего. Двадцать шесть километров – небольшая прогулка, если точно знать направление.

Дом на побережье тоже встретил его ярко разрисованными полицейскими машинами. Их здесь было даже больше, чем возле виллы Оникса. Обычные патрульные, чуть дальше фургоны криминалистической экспертизы. А еще дальше, на фоне моря, которое теперь представляло собой сплошную темноту, маячила пара более скромных автомобилей социальной службы.

Его остановили уже перед железными воротами. Долгая дискуссия, тщательная проверка документов на имя Карла Хансена, и вот Пит во дворе, заросшем сорной травой, а минуту спустя на кухне, в обществе высокого человека в гражданской одежде. Где-то здесь он оставил педофилов, называвших себя Мейером и Ленни.

Пит представился офицеру довольно высокого, судя по его поведению, ранга. Сказал, что это он вызвал полицию, и тот кивнул в сторону террасы.

– Мы нашли их там. Связанными, избитыми. Одного с собачьим поводком на шее.

– Возможно. Насколько я помню, именно там они и были, когда я вошел.

– Но звонок поступил от наших коллег из Скандинавии.

– Я растерялся. Не знал, куда звонить.

– Вы Хансен? Карл Хансен?

– Все верно.

– Гражданин Дании?

– Да.

– Случайно заглянули сюда и дошли до самой кухни?

– Я гулял. Там, на скалах. Турист. Здесь просто фантастическое побережье, особенно для того, кто вырос в других условиях. Такое ощущение, что ты один на целом свете. А потом я услышал крик и побежал сюда.

Криминалисты в латексных перчатках и с кисточками, обмакнутыми в похожую на сажу пудру, вежливо намекали, что офицер полиции и Хоффман мешают работать. Пришлось переместиться поближе к панорамному окну с видом на черную бездну. Тому самому, на которое еще несколько часов назад лидер педофилов указывал датскому гостю.

– Крики? Что за крики?

– Как будто… кто-то кричал от боли.

– Но их не просто избили, их страшно избили. Тяжкие телесные повреждения, так бы я это классифицировал.

Офицер полиции смотрел на Хоффмана. В его голосе не слышалось ни тени подозрительности, скорее сдержанное любопытство.

– Думаю, у нас есть все основания говорить о покушении на убийство. Хотя в конце концов ему и удалось остановиться. Лично я истолковал бы это примерно так.

– Возможно.

Теперь настала очередь Хоффмана ждать ответа полицейского.

– Ну а дети? Их вы видели?

Неужели Пит ошибся и то, что он принял за невинное любопытство, было прелюдией к обстоятельному допросу?

– Несмотря на весь этот беспорядок, – начал Хоффман, – насколько я успел заметить, дети все-таки были. И обходились с ними бесчеловечно. Думаю, тот, кто отделал тех двоих, спасал детей. Решил, что им нужна помощь. Звучит разумно, вам не кажется?

Хоффман напрягся, ждал. Наконец офицер соизволил согласиться и последовал кивок.

– Хорошо. Но как полицейский я все-таки должен поставить вопрос о степени насилия. Насколько это избиение было необходимо?

– Оно было необходимо, судя по тому, что я видел. Чтобы обезопасить девочек от дальнейших издевательств. Пока кто-нибудь, вроде меня, не заглянул бы в дом, случайно проходя мимо.

На этот раз прошло не так много времени, прежде чем полицейский пожал плечами.

– Что ж, и это звучит разумно…

Хоффману показалось даже, что мужчина ему подмигнул.

– …что они это заслужили, я имею в виду. И все-таки, для порядка, больше вы там никого не видели? Меня, как вы понимаете, интересует тот, кто это сделал.

– Нет, больше я никого не видел.

– А если мои коллеги с кисточками найдут здесь ваши отпечатки?

– Не удивлюсь. Я ведь был в доме, когда звонил вам.

– Вот ответ, которого я ожидал.

Криминалисты снова закружили угрожающе близко, и Хоффман с полицейским прошли дальше, в глубь дома, вдоль полосатой ленты, сигнализировавшей, что в этом месте все улики уже собраны.

Они приблизились к комнате, где из мебели стояла одна большая кровать, совсем недавно заваленная мягкими игрушками, а на стенах висели полки со специфическим реквизитом. Теперь «игрушки», и те, и эти, валялись на полу, покрытом пятнами засохшей крови.

– Я хотел спросить о девочках, – начал Хоффман.

– Да?

– Они еще здесь?

Он едва решился произнести это, потому что боялся получить ответ, которого не хотел слышать. Ленни и Мейер уже отбыли, каждый в направлении своей тюремной камеры, но позади дома стоял фургон социальной службы.

– Девочки здесь. Их увезут отсюда не раньше, чем они научатся в достаточной степени доверять окружающим. Не стоит торопить события. Мы ждем специалистов.

– Я хотел бы поговорить с девочками.

– Зачем?

– Мы перекинулись парой фраз, когда я был здесь в прошлый раз. Теперь я хотел бы повидать их и убедиться, что все в порядке.

В глубине участка обнаружился небольшой гостевой дом. Две спальни, уютная кухня и гостиная с телевизором и камином. Вид оттуда открывался еще лучше. Пара минут быстрой ходьбы, и Хоффман оказался бы в скалах, на берегу, обрывающемся в черную бездну моря.

Они сидели в доме, на простом диване, две напуганные девочки лет семи. Пит улыбнулся:

– Привет.

Он сразу заговорил по-шведски, обращаясь к той, чьи волосы были забраны в хвост. Это она остановила избиение Ленни.

– Как себя чувствуешь?

Линнея. Она не отвечала, но и не отворачивалась.

Хоффман оставался с девочками, пока социальные работники выжидали время для установления контакта. Время от времени они с Линнеей обменивались взглядами, и Хоффман ловил искорки понимания в глубине ее пустых глаз.

Он сфотографировал ее на мобильный, а позже, прогуливаясь в скалах у моря, отправил снимок Эверту Гренсу, сопроводив коротким комментарием: «Девочка с голубой бабочкой». Он знал, что комиссар поймет.

Какой приятный ветерок. И далеко-далеко в черноте моря – световые конусы проходящих мимо судов. Пит понятия не имел, как долго простоял вот так.

Здесь веяло покоем, но на душе было тревожно, несмотря на то что они взорвали круг педофилов и обезвредили около двадцати самых злостных извращенцев и насильников.

Несмотря на всех спасенных детей, говоривших на разных языках.

Несмотря на то что в конце концов он все-таки встретил Линнею, живую и невредимую.

Всего этого было бы вполне достаточно, чтобы больше ни о чем не тревожиться. Но покоя в душе Пит не чувствовал. Потому что не осталось ни малейшего шанса наказать по заслугам самого жестокого из них, Рона Дж. Тревиса, или Оникса, – создателя и главного организатора всего сообщества. Этот человек остался жив. Хоффман почти выстрелил – прицелился и снял ружье с предохранителя, но… так и не спустил курок. И теперь Тревис – после того как подлечится, наберется сил и выйдет из тюрьмы – постепенно начнет обзаводиться новыми единомышленниками.

Пит Хоффман подобрал плоский камень, который идеально лег в ладонь, и зашвырнул его в черную бездну. Он слышал, как голыш перескакивал со скалы на скалу, пока не упал в воду. Оставалось еще одно дело, прежде чем Пит сядет в машину и покинет эти места, чтобы больше никогда не возвращаться. Он должен позвонить Зофии. Пит понятия не имел, который час дома, все еще спят или дети уже ушли в школу. Просто давно не слышал ее голоса.

Возможно, стоит рассказать Зофии, чем окончилась его миссия. И то, что Линнея нашлась. Но извращенец, который сломал ей жизнь, скоро опять будет на свободе. Так или иначе, исход можно считать благополучным. Хотя и не настолько, насколько хотелось бы.

Что ж, иногда бывает и так.

Три часа спустя

Девочка с голубой бабочкой: это и в самом деле была она. Гренс вглядывался в печальные глаза, прямую линию носа, тонкие губы. Ямочки на щеках в точности такие, как на фотографиях трехлетней давности. Все на месте. Она даже стояла так, как тогда. Правая нога прямая, левая чуть согнута, руки опущены. Линнея из Стокгольма, теперь уже семилетняя, похороненная когда-то в пустом гробу.

Гренс зевнул, потянулся, впервые за долгое время почувствовал нечто, отдаленно напоминающее покой. Ему нравилось сидеть здесь, вдали от мигающих экранов и дотошных полицейских начальников, и смотреть на крыши Копенгагена с узкого балкона, где осенний ветер холодил лицо, заставляя забыть о боли.

Теперь ясно, что, по крайней мере, одна из пропавших девочек жива. Гренс засунул телефон в карман пиджака и достал фотографию, в которую до сих пор не решался как следует вглядеться. Несколько затемненная, она все же с достаточной резкостью представляла совсем другую девочку. Платье, косичка, глаза – она вполне могла оказаться той, кого Йенни в последний раз видела на парковке. Снимок Гренс обнаружил пару дней назад, когда открыл один из мейлов Лацци. Гренс до сих пор помнил, как его затрясло и как предательски закружилась голова.

Почти как сейчас, стоило только об этом вспомнить.

Альва? Неужели она?

Он уже тогда все решил. Как только критическая стадия операции минует и Хоффман пустится в обратный путь, Гренс свяжется с Йенни. Хоть она и настаивала на том, чтобы он оставил ее в покое. Одна Йенни могла сказать, насколько оправданы его надежды. Стоит ли идти по этому следу.

Дальше откладывать было некуда. Кульминационный момент давно позади, и Хоффман возвращается домой. Эверт Гренс позвонит ей, и плевать, что Йенни, как и Анни задолго до нее, навсегда ушла из его жизни.

Гренс просмотрел папку контактов в мобильнике. Потом поискал среди исходящих и входящих звонков. Йенни нигде не было. Неужели он забыл сохранить ее номер? Сам того не заметив, удалил его из всех списков. Может, хотел тем самым обезопасить себя, на случай, если однажды ночью все-таки не выдержит и позвонит, чем отпугнет ее окончательно?

Гренс часто спрашивал себя, куда она поехала с кладбища. Иногда, думая о Йенни, он ловил себя на том, что не помнит ее лица. Эту женщину будто подтерли ластиком. Как полицейский Гренс имел хорошую память на лица. Но чем чаще всплывало в голове имя Йенни, тем более неопределенным становился ее образ.

Даже если ее номера нет в телефоне, он непременно должен быть в его кабинете, в Крунуберге. Но звонить Свену или Вильсону – плохая идея. Они понятия не имели даже о его, Гренса, местонахождении, что уж говорить о Йенни.

Так или иначе, надо было что-то делать.

Срочно.

Теперь, когда он наконец собрался с духом первым выйти с ней на связь, рискуя получить отказ.

Сначала Гренс позвонил дежурному офицеру, но тот метался между перестрелкой в Руби и предполагаемым взрывным устройством в Сити и ничему другому не мог уделить ни минуты.

У Элизы Куэрта и новых временных сотрудников следственного отдела, имен которых Гренс так и не успел запомнить, оказались отключены телефоны. Автоответчики говорили о каком-то совещании, возможно, об одном и том же. Оставался Свен, но и он молчал. Хоть Гренс и набирал его три раза и насчитал в общей сложности двадцать семь сигналов.

Да, еще Эрик Вильсон, шеф. Последний шанс. Гренс надеялся, что обойдется без обсуждения его расписания и прочих организационных вопросов.

– Привет, это…

– Гренс? Неужели?

– Да, и я хотел попросить…

– Рад тебя слышать, как ты?

– Все в порядке. Я…

– Последняя неделя твоего отпуска. Где ты ее проводишь?

– Следую твоему совету, отдыхаю. Путешествую, если точнее.

– Путешествуешь?

– Я в Копенгагене. Карлсберг, кровяная колбаса и парк Тиволи.

– Колбаса, Тиволи… Я горжусь тобой, Эверт!

Комиссар Гренс не оставлял попыток перейти наконец к делу. Тем более что желание позвонить Йенни не пропало.

– Я ведь беспокою тебя не просто так. Мне нужна твоя помощь.

– Помощь?

– Не могу отыскать номер одной знакомой. Он должен быть где-то на моем столе.

Стол – именно там Вильсон должен был смотреть в первую очередь.

Послышался хруст бумаги, шорох перекладываемых с места на место увесистых кип. Шеф листал материалы расследований, застрявших на той или иной стадии.

– Нет, ничего такого не вижу.

– Уверен?

– Я просмотрел каждую бумажку, заглянул во все папки. Уверен.

– А в ящиках?

– Посмотреть на столе куда ни шло. Но рыться в чужих ящиках…

– Мне нужен этот номер, Эрик. И я далеко от своего кабинета. В Тиволи, среди каруселей.

– Эверт, ты скрытный человек. Намного более скрытный, чем другие. Именно поэтому соваться в твою личную жизнь…

– Вильсон.

– Да?

– Сунься, я разрешаю.

Три переполненных ящика с левой стороны стола. Они тяжело скрипели, когда Вильсон их выдвигал. Время от времени слышался грохот. Это падали на пол папки и бумажные кипы. Потом снова лязг – Вильсон задвигал ящики на место.

– Никакого номера, я уверен.

– Может, на полках? Или в нише возле дивана? На сейфе смотрел? Загляни в пластиковые конверты на внутренней стороне дверцы гардероба.

Эрик Вильсон положил телефон на стол микрофоном вниз, поэтому Гренс не мог больше направлять его поиски. До того момента, пока голос шефа снова не вернулся в трубку:

– Нет нигде. Ни на полках, ни в нише, ни в конвертах.

Гренс молчал.

– Ты слышишь, что я говорю, Эверт?

– Я слышу.

– Почему это для тебя так важно? Как это связано с твоим отпуском?

– Я все объясню. Пока, Эрик.

Ее номера не было ни в телефоне, ни в бумагах в его кабинете, где Гренс проводил бо́льшую часть времени. Вильсон не умел искать, как и сам Гренс. Комиссар перероет весь кабинет заново, как только вернется в Стокгольм. И все-таки сделает этот звонок.

Гренс поднялся, перегнулся через низкие балконные перила. Далеко внизу был внутренний двор управления датской полиции, весь выложенный камнем. Вот так же Гренс стоял на своем балконе, дома, и смотрел на асфальт Свеавеген. И все казалось возможным. Хочешь – наслаждайся и дальше свежим воздухом. А нет – попытайся взлететь. Воспарить над крышами. Или, что казалось более простым и потому соблазнительным, занеси ногу и прыгни в вечность.

Но Гренс не сделал ни того, ни другого. Вместо этого вернулся на табуретку за консервными банками, переполненными окурками, и открыл в телефоне файлы допросов датского «папы», его жены и девятилетней дочери Катрине. Чтобы продолжить прослушивание.

«Папа» все так же отрицал и не выказывал ни малейшего сочувствия по отношению к девочке, вне зависимости от того, как следователь формулировал вопросы. Реакция девочки на то, чему она подвергалась в родительском доме, оставалась все такой же неуловимой. Но не они сейчас интересовали комиссара. Скорее мама, с ее непостижимым стремлением контролировать каждый шаг дочери. Эта женщина столько лет посвятила уничтожению собственного ребенка. Почему она не отрицает своей вины, как это делает «папа»? Это было бы легче понять как способ самозащиты, примирения со своими действиями.

Гренс снова и снова прокручивал ее допрос. Вслушивался в голос человека, который был для него загадкой. То, что она акцентировала в речи. Паузы. Ее неуверенность. Убежденность. Страх и агрессия, отступления и атаки. Пока наконец не почувствовал, что мерзнет. И не от осеннего ветра, холод шел изнутри. Как и всегда, когда что-то не стыковалось и комиссар не мог взять в толк, что именно и почему.

И это что-то ныло, как застарелая рана, и не хотело отпускать, прежде чем Гренс не осмеливался заглянуть туда, куда в принципе заглянуть было невозможно, – в собственную душу.

Бирте он сказал, что хочет немного прогуляться, разогнать кровь по телу, потрепанному годами. И Гренс действительно прогулялся от полицейского управления до Вестре Фенгельсе. Добрых полчаса по улицам Копенгагена, к арке с воротами, выглядевшими как вход в замок сказочного короля.

Самая большая тюрьма Дании. Объяснения с охранниками, начиная с низшего ранга и до начальника, заняло больше времени, чем рассчитывал Гренс. И это скорее обрадовало комиссара, потому что из тюрьмы, в которую так нелегко проникнуть, выбраться наверняка еще труднее.

Его выручил полицейский из Нюкёбинг-Фальстер, которого Гренс, после долгого телефонного разговора, убедил-таки подъехать на место. Старый знакомый помог написать заявление и решительно встал на сторону Гренса. В итоге шведскому комиссару позволили провести экстренный допрос задержанной Дорте Хансен. Открылись тяжелые двери, ведущие в прогулочный сад и далее в мрачные тюремные коридоры.

Камера для посещений мало чем отличалась от тех, которые Гренс видел до сих пор: с матрасом в полиэтилене, простым столом, стульями и окошком за толстой решеткой. Женщина выглядела сломленной. В наручниках, ведомая двумя охранниками, она просеменила к столу. Бледное лицо, спутанные волосы, испуганные глаза смотрят в пол.

Гренс заверил стражей, что вполне справится без них. Допрос пройдет быстрее и эффективнее, если его оставят один на один с подозреваемой, а коллеги в форме подождут за закрытой дверью.

Комиссар вышел к автомату у входа в комнату для посещений и вернулся с двумя чашками кофе. Дорте молча взяла одну, выпила в один присест. Гренс предложил ей вторую, еще дымящуюся. Дорте осушила ее наполовину.

– Я слушал материалы допросов, – начал комиссар, – и кое-чего в них не понимаю.

Он поднялся, сделал круг по комнате и остановился возле зарешеченного окна с видом на сплошную стену.

– То есть это не совсем так, – поправился он. – Я не понимал, когда слушал в первый раз. Не мог взять в толк, почему ты так отвечаешь. Но теперь, кажется, кое-что начинает проясняться.

Он посмотрел на Дорте.

– Потому что твои чувства – это правда. Ты ведь не просто так задавала эти вопросы следователю, снова и снова. Чем занята твоя дочь? Где она? Как выглядит? Ты ведь… ее защищаешь?

Тут она что-то сказала, но так тихо, что разобрать было невозможно.

– Дорте, я тебя не слышу. Попробуй еще раз. Я угадал? Ты ведь спрашивала об этом, снова и снова, не потому, что хочешь контролировать каждый ее шаг?

– Да.

Шепотом, но достаточно громко, чтобы быть услышанной.

– Не для того, чтобы ограничить ее свободу?

– Да.

– Ты всего лишь хотела прикрыть ее?

– Да.

Последнее «да» получилось ненамного громче, чем предыдущие, но гложущее чувство отпустило. Гренс угадал.

– У нас, у полицейских, которые занимаются этим расследованием и ради этого съехались в Копенгаген со всего мира, есть одна теория. Тот, кто подставил твоего мужа, передав нам его фотографии, был на него зол. Произошла утечка информации. Внутри замкнутой группы случился конфликт, и один участник отомстил другому, позволив посторонним заглянуть в замочную скважину секретной двери. Может, намеренно указал на невиновного, чтобы навести подозрения. Или же все вышло случайно, при пересылке фотографий. Собственно, много ли надо, чтобы довести человека до такого состояния, когда он не владеет собой? Лично я никогда не верил в эту версию. Все было совсем не так, и мы оба это знаем. Правда, Дорте?

Она не отворачивала лица, но молчала, предоставляя комиссару возможность самому сформулировать свою мысль.

– Это ведь ты отправила фотографии, Дорте. И сделала это так, чтобы они в конце концов попали ко мне.

Снаружи что-то заскрежетало, и один из охранников заглянул в комнату:

– Все в порядке?

– Все в порядке. Будьте добры, закройте дверь с той стороны.

Большая связка ключей ударилась о сталь, когда охранник снова запер замок. Эти звуки парень слышал сотни раз на дню. Гренс подумал, что недолго выдержал бы на его месте.

– Дорте?

– Да.

– Признайся, если это действительно сделала ты. Это важно и для меня, и для тебя. А еще больше для Катрине, которую ты, как сама говоришь, хочешь защитить.

Ее губы дрогнули, а потом Гренс услышал тихий-тихий ответ:

– Да.

– Что «да», Дорте?

– Это сделала я. Я отослала фотографии в шведскую гуманитарную организацию. С ними можно связаться анонимно. Мне всегда было тяжело с такими, как вы. С полицейскими, особенно датчанами.

Первый снимок был отправлен в гуманитарную организацию, не в полицию напрямую. И знали об этом только Гренс, Вернер и Бирте. Она говорила правду.

– Ты имеешь в виду фотографии своего мужа? И Катрине?

– Да.

– Но зачем?

– Просто…

Дорте трясло. Гренсу захотелось ее утешить.

– …просто…

Он ее обнял.

– …это он так решил. Мы упаковали сумки и должны были ехать…

Скажи, что она все сделала правильно.

– …она готова, так он сказал… Готова работать с другими, а я… я…

Эверт Гренс молчал. Ждал, пока она сможет продолжить. У него был богатый опыт ведения допросов.

– Я не могла этого допустить! Просто не могла! Фотографировала всегда я, поэтому заранее просчитала, чтобы на снимках была видна его спина. Я попросила его чуть подвинуться, чтобы… Он был очень, очень осторожным. Следил за тем, чтобы не засветиться. Но в конце концов я отыскала эти снимки в компьютере и отправила, а потом пришли вы. Спасите ее, посадите за решетку меня и его, а ее…

На какое-то мгновение Гренсу показалось, что сейчас она рухнет, сложится у его ног, как карточный домик.

– Дорте, если только это правда… Объясни мне, почему ты от него не ушла, вместе с Катрине?

Но хрупкое тело удержалось в вертикальном положении, она все еще сидела на стуле.

– Это же так просто – открыть дверь и…

Она не отвечала.

– Но вместо этого ты продолжала делать снимки.

Молчание.

– Он тебя бил?

Дорте покачала головой.

– Угрожал?

– Нет.

– Тогда я все еще тебя не понимаю.

Она разрыдалась, на этот раз беззвучно. А потом заговорила, держась за край стола.

О том, как решилась искать помощи на стороне. О том, как шаг за шагом, постепенно, стала соучастницей, – отвечая на вопрос, который ни разу не был ей задан. О грани, которую так легко перейти. И о том, что это не она контролировала Катрине. Это делал он и, держа дочь на коротком поводке, заодно манипулировал и матерью. Эверт Гренс слушал, пока не настала его очередь говорить. Объясняться.

Что с этими снимками – худо-бедно – можно, пожалуй, довести дело до суда. Но не факт, что их будет достаточно для обвинительного приговора с длительным тюремным сроком. И даже логотип на рубашке сам по себе ничего не доказывает, если только человек по другую сторону камеры не подтвердит, что это он.

То есть если Дорте не станет свидетельствовать против мужа, злоумышленник вскоре выйдет на свободу, равно как и его калифорнийские приятели. И тогда ее дочь снова окажется в опасности.

Они долго смотрели друг на друга.

Мама Катрине плакала, когда принимала решение. Тихие, сдержанные слезы – признак облегчения.

– Да, – наконец ответила она.

– Да?

– Да.

А потом подбежала к металлической двери, забарабанила в нее и объявила, что они закончили. Как будто боялась передумать.

Охранники загремели ключами, и Дорте обернулась:

– Я готова свидетельствовать. Расскажу все. Даже если после этого никогда больше не увижу Катрине. По крайней мере буду знать, что теперь у нее другая жизнь.

Семь часов спустя

Счет шел на секунды. Пока время вообще имело значение.

Пит Хоффман сдал ключ от номера в маленьком отеле в городе под названием Санта-Мария, где было так много красивых церквей. Он остановил машину возле одной из них и тут же захотел подняться на самую высокую в городе крышу, откуда открывался великолепный вид на Тихий океан и оставшуюся часть мира.

Стоило только дать волю воображению, как сразу расхотелось уезжать. Опустошен – как и всегда по завершении миссии, когда дело шло к развязке. Но на этот раз было еще кое-что. Пит просто не находил в себе силы расстаться со всем этим. Он тосковал по Зофии и детям с не меньшей, чем обычно, огненно-пульсирующей силой, тем не менее…

Дело осталось незавершенным. Именно так это ощущалось.

Пит вышел из машины и побрел по улицам, которые так и не успел как следует изучить, заглядывая в окна спящих домов. Жизнь других. Сколько еще «ониксов» и их малолетних жертв скрывается за этими на первый взгляд безмятежными фасадами? Сколько роликов с голыми детьми передается по воздуху, заполняющему пространство между анонимными интернет-адресами?

Непрекращающееся насилие. Им удалось лишь немного снизить планку. Надолго ли? На те несколько месяцев, которые лидер проведет за решеткой, прежде чем будет освобожден за недостатком улик и начнет заново.

Эти рассветные часы и в самом деле лучшее время для знакомства с городом. Как и совсем недавно на скалах, обрывающихся в черную бездну моря, занимающееся над городом утро дышало покоем, какого и в помине не было на душе у Хоффмана.

Он шел медленно, разведя по сторонам руки, словно пытался поймать в воздухе ответы, которых у него не было. То вдруг мчался на полной скорости мимо витрин и закрытых ресторанов. Даже лег посреди улицы, устремив взгляд в безоблачное небо, силясь почувствовать хоть что-то за непроницаемой стеной отчаяния и злобы.

Он не видел лазурного неба, не слышал птичьего щебета. Все это заслоняло окровавленное ухмыляющееся лицо да жесткие диски по ту стороны запертой стальной двери, давно уничтоженные.

Именно в таком лежачем положении и застал Хоффмана очередной звонок телефона.

– Хмм… Алло?

– Чем занимаешься?

– Лежу вот.

– У вас ведь уже утро или как?

– Почти.

– И где ты разлегся? В отеле, в аэропорту?

– Что тебе нужно, Гренс?

– Чтобы ты немедленно вернулся туда, где был вчера. Немедленно!

Пит Хоффман сел. Все еще посреди безлюдной улицы.

– Я еще не добрался до аэропорта. Все еще в Санта-Марии, в паре миль от чертовой виллы.

– Отлично! Поезжай туда.

– Поезжай куда? – не понял Пит.

– На виллу Оникса.

– Гренс, криминалисты обязательно туда вернутся, и совсем скоро.

– Ты должен проникнуть в комнату с компьютером. Остальное, когда будешь на месте. Поторопись.

– Сейчас этот компьютер в полицейском участке. Хорошо охраняемом, как ты догадываешься.

В трубке раздался треск, и Хоффман собрался было дать отбой, с тем чтобы перезвонить, когда сквозь шумы снова пробился голос комиссара:

– Компьютер меня не интересует.

– Что тогда?

– Копии, если они есть. Он не мог уничтожить их таким способом.

Желтая оградительная лента дрожала под утренним ветерком. Ухоженный газон пересекала глубокая автомобильная колея. И ни дежурного полицейского, ни владельца дома, никого. Пит Хоффман приблизился к воротам. Возможно, было бы разумнее оставаться в машине. Убедиться окончательно, что в доме никого нет. Но Пит торопился успеть, пока не проснутся соседи.

Он повторил вчерашний сценарий. Открыл калитку в белом штакетнике. Подбежал к кирпичной стене и спрятался за мусорным баком. Подвальное окно, через которое Пит проник в прошлый раз, снова застеклили полицейские, и он проскользнул к следующему. Достал из рюкзака лезвие, плоскогубцы и всасывающую пробку, выставил стекло своим обычным способом и, лежа плашмя на цветочной клумбе, нырнул в отдающий плесенью подвальный воздух. Опустился на пол, в темноту, из которой на этот раз никто на него не смотрел.

Лестница все так же скрипела, двери в комнаты первого этажа были приоткрыты. Утреннее солнце освещало коридор, где Хоффмана вчера чуть не застрелили. Бронированная дверь кабинета также оказалась незаперта, лишь свободные от пыли прямоугольники отмечали на столе те места, где стоял компьютер и прочая техника.

– Гренс, я на месте.

Во время прошлого разговора комиссар гулял по улицам Копенгагена. Теперь же как будто вернулся под крышу, в здание датского полицейского управления.

– Отлично. Компьютер и ящики?

– Все увезено американской полицией.

– Как я и думал.

Хоффман осмотрел пол и стены. Выдвинул, один за другим, ящики в письменном столе – ничего интересного. Криминалисты увезли не только компьютер.

– Пит, помнишь того молодого человека, с которым я завалился к тебе как-то без предупреждения?

– Ты заваливался ко мне без предупреждения не один раз.

– Он еще остался присматривать за детьми, пока я показывал вам с Зофией места захоронения.

– Да, я его помню.

– Присматривать за детьми – не главное, чем он занимается в жизни.

– Это я понял.

– Мы привлекаем его в качестве фрилансера время от времени, когда наши компьютерщики не справляются. Это ему ты вчера расписывал аппаратуру Оникса.

– Ну и?

– Он мне перезвонил. Сказал, что, может, не все потеряно. Если только осталась копия, которую Оникс не успел либо не смог уничтожить.

Пит Хоффман опустился на стул, на котором сидел главный организатор педофильского сообщества, когда рассылал заинтересованным лицам свои произведения. Сердце заколотилось. Итак, шанс все еще был.

Сгноить Оникса в тюремной камере, где он будет умирать постепенно, день за днем, час за часом. Это лучшее наказание, чем если бы я просто прострелил ему череп.

– Я его подключаю. Трехсторонняя беседа, как вчера.

Это заняло некоторое время. Комиссар перебирал пальцами кнопки и ругался. Он снова ткнул не туда и выругался еще крепче. Пока наконец его усилия не увенчались успехом и в трубке послышался новый голос:

– Комиссар? Чем это вы там занимаетесь?

Он произнес это как нечто само собой разумеющееся и безо всякого напряжения. Немногим дозволялось безнаказанно фамильярничать с Гренсом.

– Электроника и тому подобная аппаратура – не мой конек. Поэтому я и побеспокоил тебя, Билли. Пит, ты нас слышишь?

– Я здесь.

– Отлично. А ты, Билли?

– У аппарата.

Все с той же естественной уверенностью.

– Я что подумал, комиссар. Поскольку эти чертовы снимки – самое ценное, что у них есть, и поэтому ни в коем случае не должны исчезнуть из их жизни, почти наверняка имеется резервная копия. На случай, если однажды вечером он ткнет не на ту кнопку. Не выспится, к примеру, или дрогнет рука, как это случается и с комиссарами полиции, что уж говорить о каком-то педофиле. Ну, или, скажем, пожар. Или оригиналы кто-нибудь выкрадет. Да мало ли что…

Он замолчал. Глотнул чего-то. Причмокнул губами.

– Я ведь уже понял, как они со всем этим управляются. Чисто технически, я имею в виду. Уровень далеко не суперхакерский, хотя фишка с размагничиванием – это нечто. Думаю, в их случае логично обзавестись копией, причем не на флешке или каком-нибудь внешнем диске, чтобы не оставлять лишних следов. Я имею в виду облако. Тот, кого вы называете лидером, должен хранить всю свою «галерею» на каком-нибудь облачном файле в закодированном виде.

– Погоди-ка, – шепотом перебил его Пит. – Мне кажется, я что-то слышу.

Рука с телефоном упала. Глухой стук, как будто хлопнули дверцей автомобиля. И не так далеко. Хоффман насторожился, но дальше все было тихо.

– Соседи просыпаются. Продолжай.

– Итак, облако. Если он хранил копию там, то не мог уничтожить ее таким способом.

И снова звуки. На этот раз голоса, в той же стороне, где хлопала автомобильная дверца.

– Скажи, что мне делать. Нужно успеть, пока мне никто не мешает.

– Его роутер.

– И?

– Мы можем отыскать резервную копию с помощью роутера. Он – связующее звено между Интернетом и компьютером. В нем есть кое-что, что может указать нам нужное направление, – IP-адрес облачного сервиса. Ты выносишь роутер из дома и отправляешь мне через UPS, FedEx[13] или что-нибудь в этом роде. Сутки, максимум двое, и он у меня. Если не станешь экономить на пересылке, комиссар. Потом вы, как представители власти, связываетесь с сетевым провайдером и получаете резервную копию, а я начинаю ее прорабатывать. Пробую разные шифры, копаюсь и копаюсь, пока наконец не взломаю код. Положитесь на меня, комиссар.

Снова автомобильные дверцы, теперь ближе. И голоса.

Хоффман подбежал к окну с видом на ворота и улицу. Полицейские. Они вернулись.

– Роутер, говоришь? У нас тридцать секунд, потом я должен исчезнуть.

– Я разместил бы его на том же этаже, что и компьютер.

– И?

– Но не в той же комнате. В общем…

Что-то протащили по асфальту – так это прозвучало, по крайней мере. Заграждение у входной двери, они его убирают.

Они уже здесь. Что, если…

– Я знаю, где это может быть.

Электрический шкаф. Тот, где Хоффман искал рубильник, чтобы прервать запущенный Ониксом процесс самоуничтожения компьютера. Там было что-то еще, с мигающими зелеными лампочками. Хоффман опрометью бросился в коридор.

Так… вот он.

Роутер стоял там. Пит собрал кабели и обхватил рукой ничего не весящую пластмассовую коробочку, но поднять не смог. Оникс привинтил роутер к полке двумя гайками.

Там может быть копия. Доказательства, Пит. У нас все еще есть шанс.

Хоффман рванул, потом еще и еще раз. И принялся расшатывать роутер из стороны в сторону, но тот сидел крепко. Требовался инструмент, чтобы открутить гайки. Либо такая ярость, какую Пит просто боялся выпустить наружу.

Между тем звуки приближались. Следователи и криминалисты вовсю гремели ключами. Защелкали замки, захлопали двери. Пит Хоффман бросил роутер и побежал к подвальной лестнице.

Луч света скользнул по коридорной стене. Пит успел увидеть тень собственной руки, прежде чем подвальная дверь захлопнулась за его спиной и он начал осторожный спуск по скрипучим ступенькам в направлении окна с выставленным стеклом. Над головой тяжело застучали шаги. Они были в доме. Пит ухватился за оконную раму, потянулся к окну без стекла. И успел по грудь высунуться наружу, прежде чем замер на полудвижении.

Возле забора стоял полицейский в форме. Чуть дальше еще один. Они искали следы, не только в доме. Пути к отступлению были отрезаны.

Он прижат к стене, как загнанная крыса.

Некуда – совсем как когда-то в другом подвале, его собственном. Тогда он ударил, и Гренс повалился навзничь. Но теперь их было слишком много. В доме, куда он вломился и так отделал хозяина. В стране, где работал под чужим именем на полицию другой страны, которая знать его не знает в случае провала.

Пит Хоффман, как смог, вставил стекло на место. Во всяком случае, издали не было заметно, что кое-где не хватает замазки и отсутствует часть штифтов, удерживающих стекло в раме.

Пробивавшийся в подвал дневной свет был ему в помощь. Детские матрасы и подушки все так же лежали у стены. Оставшуюся часть помещения загромождала разная рухлядь – сломанная мебель, коробки, старая одежда, грудами наваленная вдоль стен.

Шаги сверху не смолкали. Следователи бродили по комнатам. А потом открылась подвальная дверь, и лестница снова закряхтела под чьими-то шагами.

– Повтори!

Английский с легким испанским акцентом.

– Повтори, я плохо тебя слышу.

Полицейский остановился на лестнице в ожидании ответа человека, который стоял на первом этаже. Пит воспользовался минуткой, чтобы зарыться в груду мебели, и в конце концов оказался на полу, под антикварным деревянным шкафом.

– Десять минут. Последняя проверка, окей?

«Окей!» – крикнули сверху, и тяжелые шаги продолжили спуск. Хоффман лежал на спине, при каждом выдохе грудью упираясь в дно шкафа. Вошедший в подвал не только тяжело шагал. Он был тяжелым сам по себе, и это становилось все более очевидным по мере его приближения.

Нейтрализовать, обезвредить, в худшем случае ранить смельчака-одиночку – решение настолько очевидное, насколько и невозможное. Потому что за одним придут и остальные. И это их город, между тем как Пит ни разу не бывал в окрестностях виллы, где ему предстоит скрываться.

Хоффман осторожно повернул голову, прижался щекой к холодной древесине. Металлическая кошачья миска слабо мерцала в проникающем в подвал дневном свете. Перед ней топтались черные ботинки, всего в каком-нибудь шаге от его лица.

Пит считал секунды, готовясь к нападению. Он вспомнил Зофию и их семейную жизнь, в которой всегда так много зависело от его выбора. Но в данном случае решение приняла сама Зофия. Пит видел ботинки и слышал, как кто-то роется в ящиках, переворачивает коробки и открывает сейфы. Он еще сильнее вжался в пол и затаил дыхание, когда полицейский сделал последний шаг и оказался рядом с ним.

Одиннадцать минут и двадцать восемь секунд – ровно столько американский полицейский бродил по темному подвалу. А потом еще восемьдесят четыре минуты и восемнадцать секунд над подвалом, по комнатам первого этажа. И уже не один, а с коллегами. Пока хлопали автомобильные дверцы и полицейские фургоны один за другим покидали тихий жилой квартал, Хоффман успел отсчитать еще четырнадцать минут и тридцать семь секунд.

Он не переставал отсчитывать время, затаив дыхание и вжавшись спиной в пол. Дважды убеждался, что все кончено, и ладонь инстинктивно сжималась вокруг рукоятки ножа. Первый раз, когда луч фонарика соскользнул с дверцы шкафа вниз, высветив, как показалось Питу, и его фигуру на полу. Второй – когда полицейский опустился на корточки, так что его брюки оказались в паре сантиметров от лица Пита, и принялся фотографировать содержимое одной из картонных коробок. Пит Хоффман задышал в дно шкафа. Он долго – пока входную дверь снова не опечатали полосатой лентой, предварительно заперев на двойной замок, – оставался в таком положении. И вышел только после того, как убедился, что может вернуться в коридор и беспрепятственно отвинтить прямоугольный аппарат с мигающими зелеными лампочками, сунуть его в рюкзак и покинуть дом через окно в гостиной.

Четыре дня спустя

Растянувшись на кухонной скамье, комиссар хорошо видел единственные в квартире часы – яркие мигающие цифры в углу над плитой. 01:34, то есть Гренс без малого двое суток в квартире человека, которого едва знает и с которым не имеет ничего общего. Сорок восемь часов, и ни малейшего шанса высунуть нос наружу, не говоря о прогулке по мокрым осенним улицам.

– Спите, комиссар?

Голос Билли – как всегда уверенный и бодрый.

– Комиссар?

– Да, сплю.

– Продолжайте. Мне нужно еще немного времени.

Гренс прибыл в Швецию почти одновременно с посылкой из Калифорнии и последние дни отпуска проводил в квартире на верхнем этаже высотного дома по Катаринабангатан. Он старался держаться поближе к кофейной машине, к которой подошел и сейчас.

– Кофе? Ну, раз уж я ее включил.

– Тогда вы точно не уснете, комиссар.

– Значит, по большой чашке, как в полночь?

Жизнь не переставала преподносить сюрпризы, раз от разу все более невероятные. С тех самых пор, как комиссар Эверт Гренс, десятилетиями остававшийся добровольным пленником уютного мира собственных привычек, вдруг поднялся с вельветового дивана, вышел из кабинета в полицейском участке, чтобы отправиться за границу по следу – ни больше ни меньше – какой-то голубой бабочки. А теперь тот же Эверт Гренс, вдовец со стажем, много десятилетий назад сделавший выбор в пользу одиночества и никогда не чувствовавший себя комфортно в обществе незнакомых людей, остался ночевать на этой тесной кухне, вместо того чтобы вернуться к себе домой.

В то же время этот шестидесятилетний Эверт Гренс, сам далеко не юноша и с уже устоявшимся образом мыслей, вдруг обнаружил, что присутствие двадцатисемилетнего молодого человека и его постоянные замечания и каверзные вопросы нисколько его не смущают, даже наоборот.

И все это оставалось для Гренса таким же непостижимым, как компьютерные программы и файлы, которые молодой человек пытался открыть.

– Вот. Без молока и сахара, как мы любим.

– Спасибо, комиссар.

Гренс поставил огромную чашку рядом с клавиатурой, по которой танцевали пальцы Билли, беспрерывно пробующие новые алгоритмы. Пароль за паролем – предполагаемые ключи к закодированному материалу, на который удалось выйти через роутер, после того как Бирте наконец сломила провайдера. Файлы обнаружились там, где ожидалось: в облачном сервисе.

– Ты отдаешь себе отчет, с чем нам придется столкнуться? Ну, если тебе все-таки удастся обойти эту защиту?

– Не беспокойтесь за меня, комиссар. Я все понимаю. Я еще не забыл картинок с прошлого раза.

– Эти будут жестче, во всех смыслах. Брутальное насилие, которое…

– Я не отступлюсь, комиссар. Мы добьем этого дьявола.

Так же, как и в Дании, когда Гренс сидел за спиной Бирте, от него требовалось всего лишь прекратить беспрестанное блуждание из угла в угол, доводящее уровень тревожности в комнате до безумия. Поэтому Гренс молча поставил чашку и вернулся на кухню, к деревянной скамье, оказавшейся не менее удобной, чем вельветовый диван в его кабинете.

У Гренса своя задача – выйти на Йенни, с которой он хотел встретиться. Причин тому было несколько. Первая – помочь разобраться с еще одной фотографией. Гренс выловил ее случайно из потока файлов, которыми обменивались друг с другом члены педофильского сообщества. Сейчас этот снимок лежал перед ним на кухонном столе.

У комиссара имелись все основания надеяться, что Йенни, если ему только удастся с ней связаться, сможет опознать эту девочку и подтвердить его подозрения.

Но для этого Йенни нужно было найти.

По дороге к Билли Эверт Гренс зашел в отделение полиции в Крунуберге, чтобы перевернуть вверх дном собственный кабинет. Ящики письменного стола и шкаф, до отказа забитый папками. Каждый заваленный бумагами пластмассовый лоток, каждую коробку, какие грудами громоздились вдоль стен.

Но результат был тот же, что и у Вильсона: номера ее телефона не было нигде. Гренс уже подумывал привлечь к поискам Билли, но решил пока воздержаться от этого шага. История Йенни и ее девочки не имела никакой привязки к расследованию, в которое оказались вовлечены полицейские всего мира. И пока она была частной инициативой комиссара Гренса, и не более того, не оставалось ничего другого, кроме как действовать на свой страх и риск.

– Комиссар?

– Да?

– Все еще спите?

– Да.

– Отлично, потому что у меня все готово.

– Готово?

– Да, только что взломал. Можем посмотреть закодированные материалы.

Им потребовалось немало времени, чтобы, сидя бок о бок перед большими экранами, изучить хранившееся за секретной дверью. Потому что тот, кто называл себя Ониксом, спрятал там не только снимки, изготовленные собственноручно, и не только то, что ему присылали. В «облаке» хранились копии всех фотографий, которыми когда-либо обменивались в закрытом сообществе. Неудивительно поэтому, что в его файлах, согласно оглавлению, набралось в общей сложности восемьсот тысяч единиц детской порнографии.

Когда же на следующем этапе работы они рассортировали списки паролей к банковским счетам и каталогизировали счета-фактуры и квитанции со всего мира, было ясно, что перед ними твердо стоящая на ногах фирма.

Вся коммерческая деятельность Оникса и Ленни, продажа снимков и роликов предстала у них перед глазами. И комиссар мог навскидку оценить прибыльность – десятки миллионов долларов.

– Это же… Билли, даже не представляю, чем могу отблагодарить тебя за это.

– Доведите это дело до конца, комиссар.

– Боюсь, что… – Гренс улыбался. – Теперь мы видим, что все это действительно есть, но, Билли… боюсь, этого будет недостаточно.

– Недостаточно? Вы устали, комиссар, понимаю. Перелет из Дании… и все-таки… Вы что, сами не видите? Какие доказательства здесь еще могут быть нужны?

– Юридически этого недостаточно.

Билли поднялся. Тонкие руки, напоминающие два крыла, заметались перед монитором.

– Что вы такое говорите? Значит, мы зря трудились? Если этот подонок выйдет на свободу… вы ведь это имели в виду, комиссар?

– Я только хотел сказать, что справедливость и закон не всегда одно и то же. И что если мы добиваемся справедливости, нам придется немного схитрить, обмануть закон.

Но Билли продолжал размахивать руками. Он был слишком возмущен.

– Согласен, и… что это значит?

– Нам нужно сделать так, чтобы эти материалы были приняты в качестве доказательств на предстоящем судебном процессе. Мы с тобой неофициальные следователи, которых так легко заподозрить в подделке закодированных файлов. С тем, что мы имеем сейчас, это не составит проблемы для любого более-менее толкового адвоката.

Гренс смотрел на молодого человека. От гордости, которой только что сияло лицо Билли, ничего не осталось. Но Гренс не видел и растерянности. Только сосредоточенность и стремление действовать. Пожалуй, в тот момент Билли выглядел именно таким. Человеком, предпочитающим ночи напролет сидеть возле компьютера и решать чужие проблемы только ради того, чтобы иметь повод самому не выходить из комнаты. Тому, кто не нашел себя в обществе себе подобных, только и остается, что блуждать по лабиринтам цифровой вселенной.

– В таком случае, комиссар, будем брать пример с педофилов. Они сами поставили ловушку, в которую попались.

– То есть?

– Сделаем так, чтобы эти материалы оказались в руках американской полиции под видом анонимной наводки. Сообщение, которое столько раз отскакивало от одного IP-адреса к другому, что установить источник практически невозможно. И все это попадет к ним в первоначальном, закодированном виде. Дадим их компьютерным экспертам возможность немного поработать.

Эверт Гренс облегченно вздохнул. Идея Билли ему понравилась.

– А у них есть такие эксперты?

– Какие эксперты, комиссар?

– Ну, такие толковые, как ты?

Билли отвернулся, неожиданно смутившись. Он знал, что комиссар ему не льстит. Так звучала похвала в устах человека, который редко кого хвалит.

– Вам это кажется настолько маловероятным, комиссар?

Он снова посмотрел на Гренса. Смущения как не бывало.

– У них точно есть несколько таких сотрудников. И что самое интересное, мы побьем лидера его же оружием.

Оба они замолчали. Сидели и смотрели на экран, где все доказательства были как на ладони. Восемь тысяч снимков и роликов, целая галерея детской порнографии. Десятки миллионов долларов. Более чем достаточно, чтобы приговорить каждого из членов закрытого сообщества, начиная с неидентифицированного Редката, к высшей мере, как она определяется законом соответствующей страны.

– Ты вовсе не так плох, как о себе думаешь, Билли.

– Правда?

– Я имею в виду социализацию, умение ладить с другими людьми.

– Вы тоже, комиссар.

У них получилось. Они добрались до улик, в том числе и против лидера. Билли с Гренсом переглянулись. В глазах того и другого мелькнула улыбка.

Девять дней спустя

Зал международного терминала дышал ожиданием. Притихшие люди теснились и толкались, но без злобы и раздражения. Поминутно косились на двери, бесшумно расходившиеся перед очередным пассажиром с тяжелыми сумками и усталыми глазами.

Объятия, радость, слезы – за последние полчаса Эверт Гренс насмотрелся этого вдоволь. Аэропорт – котел самых противоречивых эмоций. Как и все подобные места, перевалочные пункты для путешествующих.

Но вот появились они. За спинами пожилой пары, отчаянно боровшейся со своим неуклюжим багажом, и группой мужчин в одинаковых деловых костюмах. Пит Хоффман и Линнея. Он нес небольшую сумку, положив другую руку на хрупкое плечо девочки. Слегка подталкивая ее, помогая пробираться сквозь толпу прибывших и встречающих.

Гренс помахал им, насколько это было возможно в такой тесноте, и снова смешался с толпой. Теперь уже почти спокойный. А когда они приблизились, он присел на корточки, чтобы заглянуть в глаза более взрослые, чем это обычно бывает у семилетних девочек.

– Привет. Меня зовут Эверт, и я полицейский. Я друг Пита и хочу тебе помочь.

Она смотрела на него, слушала, но не реагировала. Бледная. Угасшая.

– Ну и поскольку я полицейский, то должен…

– Говори с ней по-английски. Она помнит всего несколько шведских слов.

Хоффман посмотрел на комиссара и снова повернулся к девочке:

– Right, Linnea? English?[14]

Та кивнула, хотя далеко не сразу и очень осторожно. И Гренс понял: вместе со шведским ушло еще кое-что. Прошлое – именно поэтому она и выглядела такой угасшей. Так ей тогда было нужно, чтобы выжить.

– Okey, Linnea. I’m police officer and I…[15]

У Гренса не без труда получилось объясниться с ней на неуклюжем школьном английском. И все-таки это было ничто в сравнении с тем, что ему предстояло пройти с ее родителями. Они все еще не знали о ее прибытии. Гренс боялся обнадежить их понапрасну, потому что до последнего момента не мог исключить ошибки. Того, что девочка, летевшая с Хоффманом в самолете, была не Линнеей, которая возвращалась домой, чтобы начать новую жизнь. Или продолжить старую.

Комиссар предложил пойти в обход, через пресс-службу, чтобы купить по мороженому. Девочка посмотрела на Хоффмана и согласилась не раньше, чем дождалась его кивка. Кроме мороженого, они взяли конфет и пару бутылок прохладительных напитков.

На пути в Стокгольм Гренс не упустил возможности понаблюдать в зеркале заднего вида за девочкой, которая как будто не заметила этого, занятая шелестящими обертками и разноцветными леденцами, кусочки которых липли к ее зубам.

Она все еще выглядела опустошенной. Совершенно равнодушное лицо – ни злобы, ни радости. Бледная кожа, темные круги под глазами, тонкие, сухие губы. Волосы короче, чем в ролике трехлетней давности, снятом камерой наблюдения в супермаркете. Гренс задался вопросом: кто ее стриг? Не сама же она обкромсала себя ножницами?

Пару раз он пытался завязать разговор ни о чем, но его инициатива не была поддержана. И Гренс понимал почему. Потому что эта девочка, которая умела радоваться жизни, когда несколько лет назад разглядывала свое отражение в тостере, трогала подсвечник со стеариновыми свечками в супермаркете и нажимала пальцами на упаковки с мягкими салфетками, должна была оставить в прошлом все – и язык, и надежды, и мысли – только ради того, чтобы выжить.

При этом она не переставала бросать испуганные взгляды на Хоффмана, ища подтверждения каждому своему действию. Доверие, которым девочка прониклась к человеку, вызволившему ее из ада на земле, было поистине трогательным. За поразительно короткий срок агенту шведской полиции удалось завоевать любовь маленького человека, почти уничтоженного за несколько лет общения с извращенцами.

На Центральном вокзале она сломалась. Именно там Хоффман в последний раз повторил то, что пытался донести до нее все время долгого перелета. Что в Швеции их встретит его друг, которого звут Эверт Гренс и которому он, Пит, вполне доверяет. А когда они прибудут в город под названием Стокгольм, Линнея вернется домой, к родителям, и их с Хоффманом пути разойдутся. Девочка бросилась ему на шею, прижалась к груди и плакала, пока не иссякли слезы. Потребовалось немало усилий, чтобы привести ее в чувство.

И в этом Гренс понимал ее, как никто другой. Он ведь и сам никому не доверял, просто потому, что это делало жизнь проще. Откуда же было взяться доверию в душе этой малышки, после всего того, через что она прошла?

Что же касалось расследования, Эверту Гренсу и без того уже было в чем оправдываться перед шефом, и объяснения на тему, почему он незаконно использовал частное лицо в качестве агента, нисколько не облегчили бы положения. Пит Хоффман также не был заинтересован в огласке, которая могла привлечь к нему нежелательное внимание как полицейских, так и представителей криминального мира, с новыми предложениями.

В машине, наедине с девочкой, на Гренса навалилась тоска, ноющая и беспросветная. И боль внутри живота, в той точке, где обычно собирается отчаяние. Комиссар повернулся к Линнее. Улыбнулся как мог тепло. Он видел ее тревогу, ее горе. На сиденье она совсем сникла и как будто сделалась еще меньше.

Что она пережила и как ей это удалось? Отдавала ли она себе отчет в том, что ее ждет?

Помнит ли Линнея свою семью? До сих пор Гренс не задавался этим вопросом. В четыре года ее оторвали от матери. Что успело осесть в душе ребенка к тому времени? Какие переживания, образы, воспоминания? Что из этого сохранилось? Через пару минут он остановит машину и позвонит в дверь. Кого увидит перед собой девочка, родных людей или незнакомцев?

Она разволновалась еще больше, когда он остановил машину на обочине дороги и вышел. Требовался предварительный звонок. Ее нельзя было привезти вот так, без предупреждения. Нужно дать родителям время, чтобы не напугать малышку слишком бурными излияниями чувств.

Они ответили не сразу. Сначала трубку взял кто-то из детей, кто именно, Гренс так и не понял. Комиссар попросил позвать папу или маму, и стихающие в отдалении легкие шаги сменились более тяжелыми и медленными, приближающимися. В субботу утром, как он и рассчитывал, вся семья была в сборе.

Но голос в трубке звучал совсем не радостно. Папа девочки, с которым Гренс поссорился на похоронах. В тот раз отец Линнеи послал комиссара к черту и сейчас сделал то же самое примерно в той же формулировке, после чего положил трубку.

Гренс немедленно перезвонил, и теперь ответила мама. Такая же злая, но более медлительная, поэтому в паузах между словами, которыми женщина описывала ужасную участь полицейских, преследующих людей, вместо того чтобы их защищать, Гренсу удалось вкратце изложить суть дела.

Она замолчала. Позвала мужа сорвавшимся голосом. Мать Линнеи плакала, одновременно успокаивая детей, которые наперебой пытались выяснить, что случилось. Женщина снова и снова добивалась от Гренса подтверждения, что он говорит правду. И когда наконец поверила, заплакала еще сильнее. Потом спросила, когда их ждать. И когда комиссар ответил, что через полчаса, уронила трубку, оставив Гренса наедине с бесконечными, раздражающими гудками.

Когда комиссар вернулся к машине, девочка лежала на спине на заднем сиденье. Она все поняла, он увидел это сразу, даже не встречаясь с ней взглядом. Линнея больше не была такой угасшей и безжизненной, как раньше. Просто она ничего не чувствовала – ни восторга, ни страха. А когда ты не в состоянии понять, что тебя ждет, проще всего лечь и попытаться успокоиться.

Последний раз он был в этом доме теплым августовским вечером. Гидранты на зеленых лужайках словно пересмеивались, разбрызгивая воду. А выложенная каменной плиткой дорожка пестрела брошенными игрушками. Теперь же футбольные мячи и батуты заперты в сарае, а садовые деревья выглядят поникшими без листвы. Не говоря о том, что стало значительно холоднее.

Вот она неуверенно семенит по дорожке. Приближается к новому, чужому дому, в котором только одна комната хорошо ей знакома. Эверт Гренс следует за девочкой по пятам, в любой момент готовый поддержать, подхватить ее, если потребуется.

Когда она, долго простояв у двери, решается наконец приложить указательный палец к звонку, три пары детских ног барабанят по полу, приближаясь к двери с разных концов дома. Открывает Якоб, ее брат-близнец. Он обнимает ее, одновременно крепко и нежно, пока она не начинает отвечать ему тем же. По дому разносится громкий шепот:

– Ты жива, я всегда это знал.

Четырнадцать дней спустя

Еще один раз, последний.

Эверт Гренс переворачивал вверх дном ящики, вываливая на пол содержимое полок и шкафов, и перетряхивал разбросанные по всему кабинету папки, снова и снова. Он искал бумажку с ее контактными данными. Нельзя ведь сдаться так, сразу, без последней, окончательной попытки.

Еще раньше утром он прошелся по тем же спискам, что и вчера, и позавчера. Гренс проверял их каждый день после возвращения из Дании. Напрасно. В цифровом мире ее больше не существовало.

Может, ошибка в фамилии? Йенни Урибе, почти как его жена в девичестве, молодая женщина Анни Уриба, в которую он влюбился много лет назад и которая после пятиминутной церемонии в шведском посольстве в Париже – с двумя охранниками в качестве свидетелей – стала Анни Гренс. Всего одна буква, долго ли перепутать?

Может, поэтому он ее и не находит?

Крайне маловероятно, что в Швеции есть кто-то еще с таким именем и фамилией. Поэтому, даже если Йенни больше нет в актуальных списках – по причине переезда или смерти, – должны остаться хоть какие-то упоминания в документах. Скорее всего, Гренс правильно запомнил фамилию на слух, но пропустил какой-нибудь умляут или аксан, или как там еще называются эти точки, коронки и кружочки над буквами?

Непроверенными оставались еще два места – кладбище и архив в подвале полицейского здания. Именно там Гренс и встретил упоминание о ней, в материалах дела о пропаже девочки с уродливой бетонной парковки.

Гренс снова спустился в подвал. Проход 17, секция F, шестой ярус. Там были эти бумаги. В маленьком ящике, который так легко спустить на пол, балансируя на табуретке.

Теперь это место пустовало, как ни перемещал Гренс соседние ящики и коробки. Ее материалы исчезли. Или он опять что-то перепутал?

Гренс подошел к компьютеру. Залогинился на сервисе полиции округа Сити, ввел слова из разговора на кладбище с незнакомой женщиной: «пропала», «девочка», «Сёдермальм», «парковка», «платье», «коса». Набрал в поисковике, кликнул. Потом еще раз – ни единого совпадения.

Эверт Гренс чувствовал, что сходит с ума. Вдохнул, задержал дыхание, которое, наверное, так и не восстановилось бы, если бы он не запустил его снова. Итак, сначала пропали все свидетельства их с Йенни контактов. Потом он не обнаружил ее в списках, как официальных, так и не совсем. Наконец, не нашел на месте материалов дела с рапортами криминалистов и свидетельскими показаниями. И вот теперь еще архивный компьютер, из которого стерты любые упоминания как о Йенни, так и о ее дочери.

Кто-то работает, затирает следы. И этот «кто-то» здесь, в здании полиции.

Комиссар попытался подняться, но снова упал на стул. Ноги не слушались. Что, в конце концов, происходит? Почему он не находит того, что еще совсем недавно точно было здесь? Как так получилось, что человек оказался вычеркнут из жизни?

Оставалось еще одно место, и если Гренс поторопится – кто знает? – может, их пути снова пересекутся. Сегодня четверг, день, когда она навещает пустую могилу на Северном кладбище. Йенни ясно дала понять, что не намерена больше с ним общаться, и Гренс знает, как это бывает с людьми. Там, на скамейке, он предложил Йенни посмотреть фотографии, которые выудил из педофильского чата. Что, если Йенни все-таки узнает свою девочку? Если же Йенни, сразу поняв, зачем он здесь, развернется, как только его увидит – они ведь не встречались с того самого раза, когда пустой гроб Линнеи опустили в могилу, – Гренс догонит ее и уговорит. Ради Альвы, чье имя звучит почти как «Эльва». И чьей могилы на этот раз Гренс так и не смог найти, несмотря на дневной свет и упорные попытки.

Еще одна необъяснимая пропажа.

Он просидел там остаток дня. На шаткой парковой скамье, возле гравийной дорожки, окантованной выстроившимися в ряд фонарями и могильными памятниками. С фотографией в конверте, который ему так и не пришлось открыть.

Она так и не появилась. Другие приходили и уходили. Навещали могилы, сажали цветы, меняли те, что стояли в банках, на свежие. Убирали листву граблями, поливали, рыхлили землю и разговаривали с теми, кто уже не мог ответить.

Другие – но не Йенни. Образ которой, стоило Гренсу только попытаться его вспомнить, сразу поблек, словно подернулся туманом. Или она почувствовала, что он ее поджидает, и поэтому не пришла?

Поздним вечером комиссар вернулся в отделение. Открыл тяжелую дверь: всюду было темно и пусто. Только в комнате рядом с лифтом горел свет. Элиза Куэста, судя по звуку, что-то набирала на клавиатуре. Эверт Гренс прислушался и приоткрыл дверь.

– Можно?

Инспектор Элиза Куэста с ноутбуком на коленях сидела в углу, на чем-то, больше похожем на табуретку, чем на стул. Собственно, это и была табуретка. Ничего другого невозможно было бы втиснуть между пирамидами нераспакованных коробок.

– Вижу, у вас все как в прошлый раз, – сказал Гренс. – Тогда мне все-таки удалось сесть вон на тот ящик.

Комиссар помнил прошлое посещение и чувство, будто земля под ногами качнулась. Тем не менее он снова взгромоздился на набитую бумагами коробку, которая на этот раз показалась ему даже более устойчивой.

Он плохо представлял себе, с чего начать разговор.

– В общем… у меня вопрос, который может показаться вам странным…

– Интересно.

– В прошлый раз, когда я здесь был, когда мы…

– Гренс, я все помню. Это было глупостью с моей стороны. Я видела, в каком вы состоянии, и мне ни в коем случае не следовало к вам стучаться. Я знаю, что на вашем столе нераскрытых дел гораздо больше, чем отведенного на них рабочего времени. Но через месяц эту девочку должны были объявить мертвой, а я все еще не могла ее отпустить. И вот подумала, что, если дать вам взглянуть на эти материалы одним глазком, так сказать, последний шанс…

– Теперь я вас совсем не понимаю.

– То есть я была почти уверена, что вы не в состоянии воспринять ни слова из того, что я вам говорила. Тем не менее вы справились каким-то образом. За время своего отпуска, и вот… Линнея вернулась, она жива. Понятия не имею, как вам это удалось, но я благодарна вам за это, и вы даже не можете себе представить…

– Вы видели, в каком я состоянии?

– Да.

– Что это значит?

– Кажется, я уже тогда вам об этом сказала. Вы выглядели потерянным. Дезориентированным. Думаю, и это не будет преувеличением. Именно такое впечатление вы тогда производили. Поэтому я и предложила вам отправиться к Вильсону и взять отпуск. Но потом, когда вы, спустя месяц, несмотря ни на что вернулись сюда и заговорили о другой девочке, над могилой которой стоит белый крест и которой, тем не менее, мы тоже якобы должны заняться, это… В общем, это выглядело подозрительно. Тем не менее я рада, что ошиблась и что Вильсон все-таки отправил вас в отпуск, который вы использовали, чтобы распутать дело Линнеи.

– Месяц, вы сказали?

– Да.

– И «вернулся»?

– Да.

– Заговорил о другой девочке?

– Да.

– Ммм… Что-то здесь не так. Я не совсем вас понимаю. Может, это вы… дезориентированы?

– Оставалось совсем немного до объявления Линнеи мертвой, когда вы, Гренс, постучались в мой кабинет, чтобы рассказать о той девочке. Которой тоже было четыре года, когда она пропала. Я так и не поняла, кого вы имели в виду?

Головокружение. Оно ненадолго отпустило, но вернулось сегодня утром, а сейчас стало почти нестерпимым.

– Я имел в виду, как и сказал тогда, девочку, которую выкрали из машины на закрытой парковке и которая…

– Гренс, я не помню такого дела за все время, что проработала в полиции округа Сити. Никогда мы не расследовали пропажи ребенка, который был похищен с парковки или гаража. И у нас с вами никогда не было разговора о какой-то другой девочке. Только о Линнее и ее исчезновении из супермаркета. Повторюсь, я страшно рада, что вы разобрались с этим.

Гренс чудом не упал, лавируя между ящиками обратно к двери. Хоть и придерживался одной рукой за стенку, а другой за книжный шкаф. Он вообще не помнил, как потом добрался до кладбища. И сколько бродил между могилами в тусклом свете фонарей, напрасно высматривая белый крест с табличкой «Моя маленькая девочка».

Головокружение и беспокойные сны вернулись и стали снова изводить его. В Копенгагене Гренс не замечал всего этого – только адреналин и бьющая через край энергия. А теперь он до полуночи засиделся на парковой скамье и, только когда защебетали птицы, заметил наступление утра.

Гренс встал и пошел. Сначала к могиле Линнеи, из которой скоро должны были выкопать пустой гроб, потому что ни в нем, ни в могиле больше не было никакого смысла. Гренс отыскал ее именно там, где, по его представлениям, она и должна была быть. Здесь они с Йенни бросили по цветку в свежевырытую яму. Там, в церкви с арочными сводами, сидели среди скорбящих.

И все это точно было. Поэтому комиссар и направился сейчас туда, чтобы обрести хоть какую-то почву под ногами. Поэтому и обрадовался так, когда у входа столкнулся с тем самым священником, который служил тогда прощальную церемнию.

– Доброе утро.

– Доброе утро. Могу я вам чем-нибудь помочь? Или просто осматриваете окрестности? Решили побыть наедине с собой в тихом месте…

– Благодарю, я только загляну ненадолго.

– Добро пожаловать в Северную часовню. Если возникнут вопросы, я к вашим услугам.

Они вместе вошли в церковь и направились каждый в свою сторону. Пока наконец священник не оглянулся:

– Собственно, я вас узнал.

Эти слова, усиленные эхом в пустом здании, прозвучали как глас свыше.

– Да, недавно я был здесь на похоронах. Правда, уже не помню…

– Вы сидели где-то сзади, отдельно от остальных. Гроб без тела – такое даже у нас в диковинку. Поэтому, наверное, я и запомнил все в деталях.

Гренс кивнул, как будто вспомнил, и спустя некоторое время продолжил разговор.

– Простите, но…

Теперь он окликнул священника, и уже его голос, неожиданно громкий, заполнил все пространство зала.

– …у меня к вам еще один вопрос.

– Да?

Священник приблизился, всем своим видом давая понять, что слушает.

– Вы сказали, «сзади, отдельно от остальных». Вы имели в виду меня одного?

– Конечно. Вас одного.

– А женщина? Моих лет, темные короткие волосы…

– Вы сидели там один. И, как я уже говорил, отдельно от остальных. Поэтому, наверное, я вас и запомнил.

– Теперь я совсем ничего не понимаю.

Гренс опустился на жесткую деревянную скамью.

– Передние ряды были заполнены до последнего места. И там, на каменном возвышении, стоял гроб, окруженный свечами. Множество стеариновых свечей…

– Все так.

– А вон там, за небольшой ширмой, которой сейчас нет и которая несколько загораживала вид, сидел я.

– Да.

– Один?

– Да, только вы.

Когда священник, убедившись, что тема исчерпана, оставил его одного, Эверт Гренс лег на деревянную скамью и принялся разглядывать роспись на потолке. Только так и можно было не упасть. Комиссар оставался в таком положении час или два, пока, наконец, не решился вздремнуть. А потом сделал звонок, который только и мог прояснить ситуацию.

– Эверт?

Зофия ответила не сразу.

– Да, мне нужна твоя помощь.

– Это срочно? Я могла бы перезвонить позже. С удовольствием поболтала бы с тобой, особенно сейчас, когда Пит вернулся домой. Но урок скоро начнется, ученики уже заходят в кабинет.

Гренс прикрыл глаза:

– Это быстро, Зофия. Помнишь ту фотографию, которую ты показывала мне на кладбище? С «якобы похорон»? Возле могилы с пустым гробом Линнеи?

– Да.

– Где ты ее нашла?

– Увидела на… подожди, я ее даже сохранила.

Грохот на заднем плане. Царапающий звук, как будто выдвигают стулья. Ученики уже в кабинете.

– Вот, нашла. Так что тебя интересует?

– Если верить Эрику Вильсону, я там тоже где-то должен быть.

– Правда?

– Да, точно. Поэтому я тебе и звоню. Ты меня там видишь?

Она шикнула на учеников, и шум стих.

– Сейчас посмотрю. Все стоят в ряд, многие в черном, и… да, Вильсон прав. Ты здесь есть, на некотором отдалении от остальных.

– Кто-нибудь стоит рядом со мной?

– Рядом с тобой?

– Да, ты…

– Слушай, Эверт, сейчас я прекращаю разговор. Но я пришлю тебе ссылку. Сам посмотришь, окей?

Телефон сигнализировал о получении сообщения. Вот этот снимок. Гренс сам позаботился о том, чтобы он был сделан. Это о нем говорила Зофия той ночью на кладбище, и Вильсон тоже. Но сам Гренс никогда не видел его вблизи. Только теперь пригляделся. Просмотрел группу людей в черном, как это только что сделала Зофия, с левого конца до правого. Вот, это наверняка он, комиссар Гренс. Эверт Гренс поднес телефон к глазам. Коснулся экрана двумя пальцами, увеличил. Потом еще увеличил. Он был там, в нескольких метрах от остальных. Один.

Гренс побежал к парковой скамье возле могилы Анни. Он всегда сидел здесь. Все те годы, когда приходил ее навестить. Скамья была, это точно.

Пот медленно стекал каплями на лоб, быстро струился по спине. Скамья стояла, она не была плодом его воображения. А когда Гренс опустился на свое обычное место, смог ощутить неровности дощатого сиденья, потрогать пальцами облупившуюся краску. Вот здесь сидела Йенни, так похожая на Анни. Гренс помнил, как почти задремал и даже успокоился ненадолго, а потом мир словно содрогнулся. Оказалось – всего-навсего незнакомая женщина посягнула на скамейку, которую он до сих пор считал своей собственностью.

И все-таки что за дикое, непрекращающееся головокружение… Выходит, на похороны Линнеи он явился в компании… бестелесного призрака? А потом один на один разбирался с отцом Линнеи? Выходит, и на этой скамейке он тоже сидел тогда один и разговаривал сам с собой, потому что никакой женщины не существовало.

Не было никакой Йенни, которая так напоминала Анни. И никакой могилы с белым крестом и табличкой «Моя маленькая девочка». И это не он первый вошел тогда к Элизе Куэста, а совсем наоборот. Она постучалась к нему, чтобы рассказать о Линнее, которую должны были объявить мертвой. А потом этот разговор пробудил мысли о другой девочке, о которой Элиза Куэста вообще ничего не знает.

Комиссар не умел плакать. Пару раз после того, как вышел из детского возраста, – вот все, что у него до сих пор получилось. Но сейчас он разрыдался. Сначала осторожно и неуверенно, а потом внутри разбушевалась буря. Гренс вспомнил Хоффмана и то, как тот рыдал в туалете в Калифорнии и будто старался втянуть слезы обратно, но те не слушались. Именно так Гренс чувствовал себя в этот раз. Как будто то, что слишком долго ожидало своего часа, наконец прорвалось наружу.

То есть расследование пропажи девочки Альвы было инициировано исключительно в его голове. Неужели Гренс и в самом деле мог такое выдумать? В то время как другое расследование, то, которое действительно существовало и развязало его фантазию, если верить Элизе Куэста, вывело его на реальную девочку по имени Линнея и не менее реальное сообщество педофилов, из лап которых удалось вызволить стольких детей.

Он смотрел на белый крест, который все больше расплывался, потому что слезы не останавливались.

Но я стоял возле той могилы, которую Йенни продолжала навещать, несмотря на то что тела в гробу не было. Всего в нескольких рядах отсюда, почему я не могу ее найти?

«Моя маленькая девочка» – или она имела в виду мою девочку?

Мою маленькую девочку, которая пропала однажды, после того как ее вытащили из машины. И о которой я так и не поговорил с Анни.

Мою маленькую девочку, на чьих похоронах я не был, как и позже на похоронах ее матери, Анни.

Мою маленькую девочку, которая покоится где-то там, в мемориальной роще.

Месяц спустя

В первые дни после возвращения на службу Гренс избегал кабинета шефа. К кофейному автомату пробирался окольным путем, через черную лестницу, так же и обратно. Пока однажды утром он не застал Эрика Вильсона у себя в кабинете на вельветовом диване.

Засада, рано или поздно этого следовало ожидать. Разговора о том, чем занимался во время отпуска один из комиссаров следственного отдела, было не миновать. Крайне затруднительно сохранить в тайне то, что стало достоянием журналистов всего мира. О разоблачении международного педофильского сообщества сообщали все крупные газеты и телевизионные каналы как в Европе, так и в США. Волей-неволей пришлось вытаскивать на свет каждый несанкционированный начальством шаг, начиная с разговора на кухне Хоффмана и поездки в Копенгаген и Сан-Франциско. И Вильсон задействовал весь бюрократический талант, чтобы придать расследованию видимость законного действа – в рамках международной полицейской операции.

С тех пор прошло почти три недели. А увесистые кипы распечаток из разных педофильских чатов до сих пор громоздились на столе Гренса. Они мешали, отвлекали внимание, когда комиссар пытался взяться за что-нибудь другое, и не давали спать по ночам. И с этим, конечно, надо было что-то делать.

Отнести в архив. Просто уничтожить. Или отправить обратно, в управление датской полиции, чтобы дать им возможность пополнить свои архивы. Упаковать и отправить, прямо сейчас. Оставить наконец в прошлом расследование, которое никогда не будет завершено. Потому что и без этих двух девочек там остается один в принципе неразрешимый вопрос. Один из педофилов никогда не будет пойман. Некто Редкат, который, как и Оникс, прятался за плавающими IP-адресами.

Ну, а что если…

Стоит ли ворошить это дело перед окончательной сдачей в архив? Последняя попытка, почему бы и нет? Увидеть до сих пор неувиденное. Продумать непродуманное.

Больше некому.

Бирте давно была занята другими преступлениями в разных концах Дании. Время от времени она писала на почту, интересовалась, как дела. Гренсу было трудно дать правдивый, взвешенный ответ, поэтому иногда он не отвечал вовсе. Впутывать Билли он тем более не хотел. Как и в случае Хоффмана, не стоило лишний раз прибегать к помощи гражданских лиц.

В общем, так или иначе, оставался один Гренс. А вместе с ним и методы, далекие от цифровых технологий. Это ведь Гренс однажды в жаркий летний день запустил это расследование, когда сидел над увеличенными снимками, с лупой в одной руке и канцелярской замазкой в другой. И теперь, за неделю до Рождества, поставит в этом деле точку, перечитав каждую бумажную копию бесед в педофильском чате в свете обычной настольной лампы.

Две тысячи четыреста страниц – распечатки бесед за год. То, что удалось найти Бирте и что вращалось вокруг одной-единственной темы – насилия детей.

03–08–2019 04:09:36 Сообщение от 873118765: Моя дочь возвращается завтра в одиннадцать.

03–08–2019 04:10:10 Сообщение от 434876234: Знаю. Она такая стыдливая. Представляю, как будет выглядеть в том, что я ей послал.

03–08–2019 04:11:04 Сообщение от 873118765: О! Не могу дождаться.

Но последний раз ощущался так же, как и первый. Гренс, как и Бирте, неоднократно просматривал эти тексты. До сих пор, правда, не вычитывая из них больше необходимого минимума – того, что казалось достаточным для обвинительного приговора. И даже в том, что успевал прочитать, многого не видел. Механически «раскодировал» слова, связывал их в предложения и фразы, не особенно вникая в содержание.

Только теперь Гренс занялся этими распечатками всерьез. Вглядывался в цифры, IP-адреса, искал альтернативные варианты перевода текстов, в которых, как казалось до сих пор, не могло быть никакой двусмысленности. Искал речевые клише, маркеры индивидуальной манеры выражаться.

Больше всего времени Гренс посвятил страницам с пометкой «Предположительно Редкат», сделанной рукой Бирте. Сейчас комиссар изучал текст сообщения, в котором тот, кто называл себя Редкатом, поздравлял другого члена сообщества с одиннадцатилетием его дочери. Редкат писал о некоем подарке, который отправил девочке, и ждал взамен фотографий.

03–08–2019 04:11:43 Сообщение от 434876234: Обязательно сделайте фото. Может, ее последнее детское.

Эверта Гренса затрясло, как это часто бывало последнее время. Опыт нисколько не притупил его чувствительности. Привыкнуть не получалось, что бы там ни говорила Бирте.

Он взял ужин в торговом автомате в коридоре, бутерброды в пластике. Все-таки хорошо, что больше не нужно прятаться от Вильсона. Гренс вставил кассету в старый магнитофон, и музыка унесла его в такие спокойные шестидесятые. Комиссар отключил мобильник, запер двери и продолжил листать дальше.

Язык – вот первое, что бросалось в глаза. Английский комиссара оставлял желать много лучшего, но манера Редката выражаться ясно указывала, что этот язык не его родной. Редкат не был ни американцем, ни англичанином, ни австралийцем, ни уроженцем какой-либо другой страны обширного британского мира.

Следующее наблюдение потребовало больше времени. Всякий раз, когда Редкат общался с кем-нибудь из Европы, это происходило либо в дневное, либо в вечернее время. И никогда ночью, как это бывало, если он обменивался сообщениями с кем-нибудь из Соединенных Штатов. Редкат жил в европейском часовом поясе. В принципе, он мог быть из Африки, но, с учетом общей структуры сообщества, это выглядело маловероятным.

Но главное открытие, касающееся местонахождения Редката, Гренс сделал в ночном кафе на Эриксгатан, за чашкой крепкого кофе и двумя булочками с корицей. На основании диалога Редката и Лацци, до сих пор остававшегося непрочитанным, в самом низу кипы.

В этом разговоре Лацци, он же Карл Хансен из Лердаля, неожиданно перешел с международного английского на родной датский. И Редкат ответил ему по-шведски.

Член сообщества, которого Бирте так и не смогла идентифицировать из-за плавающего IP-адреса, так что в конце концов была вынуждена с этим смириться, проживал в Швеции.

Если обычный лист формата А4 для принтера весит около пяти граммов, то две тысячи четыреста четырнадцать страниц потянут почти на двенадцать килограммов. Такую кипу Эверт Гренс поднимал и опускал, переставлял с места на место, раскладывал на своем столике и других свободных поверхностях в пустом зале ночного кафе. Молодая официантка так ничего и не сказала, разве что улыбнулась, когда их взгляды встретились.

То есть ты швед? И где ты находишься? Кто ты? Сидишь ли возле монитора ближе, чем я думал раньше, и продолжаешь вести свою анонимную педофильскую жизнь?

Ответ мог бы повести Гренса и дальше, но листы с пометкой «Возможно Редкат» не давали ни малейшего намека.

Разгадка пряталась в одной из бесед, которые обнаружились сохраненными в компьютере из квартиры над пекарней. С пометкой «Лацци», сделанной рукой Бирте.

Приступ головокружения, с какими комиссару часто приходилось бороться в последнее время, накатил как цунами, так что комиссару едва удалось удержаться на стуле. Но то, что почувствовал Гренс, было не помрачение сознания, совсем напротив, его яркая – до ужаса – вспышка. Прилив адреналина, от которого перехватило дыхание.

Решение лежало перед ним – после подробнейшего изучения пятидесяти с лишним документов с текстами сообщений странного, на сторонний взгляд, содержания.

Речь шла о планируемой встрече, путешествии, и в этом фрагменте Лацци и Редкат снова перешли на датский и шведский.

08–11–2019 12:14:22 Сообщение от 434876234: Буду рад встрече, друг. И с красоткой Катрине, конечно, тоже. Прилетаем в Каструп рано утром в воскресенье.

08–11–2019 12:16:21 Сообщение от 238437691: К сожалению, здесь проблема. Меня не будет дома, уезжаю за границу.

08–11–2019 12:17:13 Сообщение от 434876234: Что за поездка? Не понимаю.

08–11–2019 12:18:35 Сообщение от 238437691: Это моя вина. Уезжаю в Брюссель, мы давно планировали.

08–11–2019 12:18:57 Сообщение от 434876234: Но мы ведь договаривались. Я оплатил авиа- и железнодорожные билеты. Зарегистрировался на сайте «Скандинавских авиалиний». Мне не вернут деньги.

08–11–2019 12:19:41 Сообщение от 238437691: Выберем другой день. В качестве компенсации пришлю несколько снимков Катрине. Ты не разочаруешься.

«В воскресенье», так писал все еще неизвестный Редкат. «В Брюссель», отвечал ему Лацци, он же Карл Хансен. И Эверт Гренс знал, о каком воскресенье идет речь.

В воскресенье, на следующий день после того, как к нему вломилась полиция, Лацци с семьей должен был отбыть в Брюссель. В доме ждали собранные дорожные сумки.

Комиссар высвободил из-под бумаг чашку с кофе. Теперь совсем горячо. Забронированный и оплаченный билет до Копенгагана на так и не состоявшуюся встречу – вот что укажет направление дальнейшей работы. У него есть дата и примерное время вылета, более того, авиакомпания и направление.

Все, что нужно для идентификации последнего члена педофильского сообщества, – это немного везения и списки пассажиров всех самолетов, вылетевших из Швеции и приземлившихся в Каструпе, в Копенгагене, утром в воскресенье.

Новый приступ и новая разновидность головокружения. На этот раз не только от радости неожиданного открытия. Гренсу было проще не вспоминать ужасные снимки, пока его соотечественники были только жертвами преступлений. Пока извращались и насиловали они, а мы страдали. Но теперь насильниками оказались мы, и обрести внутреннее равновесие стало еще труднее.

Между тем зал постепенно заполнялся. Группа не совсем трезвых молодых людей в черной одежде и с лицами, густо перемазанными косметикой, за пару часов до рассвета превратила кафе в подобие дискотеки. В последний момент Гренсу удалось спасти листы из-под жесткой подошвы на кованом каблуке. Впрочем, он почти закончил. Такси до Френсундавика уже ждало снаружи, на Санкт-Эриксгатан.

Поездка в головной офис авиакомпании к северу от парка Хага обернулась чем-то вроде путешествия во времени. Бесконечные ряды серых особняков с застекленными витринами на первых этажах ненадолго вернули комиссара в шведские восьмидесятые. Когда и сам он был полон сил и грандиозных планов, и эти дома воплощали собой достаток и власть. При этом ни молодой комиссар, ни дорогие салоны на первых этажах не подозревали, что однажды встретятся по делу, связанному с Интернетом – изобретением недалекого будущего, которое преступники обратят себе на пользу, и самым отвратительным видом криминала, так называемой педофилией.

Гренс долго ждал у закрытых дверей. Потом еще столько же метался между сотрудниками, принимающими решения. Никто из них не был уверен в том, что списки пассажиров – подходящее чтение для комиссара полиции. Наконец его направили в другую часть стеклянного здания, прямо в руки одной понимающей начальницы среднего звена. Женщина расстроилась, выслушав предысторию появления комиссара в офисе, после чего передала все интересующие его списки пассажиров. Принесла крепкого кофе, выполнив еще одно, невысказанное, пожелание Гренса. Указала на стол в конце зала и попросила не стесняться, если понадобится что-то еще.

В то воскресенье, десятого ноября, в День отца, из Швеции в Копенгаген вылетели четыре самолета «Скандинавских авиалиний» – в интересующий комиссара временной промежуток. Из стокгольмского аэропорта Арланда и гётеборгского Ландветтер. Строго говоря, даже два, если принять в расчет время вылета незадолго после шести утра и время в полете около часа. Но Гренс решил подстраховаться и запросил списки и вылетевших несколькими часами позже. Не говоря о том, что «раннее воскресное утро» – понятие само по себе довольно неопределенное и сильно зависит от индивидуального понимания.

Итак, Гренс выложил на стол четыре документа. Самый ранний рейс – крайний слева, с него, по-видимому, и следовало начать.

Гренс вчитывался в каждую строчку, нащупывая связи и ассоциации, но память молчала. Ни один человек в полупустом самолете не привлек его внимания в большей степени, чем остальные.

То же с более поздним самолетом из Гётеборга, который приземлился в Дании в половине одиннадцатого. Многие места не бронировались заранее, но из тех, кто бронировал, ни один не показался Гренсу знакомым.

Оставался утренний рейс из Арланды: вылет незадолго до десяти утра, прибытие в Каструп сразу после одиннадцати. Салон почти заполнен – двести двадцать три пассажира.

Гренс осторожно покрутил шеей, размял руками затылок, поднял руки и с легким хлопком соединил их над головой, как учил физиотерапевт. Разминка не помогла. Стул оставался все таким же жестким, как и тот, на котором комиссар сидел в участке в Лердале за спиной Бирте. Как Гренс ни регулировал высоту сиденья, как ни наклонялся – вперед, назад или в стороны, – это только раздражало спину и заставляло пульсирующую в бедре боль ползти вниз, в ноги. Комиссар поневоле пожалел тех, кому приходится дни напролет сидеть на таких стульях.

Он начал с первого ряда – сиденья A, B, C, D, E, F – все с дополнительным местом для ног, и стал продвигаться далее, в глубь салона. Это потребовало немало времени. Наконец ряд 22, место F, правая сторона, у окна. Фамилия пассажира показалась Гренсу знакомой.

– Прошу прощения, а списки тех, кто бронировал, но так и не улетел, я могу посмотреть?

Эверт Гренс воспользовался любезностью сотрудницы авиакомпании и побеспокоил ее сразу, как только ему потребовалась помощь.

– Оплаченные свободные места?

– Да.

– Такие есть почти в каждом рейсе. Одну минуту…

Еще один удар по клавиатуре, и вся вселенная замерла в ожидании.

– Три человека. Все бронировали по самой низкой цене, без возможности поменять билет. И все потеряли деньги.

– 22 F?

Она наклонилась к монитору.

– Да, один из них.

– Он так и не вылетел?

– Нет, так и не вылетел.

Гренс вернулся к столу, за которым провел последние несколько часов, чтобы собрать бумаги. Теперь это были улики в предстоящем судебном процессе. Рейс, которым собирался лететь объявленный в международный розыск педофил Редкат. Список пассажиров, одно имя в котором заставило комиссара содрогнуться.

– Что-нибудь еще?

Голос оставался таким же спокойным и ясным, хотя теперь ей пришлось окликнуть комиссара с довольно большого расстояния.

– Я имела в виду, может, нужен его адрес? Или что-нибудь еще?

– Благодарю, я знаю, где живет этот несостоявшийся пассажир.

Теперь, вернувшись в отделение в Крунуберге, Эверт Гренс решился постучать в дверь шефа Эрика Вильсона, потом Элизы Куэста и Свена Сундквиста. Все они расселись на вельветовом диване в кабинете, в самом конце длинного коридора.

Наконец Гренс мог передвигаться, не чувствуя ни головокружения, ни дезориентации, ни даже обиды на шефа, пытавшегося отстранить его от работы. И когда он раздал копии документов, имеющих самое непосредственное отношение к могиле с пустым гробом на Северном кладбище, больше ничего особенно объяснять не пришлось. Включая необходимость в подкреплении в виде двух патрульных машин при предстоящем задержании.

Коллеги слишком хорошо знали этот тип людей – несколько личностей в одном теле. Такие показывают миру только то лицо, которое мир, по их мнению, должен видеть. И могут повести себя непредсказуемо, когда поймут, что спектакль подошел к концу.

Игрушки другие – санки и лыжи самых разных размеров. И ярко-красный сноуборд, перевернутый, как скейтборд в прошлый раз. Но расчищенная от снега каменная плитка ведет к той же вилле. Яблони в зимнем убранстве, а там, где покачивался гамак, сияет огнями рождественская елка над нижней половиной снеговика.

Еще один раз, и Гренс сможет похвалиться тем, что видел этот двор во все времена года. Он делает то же, что и во время двух предыдущих визитов: стучится в круглое окошко над дверью, одновременно нажимая звонок. И прислушивается.

Но никто не спешит открывать комиссару. Ни Линнея, ни Якоб, которые, как старшие, наверняка успели бы раньше других добежать до двери, если бы к тому времени вернулись домой. Близнецы ходят в один класс, хотя Линнея пропустила почти год. Специалисты решили, что это должно способствовать ее реабилитации. Коммуна выделила часы для дополнительных занятий с учителями, чтобы девочка смогла быстрее догнать сверстников.

Именно в этот день, по настоянию комиссара Гренса, классному руководителю придется провести незапланированную прогулку на свежем воздухе. И воспитательнице младших детей тоже. Матильда и Вильям, после беседы комиссара полиции с персоналом детского сада, собрали рюкзаки для экстренной прогулки, чтобы задержаться в группе дольше обычного.

Так что этот визит потребовал больше времени на подготовку, чем предыдущие, притом что впускать комиссара не особенно торопились. Наконец дверь приоткрылась, и Гренс увидел удивленное лицо мамы Линнеи.

– Вы?

– Да.

– Опять?

– Могу я войти?

– Но разве мы с вами не закончили? Мне очень жаль, комиссар, что в первый раз я так бесцеремонно вас выпроводила. Что набросилась на вас на кладбище, а когда вы явились сюда с нашей любимой девочкой, я была слишком шокирована, чтобы отблагодарить вас должным образом. Но я помню, как вы на меня тогда посмотрели. Вы обещали дать нам возможность продолжать жить как раньше: в мире и покое. Надеюсь, вы понимаете, как нам сейчас это нужно. И чего нам точно не нужно, так это новых встреч с полицией.

– Я был не прав. Точнее, просто ошибся. По крайней мере еще одной беседы со мной вам не избежать. Так вы меня впустите или мне обратиться к друзьям? Позади дома такая же машина.

Гренс отошел в сторону, чтобы матери Линнеи был виден и другой конец тихой загородной улицы, где стоял полицейский фургон.

– Теперь я совсем вас не понимаю.

– В последний раз прошу вас по-доброму. Пропустите меня, чтобы мы могли поговорить в спокойной обстановке. Можно за кухонным столом. Согласен, что встреч с полицией у ваших детей было более чем достаточно. Поэтому я и хочу уладить все, пока они не вернулись.

Отец Линнеи, Якоба, Матильды и Вильяма также поблагодарил комиссара, чего не успел сделать в его прошлый визит, и с не меньшим удивлением поинтересовался причиной новой встречи. Он обмакнул сухарик в горячий кофе и дал тому раствориться во рту, после чего посмотрел на жену и – через кухонный стол – на комиссара, пытавшегося последовать примеру хозяина дома, не закапав при этом скатерти.

– Мы с вами повздорили, комиссар, – сказал отец Линнеи. – Такой тон недопустим на кладбище. Но я разволновался. Вы как будто не слышали меня. Вот и теперь сидите здесь и никак не желаете оставить нас в покое. Вы лишний раз напоминаете нам обо всем этом, неужели непонятно?

Эверт Гренс никак не мог совладать с сухарем. Как осторожно ни макал его в чашку, кофейные капли попадали на скатерть. А когда он попытался выудить сухарь из кофе, смял три влажные салфетки, прежде чем сдался. Лучше бы они позволили ему пить кофе как обычно.

– Что ж, не буду тратить времени понапрасну, перейду к делу. Причина моего сегодняшнего визита – вы, а не дети.

Кошка мяукала возле миски с водой, как и в прошлый раз. Но только сегодня Гренс разглядел, что полосы на ее спине не серые, а рыжеватые. Комиссар отодвинул хлебную корзинку и чашку, чтобы дать место бумагам. Остановил долгий взгляд на супругах.

– День отца можно отметить по-разному.

Комиссар повернулся к отцу Линнеи:

– В этом году вы хотели провести его в Дании. Даже забронировали и оплатили билет. Вылет из Арланды, чуть раньше десяти утра. Прибытие в Каструп около одиннадцати. Двадцать второй ряд, место F, правая сторона, у окна.

Эверт Гренс не любил носить оружие. За сорок лет службы он воспользовался им считаное количество раз. Да и стрелял он, по правде говоря, не особенно хорошо. Но в то утро Гренс тщательно опоясался потертым ремешком с кобурой, которая была спрятана под курткой, будто нательный крест. По какой-то причине – самому ему не вполне понятной – комиссару захотелось встретиться с подозреваемым педофилом Редкатом один на один.

Возможно, такой вариант казался ему наиболее простым. Или же сам Гренс был настолько прост, что надеялся, что если коллеги оставят его наедине с преступником с самого начала, то необходимости в их вмешательстве так до конца и не возникнет. Но только сейчас, когда первые улики в бумажной форме легли на стол между ними, папа Линнеи, похоже, начал догадываться о причине визита комиссара. И двойственная натура, наловчившаяся показывать миру только одно свое лицо, оказалась вынуждена предъявить и второе – болезненное, извращенное, подлинное.

– Но я не был в Дании в День отца. Я был здесь, мы отметили праздник в семейном кругу, с тортом в постели. Правда, Мария?

Отец Линнеи до сих пор не взглянул на документы и не выказывал никаких признаков понимания происходящего. Тем более агрессии.

– Вашей жене совсем необязательно вмешиваться. Взгляните…

Гренс выложил еще одну бумажку, тоже связанную с бронированием авиабилета.

– Как следует из этой копии, вы заплатили за билет, но так никогда и не вылетели. И получили возможность в полной мере насладиться тортом в постели, потому что так и не воспользовались самолетом.

Только теперь он взглянул на бумаги. Прочитал то место в распечатке, которое Гренс обвел фломастером, с тем же равнодушным лицом. Если он и играл, то очень талантливо.

– Я не понимаю вас, комиссар.

Мария, мать Линнеи, придвинула документы к себе и надела очки.

– Зачем это Юнасу понадобилось лететь в Данию? С какой стати ему вообще было бронировать билет за моей спиной? Что это вы такое пытаетесь…

– Вот, последний документ. Вы можете прочитать оба.

Буду рад наконец с тобой встретиться, друг. Ну и, конечно, с красоткой Катрине. Прибываю в Каструп рано утром в воскресенье.

Комиссар выделил первые строчки диалога в чате между тем, кто называл себя Лацци, и Редкатом.

Гренс нащупал оружие под курткой, не спуская глаз с супругов. Вот он, решающий момент. Полная боевая готовность.

– Ничего не понимаю, Юнас, о чем твердит этот комиссар? Зачем тебе понадобилось в Копенгаген и что у тебя там за «друг»? А «красотка Катрине», кто она? Это ты писал? Отвечай, Юнас! Я ничего не понимаю, смотри на меня! Что за полицейская машина на улице и почему еще одна такая же стоит за нашим домом? Кто такая Катрине, твоя любовница? При чем здесь полиция? Что ты такое от меня утаиваешь, Юнас? Почему комиссар об этом знает, а я нет? Отвечай же, Юнас!

Ничего нельзя предугадать заранее. Даже в педофильском кругу, где осталось только двое подозреваемых. Прослужив в полиции всю жизнь, Гренс убедился в том, что ни один преступник не похож на другого, как бы ни старались журналисты, психологи и общественность рассортировать их по группам. Общие модели действительно можно распознать, но поведение конкретного преступника всегда непредсказуемо.

И то, как описывал Пит Хоффман последние часы Оникса на свободе, его готовность до конца бороться за себя и свою жизнь, в корне отличалось от того, что видел перед собой сейчас комиссар Гренс.

Отец Линнеи как ни в чем не бывало продолжал сидеть за кухонным столом, на месте, которое считал своим последние десять лет. Совершенно невозмутимый, что бы там ни кричала жена, как бы ни била его, требуя ответа.

Даже после того, как комиссар достал наручники.

Возможно, отцу Линнеи просто некуда было бежать. Или не очень хотелось. Он приехал, сошел на конечной станции – разоблаченный, уничтоженный. Необходимость в лицемерии отпала.

Две патрульные машины, вызванные Гренсом на всякий случай в качестве подкрепления, так и остались незадействованными. Застегнуть наручники на запястьях, в которых совсем не чувствовалось силы, и вывести того, кто называл себя Редкатом, из дома в отсутствие его детей не составило никакой проблемы.

И все-таки Гренс так и не смог понять до конца, зачем Редкату понадобилось организовывать похищение старшей дочери, Линнеи, которую он, по-видимому, рассчитывал обменять на какого-то другого ребенка, как это принято у педофилов.

Как узнать, что происходит в голове больного человека? На допросах, которым оказалась посвящена вся следующая неделя, следователи только тем и занимались, что пытались свести воедино разрозненные фрагменты истории отца Линнеи, на основании его же слов.

Объяснение, которое Гренс, как руководитель допроса, посчитал наиболее вероятным, состояло в том, что бывший Редкат рассчитывал подобным образом получить доступ к американскому ребенку. В извращенном мире, который они сами придумали и для которого сами же изобрели законы, моральные и не только, это называлось «дать во временное пользование» и осуществилось через достоверно инсценированное похищение. Рука незнакомца, схваченная камерой слежения в супермаркете, и прижавшиеся друг к другу родители.

Даже мама, знавшая мужа лучше других, оказалась обманута. Но вернуть отданное «во временное пользование», насколько можно было заключить из отрывочных воспоминаний отца, со временем становилось все труднее. Пока наконец жуткие фантазии не стали действительностью и Линнею не переправили через Атлантику.

Потому что одно дело – болезненная игра воображения, и совсем другое – ребенок из плоти и крови, который видит, помнит и мыслит. «Студентка по обмену» могла выдать своих похитителей, и члены закрытого сообщества осознали это слишком поздно.

Когда Эверт Гренс покидал дом, ничем не выделявшийся среди других в квартале, он надеялся, что не увидит его больше ни зимой, ни весной, ни летом, ни осенью. Чувство одиночества, которое переживал комиссар в этот момент, одновременно примиряло с действительностью и выбивало почву из-под ног.

Он не мог объяснить девочке, как ей лучше воспользоваться жизнью, которую ей вернули, и это повергало комиссара в отчаяние. Зато он мог оглянуться на ее дом без опасения встретить в окне второго этажа взгляд, ее или Якоба, и от этого осознания Гренс чувствовал не только облегчение, но и стыд.

Пять месяцев спустя

Гренс испытывал страх каждый раз, когда самолет шел на посадку, потому что в этой ситуации терял контроль над собственной жизнью и оказывался зависим от того, чего не был в состоянии постичь и чему не доверял.

Но на этот раз ничего такого не было. Когда самолет, сильней, чем обычно, подскакивал на взлетно-посадочной полосе под оглушительный рев моторов, Эверт Гренс оставался совершенно спокоен. Как будто то, что ему пришлось пережить в то утро, свело на нет все другие возможные страхи. И любые фантазии на тему собственного будущего выглядели нелепыми в сравнении с действительностью и тем, о чем он в течение последних дней свидетельствовал в американском суде.

Гренс медлил, пока другие пассажиры теснились в проходах, торопясь первыми забрать ручную кладь. Комиссар никуда не спешил, в отличие от них.

Судебный процесс в США в корне отличался от всех тех, в которых доводилось участвовать Гренсу в разных городах Швеции. Тридцать семь залов в одном и том же здании, каждый со своим судьей. Когда прибыл специальный автобус, с клетками в салоне, полиция тщательно следила за тем, чтобы публика не переходила разделительную черту, ограничивающую дорожку, по которой вели подсудимых.

Оникс – единственный из американской группы, кого Гренс знал в лицо, – теперь действительно выглядел пожилым человеком. Скованный по рукам и ногам, он еле семенил десятисантиметровыми шажками. Оранжевая роба и желтый браслет выделяли его из прочих как особо опасного преступника. В зале суда цепь вокруг его талии соединили с торчащей из пола стальной петлей, благодаря чему Оникс оказался прикован к своему месту. Только после этого с Оникса сняли наручники, чтобы он смог ознакомиться с документами по своему делу.

В последний раз Эверт Гренс был в аэропорту по случаю прибытия Хоффмана и Линнеи, теперь же сам пробирался сквозь толпу встречающих к следующей очереди, такой же нетерпеливой, как только что в салоне самолета. Те же люди переминались с ноги на ногу теперь уже в другом месте.

Гренс поставил чемодан на пол и сделал глубокий вдох, прежде чем на него сесть. В такой день нужно найти в себе силы даже для того, чтобы махнуть таксисту.

В зале суда они сидели друг напротив друга. Гренсу было достаточно протянуть руку, чтобы коснуться лидера педофилов, во плоти и крови. Оникс встретил шведского комиссара, выступавшего свидетелем по его делу, улыбкой. Не растерянной и ни в коем случае не виноватой. В этой улыбке ясно читалось осознание собственного превосходства, как будто один Оникс знал, как оно было на самом деле.

Гренс и раньше видел такие улыбки и давно научился их игнорировать. Но только не в этот раз. Комиссар почувствовал, что его раздражение перерастает в безумие, как только подошло время давать показания. В этот момент он еще раз осознал справедливость того, что Оникс находится в этом зале, именно на этом месте.

Любое тяжкое преступление переживается снова и снова. У психически здорового человека это бывает связано со стыдом, раскаянием – не с улыбкой превосходства, означающей готовность к новым «подвигам».

Оказавшись в самом начале очереди на такси, Гренс смог почти сразу погрузиться в кожаное сиденье, слабо пахнущее сигаретой.

Утренний час пик миновал, но на Е4 в направлении Стокгольма было оживленно. Так приятно было откинуться на упругую спинку, подставив лицо яркому солнечному свету.

Прокурор выстроил обвинение, основываясь на снимках и роликах, на редкость отвратительных и жестоких. Несколько присяжных уже после первого заседания заявили о самоотводе. Датский и шведский процессы против Лацци и Редката также завершились: осужденные были приговорены к пяти и восьми годам заключения соответственно. Им предстояло возмещение ущерба Катрине и Линнее, которых даже самое дорогостоящее лечение вряд ли могло бы вернуть к нормальной жизни.

И вот теперь, на пути домой, Гренс думал о том, что ему, пожалуй, нравится американская манера суммировать наказания по каждому пункту приговора. Для Оникса общий срок тюремного заключения составил триста восемьдесят четыре года.

Гренс попросил таксиста остановиться возле Ворот № 1 и вышел из машины. Ему всегда нравилось начинать обход Северного кладбища именно с этой стороны, откуда открывались особенно живописные виды.

Несмотря на раннее утро, теплое весеннее солнце навевало сон. Зеленые лужайки сверкали, стряхнув с себя последние остатки снега. Ветра не было, и деревья и кустарники стояли такие же неподвижные, как гранитные надгробья. Такие же ненастоящие.

Теперь Гренс без труда отличал реальность от фантома. Только после того как сделал то, что не получилось тридцать пять лет тому назад, – обратился за помощью к специалистам, чтобы понять, что происходит с человеком, который теряет все. Более того, комиссару удалось найти надежное место, куда можно вернуться в мыслях, когда чувства становятся нестерпимыми.

В конце концов, Гренс во всем разобрался. Он так запутался в своем прошлом, что потерял выход в настоящее. Тоска по ней довела до того состояния, которое понимающие в таких вещах люди сразу классифицировали как острый психоз. Отсюда галлюцинации и иллюзии. Сознание до сих пор толком не прояснилось, поэтому Гренсу все еще было трудно взять в толк, что же на самом деле он пережил. Одно несомненно – специалисты правы.

Однажды поздно вечером комиссар толкнул дверь кабинета Эрика Вильсона и, как и в прошлый раз, не дожидаясь разрешения, пошел вперед, прямо на шефа. Сел на край стола, так что тот затрещал, когда Гренс наклонился к Вильсону.

– Ты вынуждаешь меня бросить службу.

Он оборвал фразу и ждал, пока человек в кресле не зашипел:

– Эверт, если ты пришел ко мне ругаться или плакаться, то… У меня нет на то никакого желания. Отправляйся куда-нибудь в другое место со своим недовольством или раздражением, или что тебе там срочно нужно на кого-нибудь выплеснуть.

Но Эверт не собирался никуда уходить. Вместо этого он протянул шефу руку, и Вильсон в ответ протянул свою. Комиссар собрался с духом и прошептал, к своему собственному удивлению:

– Спасибо тебе за это, Вильсон, ты меня спас.

Больше не нужно было прятаться в параллельном мире только потому, что этот слишком часто бывал непонятен. Гренс знал, что никогда не примет людей, применяющих силу для манипуляций с себе подобными. Или же тех, кто ценит себя и свое тело выше, чем других. Но это не исключало примирения с собой, со всем тем, из чего в конечном итоге складывается жизнь.

Чемодан, который он нес, Анни купила перед поездкой в Париж, где они поженились. В углу даже осталась наклейка: Эйфелева башня, Анни нацепила ее в гостинице. И Гренс, отправляясь в командировку из полицейского отделения, всегда паковал этот чемодан. Наверное, было бы разумней доехать домой и оставить его там: пожалеть больные ноги.

Но стоило Гренсу вспомнить свое недавнее выступление в суде со свидетельского места, ответы на вопросы судьи о первом полицейском рейде в Лердале, запустившем конвейер из в общей сложности двадцати арестов, спасшем тридцать девять детей и сотни идентифицированных жертв по всему миру, и рассказ о том, как наращивалась сеть педофилов, как Бирте отлавливала в Интернете новые и новые кошмарные снимки, – стоило Гренсу только об этом вспомнить, как он решил ехать из аэропорта прямо сюда, на Северное кладбище, не теряя ни минуты.

За время прогулки сумка стала непривычно тяжелой и неудобной. Дважды он опускал ее – на тропинку, разделяющую захоронения разных столетий. Давал руке отдохнуть. Ведь сегодня Гренс собирался не к Анни, как обычно, и ему предстояло пройти еще пару сот метров в восточном направлении, к захоронениям в мемориальной роще.

Гренс шел туда половину жизни, и несколько месяцев назад почти достиг цели. Сейчас он навестит ее, свою дочь, их дочь. Девочку – с сердцем, легкими и глазами, которые могут открываться и закрываться. Она настоящая и не должна быть одна. Гренс поговорит с ней, скажет наконец то, о чем подумал еще в прошлый раз. Что человек существует, пока есть другие люди, которые верят, что он существует. Гренс надеется, что она мудрее его и понимает, почему он так долго не приходил.

И что она видит сладкие сны.

От автора

Комиссар Гренс знает, что сегодня поток порнографии в Сети стал еще более интенсивным, чем несколько лет назад. И анонимные мужчины и женщины используют все более совершенные инструменты для своего грязного бизнеса. Гренсу известно также, как самая надежная и безопасная вещь на свете – родительские объятия – становится орудием пытки, наводящим ужас.

За свою долгую полицейскую практику комиссару приходилось встречать людей, так до конца и не избавившихся от страха, что это может повториться. Сцены жизни из прошлого проникают в будущее и передаются в Интернете от одного педофила к другому, не давая преступлению завершиться.

Комиссар Гренс нисколько не чувствителен. Иногда он бывает даже мудрым и никак не может успокоиться. Но при этом он мало что понимает в сочинении и издании книг. Это совсем не его дело. Комиссару и без того есть чем заняться, чтобы дать жизнь очередной истории, которая снова поднимет его с вельветового дивана и заставит выпить не одну чашку крепкого полицейского кофе.

Поэтому все вопросы, касающиеся сочинительства, он препоручает мне. В частности, зачем вообще писать книги? Или когда? Но главное все-таки как: без него все равно ничего не выйдет.

Итак, я снова решил работать с Гренсом и Хоффманом, потому что знаю их так же хорошо, как и они друг друга. Важно доверять напарнику, когда мир вокруг так ненадежен. Но нельзя забывать, что Гренс и Хоффман по большей части вымышлены. Попросту их не существует и не существовало никогда, какими бы живыми они ни представлялись мне после стольких лет пребывания в моих фантазиях. Там же три дорогих моим героям могилы – Анни, Линнеи и «Моей маленькой девочки». Две последние – фикция вдвойне, поскольку зарытые в них гробы пусты. Йенни, Бирте, Билли, Вильсон, Свен и Мария тоже живут в этом мире.

Но кое-что, к сожалению, существует на самом деле.

Во время долгой работы над книгой я следил за ходом нескольких расследований и вдохновлялся работой полицейских. Как это нередко делают писатели, я разобрал действительность на разрозненные фрагменты, прежде чем собрать ее заново, уже по законам книжного, воображаемого мира.

Несколько характеров объединялись в один, события сдвигались во времени и видоизменялись, расследования сливались друг с другом. Неторопливая, осторожная работа полицейских драматизировалась и нагнеталась. Наконец, самое сложное – снимки и ролики. Мне не хотелось выводить эту грязь на страницы романа, но читатель должен иметь представление о специфике преступления.

Настоящие герои не Гренс и не Хоффман, их зовут по-другому. Полицейские, прокуроры, таможенники и гуманитарные организации, изобретающие все новые методы и создающие условия разоблачения и выведения педофильских сообществ на чистую воду. Те, у кого хватает сил противостоять этому злу каждый день.

Это они прикрывали меня, пока я пытался вникнуть в законы извращенного мира. За их спинами я мог позволить себе тревожиться и бояться, огорчаться и впадать в ярость. Чтобы потом передать эти чувства Эверту Гренсу и Питу Хоффману, когда они захотят понять, где проходит граница человеческого и кого можно назвать человеком в компаниях с многомиллиардными оборотами или закрытых обществах, где тон задают не деньги, а извращенная психика.

Я хочу поблагодарить их, более двадцати профессионалов экстра-класса, проводивших меня по извилистым тропкам расследований. Отдельное спасибо Перу-Эрику Острёму, бывшему сотруднику организации «Спасти детей», который первый ввел меня в курс этой проблемы.

И конечно, спасибо

Никласу Бреймару, Стефану Тунбергу, Лассе Церкеллю – за великодушие и креативность.

Фие Рослунд – за поддержку меня и текста в течение всего времени работы.

Калле Турнбергу – за ценные сведения о глушителях и о том, как правильнее высадить окно. Карин Вален и Мие Дью Биллин – за то, что поддерживали Гренса и Хоффмана, когда они вышли на встречу с читателями. Марианне Стенберг за кропотливую корректуру и Эмилю Эйтману за дельные замечания.

Особая благодарность Никласу Соломонсону и Тору Юнсону – литературным агентам – за неослабевающее внимание ко мне и бесценный опыт продвижения книг и фильмов на международном рынке.

Отдельное спасибо Элизабет Ватсон Страаруп – редактору, Мартину Альстрёму – специалисту по коммуникационным стратегиям, и Даниэлю Сандстрёму – главному редактору и издателю, за мудрость и доброжелательность в идеальной пропорции.

Примечания

1

По-шведски «kärlekört» – «злак любви», по-русски это растение называется «очиток» или «заячья капуста», международное название – «хилотелефиум». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Йон Блунд – фольклорный персонаж, человечек, навевающий детям сны. Текст колыбельной, о которой идет речь, написал Г.-Х. Андерсен.

3

Это первое изображение в серии из девяти (англ.).

4

Арланда – аэропорт в Стокгольме.

5

Каструп – аэропорт в Копенгагене.

6

По другой транслитерации Эльсинор. Город, известный по месту действия трагедии Шекспира «Гамлет».

7

«Плохая девочка» 1 (16 пикселей) и «Плохая девочка» 2 (27 пикселей).

8

Tor (сокр. от the onion router) – свободное и открытое программное обеспечение для реализации второго и третьего поколения так называемой луковой маршрутизации. Позволяет устанавливать анонимное сетевое соединение, защищенное от прослушивания.

9

Слейпнир – восьминогий конь Одина из скандинавской мифологии.

10

NMN – никотинамидмононуклеотид – биологически активная добавка, способствует восстановлению клеток, омоложению.

11

Оникс пытается произнести известный скандинавский тост Skål («чаша»).

12

NAS – сервер для хранения файлов. По сути отдельный компьютер с дисковым массивом, подключенный к Сети, обычно локальной.

13

Фирмы экспресс-доставки.

14

Верно, Линнея? Английский? (англ.)

15

Хорошо, Линнея. Я полицейский, и я… (англ.)

Content

Андерс Рослунд
Сладких снов

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

От автора

Примечания