Владимир Смирнов

Литературно-художественные портреты замечательных людей

Книга первая

Автор искренне благодарит белорусского политика Юрия Валерьевича Воскресенского за помощь в издании книги и за идею распространить «Портреты замечательных людей» по областным библиотекам двух союзных государств.

Отзыв о книге

Признаюсь честно: когда в мои руки попала рукопись книги Владимира Смирнова, то я вздрогнул, представляя себе трудности знакомства с этой работой, ведь это были интервью. Но когда раскрыл начальные страницы и прочитал первые беседы, то мне захотелось прочитать книгу до конца.

Речь своих собеседников автор передаёт с присущей каждому из них лексикой, особинкой, не упрощая жизненных трудностей, но и не минуя их.

Прочитав книгу до последней страницы, я понял, что сборник бесед действительно необычен, но виноват в этом не автор, ибо его делом было передать читателям мысли и язык своих героев, и вот с этими сложнейшими задачами автор мудро справился. Он понял душевный мир своих героев и выделил главное.

Анатолий Парпара, лауреат Государственной премии РСФСР имени М. Горького

От автора

Перед вами не обычные интервью, какие с пылу с жару подаются журналистами. Это полноценные литературно-художественные портреты моих собеседников, по-своему замечательных людей. Здесь и актриса, и учёный, и певица, и митрополит Московский и всея Руси, и космонавт… В книге нет вымышленных героев.

У меня были мысли издать «Портреты…» в виде приложения к известной серии «Жизнь замечательных людей», но после того, как в этой серии вышла книга «Егор Гайдар», я отказался от своей затеи, даже в переговоры с издательством не вступал. Решил отдельно издавать «Портреты замечательных людей» (ПЗЛ). Это будет книжная серия.

…Материалы книги расположены в хронологическом порядке, а летоисчисление ведётся от начала нашего тысячелетия. Из общей хронологии выбиваются материалы с духовными лицами, но внутри себя они стоят в своём порядке. Пять материалов с представителями РПЦ и пять материалов со старообрядцами. При этом следует особо подчеркнуть, что у автора не было намерения противопоставить две Церкви друг другу. Автор, напротив, оплакивает церковный раскол и полагает, что не зря Евангелие донесло до нас слова Христа: «…всякое царство, разделившееся в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит».

…Не все герои книги дожили до наших дней, но, пока мы о них помним, они будут с нами. Книга очень познавательна и населена людьми.

* * *

Материалы книги расположены в хронологическом порядке, а летоисчисление ведётся от начала нашего тысячелетия. Из общей хронологии выбиваются материалы с духовными лицами, но внутри себя они стоят в своём порядке.

В книге представлены:

2000 год

Николай Григорьевич Егоров, генеральный директор предприятия. Тюмень. «На ком стоит Россия»

2001 год

Ирина Викторовна Печерникова, актриса. «Доживём до понедельника»

2002 год

Владимир Владимирович Личутин, писатель. «Без срока давности»

2003 год

Борис Васильевич Скляров, гендиректор предприятия. Ульяновск. «Нет пророка в своём отечестве»

2004 год

Михаил Александрович Земсков, генерал-майор, главный редактор газеты. «Заложник чести»

2005 год

Митрополит Московский и всея Руси Корнилий. «Попрание»

2018 год

Митрополит Московский и всея Руси Корнилий. «Предстоятель»

2019 год

Митрополит Московский и всея Руси Корнилий. «Торжество подвига»

2020 год

Митрополит Московский и всея Руси Корнилий. «Вечная память»

2021 год

Игуменья старообрядческого женского монастыря матушка Олимпиада. «Старая вера»

2005 год

Татьяна Александровна Архипова, преподаватель Литературного института. «Учительница первая моя»

Евгений Михайлович Лунин, создатель картинной галереи, предприниматель. Череповец, Вологодская область. «Посторонним вход не запрещён»

2006 год

Екатерина Георгиевна Кейб, чемпион мира по борьбе сумо. «Выходила на ковёр Катюша»

Виталий Максимович Степанько, директор карьероуправления. Орск, Оренбургская область. «Мужская работа»

Виктория Юрьевна Цыганова, певица. «Необыкновенный шансон»

Георгий Михайлович Гречко, лётчик-космонавт. «Между прошлым и будущим».

Александр Александрович Бологов, писатель. «Благодарение»

2007 год

Игорь Яковлевич Высоцкий, чемпион СССР по боксу. «Колымская школа»

Владимир Степанович Пантяшин, директор завода. Волгоград. «Обычное дело»

2015 год

Татьяна Николаевна Иноземцева, поэт, писатель. «Саженцы Татьяны Иноземцевой»

Александр Николаевич Коновалов, академик. «Подвижник»

Иван Тихонович Коптев, генеральный директор предприятия. Воронеж. «Уроки истории»

2017 год

Архимандрит Павел (Кривоногов), благочинный Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. «Лавра»

Игумен Кирилл (Сахаров), настоятель храма. «Ревнитель веры»

2018 год

Архимандрит Моисей (Дроздов), «Дорога к жизни»

2019 год

Архимандрит Алексий (Поликарпов), наместник Данилова монастыря. «Судьба монастыря»

2020 год

Игумен Антоний (Зинин), старший звонарь. «Звонарь»

2015 год

Валерий Николаевич Ганичев, писатель, председатель Союза писателей России. «Последние из первых»

2016 год

Галина Константиновна Епифановна, директор детского дома-интерната для слепоглухих. «Вера. Надежда. Любовь.»

2017 год

Юрий Васильевич Приходько, генерал-лейтенант полиции. «Послужной список»

2018 год

Светлана Олеговна Крюкова, ветеринарный врач. «Внучка Айболита»

2019 год

Ирина Владмировна Каминская, директор интерната для детей-сирот. «Как есть»

Николай Фёдорович Иванов, писатель, председатель Союза писателей России. «Неоконченный разговор»

Ольга Петровна Мигунова, ученица Вольфа Мессинга. «Непознаваемая Ольга Мигунова»

2020 год

Виктор Гаврилович Захарченко, художественный руководитель Кубанского казачьего хора. «Дар Божий»

Максим Адольфович Замшев, поэт, писатель, главный редактор «Литературной газеты». «Штрихи к портрету»

2021 год

Александр Юрьевич Шишонин, врач, кандидат медицинских наук. «На верность Гиппократу»

Марина Владимировна Кудимова, поэт, писатель. «Самобытный человек»

Юрий Васильевич Юрченко, драматург, поэт, актёр. «Анри»

Лидия Николаевна Козлова, поэт, вдова Михаила Танича. «Созвездие Лиды взойдёт…»

Игорь Иванович Стрелков, экс-министр обороны ДНР. «Война и человек»

Юрий Валерьевич Воскресенский, политик. «По следам Истории»

2022 год

Екатерина Александровна Леонова-Гаряева, директор Института лингвистико-волновой генетики. «На пороге»

На ком стоит Россия

«Тюменская горэлектросеть» как организация высокой эффективности производства второй год подряд занимает почетное место в России. На территории предприятия порядок, как в воинской части перед приездом министра обороны. Но только здесь так каждый день.

Генеральный директор «Горэлектросети» Николай Григорьевич Егоров лёгкого хлеба в жизни не искал. Он ушел из обкома комсомола в 1970 году, когда КПСС была руководящей силой и комсомол за партией был как за каменной стеной. Он и теперь не изменился. Целеустремленность, воля, сила духа, чистота души собраны в нём, как тузы в одной колоде. И люди по наитию тянутся к нему.

* * *

– Николай Григорьевич, вы являетесь генеральным директором ОАО «Тюменская горэлектросеть», четверть века избираетесь депутатом городской Думы, возглавляете Ассоциацию «Электроснабжение городов Сибири», публикуете статьи в экономических журналах, пишете стихи… Как вас на всё хватает?

– Вы знаете, мне часто говорят, что у меня элегантный возраст (мне 62 года), что мне надо себя беречь. Я не могу. У меня другой характер. Я холерик. Я энергичней всех наших молодых людей, вместе взятых. Я наверх по лестнице бегом поднимаюсь и вниз по лестнице сбегаю. Люди заряжаются от меня этой энергией и подражают мне.

– Вы никогда не устаёте?

– Иногда я так устаю, что уже ничего не соображаю. Тогда я захожу в комнату отдыха и ставлю кассету с музыкой Свиридова, и через 15 минут силы восстанавливаются.

И ещё люблю песни Евгения Мартынова. Их просто не любить нельзя.

– И всё так просто?

– Вы знаете, я рос не в тепличных условиях, а это обязывает бороться за жизнь. Я был сыном «врага народа». Я стал им, ещё не родившись, потому что отца арестовали, когда я был в утробе матери. На пятом месяце беременности мать была.

– Когда вы родились?

– 24 декабря 1938 года.

– Лихое время…

– Я был седьмым ребенком в семье. Мать у меня верила в Бога. У неё были иконы, было Евангелие, она его читала и этим успокаивала душу. Все-таки остаться с семерыми детьми без мужа – вы понимаете, что это такое…

– Конечно.

– Было очень горько. Мы жили на подножном корму. В шесть лет я самостоятельно ходил в лес и приносил корзинку ягод или грибов. Рос, как затравленный волчонок. Одни меня дразнили сыном богомолки, другие – что я сын врага народа… Долго я терпел, потом у меня появилось чувство первого удара, и всё прекратилось.

После школы я сел на крышу вагона и поехал в Ишим, в ближайший город, поступать в училище, учиться на электромонтёра. Поехал без копейки денег.

– Почему именно на электромонтёра?

– Так судьба распорядилась. Когда я учился в школе, к нам приехала бригада электрифицировать деревню. Бригадиром был Иван Ткачёв. Он был, помню, весь исколотый, где-то, наверное, в ГУЛАГе срок отбывал.

И вот возле каждого дома набили колышки, и каждый должен был выкопать ямку для столба. Соседи повытаскивали несколько кубов земли, а я замерил диаметр столба и выкопал ямку чуть пошире. Ткачёв подошел и спрашивает: «Как ты догадался?» Я в ответ: «А чтобы лишнюю землю не кидать». Он меня похлопал по плечу и говорит: «Быть тебе, парень, электриком». И мне это запало в душу. Он мне как бы внушил. И так, по его словам, и вышло.

После училища я окончил техникум, получил диплом техника-электрика и потом в Тюмени закончил индустриальный институт и получил уже диплом инженера-электрика.

– А как сложилась судьба братьев и сестёр?

– Старший брат, Алексей, работал председателем колхоза, Андрей погиб в войну, сестра Анна уехала жить в Иркутскую область, Иван остался после армии в Донбассе, двое у нас умерли в детстве от голода.

– Отца вы так и не видели?

– Не видел. Отца, Григория Петровича Егорова, я нашёл только в списке репрессированных. Мы ведь здешние. Я родился в Омутинском районе Тюменской области. Знал, что отец был реабилитирован в 60-е годы. А три года назад местная газета опубликовала в алфавитном порядке список расстрелянных, и в этом списке я нашел отца. Он был приговорен к расстрелу через три недели после ареста…

– Наверно, в вашем воспитании исключительную роль сыграла мама?

– Да, мама, Евдокия Лаврентьевна, как-то очень мягко и мудро сформировала меня. Она внушала мне: «Читай Евангелие» – и говорила: «Делай, Коля, людям добро, и они станут добрее». И вот всю свою жизнь я следую этому наказу. Иногда, правда, когда делаю добро тому, кто не заслужил, получаю назад зло.

Мать мне привила трудолюбие, я много брал трудом, привила честность и ответственность. Она меня учила: «Ты, Коля, лучше помолчи. А если сказал слово, то должен сделать». И это у меня осталось на всю жизнь. И все, кто со мной работал, знают, что тяжело с меня слово взять, но если я его дал, то, хоть камни с неба, я сдержу его. И люди мне верят. Я позову, они пойдут.

Мать умерла в 1973 году, а я до сих пор помню каждое её слово. Та нравственная основа, которую она заложила, не позволяла мне ни шага сделать против совести. Может, поэтому я не совершал так много ошибок, как другие.

– Значит, в каком году, Николай Григорьевич, вы поступили в училище в Ишиме?

– В 1956 году. Пока учился, разгружал вагоны: из Ташкента – с яблоками, в Ташкент – с картошкой, чтобы подзаработать денег и стать самостоятельным. Потом три месяца поработал электромонтёром, и меня взяли в армию.

– Где вы служили?

– Я служил в артиллерийской части в Сибирском военном округе, в городе Юрга. Он расположен как бы в Бермудском треугольнике, между городами Новосибирском, Томском и Кемеровом. Я был артиллерийским разведчиком.

– А что это такое?

– Для того чтобы пушка за 20 километров попадала в щит размером три на три метра, впереди должны быть разведчики. Они засекают вспышку от разрыва снаряда и координаты передают на командный пункт, там определяют траекторию полета и корректируют прицел. При грамотной стрельбе уже пятый снаряд ложится точно в цель за двадцать километров.

– Что было после армии?

– После армии я поступил электромонтёром в энергоучасток Тюменского отделения Свердловской железной дороги. И по сути, это была моя заводская проходная. Два года я там проработал, потом меня взяли на работу в райком партии.

– Вы стали членом КПСС?

– Да. Я вступил в партию в 1962 году.

– После того, что сделали с отцом?

– Я зла не держу. Мать говорила: «Зачем ты туда идёшь?» Я отвечал, что хочу что-то изменить. «Как, – говорила она, – ты былинка в поле».

А я не хочу быть былинкой. Я хочу быть равным среди равных. Кто-то только думает, а я уже просчитал на пять шагов вперёд. У меня программно-целевой подход не только к работе, но и к жизни.

Мне информация пришла, я не суечусь. Я отметку сделал, и всё. Второй раз пришла – я задумался. В третий раз пришла – бросаю всё, начинаю анализировать, то есть принцип артиллерийского разведчика я использую и в гражданской жизни.

– Словом, бац, бац – и в точку.

– Да, так, кажется, говорил Яшка-артиллерист из кинофильма «Свадьба в Малиновке».

– Как партийная карьера складывалась, Николай Григорьевич?

– Меня избрали первым секретарём райкома комсомола. Я четыре года отработал, потом меня перевели в обком комсомола. Там я поработал ещё два года и понял: это не моё. Я энергетик.

– «Не вынесла душа поэта»?

– Вы знаете, от комсомола у меня остались хорошие воспоминания и крепкие друзья. Я приобрёл там опыт организационной работы. Наставником у меня был друг по комсомолу Геннадий Иосифович Шмаль. Это глыба. Это личность. Он говорил, что интересно работать, когда спорят, и я понял, как он был прав.

Кто спорит, в глаза говорит правду и отстаивает свою точку зрения, тот камня за пазухой не держит, а кто соглашается, тот того и жди, что подведёт.

– Куда вы ушли из обкома комсомола?

– Я ушёл рядовым инженером в «Тюменские электрические сети». Это был март 1970 года. Два года я работал рядовым инженером. Потом вышло постановление Совмина РСФСР о выделении городских электрических сетей в отдельное хозяйство, и меня пригласили на должность заместителя директора предприятия. Через восемь лет назначили директором, и вот уже 23 года я руковожу предприятием.

– Когда-то в газетах была рубрика «Если бы директором был я…». И кто только не давал советов. Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. С чего начинали вы, Николай Григорьевич?

– Когда меня назначили директором, то первую ночь я вообще не спал. Я думал, как же я подниму предприятие, когда у меня нет ни техники, ни материалов, ни оборудования. В то время всё коммунальное хозяйство снабжалось по остаточному принципу. Мы эксплуатировали оборудование военного образца.

Начинал я с того, что пошёл по высоким кабинетам. Был на приёме у министра жилищно-коммунального хозяйства, у его заместителей, но они мне ничего не могли дать, потому что у самих ничего не было. Я понял, что не в те двери стучусь. Сменил тактику и стал ходить по главкам в Тюмени. Пришел в «Главтюменьгеологию» к Салманову, объяснил, в каких трудных условиях нахожусь. Он мне предложил: «Помоги нам трансформаторную подстанцию достроить, кабель проложить, и я тебя выручу техникой». Мы ударили по рукам, и я получил два ЗИЛа-131 и УАЗ-469. Начало было положено. Друг по комсомолу Виталий Семёнович Майданов дал мне бурилку и экскаватор.

Таким образом я обошёл все главки. Мы в выходные дни не отдыхали, мы работали на сторону, вот на эти главки, они были богатые и нас выручали.

Потом я решил, что надо построить производственную базу, укомплектовать техникой и оборудованием. Я восемнадцать лет в отпуск не ходил, пока не добился своего. Потом обучался в институте в ФРГ, объездил ряд стран, чтобы посмотреть, как там работают. Я видел в этом перспективу. Нельзя вариться в собственном соку.

– В каких странах вы побывали?

– С 1985 года по сегодняшний день я побывал в семи странах. Там людям лапшу на уши не вешали, коммунизм не строили, занимались делом. Они совершенствовали технику и технологию, совершенствовали организацию труда. Нам их очень долго догонять.

– Хуже нет, чем ждать и догонять.

– Это верно. Но мы 70 лет шли неверной тропой. Европа нас обогнала. Теперь нам нужен срок, чтобы вернуться к месту, где мы сбились с пути, и пойти, как весь цивилизованный мир. Может, не 70 лет потребуется, но какое-то время уйдёт.

– Вы что-то переняли у европейских коллег?

– Конечно. Что я там приобрёл? Уникальное оборудование по поиску поврежденного кабеля. Более надежной аппаратуры пока нет. У меня две такие лаборатории. Это производство ФРГ.

После поездок за границу мы отказались от наших муфт. У них гарантийный срок составляет 12 месяцев. Мы перешли на муфты немецкой фирмы «Райхен», которые используются во всем мире. У них гарантия 25 лет, а они могут стоять сорок! Наша муфта дешевле в 2,5 раза, но в эксплуатации она обходится гораздо дороже. Почему? Потому что мне не надо каждый раз искать повреждения – раз, не надо откапывать – два, не надо предварительно испытывать – три, не надо ставить новую муфту – четыре, не надо потом засыпать, проводить окончательные испытания, восстанавливать и благоустраивать территорию – семь операций не надо делать 25 лет! Вы понимаете, какой экономический эффект?! А у нас каждый год копают.

Или взять французскую технологию опрессовки жил кабеля. Мы используем не пайку, не сварку, как раньше термическими шашками ослабляли (сжигали) металл. Теперь гильзы надеваются на концы жил и при помощи гидравлического пресса сжимаются. Пресс пережать или недожать не может. Благодаря этому муфты перестали выходить из строя. Опять экономия.

И так на каждом шагу. Мы внедряем новую технологию и получаем экономический эффект.

Допустим, прокладываем траншею. Попался на пути валун или плита, при этом они вмёрзли в грунт, ни ломом, ни экскаватором не взять. У нас есть гидромолот. 20–25 ударов один за другим, всё в щебень превратил, вычерпали, пошли дальше. Сейчас нет дураков, чтобы работать с ломом и киркой.

– Что представляет собой ваше предприятие по форме собственности? А то много утекло воды, и даже общественно-политический строй у нас в стране сменился.

– В 1990 году мы заключили с городской администрацией договор аренды. Но потом вышел Гражданский кодекс, и там арендной форме собственности места не нашлось. Я встречался с Александром Львовичем Маковским. Он был руководителем группы по подготовке проекта Гражданского кодекса. Я ему задал этот вопрос. Он сказал: «Мы выполняли заказ. Правительство дало указание, чтобы форм собственности было как можно меньше. Но ты не огорчайся. Закон обратной силы не имеет. Вы можете акционироваться, а пока работайте, как есть».

Кто был на аренде, тот уже не может быть муниципальным предприятием, потому что появился частный капитал. И так мы акционировались, зарегистрировались и уже год работаем как ОАО.

– Сколько человек у вас работает?

– 450 человек. По нормативу должно быть 650, но когда мы перешли на аренду, то сократили лишних людей, чтобы увеличить зарплату оставшимся. Потому что если человеку не платить достойную зарплату, то он и будет дурака валять, пень колотить, день проводить.

Личный интерес человека превыше всего. Карл Маркс никогда не работал на производстве и не знал, что это такое. Поэтому он родил нежизненное учение. Он проигнорировал закон природы. Личный интерес человека превыше всего. И никакая страна, никакая партия с этим ничего не сделает.

Но обратите внимание: на дворе рынок и капитализм, а у нас сохранилось государственное чувство ответственности. Прежде всего оно выражается в том, чтобы подготовить город к зиме. Люди у нас летом в отпуск не идут. Они знают: что можно сделать в тёплые дни, ни за что не сделаешь, когда земля замёрзнет. У нас работают патриоты города.

– Хозяйство у вас большое?

– Сегодня мы эксплуатируем более 2000 километров линий электропередачи, 850 трансформаторных подстанций. Для этого у нас есть 125 единиц техники и весь необходимый запас материалов. А самое главное – люди, обученные передовым технологиям Европы и США.

У нас на предприятии были и американцы, и немцы, и они прямо говорили, что мы ничем от них не отличаемся, а кое в чём даже превзошли.

– В чём же это? Вы прямо заинтриговали.

– Им понравилась наша забота о людях. Мы помогаем в жизни от рождения до смерти. Россия всё-таки общинная страна, и этого не надо стыдиться. Это наш плюс.

385 человек у нас получили ключи от квартиры. У нас своя дешёвая столовая. Каждый, от рабочего до директора, получает ежедневно 20 рублей на питание, и этих денег вполне хватает на обед.

Немцам очень понравился наш здравпункт, при котором есть сауна с бассейном.

Здравпункт оборудован по первому классу. Зубы лечат, не причиняя боль. У нас пять медицинских работников по разным специальностям. Даже массажист есть. Забота о человеке высокорентабельна. Если он пойдёт в городскую поликлинику, то полдня или день потеряет, а у нас очередей нет. Карл Маркс ведь не только глупости говорил. Однажды он и что-то умное сказал. Он сказал, что вся экономика в конечном счете сводится к экономии рабочего времени. Поэтому мы помогаем во всём. Забота высокорентабельна. Да и Богу угодное дело.

– Так что у вас теперь нет никаких проблем?

– Почему? Сказать, что нет проблем, было бы лукавством. Проблемы есть. Неплатежи нас донимают, например. Не рассчитывается федеральный бюджет. Это раз. Дума приняла закон, и мы осуществляем поставку электроэнергии по льготным ценам. У нас 28 категорий льготников, и мы несём убытки, потому что нам по льготным ценам электроэнергию не дают.

Я понимаю, что государство обязано заботиться о некоторых категориях граждан, но не за наш счет. Мы живем по законам рынка. Поэтому механизм компенсации крайне необходим.

– А пока получается по принципу: если у вас нет проблем, то мы их вам создадим?

– Эта общая картина для России.

– Давайте подытожим, Николай Григорьевич, чтобы закрыть рубрику «Если бы директором был я…». Что надо, чтобы предприятие работало успешно?

– Заботиться о человеке. Это раз. Это одна из составляющих рентабельной работы предприятия. А всего их четыре. Помимо сказанного, это личный интерес человека, это новая техника и новые технологии, потому что жизнь не стоит на месте, и, наконец, личный пример руководителя.

– Как это понимать? На фронте, когда надо поднимать людей в атаку, ясно…

– Посмотрите в окно. Видите, какой у нас сквер разбит на территории базы? Каждую весну в течение пяти лет мы сажали деревья. А на первый субботник выходили втроём: я, моя секретарша и мой шофер. Сегодня нас 450 человек и высажено 455 деревьев. Пять деревьев посадил я. Мои кедр, черёмуха, сирень.

– Да, сквер у вас прямо-таки сказочный, а здравпункт стоит как теремок в лесу.

– Мы – часть природы. Вот я был в Мэдисоне – столице штата Висконсин, в Америке. Там вокруг местного Белого дома утки ходят, их кормят пенсионеры, и белки прыгают. Курить в этом сквере и вокруг него запрещено! О чём это говорит? Об их отношении к экологии. Это нам надо перенять. Тут великий смысл!

– Николай Григорьевич, кого объединяет ассоциация «Энергоснабжение городов Сибири»?

– В ассоциацию вошли 24 города Сибири и Дальнего Востока. Мы объединились в 1991 году. Помогаем друг другу, обмениваемся информацией, идеями. Я президент ассоциации вот уже пятый год.

– Работа депутата городской Думы за четверть века не осточертела?

– Как это так? Это часть моей жизни. Ко мне идут очень много людей, и я стараюсь помочь каждому. Если я вижу, что это честный человек и он не хочет ничего урвать, то я из кожи вылезу, но помогу.

– Семья у вас большая, Николай Григорьевич?

– Жена Алла Васильевна и сын Сергей. Он пока не женат и живёт с нами.

А мы с женой вместе почти 40 лет, познакомились в 1963 году. Она закончила институт, и её направили в райцентр, в Омутинку, преподавать математику. Я уже в то время был инструктором райкома партии. 25 лет было мне и 22 года – Алле Васильевне.

– Вы по комсомольской работе познакомились?

– Нет. Мне однажды хозяйка сказала, что у соседей Бурдаковых появилась квартирантка и к нам на колодец ходит за водой. Я целый час сидел у окна, ждал и дождался. Она пришла. Я вам стих прочту.

В Омутинке на квартире

У Никитичны я жил.

Улицы нет тише в мире -

Жил себе и не тужил.

Дом стоял навстречу солнцу

Под нечётным номерком.

И была одна тропинка

У колодца под окном.

Тот колодец стал причиной,

Что покой мой отняла.

На колодец к нам дивчина

За водой с ведром пришла.

– От души написано… И вы прочитали стихи Алле Васильевне.

– Конечно!

– Охмурили, значит, стихами. Ей уже деваться было некуда после таких стихов.

– Я всё время мечтал, что кого-то встречу. И первое стихотворение называлось у меня «Звезда моя».

– А чем занимаетесь в свободное время?

– Раньше ходил на охоту, а теперь бросил, осознал, что братьев наших меньших убивать нельзя. Сейчас не голодный год.

На даче работаю. В субботу до двух на предприятии нахожусь, после обеда уезжаю на дачу и воскресенье живу там.

У меня нет ни одного гнезда картошки. У меня цветы растут, посадил деревца и ухаживаю за ними, а то кто меня заставит 150 раз согнуться? Я много физически работаю.

– Кто из политиков вам симпатичен?

Мне очень импонирует наш губернатор Сергей Семёнович Собянин. Он человек дела. При нем Тюмень преображается. Прямо на глазах. Раньше про нас говорили: «Тюмень – столица деревень», а теперь, кто приезжает, не узнает город. Сила Собянина в том, что он контролирует, чего много лет не было, ни у кого руки не доходили, хотя грамотные решения принимались и раньше, надо сказать.

– Я слышал, что на вас покушались?

– Да. В течение года на меня покушались трижды. Это было в 1995 году. Первый раз установили мину на растяжке в подъезде моего дома. Меня тогда сильно поранило, я был в реанимации, а осколок до сих пор сидит в виске, его нельзя извлекать.

Потом через два месяца повторили попытку. И опять пронесло. Видимо, Бог меня хранит, раз я добра людям больше делаю. Потом и в третий раз ничего у них не вышло. Мне позвонили, телефон стоял на подоконнике, я подошёл, чтобы снять трубку, и в это время прозвучали выстрелы, две пули мимо, а одна угодила в переплёт решётки.

– Действительно, Бог хранил… А кому же это понадобилось?

– Работал у меня инженером один непорядочный человек. Спал и во сне видел себя в моём кресле. Криминальные структуры взялись ему помогать, чтобы потом диктовать условия. Рубильник – это всё-таки власть.

– И чем кончилось дело?

– Я позвонил директору юридического института и попросил, чтобы он научил меня стрелять. Приехал. Он дал мне двух офицеров. Они отстрелялись. Потом я зарядил, взял пистолет двумя руками и высадил всю обойму в цель. Они обалдели. Говорят, ты сам научишь кого хочешь. Я же им не сказал, что у меня в армии была грамота по стрельбе.

Через неделю в городе знали: Егоров приступил к тренировкам. Ну а копию армейской грамоты с цыганской почтой я отправил господам бандитам, чтобы знали, что если начну стрелять, то не промахнусь. После этого проблемы прекратились.

– Хорошо, что вы не дрогнули. Но преступников, конечно, не нашли?

– Нет.

– И так по всей стране. Что ждёт Россию в будущем?

– В 1913 году Россия вышла на первое место в Европе по доходу на душу населения, а это конечная и самая главная цифра экономики любой страны. Мы были самой богатой страной. Потом сбились с пути.

Но Россия всегда славилась талантами. Во все времена они были. И сейчас есть, как их ни уничтожали. И Россия спасётся талантами. Рано или поздно, но придет их час.

– Ваши бы слова да Богу в уши. Спасибо за беседу, Николай Григорьевич.

2000 год

Доживём до понедельника

В кинематографе, как и в литературе, классических произведений мало, но фильм «Доживём до понедельника» по праву причисляют к таковым.

Героиня фильма со школьной поры любит учителя истории и после института возвращается в родную школу. Она по-прежнему влюблена в своего кумира.

Роль молодой учительницы играет Ирина Печерникова. Роль Ильи Семёновича Мельникова, учителя истории, блестяще, как всегда, исполнил Вячеслав Тихонов.

Печерникова играла с ним на равных.

Она видела триумф. Познала большую любовь и равнозначное горе – гибель мужа, актёра Александра Соловьева… Так с этим неизбывным и живёт.

* * *

– Как давно вы не снимались, Ирина Викторовна?

– Как я буду играть? Сейчас всё решают деньги и рейтинг, а про душу человека, про переживания – не надо. Из того, что предлагают, двух страниц не могу прочитать. Время такое. Никто не виноват. Ни режиссёры, ни актёры, которые работают со скоростью света. Мне их жалко.

– Со времени создания фильма «Доживём до понедельника» прошло 40 лет. Что память сохранила спустя годы?

– У меня лучшие работы в театре. Ради театра я пожертвовала кинокарьерой. Последовательно работала в «Ленкоме», в театре Маяковского, в Малом театре. Я застала время, когда были уникальные люди, их уже нет в живых. Из Малого я ушла после смерти Михаила Ивановича Царёва, он был не только художественным руководителем театра, он был моим ангелом-хранителем.

Я сначала жутко обижалась на то, что столько лет работаю, у меня десятки разных ролей, но для всех я – Горелова из кинофильма «Доживём до понедельника». Я фильм не смотрела много лет, я себе там не нравилась. Но потом я поняла, что это судьбоносный фильм. Я обижалась, а надо было благодарить судьбу. Но поняла я это только с возрастом.

Меня спрашивают, как я работала над ролью. Да никак я не работала, я получала радость и удовольствие. В школе все мои подруги были влюблены в Тихонова, и, когда я пришла на съёмку, у меня подкашивались ноги, но он был настолько доброжелательным, настолько чутким, тактичным, тонким и скромным, что удивительно, человеком, что напряжение как-то само собой прошло. И режиссер картины, Станислав Иосифович Ростоцкий, – то же самое. Эти люди обладали таким чувством юмора, что с ними было легко. Это был праздник.

– После фильма «Доживём до понедельника» многие считали, что вы с Тихоновым супружеская пара, но в жизни героем вашего романа стал другой человек.

– Самым родным человеком был Саша Соловьёв. До него я два раза была в браке. Мне казалось, что я люблю, но это была влюбленность, которую по молодости принимают за любовь. Я так бы и прожила, но оказалось, что есть совсем другие чувства. Я этого не знала. Мне было больше 40 лет, но я не чувствовала своего возраста.

– В кинофильме «Доживём до понедельника» школьница написала в сочинении: «Счастье – это когда тебя понимают». Вас понимали?

– Не всегда…

– До чего больней всего дотрагиваться?

– Конечно, смерть мужа. Это тёмная история. Саша был доставлен в институт Склифосовского, несколько дней провёл в коме и, не приходя в себя, скончался от черепно-мозговой травмы. Это произошло 1 января 2000 года. Для меня жизнь после Сашиной смерти сложилась в один день. Я его искала три недели по всем моргам и больницам, а он был доставлен без документов и оформлен как «неопознанный». И только случайно кто-то узнал его по роли Красавчика из фильма «Зелёный фургон».

– Какой он был в жизни?

– Он был всякий, очень широкий, талантливый и любимый. Он был добрый. За два месяца до смерти принёс с улицы котенка, который до сих пор со мной живёт.

– Как его зовут?

– Кеша.

– Вы сильный человек?

– Когда как…

– С детства мечтали стать актрисой?

– В школе я была круглой отличницей, чтобы не огорчать родителей и чтобы меня не трогали. Я ходила на фигурное катание, на фехтование, училась в автошколе, занималась верховой ездой, ходила в драмкружок, водила мотоцикл. Меня на всё хватало. Это было безумно интересно. В старших классах, когда папа с мамой были в командировке в Индии, с нами жила тетя Шура, папина сестра, которая всему верила. Я приходила домой, кидала портфель и уходила по своим делам.

– А кто были родители?

– Виктор Фёдорович и Любовь Петровна… Они были геологами. И мой старший брат Владимир стал геологом, а сестра Галя, она старше меня на 6 лет, – астроном, доктор наук. В детстве я всё время тянулась за старшей сестрой, потом, наверное, мне захотелось быть сразу всем, и я поступила в школу-студию МХАТ.

– Родителям фильм «Доживём до понедельника» понравился?

– Очень. Они смотрели премьеру. Я видела, что они радостные и счастливые выходили из кинотеатра.

– Вы благодарны судьбе или хотели бы что-то переиначить?

– Я ей очень благодарна, кроме 2000 года. Это был удар под дых.

Такое счастье наступило и так оборвалось… Мы только три года с Сашей прожили, даже наговориться не успели…

2001 год

Без срока давности

Проза Владимира Личутина даёт нам возможность вглядеться в себя. Или лучше жить Иванами, не помнящими родства?..

Однако неблагодарное дело – представлять крупного писателя, который, по определению Валентина Распутина, в совершенстве владеет «заповедным русским языком».

* * *

– Перед встречей, Владимир Владимирович, изучил вашу биографию, узнал, что вы родом из Мезени.

– Да, это 240 километров от Архангельска на север к Белому морю.

– «Далека Мезень, затеряна за лесами дремучими, за болотами непролазными, посреди мхов, снегов, да дерев-кривулин, путь к ней – где водой, где волоком, где чуть не вскок по кочкам – ах как долог!»

Это описание относится к 17 веку. Как сегодня добраться до Мезени?

– Очень сложно. Раньше пароходы плавали, самолеты летали по 5–6 рейсов в день из Архангельска до Мезени. Билет стоил всего семь рублей. Сейчас летают два-три раза в неделю, билет стоит 1800 рублей. Пароходы не ходят. И ничего.

– Сколько жителей в Мезени?

– Тысяч пять, наверное, есть. Что мой город детства? Он создавался новгородскими мужиками в устье реки Мезень у Белого моря. Там выковывался особый характер, особое поморское сословие. Это тот самый ареал, откуда Русь черпала мореходцев и покорителей Сибири. Казаки позднее пришли, почти на сто лет.

И острова в Белом море первыми осваивали мезенские мужики. Мои предки были среди них. В Баренцевом море есть остров Михаила Личутина, он погиб во второй половине 18 века.

На каждой карте есть Мезень. Я что хочу сказать? Городок крохотный, но он вошёл в историю государства Российского, и, если посмотреть Ключевского, Соловьёва, там он часто встречается. Да только в России, наверное, любой маленький городок запечатлелся в истории государства, обязательно запечатлелся, практически любой городок.

– Россия, по сути, закодирована в таких городках?

– Ну конечно. Из них сочинялась история государства Российского.

– Что в таком случае нас ждёт? Жизнь-то в городках сегодня угасает на глазах.

– На самом деле начинается с деревни. Она первая вымирает, следом идут небольшие города. Процесс этот распространился повсеместно, идёт стремительное обезлюживание пространства. Крестьянское сословие положено сегодня на алтарь мамоне. Крестьянство истребляют и вину сваливают на него.

Но как всё было? Я сам из крестьянского рода. Это было хуже всякого рабского труда. Хуже крепостного права. При крепостном хотя бы по три дня человек работал на барина, остальное – на себя. А рабов хотя бы кормили за работу, а тут ведь и не кормили, и отбирали всё, что заработал, даже не давали держать скот. Сена не давали косить даже где-то в неудобьях и в болотах, по пояс в воде. Потом Хрущёв дал паспорта, и начала деревня распадаться. Год за годом, десятки лет насиловали крестьян, и, когда дали паспорта, они побежали от такой жизни. Я помню, на моих глазах бабы выгоняли своих девок: уезжайте, ради Бога, здесь вам делать нечего, только горб на навозе наживёте.

Нужны были другие стимулы. Когда в 70-е годы, уже при Брежневе, на деревню обратили внимание, то бесперспективные деревни стали возрождаться. Что значит внимание государства! Стали давать деньги, строить в деревне школы, больницы. И парни из армии стали возвращаться назад в деревню, хватать любых девок, какие там были. Так хорошо, как при Брежневе, крестьянство не живало никогда. Потом началась либеральная революция, и всё рухнуло. Деревню доконали. Крестьяне стали не нужны. Сейчас нужны шоумены, потому что жизнь в государстве строится на празднике плоти. И уже 40 000 деревень за последние 15 лет стёрто с лица земли! Это хуже пожара.

– Кто из доморощенных либералов вам наиболее неприятен?

– Все неприятны. Все, во главе с Ельциным, и кто был рядом с ним – Гайдар, Чубайс… Циники. Что доброго можно сказать про них? Ничего.

– У государства сегодня деньги водятся. Почему бы не использовать для возрождения села? Это был бы лучший способ вложения денег.

– Лучший. И самый надёжный. И отдача какая! Тут мы себя обеспечиваем на сотни лет вперёд. Вот в чем дело! А не будет крестьянства, не будет и России. Это однозначно.

– Вы родились в 1940 году. Лиха беда начало.

– Да, это детство военного ребенка. Лихолетье. Безотцовщина. На улице росли, как все дети России. И все мысли были о хлебе насущном. Рано начали работать, промышлять грибами, ягодами. Это был бесконечный труд, наше поколение выросло в труде, и это нас спасло. У нас там все, кто родился после революции, были некрещёные, церкви ни одной не было, но нравственные устои крепко сохранялись. Тут и уважение к старшим, и уважение к труду. У нас на Севере никогда не было замков, первые замки, наверное, появились где-то в 1975 году. Не было у нас разврата никогда, друг над другом не измывались, помогали друг другу. Кто как мог.

– Одна большая семья Пряслиных?

– Я, когда читал Фёдора Абрамова, видел, что это всё про нас. Все тогда так жили.

– Часто наведываетесь в родные места?

– Раз в пять лет, наверное, бываю. Раньше чаще бывал.

– «Белая горница» – ваше первое произведение?

– Да, маленькая такая повестушка была напечатана в 1972 году.

– Какой общий тираж книг?

– Помимо журнальных публикаций, примерно, я могу сказать, миллионов 15.

– Увесистым получится собрание сочинений?

– Томов 12, если не подряд, а выбрать лучшее, по 30 печатных листов каждый том, но пока ничего не планируется.

– Главное произведение – «Раскол»?

– Самое, конечно, главное произведение – это роман «Раскол». Исторический роман. В трёх томах. Я писал его 15 лет. И больше ничем другим не занимался. Я пишу всегда только одну вещь, не могу иначе. Стараюсь, конечно, каждый день писать. Тут ждать нельзя какого-то вдохновения. Настоящий смысл жизни в труде. И крестьянин это понимал.

– Кого из писателей почитаете? Кого выделяете среди других?

– Из современных – это Василий Белов и Валентин Распутин; из классиков – имена от Пушкина и Достоевского до Бунина и Шолохова. У нас очень богатая литература. Тут и Шишков, и Мамин-Сибиряк, и Короленко, и Куприн, которых мы уже ставим как бы во второй ряд, но любой из них в Европе был бы звездой первой величины.

– Благодарю за встречу.

2002 год

Нет пророка в своём отечестве?

Откроешь газету – они там; включишь телевизор – тут как тут: эксперты, политологи и бормотологи… Учат нас, как жить… А страна живёт своим умом. И слава Богу! Генеральный директор и главный конструктор Ульяновского станкостроительного конструкторского бюро «Фрест» Борис Васильевич Скляров – один из тех, в ком держится душа, кто уцелел в ходе «реформ» и кто сегодня тянет воз и знает, куда путь держать.

* * *

– Вы, Борис Васильевич, являетесь главным конструктором и генеральным директором в одном лице, что, на мой взгляд, достаточно сложно.

– Вы правы. По складу мыслей и по духу я конструктор, но жизнь заставляет заниматься самыми разными вопросами.

– Хорошо. Я знаю, что в «царствование» Бориса Ельцина вы получили орден Орла, знаю, что вместе с вами эту награду получали великий артист Юрий Никулин, великий шахматист Гарри Каспаров, космонавт Крикалёв и другие известные люди. Что вас с ними объединило?

– Я получил орден Орла второй степени за победу в конкурсе среди предпринимателей. Интересно, что Юрий Никулин получил орден Орла тоже за предпринимательскую деятельность. Помню, он ещё шутил: «Я однажды проснулся рано утром и думаю про себя: так жить дальше нельзя, надо что-то предпринимать, значит, я предприниматель».

– Вы выпили с ними рюмочку-другую?

– А как же?.. Был грандиозный банкет. Юрий Владимирович сразу взял инициативу в свои руки и провозгласил тост: «За орлов, за орлят, за орлих и за ворон, которые проворонили такой орден».

– Хорошо сказал… А что, орден знатный?

– Это очень редкий орден. После нас было ещё одно награждение, и на этом закончилось. Это орден трёх степеней. Первая – с бриллиантом, вторая – с сапфиром, третья – с рубином, а сам он был сделан из платины и серебра.

– Что ж, я рад за вас. Когда вы возглавили предприятие?

– Я стал работать директором СКБ с 1986 года.

– СКБ – это, как я понимаю, Специальное конструкторское бюро?

– Да, оно образовалось в 1949 году. По личному распоряжению Сталина.

– Интересно. И в связи с чем?

– История была такая. Перед войной в Германии закупили карусельный станок, который предназначался для обработки башен и орудийных лафетов крупных военных кораблей. Это была махина весом полторы тысячи тонн и высотой с шестиэтажный дом.

Из портов Балтики – из Ленинграда, Риги, Таллина – станок в разобранном виде доставляли в город Николаев, для чего потребовалось 126 железнодорожных платформ. Но тут началась война, и в пути на территории Украины состав разбомбили.

После войны, когда началось восстановление народного хозяйства, дошла очередь и до непонятных многотонных деталей и полуразбитых узлов. И для того чтобы восстановить этот станок, было создано Специальное конструкторское бюро.

Станок восстановили. Кстати, потом на этом станке обрабатывалась установка для пуска космических кораблей, которая дала старт Гагарину. Станок сначала поработал на Николаевской судоверфи, потом его перевезли в Сызрань, где он до сих пор в строю. А конструкторское бюро переехало в Ульяновск и работает с тех пор над созданием станков для тяжёлого машиностроения. Сюда переводились кадры из многих городов, и по тяжёлым уникальным станкам мы были одним из самых мощных конструкторских бюро в Минстанкопроме. Мы обслуживали примерно 20 самых крупных заводов СССР.

– Интересная история, я бы сказал, судьба конструкторского бюро. Вы возглавили его в 1986 году, а когда сами пришли сюда работать?

– В 1964 году. Это у меня было второе место работы. Но до него тоже работал конструктором. Я окончил с отличием Тульский механический институт и по распределению попал на Ейский завод в Краснодарском крае. И там три года проработал конструктором. Стал даже ведущим конструктором проекта и получил золотую медаль ВДНХ за создание опытных образцов гидрокопировальных станков.

– А почему перебрались в Ульяновск, если всё так удачно складывалось?

– Здесь начальником СКБ был мой брат.

– Вот как! Родной брат?

– Да. Он старше меня на 11 лет.

– У вас так на роду написано?

– Не знаю. По крайней мере, родители никакого отношения к конструкторскому бюро не имели. Они работали на авиационном заводе. Мы тогда жили в Воронеже. Потом отца призвали на фронт, а мы в 1942 году эвакуировались под Москву в Серпухов, к родителям моей мамы. Мама работала бухгалтером, а отец в 1943 году погиб на фронте. Брат сразу после войны поступил в станкостроительный техникум и меня увлек этим делом. Учился он в Москве, и когда приезжал домой, то всегда рассказывал о станках, давал мне читать специальную литературу. Я другого ничего не знал и пошёл по этому пути.

– Понятно, Борис Васильевич. Видите, как вышло: война разбомбила и вашу семью, и тот станок, что везли по железной дороге… Ваш брат сколько лет возглавлял конструкторское бюро?

– Он был директором с 1955-го по 1968 год. Меня в 1965 году командировали на Кубу на два года. Для оказания, скажем так, технической помощи. Но пробыл я там четыре года, и, когда вернулся, брата в СКБ уже не было. Его назначили главным инженером Ульяновского завода тяжёлых уникальных станков. Потом перевели в Минск, где он до сих пор работает.

– А вы где-то ещё были за границей, кроме Кубы?

– Спросите лучше, где я не был. На всех континентах был, выезжал в общей сложности больше 50 раз. Посетил практически все страны Европы, США, Канаду, Индию, Японию, Китай, Австралию, Египет… Долго перечислять. В то время была монополия внешней торговли. Государство закупало оборудование через «Станкоимпорт», но они были торгаши, а у меня как у конструктора станок был в голове со всеми деталями, узлами, комплектующими и прочим. Поэтому меня и приглашали.

– Понятно. Значит, конструкторское бюро вы возглавили в 1986 году, спустя 18 лет после брата, так?

– Так.

– Что это было за время?

– Мы, по существу, уже в 1989 году заложили у себя на предприятии основы для приватизации. Потому что перешли на аренду с правом выкупа имущества. По тому времени и по тем меркам мы жили очень хорошо. У нас был тогда штат около 700 человек. Однако в ходе перестройки было допущено много ошибок, которые, с моей точки зрения, погубили Советский Союз. Например, в результате антиалкогольной кампании огромный источник доходов, на который существовала монополия государства, добровольно отдали в руки мафии. Мафия наживалась, а государство теряло огромные деньги.

Потом отпустили заработную плату. В результате этого образовались пустые полки в магазинах, потому что денежная масса не была обеспечена товаром. Это тоже была фатальная ошибка.

– Хорошо, Борис Васильевич. Как на вашем конструкторском бюро отразились перестройка и развал страны?

– С 1991 года нам прекратили выделять средства, хотя прежде выделялось до 25 % бюджетных денег. Оборонка тоже больше не подкидывала заказов. У них свои заводы простаивали. А прежде примерно до 60 % заказов было связано с оборонкой. Для нас наступили тяжёлые времена. В 1993 году мы вместе с директором завода тяжёлых и уникальных станков попали на прием к Гайдару. Он выслушал нас, кивая головой, соглашался, что без тяжелого машиностроения Россия не может быть великой державой, но, когда дело дошло до денег, отказал.

После этого я прекратил всякие хождения, так как понял, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Но это легко сказать. Работали мы чаще всего по бартеру. Например, изготавливали для УАЗа станки. Они расплачивались автомобилями. Мы их на Украину отправляли. Меняли на сахар. Сахар поставляли на наш пивзавод. Они нам взамен пиво по низкой цене. За этим пивом очереди выстраивались прямо у проходной нашего завода, брали ящиками. Потом жильцы близлежащих домов начали жаловаться, что подъезды превратили в туалеты. Вот как было.

Так мы зарабатывали деньги. Но еще загвоздка была в том, что с этими деньгами делать, как их сохранить. У нас была никуда не годная банковская система, я пережил на своем веку крах нескольких банков, и каждый оставил зарубку на моем сердце.

Развивались мы наперекор и вопреки реформам.

– А куда, помимо УАЗа, поставляли станки?

– Мы начали производить оборудование для строительной индустрии, это станки для обработки мрамора и гранита. Строительная индустрия переживала бум. Появились как раз «новые русские». Потом начали заниматься ремонтом техники, которая раньше закупалась по импорту и теперь нуждалась в ремонте. Значительная доля заказов приходилась и приходится на производство колесотокарных станков с ЧПУ и специальных станков для железных дорог, для ремонта подвижного состава.

Изготавливали трубные токарные станки, в том числе с ЧПУ для обработки труб различного диаметра. Проводили и проводим модернизацию, капремонт тяжелого и особо сложного различного станочного оборудования, шефмонтажные и пусконаладочные работы. По всем этим направлениям мы сейчас и продолжаем работать.

– И когда наступил перелом?

– С 1995 года мы пошли в гору и с тех пор практически ежегодно удваиваем объемы производства.

– Почему, как вы считаете, успех пришел к вам, к вашему конструкторскому бюро?

– Дело в том, что если мы строим рынок, то идеология тоже должна быть рыночной. Я, когда был в заграничных командировках, многому учился у них. Я ничего нового не придумал. Развивается в основном сборочное производство. Мы готовим чертежи, изготавливаем опытные образцы, потом раздаём заказы на заводы. Там для нас делают какие-то детали и узлы. Потом мы всё это дело собираем и продаем станки.

Почему такая практика? Потому что для рынка характерны скачки, то есть подъёмы и спады производства. Наступит спад производства, я прекращаю размещать заказы на стороне и обеспечиваю работой своих рабочих, их должно быть оптимальное число.

Кроме этого, мы делаем высокоинтеллектуальную продукцию, которая требует вложения мозгов. Там, где простая продукция, где любая мастерская может выполнить заказ, там и конкуренция плотная, а у нас конкурентов раз-два и обчёлся. К тому же мы быстро выполняем заказ, обеспечиваем качество и приемлемую цену. Так и слагается успех. Но я, например, не представляю, как бы я мог руководить таким производством, если бы не имел опыта главного конструктора.

– Коллектив у вас большой?

– Сегодня 150 человек работает. Средний возраст конструкторов – около 50 лет. И уже ощущается нехватка конструкторов.

Правда, у нас одна из самых высоких заработных плат в Ульяновске. Поэтому выкручиваемся, к нам идут с других заводов. Однако, чтобы получился хороший конструктор, нужно, как минимум, поработать восемь лет после окончания технического университета.

– У вас большие объёмы производства?

– За прошлый год больше 70 миллионов рублей, прибыль в районе 17 миллионов.

– Не такая уж и большая…

– Для нас приличная.

– Сколько станков вы изготовили за прошлый год?

– За прошлый год 109 станков.

– Вы способны, как я понял, изготавливать станки для разных отраслей промышленности?

– Абсолютно. Тяжёлые. Уникальные. Любые. Вот вы, наверное, слышали про стратегический бомбардировщик ТУ-160. У него спереди титановый колпак, и он должен быть идеально обработан, потому что самолет развивает скорость свыше 3000 километров в час. (Скляров увлекается и начинает объяснять технологический процесс. Я ни черта не смыслю, но молчу. Молчу не из вежливости, а потому, что меня заворожила увлеченность этого человека. Я понял, что станки – это его поэзия, стихия и сейчас он вдохновлён.) А вот другие станки (Борис Васильевич показывает фотографии. Он как одержимый.), на этих станках обрабатываются корпуса танков. Корпус танка очень тяжело обработать, он сделан из вязких сортов стали, но на наших станках корпус танка полностью обрабатывается в автоматическом режиме. А вот линия из станков. Она используется для устранения дефектов на алюминиевых слитках. Потом слитки прокатывают на станах и получают ленту. Сегодня 70 процентов мирового производства консервной ленты выпускается на этой линии.

– По сути, каждый станок – это произведение искусства.

– А как же…

– Вы за границу поставляете станки и оборудование?

– Нет, за границу мы ничего не отправляем. Государство создало такие законы, что это страшное дело. Меня раз сдуру уговорили в Литву поставить, так я всё на свете проклял.

– А что конкретно мешает?

– Во-первых, таможенное оформление, там столько документов надо, что страх божий. Затем море документов надо подать в налоговую инспекцию. Они по каждому виду комплектующих рассылают встречные проверки по заводам, а их может быть сотни. Это такое дело, такая бюрократия – зачем мне надо?

– А спрос на продукцию есть?

– Конечно. Мы же получили международный приз «За качество» в 2000 году. Награду вручил в Мадриде российский посол, рекомендовали нас всемирно известные фирмы «Сименс» и «Фидиа». И теперь запросы идут из разных стран. Были запросы из Китая, из Ирана, из стран СНГ. Я им говорю: пожалуйста, я вам продам, только ищите промежуточную фирму, через которую получите этот станок или оборудование. Сам я нервы трепать не буду. Зачем мне это надо?

– Получается, у вас отбили всякую охоту работать в этом направлении.

– Я считаю, что это в корне неправильно. Это преступление. Наш экспорт носит главным образом сырьевой характер. Это стыд и срам. Нам необходимо развивать машино-техническую и обрабатывающую продукцию. Вот совсем недавно президент опять об этом говорил.

– Но что в таком случае происходит? Саботаж?

– Я считаю, что это полная некомпетентность правительства и Государственной Думы. Все согласны и говорят, что нужна либерализация экономики. Но для того, чтобы от слов перейти к делу, нужно менять законы, нужно много и много менять, а ничего не делается. Одни пустые разговоры. Одна говорильня. Какая может быть либерализация, когда шаг ступить нельзя, чтобы какой-то нормативный акт не нарушить, ступить просто нельзя?!

– Это уже похоже на крик души.

– Отрапортовали: было четыре налога в социальные фонды, сделали один – единый социальный налог. Что на деле? Налог единый, но в каждый фонд идут отдельные платежи. Не казначейство этим занимается, а мы работаем за них. Море бумаги расходуется. И мне часто приходят на ум слова из Евангелия от Луки: «Горе и вам, законники, ибо возлагаете на людей бремя тяжелое, а сами и пальцем не пошевелите, чтобы помочь это бремя нести».

Сейчас бухгалтерский учет и налоговый разделили на два абсолютно разных учета. А когда начинаешь смотреть, то бухгалтерский и налоговый учет отличаются буквально на копейки; что я сосчитаю прибыль по бухгалтерскому учету, что по налоговому – результат практически не будет отличаться. Результата нет, зато бумаги стали вдвое больше изводить. Всё погрязло в бюрократии.

– Да, бюрократия – это балласт, который тянет на дно и экономику России, и саму страну.

– Теперь, возьмите налог на прибыль. Что сделали? Было 35 процентов, снизили до 24. Но раньше, если я вкладывал деньги в развитие производства, то платил половину налога на прибыль, реально это составляло всего 18 процентов. Теперь инвестиционную льготу убрали. Что получилось? Получилось, что наказали того, кто работал, кто думал о завтрашнем дне и вкладывал деньги в производство. А кто с убытком работал и раньше не платил, тот и сейчас не платит, что с него взять. В результате государство в 2002 году налогов на прибыль собрало на 11,5 процента меньше. Кто за глупость ответит?

– А вот смотрите, Борис Васильевич, вы говорили, что с 1995 года у вас постоянно идёт рост объемов производства. Можно это рассматривать как признак подъема экономики страны?

– Нет. Мы являемся исключением из правил. А в промышленности износ основных фондов достиг критического уровня, и то, что мы делаем, – это капля в море.

– А без станков, по сути, нет промышленности?

– А как же… Промышленность – это прежде всего станки. Что бы вы ни изготавливали, от гайки до микросхемы, везде нужны станки.

– Но наши реформаторы твердят о росте экономики, о стабилизации и обещают, что вот-вот мы будем жить в раю.

– Пусть это останется на их совести. Раньше, как только оборудование запускалось в производство, на него сразу шли амортизационные отчисления. Средства из года в год накапливались на специальных счетах, их нельзя было тратить, и таким образом я мог через несколько лет приобрести новое оборудование. Сейчас ничего этого нет, а огромная инфляция не позволяет накапливать, потому что на эти деньги будет не купить и четвёртую часть нужного оборудования.

– Что бы вы сказали президенту, случись попасть к нему на приём?

– Я бы сказал, что его по многим вопросам дезинформируют и что нужно резко, именно резко, сокращать число чиновников.

– Так бы прямо и сказали?

– А что? Я всегда говорил, что считаю нужным, хотя не всегда это нравилось. По этой причине в советское время у меня было 13 выговоров по партийной линии, однако потом всё же оказывалось, что я был прав.

– Как у вас складываются отношения с местной властью?

– Нормально. Нам не мешают. Но поймите, местная власть не определяет правила игры. Вся свистопляска идет из Москвы. Возьмите хотя бы Таможенный кодекс. Он был создан в 1993 году, когда рынок только складывался; потом его без конца дополняли инструкциями и приказами. Это тысячи документов. Они уже сами не знают, что наиздавали, но продолжают издавать и издавать. Сегодня я читаю экономические газеты и практически в каждом номере нахожу приказ Таможенного комитета. Там чёрт ногу сломит. Поэтому директор предприятия может рассчитывать только на себя. Мне приходится заниматься самому всеми вопросами. Нет таких вопросов, которыми бы я не занимался. Я понял, что если не буду заниматься административными вопросами, юридическими, внешними связями, экономикой, то нас просто сожрут.

– Скажу откровенно, я бы не смог работать руководителем предприятия. Один раз плюнул бы на всё и ушел, пропади оно пропадом. Как вы держитесь?

– Я где-то с вами согласен. Я уже устал судиться. Я в прошлом году лично присутствовал на судах 22 раза. Все процессы выиграл, иногда в кассационном порядке, но каких нервов это стоило. И я иногда сам думаю: зачем мне всё это нужно? Но дело в том, что это уже как бы традиция, я не могу отступиться. Всё это создавал брат, потом продолжал я. Потом, значит, люди… Люди мне поверили. И как теперь их обмануть и бросить? Я даже не представляю.

– Вот бы правительству такое чувство ответственности! Вы хоть отдыхаете, Борис Васильевич?

– Отдыха, к сожалению, не получается. Я трудоголик. В отпуске только числюсь, а сам практически каждый день бываю на заводе.

Помогает спортивная закалка. Раньше очень усиленно занимался спортом, почти до 55 лет. Был мастером спорта по хоккею с шайбой, по многим другим видам спорта имел первый разряд.

Теперь только зарядкой занимаюсь каждый день и каждый день хожу пешком 5 километров, никакими машинами не пользуюсь. Это, конечно, поддерживает.

В выходные дни работаю на даче, хотя дача – это громко сказано. У нас участок четыре сотки и домик площадью всего 12 квадратных метров, но рядом лес, и мне там очень нравится.

2003 год

Заложник чести

Главный редактор газеты «Патриот» генерал-майор М. А. Земсков работал за идею и не сдал свои позиции. Такие не сдаются.

Патриотические чувства, словно роднички, бьют из глубины веков и питают исподволь Россию. Но, на беду, всё меньше остается родничков. Многие сегодня сделали патриотизм своей профессией, работают за чистоган, заколачивают на патриотизме деньги.

* * *

– Я знаю, Михаил Александрович, что главным редактором газеты «Патриот» вы стали в 1990 году. Это было время, когда Советский Союз уже трещал по швам и ничего нельзя было предотвратить.

– Советский Союз, действительно, трещал по швам. Но я не искал лёгкой жизни. В то время многие средства массовой информации вносили «свою лепту» в развал страны. Хотелось как-то остановить этот процесс, поэтому я уходил в газету, как на передовую. Тогда у нас был тираж 600 000 экземпляров, а газета была органом ЦК ДОСААФ.

Кроме того, я журналист по образованию и меня всегда тянуло заниматься своим делом.

– А раньше вы занимались не своим?

– Раньше? Как сказать… После работы в ряде военных средств массовой информации я был референтом министра обороны, Маршала Советского Союза Дмитрия Тимофеевича Язова.

– Интересно. Но давайте по порядку, Михаил Александрович. Где вы родились? Как складывалась жизнь?

– Я с Волги, родился в Казани и всегда в шутку говорил, что я русский сын татарского народа. Там все мои корни. С детства занимался спортом, мастер спорта по акробатике. А писать начинал, как, наверное, все, со стихов. Сколько себя помню, всегда что-то писал.

Рос без отца. Отец бросил семью, когда мне было три года. Мать всю жизнь проработала экономистом в управлении хлебопродуктов, 46 лет на одном месте.

После школы призвался в армию. Служил в группе войск в Германии. В 1967 году в составе команды военного округа выступал на первенстве страны и стал чемпионом Советского Союза по акробатике.

В газету начал писать тоже в армии, сначала в многотиражку, потом в групповую газету «Советская Армия». Почувствовал вкус к этому делу. И после службы поступил в Казанский университет на отделение журналистики. Мне дали рекомендации армейские газеты.

– Почему выбрали журналистику, когда у вас были такие серьезные успехи в спорте?

– Я же говорю, что почувствовал вкус к этому делу. Спорт, акробатика – это хорошо, здорово, но это не жизнь. Наверное, некоторые увлечения с возрастом проходят.

Университет закончил с отличием, был старостой группы, членом бюро партийной организации кафедры журналистики. После университета опять потянуло в армию. Добровольно оформился в кадры Вооружённых Сил СССР, стал офицером. Меня направили в газету Приволжского военного округа. Я там проработал три года и в 1977 году поступил в Военно-политическую академию имени Ленина. Академию закончил с отличием и получил распределение в журнал «Коммунист Вооружённых Сил».

Затем меня пригласил на работу референтом заместитель министра обороны по кадрам генерал армии Шкадов Иван Николаевич, был такой известный генерал, фронтовик, Герой Советского Союза. Потом Шкадова на этом посту сменил Дмитрий Тимофеевич Язов, и когда он стал министром обороны, пригласил меня с собой, в группу информации министра обороны. На этой должности я и прослужил вплоть до 1990 года, пока не ушёл в газету «Патриот».

– Потом наступил 1991 год, и министр обороны СССР оказался в тюрьме…

– Зная характер Язова, могу сказать, что для него это был очень страшный удар судьбы. Ведь он прежде всего солдат. Для него верность Родине – превыше всего. И он ведь давал присягу воинскую, и он не стал клятвопреступником, как многие другие. Потому что военная присяга даётся один раз и на всю жизнь.

– Согласен. Но тогда как быть с белогвардейцами? Как они должны были поступить в Гражданскую войну?

– Тогда было другое время. Офицеры присягали царю. Поэтому многие потом перешли на сторону народа, хотя, может быть, и не принимали коммунистическую идею. Но осуждать, конечно, никого нельзя. Каждый человек решает сам для себя. Это была Гражданская война. Братоубийственная война.

– Хорошо. Как газета «Патриот» пережила 1991 год?

– После 1991 года наш учредитель – ЦК ДОСААФ – бросил нас на произвол судьбы, видимо рассчитывали, что газета прекратит существование, но мы выжили.

Потом был 1993 год. И тоже тяжело пришлось. Номера газеты выходили с пустыми полосами. В каждом номере были две-три пустые полосы. Это военная цензура снимала наши материалы. Мы тогда печатались в издательстве «Красная Звезда».

– Почему, на ваш взгляд, Советский Союз развалился? Сваливать всё на одного Горбачева глупо, потому что он не Геракл и ему одному было бы не под силу развалить мощную страну.

– СССР не развалился, а его развалили. И этот развал был подготовлен. И конечно, плохую службу сослужила вера нашего народа в непогрешимость лидеров, вождей. Точно так до революции, несмотря ни на что, люди верили в царя-батюшку.

– А мне кажется, что главная причина в том, что за время СССР мы воспитали массу лицемеров и приспособленцев. При этом за правду-матку людей гноили в тюрьме. Очень показательный пример – генерал КГБ Филипп Бобков. Он, по сути, возглавлял расправы над инакомыслящими, а после развала СССР как ни в чём не бывало пошел служить Гусинскому. И так у нас было сплошь и рядом. И сегодня, к сожалению, так продолжается, что может окончательно погубить страну.

– Вы правы лишь отчасти. Потому что среди так называемых инакомыслящих тоже было много лицемеров. Например, тот же Александр Зиновьев. Сегодня он агитирует за советскую власть, а раньше клял эту власть на чем свет стоит.

– Человек может и заблуждаться. Вы сегодня сам – не диссидент?

– По отношению к действующей власти я оппозиционер. Диссидент – это всё-таки слово определенной исторической эпохи. И я не могу себя сравнивать с советскими диссидентами, потому что в СССР они выражали точку зрения узкого круга лиц, а мы выражаем интересы и настроения основной массы населения страны.

– И всё-таки, почему Советский Союз развалился, ведь крепкий дом сам по себе разрушиться не может?

– Первооснова – это экономика, а она у нас себя изжила. И произошло это потому, что Советскую власть подменила Коммунистическая партия. У нас не было подлинного народовластия. Все вопросы – и хозяйственные, и политические, и международные – решались исключительно компартией. И это было неправильно. Это было роковая ошибка. Однако, признавая ошибки, мы исходим из того, что переписывать историю нельзя. И тем более нельзя чернить. Всё-таки 70 лет Советской власти, несмотря на многие издержки, вывели страну на передовые рубежи.

– Афганистан, должно быть, тоже подорвал в какой-то мере наши силы. Вам пришлось там побывать?

– Каждый мужчина должен через это пройти. Я был там несколько раз. И в общей сложности провёл два года. Сначала был в качестве референта заместителя министра обороны по кадрам, потом как референт министра обороны. А самая длительная командировка продолжалась у меня шесть месяцев. Генерал Шкадов тогда поставил задачу посмотреть на офицерский корпус в Афганистане глазами иностранного корреспондента.

– И что вам бросилось в глаза?

– Я в первую очередь обратил внимание на непрофессионализм некоторых офицеров, на низкую дисциплину. Описывал случаи неуставных взаимоотношений, злоупотребления служебным положением. Такие случаи не были обычным массовым явлением, но о них знали все.

Были случаи пьянства и приписок. Употреблялись наркотики. Для этого лазутчики переодевались в афганскую форму, приходили по ночам и раздавали солдатам наркотики бесплатно. Так зараза проникала в армию и потом распространялась по стране.

– Понятно. Понятно и печально, хотя, наверное, что-то можно списать на войну.

– У меня была такая задача – искать негативные факты, но это были всё-таки единичные случаи. Основная масса наших офицеров и солдат были настоящими героями. Они верили в то, что выполняют интернациональный долг. И сейчас, если бы мне предложили опять отправиться в Афганистан, я бы согласился.

– Сколько вам сейчас лет?

– 55.

– И вы бы поехали на войну?

– Конечно.

– Значит, есть порох в пороховницах?

– Порох есть, чего, правда, не скажешь о здоровье.

– Как сегодня выживает «Патриот»?

– С трудом. И с каждым годом становится все трудней и трудней. Государству патриотические издания не нужны, хотя, может, конечно, наша газета и получала бы финансирование, если бы мы не критиковали власть.

– Так может, стоит пойти на компромисс? Допустим, не трогать президента страны, как в Англии стараются не трогать королеву.

– Это нереально. Мы не можем торговать принципами, простить некоторых вещей. Например, указ президента о неприкосновенности Ельцина или заявления о том, что итоги грабительской приватизации не будут пересмотрены. Для нас это неприемлемо.

– Может, Путин прав, потому что сейчас нельзя делать резких шагов, иначе на карту будет поставлено существование России?

– Существование России и без того поставлено на карту.

– Ладно, на контакт с властями не идёте, а на контакт с силами, которые, как и вы, выступают против власти? Например, с Борисом Березовским?

– Для нас это ещё более неприемлемый вариант. Кода началась Великая Отечественная война, генерал Деникин, надо отдать ему должное, хоть и был зол на советскую власть, но не стал сотрудничать с немцами и уехал в США. Вот и я не хочу вместе с Березовским воевать против России. Пусть уж лучше газета закроется.

– А кому от этого станет лучше?

– Никому… Мне, кстати, предлагали деньги. Это было четыре года назад. Были люди от Березовского и предлагали три миллиона долларов за полный пакет документов нашей газеты. Я послал их подальше.

– Может, стоило поторговаться?

– ?!

– А что? Не вы первый, не вы последний. Вон Александр Невзоров был когда-то «властителем дум» и крутым патриотом, а потом стал якшаться с Борисом Березовским и в интервью журналу «Олигарх» заявил, что Россия всегда находилась по другую сторону цивилизации, что Россия привыкла питаться соседями…

– Ничего тут удивительного нет: кто платит, тот и заказывает музыку.

– И писатель Александр Проханов тоже проторил дорожку в Лондон, ездил к Березовскому…

– Нет, такой путь не для меня.

– Но ведь большевики пользовались деньгами капиталистов.

– Правильно. Пользовались. И я готов принять помощь, но не от Бориса Березовского и ему подобных.

– Вы член Союза писателей России?

– Да. У меня несколько книг, в основном это публицистика. Но были напечатаны рассказы и стихи, хотя отдельной книжкой у меня стихи не выходили.

– Вы сейчас пишете стихи?

– Нет. Сейчас мне не до этого. Сейчас вся жизнь в газете.

– Сколько человек работает в газете?

– В штате 43 человека. Это и компьютерный центр, и бухгалтерия, и отдел писем, и журналисты, их всего восемь человек.

– Какой тираж у «Патриота»?

– Около 60000. У нас только подписчиков 47000 человек. И живут они в 38 странах мира. Причём самый большой зарубежный тираж по подписке у нас в Израиле – 1623 человека. Это наши ветераны, участники войны.

– Они не обижаются на погромные статьи?

– У нас нет погромных статей. Мы выступаем против сионизма. При этом антисемитизм мы не приветствуем. Как и шовинизм. Я рос среди татар, и для меня такой вопрос никогда не существовал.

– Сейчас бываете в Казани?

– У меня в прошлом году умерла мама, потом через полгода умер брат, и, в общем, с этой стороны корни у меня отрублены. (У Земскова на глаза навернулись слёзы. Он немного помолчал и продолжил, словно через силу.) Кто-то правильно сказал, что у человека в жизни два периода: счастливый и короткий. Счастливый – это когда жива мать, короткий – это всё, что после…

– Извините… Спасибо за беседу.

…В августе 2006 года произошёл поджог. Это случилось в субботу, когда редакция газеты не работала, и пожарные приехали только тогда, когда все кабинеты и коридор выгорели дотла… Вскоре после этого газета прекратила своё существование…

2004 год

Попрание

Уже в наши дни подле стен Троице-Сергиевой лавры воздвигли памятник преподобному Сергию Радонежскому. Святой громоздится в камне и каждого, кто подходит к нему то ли с молитвой, то ли с цветами, то ли за благословением, он осеняет двумя перстами, но как бы украдкой, чтобы не было в укор тем, кто у него за спиной творит знамение иным перстосложением.

При виде памятника основателю монастыря я вспоминаю протопопа Аввакума, которого сожгли за двуеперстие. И его ли одного? История старообрядцев на Руси не поросла быльём.

Но как осилить толщу времени? Я был близок к панике, впадал в отчаяние и снова шел на приступ материала, и, пока работал над ним, перечитывал рассказ Юрия Нагибина «Огненный протопоп». Я всегда черпаю силы в этой книге.

– Собирайся, распоп! – сказал стрелецкий десятник с наискось разрубленным лицом.

– Аз есмь протопоп, а не распоп, – огрызнулся Аввакум, поднимаясь со своего ветошного ложа.

Лицо десятника налилось темной кровью, но воин смолчал на дерзость узника.

13 долгих лет протопоп Аввакум, ослепший поп Лазарь, увечные дьякон Федор и старец Епифаний провели в смрадной земляной яме, и теперь им предстоял последний путь до места казни.

«…Нет, не благовестом прозвучал пустозерским узникам хриплый, износившийся голос стрелецкого десятника. И повлеклись бедолаги своей мочью к летнику. Шли, будто по воздуху плыли, шажков-то и не приметишь, но, колыхаясь былинками по ветру, как-то скрадывали расстояние между собой и темным срубом…»

Так, при зареве горящих срубов, словно при свечах, и писался весь материал.

Мой собеседник – глава Русской Православной Старообрядческой Церкви митрополит Московский и всея Руси Корнилий (Титов).

* * *

– Ваше высокопреосвященство, что послужило причиной церковного раскола?

– В середине 17 века на Руси стали вводить новые обряды, новые богослужебные чины и книги. Это и послужило причиной раскола. Начало раскола в истории прочно связано с именем патриарха Никона, но главным реформатором был, конечно, царь Алексей Михайлович. Никон был только проводником, он пробыл на патриаршей кафедре шесть лет, но сделал первые поспешные и резкие шаги. Ближайшим сподвижником Никона был Арсений Грек. Это воспитанник иезуитов, он неоднократно переходил из одной веры в другую, за еретичество был сослан на Соловки. Никон его освободил и назначил главным правщиком церковных книг.

Сама реформа началась с отмены двуеперстия, но надо знать, что двуеперстие идёт с апостольских времен. Сам Христос, как изображается на иконах, благословлял людей таким перстосложением. Церковная жизнь со времени принятия крещения на Руси зиждется на вере равноапостольных Владимира и Ольги, преподобного Сергия Радонежского, святителей Петра, Алексия, Ионы, Ермогена… Они были двуперстники. Вся русская церковь творила крестное знамение двуеперстием. И так было почти семь веков, начиная от крещения Руси.

– Не понимаю! Если сам Господь благословлял людей таким перстосложением, то как можно было отказываться от него?

– Вот и старообрядцы не понимали. И не принимали. Для старообрядцев форма и содержание никогда не существовали отдельно друг от друга. И двуеперстие, и сугубая аллилуйя, и хождение вокруг аналоя посолонь (по солнцу), и другие старые обряды имели коренное значение. Поэтому реформу можно было насаждать только силой и страхом. Так и поступили. Никон вступил на патриарший престол в 1652 году, и уже на другой год появились первые жертвы реформ: были замучены протопопы Иоанн Неронов и Даниил Костромской, потом такая участь постигла епископа Павла Коломенского, потом счёт жертвам потеряли. История старообрядчества на Руси превратилась в дорогу скорби и слёз, и дорога эта растянулась на 300 с лишним лет.

– Но во имя чего проливалась кровь? Во имя чего отказывались от вековых обрядов?

– Широко распространено мнение, будто реформа церкви 17 века проводилась с целью исправления ошибок, которые якобы вкрались в богослужебные тексты с течением времени, но это от лукавого. В старину книги переписывались от руки. Богослужебные книги писали особые мастера, мастерство такого рода приравнивалось к иконописному и считалось священным. Ошибки, помарки в таких книгах были крайне редки.

Для проведения реформы не было ни богословских, ни канонических оснований; реформа проводилась сугубо по политическим соображениям.

Это была попытка перестроить русскую церковь на греческий лад.

– Но старый обряд тоже был заимствован из греческой церкви, почему же теперь воспротивились?

– К 17 веку греческая церковь потеряла право быть первоучителем. Во-первых, Византия подписала в 1430 году Флорентийскую унию, во-вторых сами греки уже больше двухсот лет находились под турецким владычеством. В греческой церковной практике произошло так много изменений, что было поставлено под сомнение православие греков.

– В чём же состояли политические соображения?

– Реформа проводилась с расчётом на константинопольский престол. Царь Алексей Михайлович вознамерился занять византийский престол, и реформа для унификации церковной практики по греческому образцу должна была стать идеологическим фундаментом. Именно царь и его сподвижник патриарх Никон были вдохновителями реформы.

Сама идея Третьего Рима, идея объединения всех православных народов под эгидой русского царя, возникла после падения Византии, в середине 15 века. Известно утверждение «Москва – третий Рим, четвёртому не быти». Оно принадлежит псковскому игумену Филофею. И понятна заинтересованность порабощённых греков, но и Польша, и Рим жаждали втянуть Москву в борьбу против султана. Это была крупная международная игра. Она велась не одно десятилетие. К войне с турками толкали и царя Ивана Грозного, и тоже сулили в награду константинопольский престол, но он не соблазнился и ответил папскому посланнику: «С меня довольно и моего государства». А царь Алексей Михайлович впал в «византийскую прелесть».

Справедливости ради надо сказать, что идея византийского престола смущала многие умы и в поздние века, но время показало, что это была химера, и до сих пор Царьград именуется Стамбулом. Освобождения Константинополя так и не добились, но в погоне за наваждением погубили сонм соотечественников… Соловецкая обитель держалась старого обряда. На Соловки были посланы войска, и почти семь лет длилась осада монастыря. Большая часть защитников погибла на крепостных стенах, а после взятия обители были казнены и замучены около 400 иноков и бельцов.

– В этой связи история сохранила поразительные факты. За неделю до взятия Соловецкой обители занемог царь Алексей Михайлович. Он почувствовал причину болезни и послал гонца на Соловки с повелением снять осаду, но было поздно. Воевода Мещеринов уже взял обитель, начал казни и послал в Москву гонца с известием об этом. Оба гонца встретились в Вологде, но царь не дождался ни одного из них. Он внезапно умер в возрасте 47 лет. Его сын Федор Алексеевич сжёг в Пустозерске протопопа Аввакума и через две недели умер в возрасте 21 года.

– Да, это исторические факты, но я не хочу впадать в мистику. И гонения на старообрядцев продолжались все последующие годы. Царевна Софья, например, издала в 1685 году «драконовский указ», в котором повелевала староверов пытать, сжигать в срубах, а пепел развеивать. И было так: останавливали человека на дороге и просили перекреститься, и, если он осенял себя двуеперстием, волокли в пыточную, а то и казнили.

– Как тут опять не вспомнить протопопа Аввакума: «К чему зверуете? С теми, кто меч подъемлют, мечом и деритесь, а тех, кто лишь слово имеет, словом же и побивайте. А коли сами в слово свое не верите, нет у вас правды».

– Известный историк Владимир Соловьёв справедливо отмечал, что кесарь может быть и язычником, но духовная власть по своей природе, по своему назначению не может действовать насильственно. Сознательно действуя вопреки Духу Христову, она бесповоротно осуждает себя.

– Каким образом старообрядцы уцелели?

– Всё совершается по Божьему промыслу, и отчасти этому способствовали духовные центры. В истории старообрядчества было несколько таких центров. Они создавались людьми, которые уходили в леса, бежали в необжитые места. Один из первых духовных центров возник на Керженце. Керженец – это река, протекающая по Нижегородской области. В 17 веке там стоял густой непроходимый лес. Это давало возможность укрыться от преследователей. Возникали духовные центры и в других местах. Потом, надо сказать, были и короткие периоды покоя. Это тоже способствовало сохранению старообрядчества. Например, при Екатерине II староверы вздохнули с облегчением. Она заставила Сенат и Синод подписать в 1763 году манифест, в котором запрещалось преследовать старообрядцев. И Рогожское кладбище в Москве возникло при Екатерине II. Произошло это следующим образом. В 1771 году в Первопрестольной свирепствовала чума, и московским старообрядцам для погребения покойников отвели место за Рогожской заставой. Так появилось старообрядческое кладбище, рядом воздвигли храм во имя святителя Николы, чуть позже – храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы.

Москва тоже была одним из духовных центров старообрядчества, но, к сожалению, время терпимого отношения было недолгим, и уже внук императрицы опять начал гонения. Старообрядцев ссылали в Забайкальский край и в Восточную Сибирь. А во второй половине 19 века закрыли и запечатали святые алтари старообрядческих церквей на Рогожском кладбище, и так они без службы простояли 50 лет.

– Поразительно. Поразительно… Может быть, за это насилие над старообрядцами синодальная Церковь впоследствии сама попала в жернова безбожников? Кто знает?

– Я думаю, что да, но как мы можем решать за Господа? Мы опять задаёмся мистическими вопросами, хотя, несомненно, 1917 год был заложен в 17 веке… Зловещую роль тогда сыграл Собор 1666–1667 года, на котором старый русский обряд был предан анафеме. Тон на нём задавали низложенные восточные патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, проходимцы и мошенники. Другого такого гнусного и еретического собора не было во всей многовековой истории Церкви. И можно сказать, что преследование и физическое истребление старообрядцев висит нераскаянным грехом над Россией. Раскаяние действительно не было принесено. Правда, Собор Русской Православной Церкви 1971 года подтвердил постановление Священного Синода 1929 года о признании старых русских обрядов «спасительными и равночестными», но дальше этого не пошло.

– Выходит, человека шельмовали много лет, преследовали как преступника, в тюрьме держали, потом признали честным, отпустили на четыре стороны, но не извинились перед ним, не возместили ущерб, имущество не возвратили? Скажи спасибо, что жив остался?

– Пожалуй, что так…

– Поразительно… И ведь только в 1929 году опамятовались, когда у самих земля горела под ногами. Поразительно. После всего, что было, возможно ли преодолеть раскол?

– Всё в руках Господа. И нам хочется преодолеть последствия раскола, но как это получится – одному Богу известно.

– Сколько сегодня в России старообрядцев?

– Трудно сказать. В царской России преследовали, но переписывали так называемых раскольников, тогда их было 12–15 миллионов. Сейчас трудно определить. Известно, что старообрядчество держалось на трёх китах: казачество, купечество, крестьянство. После изгнания Наполеона из Москвы атаман Платов подарил Рогожскому кладбищу свою походную церковь, донские казаки были преимущественно из старообрядцев.

Последним социальным оплотом старообрядцев были, наверное, крестьяне, особенно та зажиточная и трудолюбивая часть, которая подверглась раскулачиванию. Советская власть к старообрядцам тоже была безжалостной. К 1938 году древлеправославная Церковь оказалась под угрозой полного исчезновения. Государство вело политику фактического упразднения старообрядчества, но Господь не попустил, и сегодня есть примерно 20 стран, где живут старообрядцы. Даже в Австралии есть приход. В России шесть епархий, около 200 священников и до миллиона прихожан. Многие, конечно, забыли свои корни, потому что это всё-таки большое испытание и напряжение – быть верующим. Но у нас есть надежда на новое поколение. Время сейчас благоприятное, гонений, слава Богу, нет. В 1996 году в селе Белая Криница состоялся первый Всемирный старообрядческий Собор. Несколько лет у нас работает Духовное училище, пока это единственное учебное заведение, но посев уже есть, будут ли всходы – покажет время. Но я надеюсь.

– Спасибо за беседу, ваше высокопреосвященство.

…И всходы будут. Обязательно будут. Пожарища всегда зарастают целебной травой. И на месте некогда сгоревших дотла срубов взойдёт молодая поросль. Природа врачует свои раны.

«Протопоп горел с ног, на низком, вялом пламени. Он стонал, ревел, закидывал косматую пегую голову с жёлто обгорелыми от искр кончиками длинных волос. И стрелецкий десятник, как некогда воевода Пашков, царь Алексей и патриархи вселенские – о чём, разумеется, ведать не мог, – томительно ждал, чтобы страдалец запросил пощады. Но протопоп Аввакум и думать забыл об этом воине, ничтожном знаке недоброй житейской суеты. Земные образы, пронизавшие его муку, принадлежали тем, кого он любил после Бога сильнее всего: Настасье Марковне, детушкам, боярыне Морозовой и сестре её Урусовой, Фёдору-юродивому, Неронову, дщери духовной Маремьяне, старцу Епифанию… Он силился им что-то сказать, хоть повторить некогда говоренное, он не помнил, кто жив из них, кто помер, да это и ничего не значило… С теми, кого он любил при жизни, он встретится скоро, лишь только кончится эта телесная мука и Господь примет его освободившую душу в свежесть рук своих, с другими – малость позже, когда придет их недалекий черёд, но те, что подымут, оберегут и понесут дальше его слово, ещё томятся во тьме предбытия, они родятся на свет божий еще ох как не скоро! И пройдут века-века, прежде чем он встретится с ними в раю». (Юрий Нагибин, «Огненный протопоп»)

…И церковный раскол 17 века, и раскол 1917 года шаг за шагом подвигали страну к пропасти. Ещё одно тектоническое содрогание Россия не переживёт.

2004 год

Предстоятель

Предстоятель Русской Православной Старообрядческой Церкви митрополит Московский и всея Руси Корнилий ведёт иноческий образ жизни. Всем существом своим он верит в Бога. Может быть, поэтому возле него чувствуешь себя как у лампады, которая даёт свет и тепло.

* * *

– Ваше высокопреосвященство, хочу нашу беседу начать с того, что меня больше всего поразило. На выставке в Христорождественском соборе на видном месте представлена крупным планом фотография, на которой вы запечатлены вместе с известной отшельницей Агафьей Лыковой. На этом снимке даже что-то вас роднит. Расскажите, пожалуйста, историю фотографии.

– Агафья Лыкова для нас, для старообрядцев, фигура очень знаковая. Вот мы читаем иногда жития святых, и это на сегодняшний день такой образ. Агафья Карповна живёт в окружении дикой природы, в таких условиях, в которых только Бог может её спасти. Кошки вместе с ней живут, собака есть, и козы. Она простая, добрая, всё делает с улыбкой, работает с утра до вечера, все время молится. Говорит: «Как тятенька мне показал, так и молюсь по тому правилу целый день».

– Она старообрядка?

– Да, она старообрядка, хотя любой верующий человек достоин уважения, даже вне зависимости от того, какой веры он придерживается. Она исповедуется, причащается. Родители Агафьи ещё до войны ушли в леса из-за гонений на веру. Сейчас у нас Агафью окормляют два священника, один из Оренбурга, а другой из Усть-Каменогорска, но дело это очень трудное. Дороги туда нет, добраться можно только по воде, на лодке, либо по воздуху, на вертолете. Это лесной массив Абаканского хребта, на реке Еринат.

Сейчас Агафье Лыковой 74 года, ей, конечно, помогают, но вы сами понимаете, что при таком солидном возрасте на лесной заимке трудно жить одной.

– В любом возрасте, наверно, трудно жить в лесу…

– Помню, спрашиваю у неё: «Агафья, как тебе, не страшно тут одной?» Она мне отвечает: «Ой, как страшно!» – а сама светла лицом, с улыбкой продолжает: «Случай был недавно. Вечером иду, тропинка маленькая, вдоль реки, медведь навстречу надвигается, громадный, я тихонько говорю: “Господи, Исусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешную” – медведь уже был шагов за двадцать от меня, но развернулся вдруг и убежал, будто его не было».

Так вот Господь её хранит. И много было таких случаев, когда она молитвой спасалась от болезней и от зверя дикого.

– На фотографии у вас в руках лопата. Что вы посадили на лесной заимке?

– Это эпизод был небольшой. Агафья Карповна копала грядку под морковь, лопату оставила, они с отцом Владимиром ушли в дом, а я для зарядки что ли эту грядку вскопал, пока длилась исповедь. Она потом пришла, посмотрела, поблагодарила меня.

– Удивительно, конечно, на какие жертвы идут люди, чтобы веру свою сохранить. Можно ли представить вашу Церковь в цифрах?

– Вопрос вроде и простой, как бы арифметический, и в то же время сложный для понимания в духовном смысле. Если по-простому говорить, то есть официальная статистика. У нас десять епископов, десять, соответственно, епархий, около 300 приходов, больше всего, разумеется, в России, но в Молдавии, на Украине, в Белоруссии и в Казахстане тоже есть старообрядцы.

У нас 150 священников и дьяконов, два монастыря, один женский, там сейчас 15 монахинь, это рядом с Угличем в Ярославской области, и один мужской монастырь, в Саратовской области, мы только начинаем его восстанавливать. Но я хочу сказать, что Церковь – это не арифметический вопрос. Церковь – это совокупность живых и тех, кто ушел из жизни. Церковь начинается с апостольских времён, через Византию она пришла в Россию, тогда была Русь, и первым старообрядцем, по нашему пониманию, был князь Владимир. Потом целая плеяда мучеников и святых, Сергий Радонежский например… К чему я подвожу? Старообрядчество – это основа православия, мы не протестанты, у которых нет корней, нет исторического основания, мы незримой нитью связаны с апостольскими временами.

Как вы относитесь к святым, которые канонизированы РПЦ?

– Они были канонизированы другой церковью, произошло это после раскола, поэтому икон этих святых в наших храмах нет, мы им не молимся, но и не хулим.

– Надо всё-таки сказать, что храмы РПЦ куда как более демократичны. В них можно видеть женщин в брюках, экскурсоводы водят группы и рассказывают что-то громким шёпотом во время службы. У старообрядцев с этим строго, дальше порога не пустят никого. Вам не вредит такая практика, ведь каждый, кто приходит в храм, – потенциальный покупатель, он приносит вам доход?

– Церковь – это не торговые ряды и не коммерческий проект для извлечения прибыли. Для чего приходят люди в храм? В душу каждого мы заглянуть не можем, но во внешнем облике того, кто пришёл в храм, должно быть благоговение. Церковь – это не вокзал, куда можно прийти в любом виде.

У нас тоже есть экскурсоводы, которые встречают группы туристов и водят по храму, заранее договариваются о времени, показывают наши достопримечательности духовные, рассказывают об истории, но не во время службы это делается. А если человек пришёл во время службы, он не должен обращать на себя внимания и ходить по храму, надо постоять в сторонке, дождаться конца службы, потом можно подойти к священнику, поговорить с ним и задать вопросы.

– Вы являетесь членом Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при президенте России.

– В этом совете представлены все религиозные конфессии, которые существуют в России. Совет хоть и называется президентским, но его возглавляет руководитель администрации президента Антон Вайно. Примерно один раз в полгода нас приглашают в Кремль, президент не участвует в этих встречах.

– Но встречи, как я знаю, у вас были?

– У нас было несколько небольших встреч во время приёмов в Кремле, и три раза мы встречались наедине, при личной беседе. Однажды президент приезжал сюда, и встреча проходила в Митрополии. За всю историю впервые глава государства посетил духовный центр старообрядчества. Это было в 2017 году. У нас готовилась выставка «Сила духа и верность традиции», и президент эту выставку открыл. Я думаю, что это очень важное событие.

– Как долго он у вас пробыл?

– По времени он пробыл часа три. Потом у нас была с ним беседа один на один. Мы обсуждали вопросы переселения старообрядцев из-за рубежа, из разных стран, но в основном из Латинской Америки. Обсуждали празднование юбилея нашего святого, протопопа Аввакума. Он родился в 1620 году. Я обратился с просьбой, чтобы 2020 год был объявлен годом протопопа Аввакума, и президент в резолюции написал: «Согласен. Одобряю». Это очень важно, и сейчас мы будем обсуждать мероприятия, приуроченные к этой дате.

Протопоп Аввакум – это не только наш святой. Это, можно сказать, зачинатель русской литературы, так специалисты утверждают. К нему в своих произведениях обращались Достоевский, и Толстой, и Горький, они читали и восхищались его словом, живостью языка и, конечно, верой крепкой.

– Известный советский писатель Юрий Нагибин закончил свой рассказ «Огненный протопоп» словами о том, что с того пламени, на котором сожгли протопопа Аввакума, «возжёгся костёр великой русской прозы».

– У вас есть «Житие протопопа Аввакума»? (Живо поинтересовался у меня митрополит Корнилий.)

– Нет, к сожалению, нет.

– Я вам подарю.

– Буду очень вам признателен.

– Это книга доктора филологических наук Натальи Владимировны Понырко. «Житие протопопа Аввакума» она переложила с древнеславянского на современный русский язык. Выпущена книга издательством «Пушкинский дом». Тут под одной обложкой собраны жития протопопа Аввакума, инока Епифания, боярыни Морозовой.

Митрополит Корнилий книгу подписал, скрепил печатью Митрополии, и она реликвией стала для меня.

Беседу мы заканчивали поздно вечером, келейника владыка отпустил и сам, не чинясь, провожал меня до выхода.

2018 год

Торжество подвига

И в оные времена, и в новые времена – всегда в России были непокорные, и мужественные люди были среди них. Но ни один, я в этом убеждён, ни один не вынес бы того, что выпало на долю протопопа Аввакума. Ни один! Потому что это невозможно людям. Для этого надо быть святым!

В истории России на подступах к фигуре протопопа Аввакума до сих пор лежат завалы исторического мусора. Кого-то выдвигают люди, и делают это по своим соображениям, а протопопа Аввакума выдвинуло время. Поэтому оно не властвует над ним.

Мой собеседник – предстоятель Русской Православной Старообрядческой церкви митрополит Московский и всея Руси Корнилий. Он угощает меня чаем, подвигает вазочку ко мне и потчует: «Это наш старообрядческий сибирский мёд». В простоте своей митрополит Корнилий для меня велик, и сидеть с ним за одним столом я почитаю за большую честь.

После чаепития, включаю диктофон, ловлю себя на том, что с какой-то жадностью спешу накинуться на разговор, и приступаю к собеседнику с вопросами.

* * *

– Ваше высокопреосвященство, мы с вами беседуем в год празднования юбилея протопопа Аввакума. 400 лет назад, за несколько десятилетий до церковного раскола, в семье сельского священника появился на свет мальчик, которому, наверно, было на роду написано стать в известном смысле исполином…

– Личность протопопа Аввакума во все времена привлекала внимание учёных и писателей с мировым именем. Его будут чтить и в будущие века, но на сегодняшний день я считаю, что лучшее из всего, что написано о нём, принадлежит перу французского писателя Паскаля.

Пьер Паскаль побывал в России после революции, в 20-е годы. Он объездил многие места, связанные с жизнью протопопа, и потом написал замечательную книгу «Протопоп Аввакум и начало раскола». Я подарил эту книгу президенту страны Владимиру Владимировичу Путину при нашей последней встрече. Он принял с благодарностью.

– Президент России будет принимать участие в торжествах по случаю юбилея протопопа Аввакума?

– Мы послали ему приглашение. Впервые в истории старообрядцев подобное празднование поддержано на высшем государственном уровне, получило одобрение президента страны. Планируется выпуск государственных знаков почтовой оплаты в 2020 году (марок и конвертов) с символикой юбилея. В некоторых городах России будут переименованы улицы – так, надеюсь, появится улица Протопопа Аввакума.

Мероприятия у нас пройдут по всей России, и завершатся празднования в конце октября, в Москве, где состоится Второй всемирный старообрядческий форум. Он пройдёт в Российской государственной библиотеке. На него съедутся примерно 400 человек из самых разных стран. Форум будет проходить два дня. Он включит в себя торжественную часть, доклады, выступления, литературный вечер. На третий день работы форума намечена поездка в Боровск, где погибли в заточении боярыни Морозова и Урусова, они были духовными детьми протопопа Аввакума, и где сам он находился в заключении в Пафнутьевом монастыре.

– Иногда спрашивают, как правильно произнести имя протопопа, где поставить ударение, на каком слоге?

– Протопоп нам сам ответил на этот вопрос. В те времена тексты писали от руки и указывали над каждым словом ударение. Протопоп, упоминая своё имя, ставил на втором слоге.

На родине протопопа Аввакума стоит памятник. Памятник этот лет 30 назад поставил на свои деньги Вячеслав Клыков, и по нашей просьбе он означил ударение над именем святого.

Протопоп Аввакум, как мы знаем, родился в 1620 году, дата рождения неизвестна, в нижегородских пределах, как он пишет, «за Кудмою рекою», в селе Григорове. Это село сохранилось. В 12 километрах от Григорова расположено село Большое Мурашкино, там есть наша старообрядческая община, там мы ежегодно, летом, собираемся на крестный ход, идём пешком, с пением, через поля очень красивые, через холмы, до села Григорова, где возле памятника протопопу Аввакуму – он установлен на высоком месте – молимся и освящаем воду.

В этом году, осенью, надеемся совершить паломничество в Пустозерск, где окончил свои дни протопоп Аввакум. Он был казнён 14 апреля 1682 года «за великие на царский дом хулы», как было сказано в приговоре. Его сожгли, и вместе с ним его сподвижников – это священник Лазарь, инок Епифаний, дьякон Фёдор.

– Вы были прежде в Пустозерске? Что это за место? Оно как-то обозначено на картах страны?

– Это 20 километров от Нарьян-Мара, но добираться туда можно либо на катере, либо на вертолёте, потому что там довольно непроходимые места.

В Пустозерске ныне не осталось никаких следов могил, да и сам город Пустозерск давно не существует, последние дома стояли там лет 80 назад, потом их разобрали и перевезли. Ничего нет вообще. Карликовые берёзки, какие-то редкие кустики и мох. Безлюдное совершенно место. Только два креста стоят в напоминание, один – более древний, с колоколом. А вот что интересно, может чудо такое, что мы там обнаружили: в одном только месте, будто пятна крови, лежит красный мох, нигде вокруг больше нет такого; и мы думаем, что этот красный мох указывает место казни или погребения священномученика Аввакума и его сподвижников.

(Митрополит Корнилий достает фотоальбом. Мы рассматриваем снимки, они меня потрясают, и вдруг, будто в озарении, приходит понимание, что не существующий на картах Пустозерск должен стать паломническим центром. России надо обрести останки протопопа Аввакума. Это нужно для спасения страны и должно стать государственной задачей. Археологам по силам всё перекопать, и наука без погрешностей определит, были люди сожжены при жизни или нет. Такой чести удостоились немногие, наверняка только одни они.

Фотоальбом мы пролистали до конца, и потом митрополит Московский и всея Руси раздумчиво продолжил разговор.)

– Мы с вами записываем не первую беседу для «Литературной газеты», которую основал Пушкин, и я думаю, что это не случайно, даже символично. Потому что протопопа Аввакума можно считать родоначальником русской литературы, это признавали многие писатели. Он является автором первой в России художественной автобиографической повести «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное». У него есть примечательные не обык строчки: «Люблю свой русский природный язык, виршами философскими речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет».

О своем многолетнем заключении в земляной яме, в вечной мерзлоте, близ Ледовитого океана, он повествует без сокрушения: «Я сижу под спудом засыпан, несть на мне ни нитки, только крест с гайтаном, да в руках чотки. Да что Бог пришлет, то я и съем, а если нет, ино так добро».

Печатное издание «Жития» вышло в 1861 году, затем книга выдержала множество изданий, в том числе в советское время, и до наших дней. Повесть написана ярким, образным народным языком, который потом подхватил и обогатил гений Пушкина. В своём стихотворении «Пророк» поэт подчеркивает связь времён, использует не без восторга старославянизмы: «восстань», «виждь», «внемли»…

– Мне встречались публикации, авторы которых изо всех сил старались доказать, что Пушкин не был христианином. В пример приводят письма, где он признавался в атеизме, и, конечно же, мусолят «Гавриилиаду»…

– Лукавым авторам подобных публикаций не мешает знать, что в поздние годы Пушкин называл «Гавриилиаду» «шалостью преступной и постыдной».

Сосредоточивать внимание только на отдельных фактах и на этом основании отрицать христианскую веру Пушкина – значит отвергать саму возможность духовного становления, покаяния, изменения и возрастания человека, ведь мы знаем, что некоторые великие святые в начале своей жизни были великими грешниками.

Я, признаться, большой любитель поэзии, даже принимал участие в литературных вечерах, когда жил в Орехово-Зуеве, это уже 30–40 лет назад. «Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой…» Я очень люблю творчество Пушкина, он, несомненно, был христианином, а стихотворение «Отцы пустынники…», написанное поэтом за год до трагического конца жизни, является, по сути, исповедью верующего человека.

Нас, старообрядцев, иногда упрекают в том, что мы будто бы застыли в 17 веке, замкнулись в себе и не имеем отношения к современной жизни и культуре России, однако, на мой взгляд, Пушкин, Достоевский и многие русские писатели и поэты принадлежат старообрядчеству настолько же, насколько и всему русскому народу.

– Не представляю, у кого повернётся язык упрекнуть старообрядцев. Их веками гнали с родных мест, они укрывались в лесах, их опять преследовали, выталкивали из страны, вынуждали бежать за границу, и вот спохватились, вспомнили про них, когда обезлюдели деревни и некому стало работать на земле. Сейчас, я знаю, существует государственная программа переселения старообрядцев, они из Бразилии, других государств Южной Америки переселяются на Дальний Восток. Оказалось, что без них – никак! Они хранят не только старину, но и трудолюбие, любовь к труду, не приемлют водку и табак, у них большие семьи, и, несмотря на лютые гонения, Бог промыслительно старообрядцев сохранил, чтобы можно было с ними возродить Россию…

– На нашей последней встрече с президентом страны Владимиром Владимировичем Путиным – она состоялась 24 сентября 2019 года – он рассказал мне такую историю. На Дальнем Востоке на конференции (она проходила во Владивостоке) он подошёл к группе старообрядцев – они переселились из Бразилии, их уже около 300 человек – и спросил, чем им помочь, какая помощь им необходима. Они поблагодарили и сказали, что ничего не надо, лишь бы не мешали. «Удивительные люди», – заключил президент с улыбкой.

И действительно, старообрядцы не хотят быть ни от кого зависимыми, поэтому не просят о помощи, а просят только о том, чтобы им не мешали. Они самодостаточные люди. Сотни лет старообрядцев гнали, они на новом месте обживались, жили справно и зажиточно, при этом сохраняли веру и родной язык.

– Спасибо за беседу, ваше высокопреосвященство. Спасибо за великий подвиг протопопа Аввакума, который предстоит России рано или поздно оценить и память о котором сберегли и пронесли через века старообрядцы. Низкий вам поклон.

2019 год

Вечная память

В прошлом году к 400-летнему юбилею протопопа Аввакума издали книгу «Град невидимый», куда вошли стихи о «древлем православии». Стихи напоминали свечи в храме, и захотелось бережно поставить их в материал.

Беседа с предстоятелем старообрядцев митрополитом Московским и всея Руси Корнилием состоялась в январе, в первые дни нового, 2021 года. Это была моя четвёртая встреча с владыкой. Она, как и все предыдущие, стала для меня открытием, оставила след в моей душе.

* * *

– Ваше высокопреосвященство, прошлый год в России был объявлен годом протопопа Аввакума. Помню, как вы собирались чествовать святого, как вы волновались, у вас было много планов. Все ли удалось осуществить?

– Да, 2020 год для нашей Старообрядческой Церкви был ознаменован великим событием. Мы могли только мечтать о таком широком почитании и праздновании юбилея нашего святого. Господь дал нам возможность прославить протопопа Аввакума и вместе с ним его сподвижников, ревнителей древнего благочестия.

Мероприятия прошли практически по всей России. Это были выставки старообрядческих художников, встречи в библиотеках, духовные концерты, где звучало знаменное пение, оно было распространено на Руси до церковного раскола. Знаменное пение сравнивали с иконописью: от внимания напеву сердцем и душой овладевают те же чувства, что и при виде иконы древнего письма.

Очень много было встреч по всей России, и кто хотел узнать, тот узнал печальную историю старообрядцев.

На стенах музея имени Андрея Рублёва в Москве память протопопа Аввакума увековечена мемориальной доской. В Пушкинском доме в Санкт-Петербурге проходила конференция, состоялся большой вечер, посвящённый нашему святому. «Не ослабевайте душами своими» – под таким названием открылась на Рогожском выставка, она сейчас работает.

– Можно выделить и обозначить вехами какие-то события?

– В юбилейный год с Божьей помощью были установлены два монумента. Надо вспомнить с благодарностью и добрым словом меценатов – Вячеслава Васильевича Фомичёва и Сергея Сергеевича Кондрашова. В духовном центре на Рогожском установлен часовенный столб по проекту покойного протоиерея Леонтия Пименова. Это монумент высотой порядка 5,5 метра с мозаичным изображением четырёх святых: протопопа Аввакума, боярыни Морозовой, святителей Павла Коломенского и Амвросия Белокриницкого.

В городе Боровске, в Калужской области, установлен памятник протопопу Аввакуму. Выполнен из бронзы, высотой 3,7 метра, представляет Аввакума на фоне голгофского креста – символа страдальческой судьбы.

Боровск прочно связан со старообрядцами. Тут в Пафнутьевом монастыре держали в заточении протопопа Аввакума, тут приняли мученическую смерть боярыня Морозова и её сестра Урусова. Поэтому не случайно на этой земле воздвигли памятник священномученику Аввакуму. Это в центре города, рядом со старообрядческим храмом, который сейчас восстанавливается, и есть надежда, что до конца 2021 года работы будут завершены. Местная власть принимает деятельное участие, глава Калужской области Владислав Валерьевич Шупша присутствовал на открытии памятника.

– Знаменитый монастырь не вам принадлежит?

– Нет, боровский Пафнутьев монастырь старообрядцам не принадлежит, но нам обещали прикрепить мемориальную доску в память о протопопе Аввакуме, и мы надеемся, что обещания выполнят.

…Торжественно, с размахом отмечали юбилей в Казани. В Татарстане очень хорошо относятся к старообрядцам. По указу Рустама Нургалиевича Минниханова в Казани появилась улица Протопопа Аввакума. Глава республики сам принимал участие в мероприятиях. В Казани восстановлен величавый храм, в цокольном этаже которого работает музей старообрядчества. Это самый большой на сегодняшний день и замечательный музей.

Наконец – нельзя про это умолчать – в честь юбилея протопопа Аввакума выпущены почтовая марка и конверт, на котором изображён памятник протопопу в селе Григорове Нижегородской области. Задел, можно сказать, сделан, задел хороший.

Из крупных мероприятий у нас не состоялся Второй всемирный форум старообрядцев, он должен был пройти в Российской государственной библиотеке. Форум, к сожалению, провести из-за пандемии не удалось. Мы планируем, что после Пасхи, может в мае, Бог даст, форум проведём, но опять же это будет зависеть от эпидемиологической обстановки, и не только в нашей стране. Поэтому трудно предугадать и точно говорить. Но это знаковое, очень важное событие, безусловно, в планах остаётся. В этом году мы продолжим проводить мероприятия по всей нашей необъятной России, у нас задумок много.

– Ваше высокопреосвященство, спасибо вам большое.

2020 год

Стихи о «древлем православии» из книги «Град невидимый»

Юлия Друнина

«Словно по воде круги от камня…»

Рукописи не горят.

М. Булгаков

Словно по воде круги от камня,

По земле расходятся слова,

На бумагу, брошенные нами

В час любви, печали, торжества.

Те слова порой врачуют раны,

Те слова бичуют и корят.

И ещё – как это и ни странно —

Рукописи правда не горят.

Потому-то сквозь огонь угрюмый

Всем святошам и ханжам назло,

Яростное слово Аввакума

К правнукам из тьмы веков дошло.

Ярослав Смеляков

(Из цикла «Один день»)

Не тратя времени задаром,

осенним воздухом дыша,

я по дощатым тротуарам

иду с оглядкой, не спеша.

Тут всё привычно и знакомо,

все это я видал давно,

машины возле исполкома,

палатки, вывески, кино.

Как вдруг из внешности всегдашней

и повседневности самой —

из леса рубленная башня

явилась крупно предо мной.

Она недвижно простояла,

как летописи говорят,

не то, что много или мало,

а триста с лишним лет подряд.

В ее узилище студёном,

двуперстно осеняя лоб,

ещё тогда, во время оно,

молился ссыльный протопоп.

Его проклятья и печали

в острожной зимней тишине

лишь караульщики слыхали,

под снегом стоя в стороне.

Мятежный пастырь, книжник дикий,

он не умел послушным быть,

и не могли его владыки

ни обломать, ни улестить.

Попытки их не удавались,

стоял он твёрдо на своём,

хотя они над ним старались

и пирогом, и батогом.

В своей истории подробной

другой какой-нибудь народ

полупохожих и подобных

средь прародителей найдет.

Но этот – крест на грязной шее,

в обносках мерзостно худых —

мне и дороже, и роднее

иноязычных, не своих.

Ведь он оставил русской речи

и прямоту, и срамоту,

язык мятежного предтечи,

светившийся, как угль во рту.

Варлам Шаламов

Суриков. «Боярыня Морозова»

Попрощаться с утренней Москвою

Женщина выходит на крыльцо.

Бердыши тюремного конвоя

Отражают хмурое лицо.

И широким знаменьем двуперстым

Осеняет шапки и платки.

Впереди – несчитанные версты

И снега, светлы и глубоки.

Перед ней склоняются иконы,

Люди – перед силой прямоты

Яростно земные бьют поклоны

И рисуют в воздухе кресты.

И над той толпой порабощённой,

Далеко и сказочно видна,

Непрощающей и непрощёной

Покидает торжище она.

Старая вера

В Ярославской области, недалеко от памятного Углича, живёт строго по уставу Николо-Улейминский женский монастырь. Это единственный в России старообрядческий женский монастырь.

Можно подумать, что он стоит на отшибе, но на самом деле он расположился на развилке времени. Обитель основал ростовский инок, старец-странник Варлаам. Монастырь основан был во второй половине 15 века и чудом дотянул до наших дней. Польско-литовские шайки, которые рыскали по Руси, добирались до монастыря и оставили после себя могилы павших защитников обители. Советская власть накладывала свою длань: монастырь использовали как зернохранилище, колонию для заключённых и психоневрологический диспансер. Только спустя семь десятков лет обитель возвратили Церкви.

…Игуменья монастыря матушка Олимпиада встречала меня в городе. Она была за рулём недорогой машины. Перед въездом в монастырь остановилась и сказала, что пойдёт открывать ворота. Меня это удивило, и я поспешил за ней.

* * *

– Вы сами открываете ворота, матушка Олимпиада?

– Да.

– У вас нет сторожей?

– Нет. Господь Бог нас охраняет.

Странно это было слышать: я ведь насмотрелся, знаю, что московские монастыри охраняют пуще, чем военные объекты, но привратник из меня, скорее всего, получится. Матушка Олимпиада мне доверила закрыть за ней ворота, и беседа наша дальше продолжалась в храме.

– У нас в монастыре три храма, но один пока не действует. Мы молимся в Надвратном храме, он связан с нашим келейным корпусом, и нам не надо выходить на улицу, чтобы пройти в храм. А вот где мы с вами сейчас беседуем – это Введенский храм, он тоже освящён. На втором этаже мы молимся на богородичные праздники, а на первом этаже планируем создать музей. И остался у нас Никольский собор. Что мне удалось там сделать – это ликвидировать в подвале воду, там было полно воды, она размывала стены и подклеп, и всё это было в таком страшном аварийном состоянии. Сейчас воды и подтопления нет, слава Богу.

– Сколько инокинь в монастыре?

– На сегодняшний день 12 инокинь, в том числе две схимницы. Возраст у всех преклонный: до 70 лет у нас четыре человека, остальным под 80 и больше. Хотелось бы, безусловно, видеть молодых, чтобы было будущее у монастыря, пока этот вопрос для нас очень больной, но Господь всё устроит. Когда я пришла сюда 17 лет назад, то здесь были всего три насельницы.

– Откуда вы пришли? Как звали вас в миру?

– Константинова Ольга Ивановна. Я приехала сюда из Омска, а родом из Красноярского края, закончила там десятилетку и поехала к старшей сестре в Омск. Поступила в строительный техникум, потом окончила институт, у меня два строительных образования.

Больше 30 лет проработала в городской администрации, в управлении капитального строительства. Потом прослышала, что у нас есть старообрядческий женский монастырь, решила всё оставить, хотя было что оставлять, и приехала сюда.

– Не жалели никогда об этом?

– Владимир, я считаю, что это единственный правильный выбор в моей жизни. Мы приехали сюда вдвоём с сестрой, она была старше меня на 17 лет.

– У вас была семья?

– Мужа я похоронила до ухода в монастырь. У дочки с зятем пятеро детей, и все дети у них приёмные, своих они не дождались и стали брать из детского дома.

– Они вас навещают?

– Они были у меня три раза.

– За 17 лет?!

– А больше и не надо. Мы ведь всё-таки ушли из мира.

– Я бывал в монастырях Москвы, и часто возникало чувство, что попал на ярмарку, в торговые ряды: народ снуёт, передвигаются монахи на машинах по монастырю, я даже, грешным делом, думал, что им, бедным, некогда и помолиться в суматохе, а у вас тут словно на другой планете…

– Сейчас у нас ворота и калитка закрыты, но мы не закрыты для тех, кто хочет нас увидеть и услышать, наведываются и туристы к нам. Мне звонят из городского департамента культуры и туризма, мы договариваемся, и они приезжают два-три раза в месяц.

– Однако если нет туристов, значит, нет доходов и нет средств на содержание монастыря. Разве не так?

– У нас у всех есть свои пенсии, и мы свои деньги тратим на питание и на содержание обители. Государство нам не помогало и не помогает. Иногда оказывают помощь спонсоры. Чаще всего это одноразовая помощь. Постоянным нашим попечителем можно назвать Беломестных Любовь Леонидовну. У неё своя адвокатская контора в Москве. Это очень умный человек, знает четыре языка, ведёт международные дела. Можно ей адресовать все тёплые слова, какие есть. Она верующая, старообрядка, на службе у нас бывает вместе с нами, когда приезжает.

– А епархия материально и финансово вам помогает?

– Нет, они сами бедные.

– Кто вас окормляет?

– Окормляет нас священник Анатолий Носочков, он приезжает к нам из Ярославля на выходные и на праздники. А нашим духовным отцом является епископ Костромской и Ярославский владыка Викентий, он приезжает к нам несколько раз в год, принимает исповеди и причащает.

– Миряне ходят к вам на службы?

– Нет. У нас ведь в основном ночные службы. Такой уклад именно для монастыря. Всегда так было, есть и будет, потому что Господь придёт нас судить в два часа ночи, так сказано в Евангелии и у святых отцов. Поэтому мы начинаем службу в половине второго ночи. У нас десять лестовок, они и составляют иноческое правило. Десять лестовок – это тысяча молитв, одна молитва – один поклон.

– Поразительно! Наука, медицина утверждают, что ночью надо спать, чтобы организм отдыхал, а вы бодрствуете по ночам, годами так живёте, и при этом сохраняете работоспособность до преклонных лет. Это феномен, который надо изучать. Когда вы отдыхаете?

– С вечера немного спим и после службы отдыхаем два часа. Ночью мы молимся. Каждая из нас оставила в миру детей, внуков, за них тоже хочется помолиться, вообще за весь мир мы молимся. Каждую ночь. Потом немного отдыхаем и выполняем послушания. Летом – огород, теплицы, зимой – снег. В храме надо прибраться, всё надо в надлежащем состоянии держать.

У нас один гектар занимает огород. Мы выращиваем для себя все овощи.

– Сами управляетесь со всем?

– Со всем мы сами управляемся, конечно, с Божьей помощью. Всё сами. Правда, у нас ещё есть мой помощник, отец Михей, он старообрядец, тоже принял иночество, ему в этом году будет 84 года, но он к труду привычный.

Старообрядцы помогают иногда, по своей инициативе приезжают. Вот сейчас приехали из Пермской области муж и жена, они на недельку приехали, помогают по хозяйству, и я им очень благодарна.

– Матушка Олимпиада, просмотрел буклет, посвящённый вашему монастырю, и прочитал четверостишие, под ним значится ваше имя. Вы пишите стихи?

– Это без моего разрешения, без спроса напечатали. Я раньше писала стихи, у меня осталась тетрадь со стихами, но сейчас ничего не пишу. Чувства свои надо вкладывать в молитву.

– Осмелюсь всё-таки спросить по окончании беседы: почему вы без наперсного креста?

– Наперсный крест у меня есть, конечно, но зачем его всё время выставлять, как будто напоказ? Поэтому я надеваю крест тогда, когда это нужно.

– А когда нужно?

– На службах, на великих службах, когда приезжает к нам духовенство, а так я в молитве и в трудах. Но иноческий крест всегда на мне.

– Спасибо вам большое, матушка Олимпиада, за беседу. Пожалуйста, не забывайте меня, грешного, в своих молитвах. К Богу у молитвы ночью более короткий путь.

…Из монастыря я уходил пешком, оглянулся на обитель и поймал себя на том, что я бы даже перебрался сюда жить, где-нибудь тут поселился бы поблизости… Душа тут словно что-то приглядела для себя.

2021 год

Учительница первая моя

В школьные годы у меня были такие учителя, что напрочь отбили охоту к учёбе. И только в зрелом возрасте мне повезло, и я смог произнести заветные слова: учительница первая моя…

В ту пору я учился на Высших литературных курсах Литературного института имени А. М. Горького (Тверской бульвар, 25). Мы, как никто, осознавали, что «в начале было Слово». На лекциях царил почти библейский дух. Материя не может быть первичной.

И какие у нас были мудрые Учителя… Лев Иванович Скворцов, Станислав Бемович Джимбинов, Александр Сергеевич Орлов, Владимир Павлович Смирнов, Татьяна Александровна Архипова…

С Татьяной Александровной я встретился через несколько лет после окончания Высших литературных курсов и в тот раз, набравшись храбрости, признался наконец в любви. Она тихо поблагодарила.

* * *

– Спасибо, Володя…

– Расскажите немного о себе.

– Я коренная москвичка. Пусть это не выглядит сентиментально, но, едва выучившись читать, я стала мечтать о том, кем я буду работать, когда вырасту: «Я буду учительницей». Я даже играла сама с собой в «уроки», как в одиночку играют шахматисты.

Семья была обыкновенная. В бывшем доходном доме, в коммунальной квартире, одна комната. Папа, мама и я. Потом ещё маленькая сестра.

Книг в семье не было, ни одной. Газет тоже. Но была прекрасная районная, а потом прекрасная школьная библиотека. В школе я занималась с отстающими часов до трёх-четырёх. Газеты стенные выпускала и в классе, и даже в квартире. Вот из такой девочки выросла Татьяна Александровна.

На мою детскую, отроческую и юношескую девичью жизнь выпало много чего. Тут и война, и ранняя смерть мамы, и не по возрасту взрослые заботы. Голод, холод, дрова, керосин… Голод особенно тяжёл в сочетании с вездесущим холодом: из холодного дома по холодной улице в холодную школу, и то же обратно. Карточки: не потерять! Очереди многочасовые. А читать хочется. А свет опять не дают. Читала при свете коптюшки.

Несмотря ни на что, мы с сестрой обе получили высшее образование. Я окончила литфак Ленинского педагогического института, аспирантуру, хотела заниматься литературой 19 века, но, оказавшись на кафедре языкознания в Литературном институте, сразу окунулась в лингвистику. Так и пошло.

– Когда вы пришли в Литинститут?

– В институте я с 1956 года. Преподавала сначала неуверенно, может, от того, что занималась с иностранцами, а этому нас не учили, да и вся система РКИ (русский как иностранный) только налаживалась. Вскоре я освоилась, стала учить русских студентов и студентов из советских республик. Мы читали вместе рукописи, делали подстрочники. Первым моим дипломником был Василий Белов, будущий классик нашей литературы, он получил диплом с отличием, а отзыв свой я до сих пор храню.

– Можно его посмотреть?

– Пожалуйста.

Отзыв о дипломной работе студента V курса Литературного института Белова В. И. (в сокращении)

В качестве дипломной работы В. Белов представил сборник «Знойное лето» и несколько отдельных рассказов.

Несомненно, что диплом защищает человек одарённый, со своим видением мира, с оригинальным, определившимся почерком.

Произведения Василия Белова, объединённые темой современной деревенской жизни, характеризуют автора как серьёзного, думающего, с большим сердцем писателя, резонирующего и на радость людскую, и на печаль, на всё, что он видит и знает.

В. Белов определился как художник-лирик.

Т. Архипова, 1964 год

– Кто ещё из именитых был у вас учеником?

– Меня иногда спрашивают, помню ли я Колю Рубцова. Конечно. О нём всякое пишут, и не всегда справедливо.

Студенты его очень уважали, знали его стихи, гордились, что они учатся вместе с ним. На занятиях он всегда занимал место на последней парте, у окна. Слушал, писал, и всё это молча, вопросов никогда не задавал. Сейчас, читая его стихи и письма, я понимаю лучше, чем тогда, какой это был скромный, деликатный и мужественный человек. Жилось ему тяжело и голодно, начальство было к нему на редкость несправедливо. Как он нуждался в поддержке и защите! Его медленная ровная походка, длинный шарф, молчаливость – вот его облик. Без имени Николая Рубцова Литературный институт – не институт.

– И вы все эти годы работали в Литературном институте?

– С перерывами. Это были командировки, далёкие и долгие. Первая – Алжир, 1974 год. Прилетела я туда 4 февраля. Лето! Другой мир, яркий, солнечный. Море, пальмы, закутанные в белое женщины, витрины, мимоза, апельсины, мраморный университет. Там я пережила войну, побывала в пустыне Сахара, прочла многие запрещённые у нас книги, в том числе «Архипелаг Гулаг».

Потом была Франция, потом Афганистан. Везде было трудно. Везде было интересно. Потом я вернулась в родной институт, на родную кафедру. Теперь она называлась кафедрой русского языка и стилистики. Работали новые профессора: Александр Иванович Горшков, Наталья Георгиевна Михайловская, Лев Иванович Скворцов. Они очень много дали мне. Это была середина 80-х годов. Моя самая счастливая пора в Литературном институте. Я набралась опыта, стала как бы состоявшимся преподавателем и с наслаждением ходила в аудитории.

– Для этого потребовалось 30 лет?

– А что вы хотите? Не сразу всё дается. Я думаю, студенты вообще не ученики, не только знаний они ждут от преподавателя. Особенно студенты-литераторы. Никогда я никого не укоряла. Чтобы твоим ученикам было интересно, надо, чтобы и тебе, преподавателю, было интересно. Когда студент допускает ошибку, то лучше подтрунить или сыронизировать. Тут и аудитория включается. И все довольны, и виноватый не сердится. Мне как-то не приходилось страдать от недисциплинированности моих учеников. Я старалась найти возможность поехать со студентами в Звенигород, в Тарусу, в Поленово, в Ясную Поляну, пригласить к себе домой, поехать вместе за город… Студент чувствует, когда преподаватель не жалеет для него времени и сил.

– Чему научил вас большой преподавательский опыт?

– Я поняла, что на занятиях по русскому языку нельзя говорить только о предмете. Это скучно. А если человек спросит: «А кто такой Аксаков?..» Нельзя уходить от ответа, как бы труден и неожидан он ни был. Нужно очень внимательно относиться ко всем вопросам и стараться, чтобы ученикам открылось что-то новое из истории, из культуры. Я научилась делать «коктейль» из грамматики, стилистики, культуры речи и литературы. Это стало особенностью моего преподавания в течение всей моей жизни. Я вижу себя популяризатором русского языка.

Нужно развивать вкус, грамотность, обращать внимание на интонацию, на расположение слов. За чистоту русского языка нельзя бороться с помощью штрафов. Это глупо. Как бы человек сам по себе ни был умен и благороден, он никогда не будет интеллигентным, если не будет много и внимательно читать. Когда женщина, окончившая университет, высокого мнения о себе, говорит «кушать», мне больше ничего не надо знать о ее культуре.

– А как правильно?

– А я вас учила, что глагол «кушать» должен быть исключен из нашей речи.

– Я, наверное, прогулял, Татьяна Александровна…

– Я вам, ребята, говорила: «Выкручивайтесь, как хотите: “прошу к столу”, “пора завтракать”, но не употребляйте глагол “кушать”. Это сразу выдает провинциалов».

Или выражение «я в шоке». Хотите у себя в рассказе изобразить полуграмотную женщину, всю в золоте, – дайте несчастной пару раз произнести эту фразу, и всё, достаточно, образ будет создан.

– Когда вы стали преподавать на Высших литературных курсах?

– Практически сразу. Сначала не без страха. Люди взрослые. Члены Союза писателей. Приехали со всех концов Советского Союз. Аудитория многонациональная. Уровень знаний очень неровный. За парты сели люди, вернувшиеся из ссылки или из сталинских лагерей.

– Много было таких?

– До четверти слушателей ВЛК. Может, странно прозвучит, но они несли с собой дух свободы, к которой мы не привыкли.

В последующие годы слушателей Высших литературных курсов разбаловали. Они жили комфортно. Стипендия у слушателя ВЛК была хорошая. Во всяком случае, никак не меньше, чем зарплата преподавателя.

– Я-то застал другие времена. Стипендия была мизерная, почти символическая, правда у нас был бесплатный обед и отдельная комната за каждым сохранялась.

– Да, да, это уже в конце 80-х так было. У вас уже не было ковров в комнатах, а были трудности. Через Высшие литературные курсы прошло много писателей. Среди них тоже были именитые: Анатолий Жигулин, Чингиз Айтматов, Владимир Личутин, Валентин Сорокин, Кайсын Кулиев, Михаил Алексеев, Виктор Астафьев, Петр Проскурин…

Сейчас учеба на Высших литературных курсах стала платная, но что это такое, я не знаю. Я отказалась работать. Во-первых, мне было тяжело зимой ходить, а во-вторых у меня было такое ощущение, что самым хорошим людям и самое хорошее я уже отдала.

– У вас благодарная работа?

– Благодарная. Меня не забывают. Вот и вы, Володя, пришли спустя годы.

– Как Москва менялась у вас на глазах?

– Москва стала, конечно, менее доступной. Почти недоступен театр, а я была театралкой очень большой. Я помню Москву предвоенную, военную и послевоенную. И всё это разные города. Не было комфорта, огней, но не было и церковного звона, и свободного разговора. Был доступен Большой театр, но были пустые полки в магазинах. Я помню времена, когда в Елисеевском магазине можно было купить только буханку чёрного хлеба. Неправильно, наверное, говорить: тогда было лучше, теперь хуже. Было так, а стало по-другому…

– Спасибо за беседу, Татьяна Александровна. И низкий вам поклон.

2005 год

Посторонним вход не запрещён

Евгений Михайлович Лунин – чистой воды пассионарий. Я было думал, что такие перевелись, однако нет, оказывается сохранились.

Он явился для меня открытием, но так и остался, в сущности, загадкой. Он кажется медлительным и даже сонным, как Кутузов на совете в Филях, но это лишь на первый взгляд. На самом деле его не застать на месте, и если бы я был художником, то нарисовал бы портрет Лунина в виде сгустка энергии, позаимствовав на этот случай краски радуги, умытой дождевой водой.

* * *

– Евгений Михайлович, я нахожусь в затруднении, поскольку не знаю, как вас представить.

– Никогда не называю свои должности или свои звания. Я просто представляюсь: Лунин Евгений Михайлович.

– А когда спрашивают, чем вы занимаетесь?

– Когда спрашивают, чем я занимаюсь, то в первую очередь говорю, что я предприниматель и бизнесмен.

– Вот тут и закавыка. Потому что в первую очередь я слышал о вас как о человеке, который создал картинную галерею.

– Сейчас уже можно говорить, что создал. Почему? Потому что галерею уже зарегистрировали. Она так и называется – ООО «Частная картинная галерея Е. М. Лунина». В этом году официально приняли в Союз музеев и галерей России. А попечительский совет дома-усадьбы художника Н. А. Ярошенко в Кисловодске вручил мне приз «За любовь к искусству», которым я очень дорожу.

– Сколько у вас картин?

– Сейчас у меня уже более 3000 работ.

– И есть собственное здание?

– Пока нет. Но будет. У нас в Череповце есть дом-музей Василия Васильевича Верещагина, нашего великого земляка, и рядом с ним разместится галерея общей площадью 6000 квадратных метров.

– Это будет ваша собственность?

– Это будет моя собственность. Но полюбоваться смогут все. Картины и сейчас выставляются. Постоянно действует экспозиция в выставочном зале на улице Юбилейной в Череповце. И, помимо этого, я провожу выставки по городам России. В данный момент 250 работ находятся в Ставрополе. До этого проходила выставка в музее Николая Александровича Ярошенко в Кисловодске.

– Они платные?

– Я не знаю, как поступают музеи, но я с этого ничего не имею, только трачу свои деньги.

– Может, лучше тратить на красивых женщин и на яхты, лежать под знойным солнцем юга? Жизнь-то скоротечна…

– Я думаю, что это и просто, и сложно. У меня другие интересы в жизни. Я не люблю лежать на боку под солнцем. Человек не может жить вне общества, как и общество вне человека. Я уже много лет не был в отпуске. Работа для меня – это часть жизни, понимаете? Я хочу самореализоваться.

– Хорошо, Евгений Михайлович, вот у вас 3000 картин. Как вы отбираете художников?

– Я отбираю работы сам. Эти художники – мои современники, художники земли вологодской. Я собираю только художников земли вологодской. В коллекции представлен 61 автор. Хотя на самом деле у нас в области членов Союза художников гораздо больше. Но по ряду причин работы не всех представлены. На это нужно время. Я просто физически не успеваю.

По количеству работ художники тоже представлены по-разному. Например, у меня в коллекции 125 работ народного художника России Валерия Васильевича Пименова. Десятками работ представлены заслуженные художники России Валерий Николаевич Страхов, Михаил Васильевич Копьев, Владислав Александрович Сергеев, Олег Александрович Бороздин…

– Вы всех по имени-отчеству знаете?

– Я же общаюсь с ними…

– На Вологодчине, кстати, и художники слова традиционно сильны…

– Да, мы дружим с Василием Ивановичем Беловым. Он был у меня в гостях, я был у него дома.

– А как вы решили собирать частную коллекцию картин?

– Если честно сказать, я вообще не планировал никогда создавать частную коллекцию картин. И если бы мне несколько лет назад об этом сказали, я был бы приятно удивлен. Почему? Потому что на самом деле не помышлял. Ни сном ни духом.

Получилось так, что, когда я построил свой дом, захотелось, чтобы стены не были голыми. У моего друга был сын-художник, и я попросил его, чтобы он написал и продал мне несколько картин. Потом он познакомил меня с другими художниками. Я стал с ними поддерживать отношения. Почему? Потому что это на самом деле интересные люди. Это интересный мир. Я его раньше никогда не знал.

Общаясь с ними, я видел, как сложно они жили. И первоначально, наверное, из чувства сострадания, из желания помочь, облегчить как-то жизнь я стал покупать картины. Пока все для дома. Потом в офис. Потом уже просто остановиться не мог. И в какой-то период времени это произошло как-то само собой, потому что картин уже было много. Вот тогда и родилась идея собирать частную коллекцию.

– Вы сами когда-нибудь рисовали?

– Никогда в жизни! Ничего не могу нарисовать.

– И я ни в зуб ногой.

– Это дар от Бога.

– Вашу коллекцию как-то можно сравнить или сопоставить с другими?

– Вы знаете, я никогда не анализировал, не сравнивал. Я только сейчас, собственно, начинаю сознавать, что практически делаю, а раньше я этого не сознавал. Я никогда не был знаком с деятельностью Третьякова. Буквально вот в конце прошлого года впервые прочитал книгу о нём и понял, что у нас много общего. Но это, наверное, закономерно. Кто занимается этой деятельностью, тот обречен пройти одинаковый или почти одинаковый путь.

– Но, в отличие от Третьякова, вы собираете только своих земляков.

– Дело в том, что сейчас только на Вологодчине больше 170 членов Союза художников, а во времена Третьякова их по всей России было меньше. Понимаете? И если сегодня мне начинать собирать картины художников России, то жизни не хватит.

– Понятно. Как лично вы оцениваете творчество вологодских художников?

– Вы знаете, наверное, я стал понимать толк в картинах не сначала и не сразу, но сегодня я оцениваю высоко мастерство наших художников. Почему? Потому что есть просто потрясающие произведения. Но это надо видеть. Словами не передашь.

Сейчас я начинаю формировать галерею, то есть портретный жанр отдельно, натюрморт отдельно, если это жанр пейзажа, то это жанр пейзажа, и так далее, чтобы было представлено всё многообразие художественной культуры.

При этом я работы не заказываю, художники сами пишут. Но они уже знают, что пишут для галереи. Поэтому у них другое отношение.

– Здорово, конечно. Другие в наше время вывозят деньги из страны, проигрывают в казино, тратят на гульбу. А вы, в сущности, подвижник. Вам местная власть помогает?

– Бог с вами. Мне ничего не нужно. Лишь бы не мешали, понимаете? Я вообще считаю, что не надо никогда и ничего просить. Надо заинтересовать своей идеей. Тогда ее будут реализовывать вместе с тобой. А раз так, то начнут искать возможности, средства и так далее.

Я предлагаю разумные вещи. Они позволяют увеличить налогооблагаемую базу, создать дополнительно рабочие места. Поэтому они находят поддержку. Понимаете?

– Вполне. Вы в начале встречи отрекомендовались предпринимателем. А с чем связан бизнес?

– Главным образом строительство. Но не только. Я создаю ещё, скажем так, основные фонды, то есть торговые и производственные помещения, а потом сдаю их в аренду. Это тоже один из источников прибыли.

– Сами не торгуете?

– Сам я не торгую. Причём принципиально. Мне это неинтересно.

Я строю торговые комплексы. И не только в Череповце. Второе направление – строительство жилья, но на данном этапе переориентируюсь и сейчас строю завод по выпуску строительной продукции. Однако не обычной. Эта продукция не имеет аналогов.

– В мире?

– Да, конечно. Это новая сотоструктурная система. Само название говорит, что она похожа на пчелиные соты, и это, образно говоря, так.

В чём заключается необычность конструкции? Сейчас в строительстве используются бетонные балки и панели. Мы отказались от этого. В основу нашей системы положены деревянно-металлические конструкции, то есть металлический сердечник одет как бы в деревянный футляр. Но дерево – это уже не дерево в обычном нашем понимании. Почему? Потому что оно прошло глубокую обработку и имеет уже совершенно другие физико-механические свойства. Это наше ноу-хау. Мы являемся авторами разработки и патентовладельцами. Фактически мы создали новый строительный материал. Он не гниёт, его не пожирает древесная тля, он не гигроскопичен, то есть не впитывает воду, и не горит…

– И в огне не горит, и в воде не тонет?

– В огне всё сгорит, в том числе и металл, но цековит имеет первую группу огнезащиты. Мы провели испытания и получили сертификат в Госстрое.

А вот в воде наш коттедж не утонет. Допустим, во время наводнения. Он будет плавать, погрузившись в воду всего на 25–30 сантиметров.

– А за счёт чего?

– Дело в том, что один квадратный метр готовых зданий из наших конструкций весит 126 килограммов. Это в 15–20 раз меньше, чем при обычных бетонных материалах. Строительная технология на самом деле потрясающая, и аналогов действительно нет.

Эта конструкция очень крепкая и очень жёсткая. Она выдерживает землетрясение по шкале Рихтера выше 20 баллов. Таких землетрясений на земле не бывает. Поэтому наши дома не разрушатся.

И потом само строительство из этих конструкций обходится дешевле, чем традиционное строительство.

– Я вас слушаю, открыв рот. Что, на самом деле так много преимуществ?

– Да, плюсов очень много. И коэффициент термосопротивления наших конструкций равен 7,4 при нынешних в среднем 3,4–3,5 – это максимально.

– Что это значит?

– Это значит, как дом держит тепло. Вот на обеспечение теплом нашего дома нужно тратить энергии в три раза меньше, чем в обычных домах, настолько велико термосопротивление панелей. И уже за Полярным кругом, в Певеке, построен гостевой домик.

– Молодцы. У меня слов нет… И кто до всего этого додумался?

– Генеральным конструктором и разработчиком этой технологии является Валериан Маркович Соболев. Это легендарный человек. За ракетный комплекс «Тополь» он получил Ленинскую премию, за «СС-20» – Государственную. А сейчас он отошел от разработок оружия и занимается мирными проектами.

– В рамках чего?

– Он сейчас генеральный директор НПО «Элевит». Это частная компания. Я тоже являюсь акционером компании и в нашем творческом коллективе выступаю как предприниматель и экономист. Наши технологии востребованы. У нас заказов очень много по России.

– А кто вы по образованию?

– Я закончил Казанский финансово-экономический институт и Лесотехническую академию в Санкт-Петербурге. А в 1982 году защитился и стал кандидатом технических наук.

Во времена СССР я был секретарём парткома крупного управления, то есть состоял в штате горкома партии. Потом, после развала страны, ушел в частный бизнес. Создал фирму «Экология», поскольку меня занимали вопросы очистки рек от затонувшей древесины, и стал поднимать топляк, которого по рекам Вологодской области больше 5 миллионов кубометров. Это по расчётам сплавных контор, а на самом деле куда больше.

– Я же говорю, что вы как не от мира сего, Евгений Михайлович. Другие бросились, очертя голову, вырубать лес, выкачивать нефть и газ, а вы взялись доставать со дна рек то, что лежит хламом…

– Я категорический противник того, чтобы использовать сегодня нефть, газ и другие ресурсы планеты, в том числе каменный уголь, то есть всё то, что не восполняется. Понимаете? Мы сегодня строим экономику на том, что завтра кончится. Это неразумно. Это надо держать про запас. А сегодня есть огромное количество технологий, которые позволяют использовать только восполнимые ресурсы планеты. И это экологически чистые технологии, которые не ввергнут нас в природные катаклизмы. Понимаете? Всё равно биосфера не позволит нам разрушить состояние баланса. Она просто уничтожит нас, и всё. Но топляком я занялся от нужды. Для того чтобы можно было начать более серьёзный бизнес, нужны были деньги. А их у меня не было. В то же время за топляк на первых порах нам платили. Почему? Потому что мы его поднимали и очищали реки. Я поднимал до 30 000 кубометров в год.

– И что с ним делали, на что он шёл?

– Мы продавали его как техническое сырьё на фабрики по производству ДСП, ДВП, на мебельные фабрики. Делали вагонку, обрезные пиломатериалы. Потом создали, на мой взгляд, уникальное оборудование, на котором изготавливали кубики размером 40 на 40 сантиметров, а уже из них делали паркет.

– И долго занимались топляком?

– С 1991 по 1994 год. А потом уже начал заниматься строительством. Сначала дачные домики строил, потом торговые комплексы, которые сдавал в аренду, что обеспечивало постоянный источник доходов и позволяло свободно заниматься наукой и новыми технологиями.

– Так вы ученый или бизнесмен?

– А вы знаете, на мой взгляд, это неразрывно связано между собой. Одно без другого не может существовать. И бизнес не может, иначе он будет неконкурентоспособным, и наукой сегодня заниматься без денег нельзя.

Фондов, которые финансировали бы науку, у нас практически нет или очень мало. А средства чаще всего используются для личных и корыстных целей. Хотя в дореволюционной России примеры были. Наш знаменитый купец первой гильдии Христофор Семенович Леденцов в своё время создал фонд, и он был крупнее фонда Нобеля. На его средства финансировались работы и Менделеева, и Павлова, и других ученых.

На сегодняшний день средства фонда составляют около одного миллиарда долларов. Но он сейчас находится в США и не действует. После революции фонд был заморожен. И слава Богу.

– А то бы разворовали?

– Конечно, разворовали бы.

– Бизнесом в России трудно заниматься?

– Вся беда в том, что мы сегодня живем в условиях рыночной экономики, но при административно-хозяйственной системе управления. Чиновничье право как было, так и осталось в силе. Мы всецело зависим от него. Поэтому предприниматель вынужден возиться с чиновниками, обхаживать, тратить на них время и нервы. Попробуйте так поработать: начать своё дело, вложить душу, энергию, средства и потом жить как на вулкане…

– Чиновники – это действительно бич. И, помимо прочего, поедают бюджет, как колорадские жуки картошку. Может быть, президенту пора этим озаботиться?

– Вы понимаете, что есть государственная машина, огромная, десятки миллионов людей. А президент один. И апеллировать к нему нет смысла.

Правила создают законодатели. А вокруг них всегда кружится сонм людей, которые выстраивают эти правила под себя, потому что просто не могут жить в условиях естественного отбора.

– Ну извините меня, Пётр I тоже был один, но обрывал пути, которые мешали развитию страны.

– Нет, тут я как раз не пессимист. Я оптимист. Будущее у нас будет, и хорошее. Мы и сейчас живем не в самое худшее время, бывало и трудней. Но у каждого времени есть свои проблемы, понимаете? И может, у следующих поколений проблем будет больше, чем у нас, но хуже они жить не будут. Почему? Потому что человек по природе так создан, что он всё время будет стремиться создавать для себя лучшие жизненные условия. Понимаете? Это потребность человека.

– Мы говорим с вами на разных языках. Вы – как ученый, а я – как человек, которому осточертело жить в таких условиях.

– Но жизнь прожить – не поле перейти.

– Понятно. Кому из политиков вы симпатизируете?

– Политикой я не занимаюсь и политикам не симпатизирую. Почему? Потому что я не вижу ни у кого из них реальной программы, которая могла бы вывести из кризиса страну.

– Вы череповчанин?

– Нет, я родился в Вологде в 1949 году, там пошёл в первый класс, а потом мы переехали в Череповец. В семье было четверо детей, и родители назвали нас по именам главных героев романа «Евгений Онегин», то есть Владимир, Татьяна, Евгений и Ольга.

– Интересно… А кем были родители?

– Мама работала фельдшером, отец был военным, он всю войну прошел. К литературе они не имели отношения. Но любили хор. Пели с удовольствием и детей приобщили к пению.

– И вы подпевали родителям?

– У меня вся жизнь связана с хором. Сначала пел в школьном хоре, потом в молодёжном, где познакомился со своей будущей женой Валентиной Николаевной, потом в народном ансамбле «Прялица». А теперь вот уже девять лет содержу этот ансамбль.

– Вы меня не перестаёте поражать…

– Да, я содержу штат. Всего 17 человек. Это директор ансамбля, художественный руководитель, хормейстер, баянисты и так далее. Я плачу арендную плату за помещение, плюс к этому поездки, костюмы и прочее. Ансамбль полностью у меня на балансе. И я считаю, значит, что Министерство культуры занимается совершенно не своим делом. Оно должно как раз заниматься вот такими самодеятельными творческими ансамблями, чтобы народ формировался в культурной среде.

Раньше ансамбль был на балансе у металлургического комбината, но потом они отказались от него. А туда дети ходят, понимаете, вот я и взял на содержание.

– Понятно. А сам вы сейчас поете?

– Не так часто, но пою. Последний раз, наверное, месяц назад этим занимался.

– Для вас это отдых или труд?

– Это, конечно, и труд, но когда чувствуешь, что людям нравится, тогда это огромная радость.

– А что любите петь?

– Русские народные песни. Северные, лирические. Они близки нашему народу.

– И жена по-прежнему поёт?

– Да. Она солистка. Она работала машинистом крана, а сейчас на пенсии.

– Внуки у вас есть?

– Две внучки и внук.

– Кто-то из них поёт?

– Захарка танцует и поёт. Он самый младший, ходит в детский сад и занимается сейчас в самодеятельном ансамбле «Потешки». Это детский ансамбль. Очень знаменитый, даже за границей несколько раз побывал.

– Ну что ж, пока такие люди есть, будет и Россия. Спасибо, Евгений Михайлович, вам за всё.

2005 год

Выходила на ковёр Катюша

Екатерина Кейб, чемпион мира по борьбе сумо, живет в Балашове. Учится на третьем курсе Саратовского социально-экономического университета по специальности «Налоги и налогообложение». Живёт с открытой душой. По характеру добра и, несмотря на чемпионский титул, беззащитна.

* * *

– Катя, у тебя в двадцать лет так много званий и наград, что я сбился со счёта.

– Я и сама запуталась. Легче сказать: неоднократная чемпионка России по самбо, призёр Европы по самбо, призёр мира по самбо, мастер спорта; международный мастер спорта по сумо, неоднократный чемпион России, чемпион Европы, трёхкратный чемпион мира по сумо.

– Ого! Ты никогда не оставалась без призов?

– Оставалась. И первые свои соревнования я проиграла. Это был детский турнир по самбо, он проходил во Ржеве.

– Когда ты стала заниматься борьбой?

– В 1999 году. Я стала заниматься самбо, когда училась в седьмом классе. Меня долго уговаривали, год за мной ходили тренеры и девочки, которые уже занимались, говорили: Катя, да приди, попробуй… Папа отговаривал, он знал, что борьба связана с травмами.

– Кто у тебя родители? Как их зовут?

– Папа, Георгий Германович, кандидат в мастера спорта по самбо, по образованию он инженер-электрик. Мама, Нина Фёдоровна, врач-педиатр.

– Кто больше за тебя болеет?

– Да они оба болеют, всегда очень рады за меня. В детстве я везде совалась: и петь, и танцевать, и играть на музыкальных инструментах, слух у меня был хороший, но пришла в борьбу и нашла себя. Мне сразу понравилось. Понравилось, как приняли, понравилось заниматься, понравились взаимоотношения. Я была в восторге. Я очень хорошо нахожу общий язык с ребятами, у меня так с детства было. Мои лучшие друзья – Саша Новиков, Марат Гудуев, Сережа Щербинин, Азамат Гудуев, Ломакин Ваня.

– Ты отчаянная?

– Я бы не сказала.

– А чего боишься?

– Пауков боюсь больше всего. Просто страх божий. Это смешно на самом деле, не знаю, почему, но с детства я их очень боюсь.

– Катя?! Чемпион мира!!! Ну и ну…

– Ничего с собой поделать не могу.

– Кто тебя тренирует?

– У меня два тренера, как были, так и есть. Это Гришаев Андрей Владимирович и Антипов Сергей Владиславович. Мы зовём его Сергей Славич, так уже привыкли.

– А папа не тренирует?

– Нет. Он занят своими делами. Папу я свободно могу поднять на мельницу. Для меня не тяжело поднять папу.

– Ты много тренируешься?

– Достаточно много. Я редко качаюсь, у меня и так широкие плечи. Мне больше дают практические занятия, в борьбе развиваются все группы мышц. Я тренируюсь с ребятами. При весе 150 килограммов спокойно сажусь на шпагат. У меня хорошая растяжка.

– Как ты стала совмещать самбо и сумо?

– Это было не моё решение. Три года назад тренер сборной России предложил мне попробовать себя в сумо. Я как услышала, что в сумо, со мной плохо стало. Что такое для меня сумо раньше было? Толстяки выходят, борются, толкаются животами. Я в слёзы: никогда не буду бороться; и на первых соревнованиях – был какой-то международный турнир, он проходил в Москве – я не хотела выступать, но тогда для меня было так: тренер сказал тренер отрезал. Пришлось подчиниться. Я поехала, но против своего желания. Как из-под палки. И тогда примчались все мои друзья, чтобы поддержать меня. Они специально приехали из Ржева (там проходил турнир по самбо), и тренер Сергей Славич, и Саша Новиков, и Ваня Ломакин, и Марат… Они так болели за меня, я так была благодарна…

– Что, поборола себя?

– Да. Прежде всего себя. Потом и к борьбе отношение стало другим. Сумо зародилось в Японии, но для японцев это не только спорт, это часть истории и культуры, это философия и образ жизни. В Японии существует свыше 50 школ сумо. Борьба ведётся на помосте из глины. Он называется дохё. Диаметр арены 4,5 метра. В центре обязательно зарыты каштаны, водоросли, мытый рис и соль. Соль в Японии считается символом чистоты.

У профессионалов существует только одна весовая категория – абсолютная, она открыта для всех, там может любой попробовать свои силы. А в любительском сумо создали четыре весовые категории. Японцы пошли на этот шаг, чтобы борьба стала олимпийским видом спорта.

– Ты видишь себя олимпийским чемпионом?

– Мечтаю попасть на Олимпийские игры, но не люблю загадывать.

– Я могу побороться с тобой на руках?

– Ну, пожалуйста…

– Ого, япона мать, как ты меня ловко положила…

– Вообще я не люблю меряться силой. Мне жалко противника. Я не могу причинить человеку боль.

– Значит, ты большая, сильная, но добрая и безобидная?

– Если меня не разозлить…

– Не буду. Сумо безобидный вид спорта по сравнению, например, с самбо, где применяют болевые приемы?

– Я бы не сказала. В сумо есть такие удары и такая техника, что не дай бог. Удары производятся не кулаками, а внутренней частью ладони, но они чувствительные, и можно бить двумя руками.

– Ограничения на возраст существуют?

– Нет, сколько потянешь, ограничений на возраст никаких нет. У нас на соревнованиях по сумо выступали и 50-летние борцы.

– Чем берет сумоист, массой или силой?

– По-разному. Кто как борется. Можно взять не массой и не силой, а хитростью. Смотря какой противник попадётся. В сумо существует больше 80 канонических приёмов.

– На лопатки положить не надо?

– Нет. В сумо победителем считается тот, кто либо выталкивает соперника за пределы дохё, либо заставляет коснуться дохё любой частью тела, кроме ступни. Поэтому очень важно вывести противника из равновесия.

– Долго длятся поединки?

– Нет. Борьба начинается из низкого старта. По команде два тяжёлых человека сшибаются друг с другом. Представьте себе такую картину. Это очень мимолётная борьба, она заканчивается практически за 20–30 секунд.

– Кто задает тон среди женщин? Японки всё-таки достаточно миниатюрны по природе.

– На чемпионатах хорошо выступают немки, украинки. В командном зачёте первенство два года остается за Россией. На самом деле у нас очень сильная сборная.

– Сколько человек в сборной?

– Три человека плюс одна запасная. Так положено по правилам. На победном чемпионате мира 2006 года сборную России представляли Олеся Коваленко из Курска, Анна Жигалова из Ижевска и я. Запасной была Света Пантелеева из Нижнего Новгорода.

– В каких странах ты выступала на соревнованиях?

– В Германии была неоднократно, в Венгрии была несколько раз, в Сербии, в Польше, в Японии…

– А где больше всего понравилось?

– Везде хорошо, но дома лучше.

– Спасибо, Катя.

2006 год

Мужская работа

Карьер мы исходили вдоль и поперек.

У людей, технически образованных, интеллигентность не бывает вычурной. Я мог убедиться в этом лишний раз, общаясь с директором карьероуправления Виталием Максимовичем Степанько.

Круторожинское месторождение габбро-диабазов разрабатывается открытым способом, находится на южном склоне горы Казак-Чекан в пяти километрах от Орска, на краю земли русской, на границе с Казахстаном.

Природа тут обделена, и если убрать жёлтую строительную технику, то карьер издалека можно принять за лунный кратер.

Виталий Максимович поясняет на ходу.

* * *

– Ширина карьера 800 метров, длина полтора километра; глубина порядка 60 метров; он, видите, уходит в глубину уступами – всего шесть уступов.

– Сколько лет этот карьер разрабатывается?

– Орское карьероуправление существует с 1960 года. На сегодняшний день это крупнейшее предприятие отрасли производства нерудных материалов в Приволжском регионе и одно из крупнейших в России. Наша продукция – щебень, то есть то, что буквально лежит под ногами.

– Как, кстати, вырабатывается щебень? Можно описать технологический процесс?

– Сначала с помощью буровых станков в определённом порядке в каменной породе бурят скважины на глубину 18–20 метров. На площади 1500 квадратных метров бурится несколько десятков скважин, расстояние между которыми составляет шесть метров. Потом в каждую скважину закладывают взрывчатку общим весом 50–60 тонн. Взрывы на карьере гремят раз в неделю. После взрыва образуется навал, и к работе приступают экскаваторы. Каждые пять минут загружается машина. У нас одиннадцать БелАЗов грузоподъёмностью 55, 40 и 30 тонн. Горная масса возится на расстояние до полутора километров от карьера, сваливается в бункер и проходит три стадии дробления. Дальше идёт сортировка щебня по фракциям. Крупный – это фракция щебня 25–60 мм; мелкий – фракция щебня 5–20 мм.

– Грубо говоря, это каменоломни?

– Можно и так представить. Как воображение работает.

– Как-то безлюдно у вас кругом… Сколько человек работает на предприятии?

– Примерно 800. В основном мужчины. Работа идет круглые сутки, по 12 часов, без выходных. У нас четыре смены.

– Вы давно на этом месте?

– Скоро 5 лет. На будущий год будет. На будущий год у меня три юбилея: 65 лет исполнится, 45 лет трудового стажа и 5 лет – на Орском карьероуправлении.

– Не тяжело приходится?

– Нет. Во-первых, я увлекаюсь дыхательной гимнастикой. Для меня это хорошая подзарядка. Каждый день, утром и вечером, занимаюсь. Человек без пищи может прожить 30 дней, без воды – десять, а без воздуха счёт идет на минуты… Йоги не зря практикуют дыхательные упражнения.

Во-вторых, люди моей профессии привычны к переездам и легки на подъём. Я потомственный горняк, родом из Хабаровского края, вырос на Кербенском прииске. После школы окончил горный техникум. Полгода по распределению работал на свинцовом руднике в Киргизии, потом призвали в армию. В армии решил учиться дальше и выбрал Ленинградский горный институт.

– Вот оно что! А я-то думаю, откуда у вас эта косточка.

– Так получилось, что главный инженер Кербенского прииска был выпускником Ленинградского горного института и на свинцовом руднике в Киргизии главный инженер тоже окончил Ленинградский горный институт. Они выделялись своей эрудицией, своей культурой, своим отношением к людям, что и побудило меня сделать такой выбор. Это самый старый технический вуз страны и один из старейших в мире. Тут сложились своя школа, традиции, очень сильный преподавательский состав. Достаточно сказать, что будущий президент России Владимир Владимирович Путин защищал кандидатскую диссертацию в Горном институте. И председатель Совета Федерации Сергей Миронов окончил тут геофизический факультет, и жена моя, Светлана Михайловна, между делом будет сказано, тоже выпускница института.

– С этого и надо было начинать.

– Как другие гордятся, что окончили, к примеру, МГУ, так мы гордимся Горным институтом. Раньше царских офицеров даже в штатском выдавала выправка. Так, на мой взгляд, и у выпускников Ленинградского горного есть какое-то своё «родимое пятно».

Я окончил институт с отличием в 1969 году. Позже, в начале 80-х годов, когда работал генеральным директором объединения гранитных карьеров «Кузнечное» в Ленинградской области, познакомился с нынешним ректором Владимиром Стефановичем Литвиненко. Он поднял Горный институт на небывалую высоту, ввёл форму для студентов и преподавателей.

– После института вы по специальности работали?

– В основном по специальности всю жизнь работал. С 1981 по 1998 год был генеральным директором объединения гранитных карьеров «Кузнечное», правда с перерывом, потому что в 1986 году меня избрали председателем Приозерского горисполкома. Я не рвался на эту должность. Меня рекомендовал Виктор Алексеевич Зубков.

– Известная личность. Крупная фигура.

– Он тогда был секретарём горкома партии.

– Как бы вы его охарактеризовали в двух словах?

– Честный, прямолинейный, категоричный человек, который всегда держал слово.

– Понятно. Так вы, значит, питерский, Виталий Максимович. Так бы сразу и сказали, а то – из Хабаровского края…

(Степанько смеётся про себя.)

– Так случилось, что жизнь меня сводила с интересными людьми. Однажды почти час я беседовал с глазу на глаз с будущим Патриархом всея Руси Алексием II. Он тогда был митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским. Познакомились мы таким образом. В Приозерске был храм, он использовался под склад для хранения газовых баллонов, а раньше служил подворьем Валаамского монастыря. Здание красивое, постройки конца 19 века. Газовики не могли его должным образом содержать, и я взял на себя решение передать здание Церкви. Согласовал с горкомом. Это был 1988 год. Так мы и познакомились. Митрополит лично приезжал, у меня в кабинете чай пили, разговаривали, и я ловил себя на мысли, что мне не хочется его отпускать, такая положительная энергетика исходила от него… Председателем горисполкома я работал до 1990 года. Потом настали другие времена, меня сочли недостаточно демократичным, и я вернулся на объединение гранитных карьеров «Кузнечное», где проработал до 1998 года. Потом перебрался в Москву. Спустя какое-то время меня пригласили провести экспертизу Орского карьероуправления.

– Кто пригласил?

– Предложение поступило от крупной московской компании. Ко мне они обратились по старой памяти. Мы знакомы с того времени, когда я работал в Ленинградской области. Они брали нашу продукцию и однажды прокредитовали нас на довольно серьёзную сумму, практически под честное слово. Потом мы рассчитались щебнем, и с тех пор у нас сложились доверительные отношения.

– Для чего москвичам карьер на краю света? Ладно бы там золото или алмазы добывали, а то, смешно сказать, щебень, то есть то, что, как вы сказали, буквально лежит под ногами.

– Нет, тут вы не правы. Им надо отдать должное. Они грамотно и расчётливо ведут свой бизнес. Я много лет работаю, но впервые столкнулся с руководителями, которые понимают тебя с полуслова.

В Москву щебень везут из разных регионов. Но у щебня, как у любой другой продукции, существуют качественные характеристики, и среди них, например, уровень радиации, что для большого города, где люди живут в окружении асфальта и бетона, имеет не второстепенное значение.

Так вот, в одних случаях радиоактивность щебня составляет 760 Бк/кг, это зависит от месторождения, в других – 370, а у нас – всего 10 Бк/кг. Разница, как видите, ощутимая. Это исключительно низкая радиоактивность. Наш щебень понижает средний радиоактивный фон в Москве.

Кроме того, щебень из габбро-диабазов отличает высокая прочность, долговечность, нечувствительность к кислотным и щелочным средам, прекрасная адгезия, то есть слипаемость с вяжущими материалами – битумом и цементом.

Мы учли, что порода универсальная: она годится для автомобильных и железных дорог, может использоваться в промышленном и гражданском строительстве, в качестве исходного материала для производства минеральной ваты. Запасы камня здесь практически не ограничены, и это тоже сыграло в пользу прихода сюда московской компании.

– Вы сразу согласились стать директором карьера?

– Практически да. С места в карьер, как говорится. Я приехал, посмотрел месторождение, геологическую документацию и дал положительное заключение. После этого мне предложили поработать директором карьера, и в апреле 2001 года я приступил к обязанностям.

– Правильно, назвался груздём – полезай в кузов.

– Задач было много. Нужно было нарастить объёмы производства, улучшить качество, освоить выпуск кубовидного щебня. И новых акционеров нельзя упрекнуть в потребительском отношении, они вкладывали много своих средств. Реконструировали технологические линии, внедрили дробилку КИД-1200М. Она была изготовлена по чертежам ленинградских конструкторов на заводе в Челябинской области, никто больше не мог в то время освоить заказ. Сейчас она у нас работает как часы. Приобрели американское дробильно-сортировочное оборудование фирмы TELSMITH, производительность которого значительно выше. Закупали технику: БелАЗы, экскаваторы, бульдозеры. Многое на самом деле удалось. Мы выжили в конкурентной борьбе, увеличили объёмы производства, наладили выпуск кубовидного щебня. До 2001 года его не выпускали, а спрос на него был. Куб о видный щебень укладывается более компактно, и уже никакие нагрузки на полотно не страшны.

– Сколько щебня вы сегодня отгружаете?

– Свыше 400 000 тонн в месяц. 190 000 тонн мелкого и 240 000 тонн крупного. Крупный щебень у нас преимущественно кубовидный. Продукция отгружается в основном железнодорожным транспортом, каждый месяц отправляем 7000 вагонов.

– Сколько щебень стоит? Так, для интереса.

– Средняя цена 140 рублей за тонну, мы не поднимали цену почти два года.

– Ваши потребители?

– Одну треть забирает Москва, в том числе домостроительные комбинаты. Потом железнодорожники. Они берут щебень для балластного слоя железнодорожного пути. Сейчас мы закрыли потребности Куйбышевской, Южно-Уральской и Приволжской железных дорог. Отгрузку на более дальние расстояния сдерживает рост тарифов.

Автодорожникам, конечно, отправляем. В Мордовию, Рязань, Самару, Татарстан, другие регионы. Не мной сказано, что у России две беды – дураки и дороги. С дураками ясно, они сами по себе растут, а дороги сделать в наших силах, и диабазы, габбро-диабазы – идеальный материал для дорог.

– Не разочаровывались в выборе профессии?

– Нет, ни одного дня не пожалел. Здесь чувствуешь, что можно свернуть горы.

– А что всё-таки интересней: золото добывать или щебень вырабатывать?

– Щебень, как ни странно. Золото практически не видишь. А щебень всё время у тебя перед глазами лежит. Но люди что в карьере, что на приисках не отличаются. Это люди одной породы.

2006 год

Необыкновенный шансон

Не хочу и не могу назвать своим кумиром Вику Цыганову, ибо сказано: не сотвори себе кумира. Но одна песня из репертуара Вики Цыгановой сопровождает меня в жизни много лет. В ней не вычурно звучат слова, и очень часто на свою судьбу приходилось примерять пронзительные поэтические строки:

«На душе сквозную рану

Тонкой ниточкой зашью…»

* * *

– Не могу поверить своим глазам… Я действительно вижу Вику Цыганову? Двойников у вас нет?

– Нет, хотя иногда во время гастролей родители приводят девочек, как они считают, похожих на меня.

– Ущипну себя на всякий случай и задам первый вопрос: когда вы стали петь?

– Ой, я пела всегда. Я только родилась, так сразу сказали, что она, наверное, будет певицей, потому что голос такой. И несмотря на то, что у меня были слабые легкие, я пела всю жизнь. Но я совершенно не собиралась петь. Я собиралась стать матерью-героиней и думала, что рожу 10 детей.

(Цыганова говорит, и разговор перемежается красивым смехом. Вика заразительно смеётся.)

– А первый свой концерт вы помните?

– Помню. Я все концерты свои помню. Первый концерт у меня состоялся в Краматорске на Украине. Это был обычный Дом культуры. У меня не было туфель для сцены, и муж мне купил детские сандалии.

– Вы с мужем неразлучны много лет. Это не характерно для звёзд эстрады. Откройте секрет долголюбия от Вики Цыгановой?

– А никакого секрета нет. Знаете, кто-то из классиков сказал, что любовь – это добровольное самопожертвование и самоотречение. Это, можно сказать, универсальная формула. Вот и всё.

– Достало бы только сил на самоотречение… Хорошо. В какой семье вы родились?

– Я родилась в Хабаровске «у высоких берегов Амура…». В семье военного, офицера, я «капитанская дочь». Папу звали Юрий Александрович. Его, к сожалению, уже нет. Мама, Людмила Михайловна, была заведующей детским садом, сейчас она заслуженный педагог России.

– Ещё бы: вырастить такую дочь и не быть заслуженным педагогом России… Кстати, можно узнаю вашу девичью фамилию?

– Жукова. У меня победная фамилия.

– Когда у Вики Жуковой день рождения?

– 28 октября.

– Кто вы по образованию?

– Я окончила Дальневосточный педагогический институт искусств, театральный факультет.

– То есть вы – актриса?

– Да, актриса драмы и кино.

– Вика, признаюсь: мне больше всего нравится песня «Калина красная». Она содержит код доступа к душе. Помните, как Николай Рубцов провозглашал: «Хочу запеть про тонкую рябину, // Или про чью-то горькую чужбину, // Или о чем-то русском вообще…» А что вы сами выделяете из своего репертуара?

– Я выделяю те песни, которые больше всего меня трогают. Я, например, люблю «Приходите в мой дом», «Ангел мой», «Андреевский флаг», ту же «Калину красную»… И сейчас новый альбом, который мы выпускаем, я считаю, что это возвращение к настоящему моему имиджу без всяких размытых кисельных берегов, то есть была Цыганова молодая, юная, а сейчас стала немножко постарше, зрелая.

– Как приходят песни? Кто пишет музыку, слова?

– Музыку и слова мы сейчас пишем с мужем вместе. Но, конечно, слова всегда пишет Вадим, а музыку мы пишем вместе. Всё сами делаем. Даже наряд, в котором я сижу перед вами, тоже сама делала своими руками. Может быть, сейчас такой этап в нашей судьбе. Мы вернулись к себе.

– Как считает Вика Цыганова, что значит песня для человека?

– Я не представляю песню без души. Я считаю, что русская песня даёт возможность и подумать, и потосковать, и погоревать, и порадоваться, то есть она очень ёмкая и способна будоражить душу, а не как сегодня, когда от песни возникает такое плотское ощущение. И ведь правда: что посеешь, то пожнёшь. Я вот недавно выступала в Питере. Я дала благотворительный концерт для военных моряков. Так вот, передо мной выступала группа «Ленинград», и наши морячки, их было 5–6 тысяч человек, гудели после выступления группы, как потревоженный улей, ругались матом, страшно было выйти на сцену. А у меня после первой-второй песни они превратились в совершенно другую публику, стали нежными, ласковыми и пушистыми, и я думаю, что они не побежали бы брать Зимний дворец в очередной раз.

– Кому вы симпатизируете из певцов, артистов?

– Вы знаете, я вообще счастливый человек и мне везёт на очень яркие личности, на маяки.

Я мало видела Игоря Талькова, но очень хорошо его знала, именно чувствовала духовно. Я люблю и понимаю творчество Владимира Семёновича Высоцкого. Я дружила с Михаилом Кругом. Леонид Петрович Дербенёв подвигнул меня к тому, чтобы я покрестилась… Инна Чурикова для меня близкий человек, Глеб Анатольевич Панфилов…

В моей судьбе был Евгений Павлович Леонов. Я работала в Иванове и волею случая встретилась с этим замечательным человеком, ездила с ним по городам и весям Ивановской области, пела песни из «Белорусского вокзала»… Я воспитывалась на песнях Изабеллы Юрьевой и очень горжусь, что Изабелла Даниловна считала меня лучшей исполнительницей русских романсов. Для меня это признание – важная и мощная поддержка.

– Кого бы вы могли назвать своей подругой?

– Дело в том, что у меня подруг вообще нет. У меня подруга – это сестра моя родная. Её зовут Света. И мама, конечно, очень близкий человек. Остальные у меня приятельницы.

– Сегодня по нашим телеканалам кого только не показывают. Одни не могут петь, на других уже глаза бы не смотрели. Но почему не видно Вики Цыгановой? Складывается впечатление, что вас специально не пускают в эфир.

– В общем-то да. Причём из многих передач меня просто вырезают, и я считаю, что на Первом и Втором каналах существуют установки, чтобы Цыгановой на экране не было. Но, честно говоря, я не хочу быть среди них вообще.

– Среди кого?

– Среди тех, кого показывают. Мне их иногда просто жалко. Некоторые ведь в клоунов превратились, выступая с русскими песнями. И руководству этих каналов русские песни не нужны.

– Может быть, имеет смысл обратиться к президенту, потому что мало пользы избавиться от телеолигархов, оставив в целости осиное гнездо?

– Во-первых, я не одна пою русские песни. Русских людей на эстраде практически не осталось. Но вы знаете, я бы с этим вопросом не стала обращаться к президенту. Потому что я человек верующий и знаю, что на всё воля Божья, понимаете. Мне, может, и надо пройти через эти испытания. Всему своё время. Мы все должны созреть. Пусть сегодня меня не пускают на телевидение, но меня люди от этого ещё больше любят, понимаете.

– Понимаю. Скажите, Вика, кто из российских политиков вам симпатичен? Или вы аполитичны?

– Нет, мне как человеку, живущему в своей стране и имеющему один паспорт – российский, далеко не всё равно, какие у нас политики. Хотелось бы больше видеть людей православных. Потому что Россия исторически была православной страной и её разрушили иноверцы, напоив наших морячков, призвав на помощь тех же латышей, китайцев венгров… Всех использовали для того, чтобы Россию разорвать на части.

– Вы не боитесь произносить такие слова? Судьба Игоря Талькова или Михаила Круга не пугает вас?

– Нет. Я не боюсь, потому что я говорю правду. И это сегодня я слышу от простых людей на концертах.

И потом ведь всё равно остались песни Игоря Талькова и останутся песни Михаила Круга как патриота России и замечательного человека. Я не кличу сейчас судьбу. Я знаю, что буду жить очень долго, лет до ста, – это точно. У меня очень доброе сердце, но скверный характер, и обычно такие люди долго живут.

– Дай Бог! Дай Бог! Какое место в вашей жизни занимал Михаил Круг?

– Миша – это самородок. Это интересная судьба, вообще интересная история в моей жизни. Миша был моим поклонником, я не была поклонницей его творчества. Не была, но стала. Стала уже после его смерти, честно говоря… Получилось так, что мой муж написал песню «Приходите в мой дом», и эта песня очень многим понравилась. Даже звонила Пугачёва и просила песню взять себе. Я не соглашалась. А Вадик ответил: «Ну Алла Борисовна, если хотите, пойте эту песню в своих концертах, я вам не могу запретить».

И вдруг Михаил Круг сказал: «Я слышал эту песню, я влюблён и хочу спеть». Миша как раз пришёл к нам домой. Мы накрыли стол, вы знаете, он не ел никаких овощей, он не переносил лук, и так получилось, что он зашёл в дом, а у меня там селёдочка с луком, капустка с луком, и он закрывает лицо руками, у него была дикая аллергия с детства, и я ещё подшучивала над ним: «Мишка, наверное, бесы в тебе сидят, боятся есть лук и чеснок». Он просил: «Вика, пельмешки мне свари, молочка, сырку нарежь» – то есть он такой был молочный человек. Вот… Ну мы посидели так, поговорили и решили, что эту песню надо спеть вдвоём. И эта песня сегодня стала народной. Все думают, что эта песня Миши. На самом деле песню написал Игорь Слуцкий на стихи Вадима Цыганова, но сегодня это уже неважно.

– Мы с вами беседуем перед самым выступлением. Вам сейчас выходить на сцену. Вы волнуетесь или концерты давно стали привычной работой?

– Сегодня у меня работа как праздник. Дело в том, что у меня муж сломал ногу и я так устала дома, мне приходится за ним ухаживать, а он как большой ребёнок и очень подвижный человек, он же мой продюсер, мой поэт, мой режиссёр, мой вдохновитель, и сейчас я его в прямом и переносном смысле ношу на руках, а он под 120 кг весом. Поэтому я сегодня на работу шла как на праздник.

– Вам часто приходится выступать?

– Очень часто. Иногда, знаете, в последнее время даже отказываюсь от работы, потому что не в состоянии всюду успеть.

– Хорошо принимают?

– Ну что вы? Хорошо – это не то слово.

– Цветы дарят на каждом выступлении?

– Конечно.

– Можно представить, какая гора из цветов получится, если собрать их вместе…

– Это невозможно представить. Вы знаете, у меня были гастроли в Армении, давно, лет 10 назад, и мне подарили столько цветов, что вся сцена была усыпана розами. Даже не усыпана, а завалена. Такого количества роз я в своей жизни никогда не видела.

– Миллион алых роз?

– Больше. Там, по-моему, было пять миллионов роз. Меня пригласил в Армению племянник Шарля Азнавура, он охапками кидал цветы прямо под мою машину. Розы пахучие такие и очень колючие. Я до сих пор помню этот аромат и безумство, связанное с ним. Для меня это было просто фантастическое ощущение.

А иногда люди дарят по одному цветочку, но это не менее дорого, ведь когда люди дарят цветы, то что-то вкладывают в это. Я цветы не бросаю. Даже когда муж на меня кричит и все ругают, что я порчу свои наряды и надо ехать, мы опаздываем, я не выкидываю цветы. Я люблю цветы. Очень.

– А что не любите?

– Я человек очень натуральный, природный. Я люблю всё живое, настоящее, я очень люблю баню и не люблю клубы. Я люблю бегать или плавать на природе, ходить на лыжах. И не люблю сладкое.

– Скажите, пожалуйста, есть города, куда бы вам хотелось приезжать, а куда – нет?

– Вы знаете, скорее всего, нет. Все зависит от графика гастролей. Когда я устаю, то ни в какой город не хочу ехать.

– А очень устаёте?

– У меня очень большие нагрузки. У меня уже третий состав музыкантов поменялся, потому что не выдерживают такие нагрузки. Но я нашла выход из положения. Не сочтите это за рекламу. Мне очень помогает японская ламинария. Состав этого продукта идентичен плазме человеческой крови. Почему японцы хотят завладеть грядой Охотского моря? Потому что там произрастает ламинария, там даже не было ледникового периода. Я ем эту капусту, как кролик, и, знаете, помогает.

– Что ж, будем считать, что это рецепт от Вики Цыгановой.

– Да, ламинария японская, политая чуть-чуть китайским соевым соусом. Это рецепт от Вики Цыгановой, рождённой в тех краях, где встаёт солнце! Я думаю, что если все будут есть в России этот продукт, то мы будем самой здоровой нацией в мире, потому что это продукт 21 века.

2006 год

Между прошлым и будущим

В истории страны есть государство-образующие имена: Александр Невский, Пушкин, Менделеев, Лев Толстой, Гагарин…

Юрий Гагарин был первым. Но одна ласточка не может принести весну. Тридцать четвёртым был Георгий Гречко. Дважды Герой Советского Союза, трёхкратный летчик-космонавт. Такие люди возникают из былин. Он был среди тех, кто принес в 20 веке человечеству космическую весну.

* * *

– Первый раз делаю материал с человеком из космоса, поэтому волнуюсь, не знаю, как, с чего начать.

– Мы обычные земные люди, только работаем в необычных условиях. Меня однажды спросили, как почувствовать себя космонавтом. Я ответил, что нужно повиснуть вниз головой, повисеть так, чтобы кровь прилила к голове, потом раскрутить себя, раскачать. Это будет состояние, когда в первые часы полёта сообщают, что самочувствие космонавтов хорошее. И надо работать, естественно, в этом состоянии.

– Но «круги ада» надо пройти до полёта в космос. Я слышал, что на прочность космонавтов проверяют в сауне, причем «париться» надо в тёплой одежде.

– Тут, значит, такое дело. В зимнем лётном обмундировании (это самая тёплая одежда, какая только бывает) надо просидеть в сауне минимум 75 минут, но если за это время температура тела не повысится на два градуса, то заставляют сидеть ещё, смотрят, как твоё тело сопротивляется нагреву. После того как я высидел 75 минут и мое тело продолжало держать температуру, я решил, что хватит, что так можно вывести из строя организм. А у меня градусник был во рту, и я стал потихоньку подсасывать горячий воздух и поднял температуру на два градуса. А что такое два градуса? Если тебя туда посадили с температурой 36,6, значит, нужно, чтобы было 38,6, а это температура больного человека.

– Выходит, обманули экспериментаторов?

– Нет, я никого не обманывал, просто я высидел норму, а сверх нормы я не хотел сидеть, потому что, если бы в моём организме что-то сломалось, они бы меня без всякой жалости списали.

– Как вы попали в КБ Королёва?

– Каждый пришел туда своим путём. Как я попал? Меня с детства привлекали скорость, высота, огонь и грохот. В школе я хотел быть танкистом, потом лётчиком, потом ракетостроителем. Поэтому выбрал Ленинградский военно-механический институт, где был факультет реактивного вооружения. Я понимал, что большие ракеты рано или поздно из боевых превратятся в космические. Космонавтом быть не мечтал, потому что Циолковский сказал, что человек полетит в космос через 100 лет. В институте учился только на отлично, за пять с половиной лет у меня были только отличные оценки. Это дало право выбора, и я выбрал КБ Королёва. Попал туда 23-летним парнем в 1954 году. Для меня главное было участвовать в создании больших ракет, которые потом станут космическими. Так и случилось. В отряд космонавтов попал в 1964 году. Я летал самостоятельно на планере, летал самостоятельно на самолёте, прыгал с парашютом, но в космосе претендовал на место бортинженера.

– Можно было в КБ Королёва попасть по блату?

– Блат тогда тоже существовал, но он не имел такого всеобъемлющего значения, как сейчас, и в то время было много хороших конструкторских бюро.

– В пору молодости вы считали, что Тунгусский метеорит был на самом деле инопланетным кораблем и даже организовали экспедицию в тайгу.

– Я шёл в тайгу, чтобы убедиться именно в этой версии. Существовала такая гипотеза, и мы организовали экспедицию, чтобы в бассейне реки Подкаменная Тунгуска найти остатки корабля, но не нашли.

– Разочаровались?

– Нет. Это дух поиска. Уже значительно позже я организовал экспедицию на Синай, чтобы проверить очередную информацию об НЛО, и тоже никаких следов. Информации много. Я уже много лет читаю и слушаю сообщения об НЛО, но в основном это информация о том, что в небе летают какие-то огни. Я не сомневаюсь, что в небе летают огни, их видели тысячи людей, но кто научно объяснил природу и происхождение огней?

Для меня, как ни странно, отправной точкой и доказательством реальности НЛО послужили не свидетельства современников, а картина старого мастера, которую я увидел в Лондонской картинной галерее. Она была написана в конце 15 века, но на ней изображен НЛО с иллюминаторами. В то время, как вы понимаете, не существовало такого уровня науки, такого технического развития, поэтому выдумать из головы было нельзя.

В общем, путем различных умозаключений я для себя сделал вывод, что НЛО летают, но крайне редко. Вполне возможно, что следующий раз они прилетят к нам в день зимнего солнцестояния 23 декабря 2013 года.

– Вы не разыгрываете меня?

– Я не люблю обманывать, не люблю, когда меня обманывают, и не люблю, когда обманывают других. Я хочу дожить до этого времени и убедиться, что это так или не так. По крайней мере, календарь майя заканчивается в этот день.

– Из какой вы семьи? Кто были ваши родители?

– Мои родители… Когда родителям дали комнату в коммуналке, 50 квадратных метров, они сказали, что это очень большая комната и в ней неудобно жить. За свой счёт разгородили её на три части и взяли себе одну треть. Папа с Украины, из семьи сапожника, его звали Михаил Федорович. Мама, Александра Яковлевна, белоруска, из семьи плотогонов. Они приехали учиться в Ленинград, на рабфак, то есть были уже взрослыми людьми. Учились в Политехническом институте.

– Вы родились в Ленинграде?

– Да. Самый любимый на земле город, конечно, Ленинград, но, честно говоря, мне нравятся небольшие города, там какие-то более человеческие отношения между людьми.

Я был одним ребенком в семье. Мама мне дала интерес к культуре, к книгам, к театру, к музыке. От отца, думаю, перенял усидчивость, потому что способности у меня были достаточно средние и я всё брал трудом. Даже в школе приходилось делать уроки за полночь. Папа учил, что самое дешёвое в мире – это деньги. За всё, говорил отец, расплачивайся деньгами, иначе будешь платить совестью и честью. Поскольку он был сыном сапожника, то у него был чемоданчик с принадлежностями, он сам себе чинил обувь, будучи младшим научным сотрудником.

Кстати, папа ушёл добровольно на фронт, прошёл всю войну, был ранен, контужен, но, к счастью, вернулся живой. Мама была главным инженером, работала в блокадном Ленинграде.

– Вы в Ленинграде встретили войну?

– Меня перед войной отправили на лето к бабушке на Украину, и через неделю началась война. Немцы захватили Чернигов, и, пока город не освободили, родители не знали, что со мной. Это было типично для войны.

– Ваш первый полёт в космос состоялся в 1975 году. Родители были живы?

– К сожалению, только отец был жив. Папа, когда я был юношей и потом молодым человеком, всё время говорил, что я слишком много времени трачу на чтение газет и напрасно смотрю каждую новую программу Райкина, и поэтому из меня ничего путного не получится.

– Так он говорил?

– Да. Ну, к счастью, он стал свидетелем моего первого полёта и, конечно, был счастлив больше, чем я.

– Забрал свои слова обратно?

– Нет. Он был упрямый человек. Он умер под Новый год во время моего второго полёта.

– Вам, конечно, ничего не сообщили?

– Нет.

– Ваш второй полёт по длительности был рекордным?

– Да. Он продолжался 96 суток. Перед нами рекорд длительности принадлежал американцам, он составлял 83 дня. Новый мировой рекорд должен был на 10 процентов превосходить старый, и мы его установили.

– Во время полёта вы брали на корабль песни Высоцкого, который был под запретом.

– Те, кто Высоцкого запрещал, они сами любили его слушать. Как актёр он был средний, он мог играть только самого себя, а вот как певец – Высоцкий равных не имел, и, может быть, 100 лет пройдёт, пока другой такой родится. Я всегда старался попасть на концерты Высоцкого, ездил с большим магнитофоном «Комета» и записывал его песни. Спросите любого космонавта, какой этап полета самый трудный, самый страшный, любой ответит: спуск. Корабль кувыркается, вращается, огонь ревёт… Высоцкий это состояние очень просто описал, что один глаз с удивлением увидел другой глаз. Это было гениально.

– Много среди космонавтов было поклонников Высоцкого?

– Много. Поклонниками Высоцкого были не только космонавты, но вообще люди опасных профессий, потому что он был выразителем их чувств. Он обладал мистическим даром перевоплощения.

– Раз уж заговорили о мистическом, скажите, пожалуйста, вы были у Ванги?

– Мы, группа космонавтов и астронавтов, были около её дома. У нас есть общество участников космических полетов, мы встречаемся один раз в год в какой-нибудь стране, где есть космонавты. И вот мы встречались в Болгарии, нас было несколько десятков человек, поэтому, естественно, зайти такой толпой к Ванге мы не могли. У неё были наши руководители и болгарский космонавт Георгий Иванов.

Ванга многое могла увидеть и предсказать. Такие люди, как она, скорее всего, могли куда-то уходить в эн-мерное пространство и оттуда видеть будущее, видеть то, что скрыто от других, но на каждую Вангу приходится, пожалуй, 10 000 шарлатанов.

– Согласен про шарлатанов, но раз Ванга могла уходить в это эн-мерное пространство, значит, оно реально существует?

– Я в это верю. У меня был свой собственный опыт. Однажды мне приснилось, что моя первая жена, мать моих детей, мертва. Я просто увидел её лицо с такой маской смерти и понял, что она мертва. Мы жили отдельно. Я проснулся в ужасе. Мы недавно разговаривали с ней по телефону. Я испугался сна. Потом оказалось, что она погибла через два часа после моего сна. Но я никого не убеждаю верить, тем более никому не желаю увидеть смерть близкого человека во сне.

– Значит, существует какой-то мир, который нам пока не открывается даже с космической высоты?

– Часть, я думаю, мира мы ещё не знаем.

– Что видит космонавт в иллюминатор?

– Самая большая радость – смотреть в иллюминатор. Ты видишь Землю, красоту Земли, красоту звёздного неба…

– Земля красивая?

– Очень красивая. Как невеста. А звёзды примерно одинаково смотрятся, единственно, что они там не мерцают, если смотреть не на горизонт.

– В космосе, наверное, необычно тихо?

– Тут интересно. Я получил недавно последний номер журнала «Новости космонавтики», и там американец (он летал шесть месяцев) вспоминает, как он мечтал о тишине, потому что на орбитальной станции, как и на корабле, что-то пищит, что-то щёлкает, что-то визжит, что-то грохочет… Это работающий цех. А за бортом я был в скафандре, в скафандре шипит радио.

– У меня богатое воображение, но я не могу себе представить, как человек находится за бортом космического корабля и на этой несусветной скорости несётся.

– Мы сейчас с вами сидим за столом, беседуем и несёмся вокруг Солнца со скоростью 30 километров в секунду, но мы же от Земли не отстаём. Так и там. Ты летишь со скоростью восемь километров в секунду, как и корабль. Вот это и есть невесомость.

– Но мы на Земле защищены, как щитом, атмосферой, в которой сгорают инородные тела.

– На корабле есть противометеоритные экраны, но, конечно, метеорит с булавочную головку способен пробить и станцию, и космонавта, работающего за бортом. Потому что скорость метеорита в десять раз больше скорости пули.

– Такие случаи были?

– Насквозь – не было, а стекло иллюминатора было пробито до половины, и этот иллюминатор пришлось заглушить. В космосе на Солнце температура плюс 100 градусов, а в тени минус 100, и при таких колебаниях поврежденное стекло могло бы лопнуть.

– Космонавты верят в Бога?

– Я в Бога верю. Я много раз попадал в ситуации, когда можно было погибнуть или быть изувеченным, я только тонул, не помню, может быть, пять раз, но для меня все опасные случаи окончились благополучно, а это противоречит теории вероятности. Это свидетельствует о вмешательстве извне. И мне было легко поверить в Бога. Я был опалён войной, а во время войны практически все верили в Бога. Да и хорошо, что верили.

– В Южной Индии живет Сатья Саи Баба, многие считают его богочеловеком и святым, у него миллионы поклонников, к нему приезжают ученые со всего света, он показывает не фокусы, он творит чудеса, например может материализовать предметы из воздуха.

– Я пока сам не увижу и не потрогаю руками, не поверю.

– А если бы вам предложили поехать и увидеть самому?

– Вообще-то мир я объездил изрядно, а то, что не объездил, сверху посмотрел, только Антарктиду и Арктику не видел, не долетали мы туда.

– Свой третий полёт вы совершили в возрасте 54 года. Это тоже был рекорд?

– Полет состоялся в 1985 году. В Советском Союзе, я думаю, что это рекорд, но один американский астронавт летал на Луну, по-моему, в возрасте 59 лет, а потом кто-то из американцев летал даже в более зрелом возрасте.

– Вы себя в 54 года чувствовали годным для полёта?

– Да. Но только учтите, что каждый длительный полёт отнимает несколько лет жизни. Кстати, после третьего полёта я понял, что не всё, что мы делаем в космосе, обрабатывается на Земле, и я тогда организовал лабораторию в Институте физики атмосферы Академии наук по обработке данных по исследованию атмосферы Земли космическими методами. Это и стало темой моей докторской диссертации. А кандидатская – минимизация скорости при вертикальной посадке на Луну.

– Вы – учёный, доктор физико-математических наук и в то же время, как мне представляется, искатель приключений?

– Я думаю, что да.

– Космические туристы – это закономерное явление?

– Они имеют право на существование, единственное – я считаю, что это не государственное дело. Государство должно из космоса привозить «бездну могущества и горы хлеба», как сказал Циолковский, а туристов должны запускать частные фирмы. Поэтому мне стыдно за наше государство, которое возит туристов вместо того, чтобы возить ученых.

– Много лет назад были в диковинку трактористы, и песня была популярной: «Прокати нас, Петруша, на тракторе, до околицы нас прокати…»

– Вы совершенно правильный привели пример. Во время моего детства, когда мне было несколько лет всего, если ехала машина, мы за ней бежали и испытывали чувство радости, хотя были все в пыли. Потом было фантастикой видеть, как самолёт приземлился недалеко от нашей слободы. Ну а потом, конечно, космос, который тоже когда-то станет привычным.

– Вы – лётчик-космонавт СССР. Такой страны больше нет. Для вас это большая потеря?

– Советский Союз был космической державой. Государство на космос не жалело средств. Сейчас мы сдали свои позиции, вперёд вышли не только американцы, которые нас значительно обогнали, но и китайцы. Нас обгоняют, судя по всему, индусы и бразильцы. Поэтому, как говорил герой фильма «Белое солнце пустыни», «за державу обидно».

– Спасибо за беседу.

– Вы, когда напишете, пришлите мне. Люблю почитать газету, этот недостаток у меня отметил ещё мой отец.

2006 год

Благодарение

Есть писатели и члены Союза писателей России… Александр Александрович Бологов – это писатель, крупный писатель и цельный человек, без червоточинки. Он талантлив на добро и рад чужим успехам. Как золотой самородок отличается от натёртого до блеска «золота» цыган, так Александр Бологов – от многих литераторов. Мало кого можно с ним поставить в один ряд.

* * *

– Умолчим, Сан Саныч, о первых литературных опытах, а вот когда вы стали, на ваш взгляд, серьёзно заниматься творчеством?

– Я думаю, что мне уже лет 35 творческой деятельности можно оформить, потому что первая моя повесть появилась в журнале «Юность» в 1972 году.

– Представляю, сколько было радости!

– Очень много радости. Это был популярный журнал, он выходил тиражом не то 3, не то 4 миллиона экземпляров, возглавлял его в то время Борис Полевой.

– О чём была повесть?

– Она называлась «Сто тринадцатый». Это бортовой номер корабля. И это был действительный случай из моей практики, когда морской буксир наскочил на камни возле пограничной полосы.

– Кто вы по образованию?

– Сначала, несмотря на то, что родом из «сухопутного» Орла, я окончил школу юнг в Риге. Потом поступил в мореходное училище в Ораниенбауме под Ленинградом, где проучился четыре с половиной года и получил специальность судового механика. Но меня уже влекла литература, и спустя какое-то время я ушёл на берег, поступил в Ленинградский университет на филологическое отделение.

Разлука с друзьями угнетала, я их всех любил, мы долго переписывались. Мой однокашник был командиром подводной лодки, умер от инфаркта в Севастополе. Нелёгкая жизнь морская, я бы сказал… Я переживал, что ушел на берег, но литература поглотила целиком. Мои первые рассказы и стихи печатались в газете «Комсомолец Заполярья». Удивительное было всё-таки время.

– Если бы тогда не преследовали Церковь и инакомыслящих, то и горя бы не знали?

– Совершенно верно. Это наши самые главные политические ошибки, которые не только содействовали развалу государства, но, конечно, коверкали людские души. Но я не думаю, что это было целенаправленно.

– По недомыслию?

– Наверно, да.

– Каким был гонорар за первую повесть?

– «Юность» заплатила мне очень много денег, я получил 110 рублей. При моей зарплате в 90 рублей это было настоящее богатство.

– Могли жить писательским трудом?

– Ни в коем случае! Напишется или не напишется – одному Богу известно. Писательство, если искреннее, а не по расчёту, это не ремесло. Конечно, крупные писатели, кто много издавался и переиздавался, могли жить литературным трудом, но я к их числу не принадлежал. Я работал в издательстве, был школьным учителем, завучем, даже прочили в директора, но лучшая часть моей жизни прошла за письменным столом. Я не веду дневников. За письменным столом работают только память и воображение.

– Сколько книг вы написали?

– Десять. Одну книгу написал по совету первого секретаря Псковского обкома партии Ивана Степановича Густова. Книга называлась «Псков». Это была большая краеведческая книга, и говорят, что по этому путеводителю учились многие экскурсоводы.

За книгу «Последний запах сосны» я получил премию Союза писателей РСФСР. По двум моим повестям были поставлены кинофильмы на Свердловской киностудии. А самая моя любимая книга – «Облака тех лет», в ней немецкая оккупация отражена глазами ребенка.

– Вам это пришлось пережить?

– Да. Я провёл оккупацию в Орле, рос без отца, нас было пять братьев и сестёр, жили в нищете, воспитывала одна мать. Наверное, будет святотатством называть свою мать святой, но у нас к ней такое отношение. Мы понимаем, какую роль она сыграла в нашей судьбе. Каждый год я езжу на могилу матери в Орёл. Все братья и сестры живы, слава Богу, всегда собираются в день её похорон.

– Сколько лет вы возглавляли псковскую писательскую организацию?

– В общей сложности 25 лет. Она образовалась в 1967 году. Когда меня избрали председателем организации, в ней было семь человек. При мне приняли 32 человека. Практически полностью нынешний состав.

– Почему вас переизбрали?

– У нас проходили в 2004 году выборы губернатора области. Победил Михаил Кузнецов, насчёт которого я не обольщался, открыто об этом говорил.

– Вы решили себя в жертву принести?

– В какой-то степени, конечно. Я считал, что, может быть, мешаю диалогу между областной администрацией и писательской организацией. Раньше ежегодно издавали альманах, существовали издательские программы, была премия в области литературы, сейчас ничего в помине нет.

– Жертва оказалась напрасной?

– За два года ни один чиновник не побывал в писательской организации, не поинтересовался нашей жизнью. Финансирование практически отсутствует. Орёл – литературная столица России, там даже стипендии писателям дают, а в Псковской области как ураган прошёл. Отношение к культуре стало безобразным. А это ведь особая земля, пушкинская, в Михайловское каждый год десятки делегаций приезжают.

– От Кузнецова ничего другого ждать было нельзя. Его избрали от отчаяния. По принципу «хоть чёрта лысого, только больше не Михайлова», так он надоел. В силу таких настроений любой, кто выходил во второй тур, был обречён на победу. Так и произошло. Выбрали себе на голову.

– Не знаю, Володя, я политику не люблю, но я вижу, что было и что есть, могу сравнить. Хуже просто некуда.

– Хорошо, вы принесли себя в жертву, это ваше право, но почему писательская организация жертву приняла?

– Дело в том, что я сам попросил себя освободить.

– Это понятно. Я о другом. Во многом благодаря вашей поддержке эти люди были приняты в Союз писателей России.

– Нет, тут никаких обид не может быть. И возраст у меня почтенный.

– При чём тут возраст? Мы не можем жить по законам волчьей стаи. Это волки избавляются от старых вожаков. Кстати, сколько вам лет?

– 73 года.

– Никогда бы не дал. Выглядите гораздо моложе.

– Дело в том, что я всю жизнь занимался спортом, был кандидатом в мастера спорта по боксу, занимался парусным спортом и греблей.

– Вы пастырь по определению, и когда такие люди не у дел – это расточительно для государства.

– А я продолжаю работать. Ко мне домой приходят с рукописями. В качестве заместителя председателя приёмной комиссии я приезжаю на один день в Москву, мне оплачивают дорогу, это общественная работа. И я работаю с душой. Дело в том, что Союз писателей так много дал мне и я так благодарен, что не помышляю о другом.

– Вот и я о чувстве благодарности… Спасибо за беседу, Александр Александрович, дорогой и светлый человек.

2006 год

Колымская школа

Люблю бокс, и сам два года занимался в детстве.

Не рискну причислить себя к ордену боксёров, но я с ними одной крови. Это мужской спорт.

Игорь Яковлевич Высоцкий – чемпион СССР по боксу. Конечно, он давно на тренерской работе. Клуб бокса Игоря Высоцкого находится в Мытищах. Я трижды приезжал брать интервью и каждый раз с благоговением, как в храм искусства, заходил в боксёрский клуб.

* * *

– Игорь Яковлевич, вы родом из Магаданской области, но такая страна у нас, что на Колыму и в Магадан по своей охоте приезжали редко.

– Дело в том, что мой отец, Яков Антонович Высоцкий, во время войны попал в плен. Он был десантником. Бежал из плена, участвовал в борьбе французского Сопротивления, у него была такая лихая, полная приключений судьба, и после войны его отправили в ссылку. И мама, Мета Иоганновна, она эстонка по национальности, была сослана. В посёлке Ягодном они познакомились с отцом, это 514 километров от Магадана, и я в Ягодном родился, а позже семья перебралась в Магадан.

Мама работала в школе лаборанткой, а папа художником в театре и серьёзно занимался боксом. Он был чемпионом Магаданской области и Дальнего Востока.

– Какой вам запомнилась столица Колымского края?

– Это чудесный многонациональный город на берегу Охотского моря. Там жили классные люди, там было очень много талантливых людей, там была интеллигенция со всей страны.

– Когда вы стали заниматься боксом?

– В секцию пошёл в 12 лет, но до этого отец со мной, конечно, занимался и на зарядку каждое утро поднимал. Отец был строгим, но наказывала меня чаще мать. Я был мастер что-нибудь сломать, например часы возьму и разберу, а то в утюг залезу, и его уже в починку не берут. Вот и попадало.

– В секцию бокса пошли своей охотой?

– Нет. Я до 12 лет успел обойти все спортивные секции Магадана: и борьбой занимался, и штангой, и баскетболом, и лёгкой атлетикой, и фехтованием. Потом отец сказал: «Хватит, будешь заниматься боксом». Но драчуном-то я не был и драться не любил.

Немного позанимался и, когда пару плюх пропустил, подумал: «На фиг мне это надо», стал прогуливать занятия.

Отец как-то пришёл и проверил меня. Ну, говорит, теперь я буду за тобой следить, и начал приходить на тренировки, и так недели две ходил, пока я не пообещал, что буду заниматься.

– Боль от ударов притупляется со временем?

– А дело в том, что боль-то, по-моему, притупить нельзя, ты просто терпишь её, вот и всё. Надо научиться терпению.

– Когда во вкус вошли и почувствовали увлечение, интерес к боксу?

– Это года два прошло, у меня появилось какое-то мастерство, я начал выигрывать какие-то соревнования.

– Первый крупный успех?

– Это 1971 год. Мне было 18 лет, выиграл первенство Центрального Совета общества «Труд» и попал в Алма-Ату на первенство Союза. А чемпионом СССР по-взрослому стал в 1978 году.

– Отец дожил до вашего триумфа?

– Да. Отец был хорошим боксёром, но в силу обстоятельств – война, плен, ссылка он не мог себя полностью реализовать и воплотил во мне свою мечту. Он был очень рад.

Чемпионат Советского Союза проходил в Тбилиси, и после каждого боя я посылал отцу телеграмму в Магадан. Я выиграл два боя по очкам и два нокаутом.

– Что для вашего отца был бокс?

– Для него это была жизнь. Он же 50 лет встречал на ринге, специально готовился и выступал.

– Хорошо. Ваша знаменитая встреча с Мухаммедом Али, чемпионом мира среди профессионалов, тоже проходила в 1978 году?

– Да. Он приезжал в Москву, и это, можно сказать, были показательные бои. Три советских боксёра – Пётр Зуев, Евгений Горстков и я получили право выйти с ним на ринг.

– Какие были впечатления от этой встречи?

– У меня отличные остались впечатления. Во-первых, у него была очень хорошая скорость, очень хорошее чувство дистанции, он не позволял себя бить. Он актёр, в каждом бою демонстрировал артистизм, и он действительно великий боксёр.

– Кого бы вы ещё причислили к лику великих?

– Леннокс Льюис, Джо Фрейзер, Джордж Форман, Кассиус Клей, как я уже сказал выше… Это высококлассные бойцы. Сейчас боксёров такого класса нет. Сейчас, по-моему, профессиональный бокс вообще пошёл на спад. Старые мастера ушли, а новых бойцов пока не видно.

– Хорошо. Вот что ещё интересно, Игорь Яковлевич. Кубинский боксёр Теофило Стивенсон – трехкратный олимпийский чемпион, а вы его на ринге дважды били, причём один раз нокаутом, но сами-то так и не стали олимпийским чемпионом. Не судьба?

– Дело в том, что меня всегда подводили брови, у меня очень слабые брови, и почти все бои заканчивались рассечением. Мне даже операцию специально делали, разрезали брови и опять сшивали, но не помогло, мне пришлось раньше времени уйти из бокса. А с Теофило Стивенсоном мы побратались. Он меня на Кубу приглашал, а я его в Магадан возил, показывал свою родину, и ему здорово понравилось. Я вообще контактный человек, зла никому не делаю, и у меня много друзей.

– А что, на ваш взгляд, трудней: быть чемпионом или быть человеком?

– Я думаю, что одинаково трудно, только чемпионом можно стать один, два, три раза, а человеком надо быть всю жизнь.

– Сколько у вас в клубе занимается ребят?

– Число все время колеблется. В боксёрских секциях вообще очень большая текучесть. Не каждый хочет, чтобы его лупили между делом, не каждый может терпеть боль, себя жалко. Или родители часто отговаривают от занятий боксом.

Но я думаю, что мальчишкам надо однозначно заниматься боксом. Не обязательно боксировать за звание, но важно духом укрепиться и уметь постоять за себя.

Бокс даёт уверенность в себе. Мальчику бокс нужен обязательно, и нужен даже больше, чем какой-то другой спорт. Мальчик должен быть уверенным в себе, он должен быть мужчиной.

– Приятно слышать это от человека, который сам когда-то боксом занимался из-под палки.

– Бокс прежде всего научил меня трудиться, и я благодарен был отцу всю жизнь, что он заставил меня заниматься.

2007 год

Обычное дело

Уже в прошлом инфляция, которая доходила до 1000 процентов, неплатежи, крах банков… Сегодня директора успешных предприятий напоминают мне фронтовиков: они вышли из окружения, прошли Сталинград и Курскую дугу. Им теперь надо дожить до победы.

Генеральный директор Волгоградского кислородного завода Владимир Степанович Пантяшин человек радушный, убедительный, широкий. Ничего нарочитого в нем нет. Такие люди и в былые времена составляли становой хребет России. Они закладывали верфи, которыми пользуются до сих пор, основывали заводы и мануфактуры; их стараниями возводились контуры страны.

* * *

– Что такое кислородный завод? Просветите.

– Вы знаете, что существует переработка древесины, нефти… Мы перерабатываем воздух. Волгоградский кислородный завод – крупнейший производитель технических газов на юге России. Наша продукция – кислород, азот, аргон в жидком и газообразном виде. Для производства характерны высокое давление и криогенные температуры. Например, температура жидкого кислорода составляет минус 183 градуса.

– Как-то не укладывается в голове: запредельно низкая температура, но при этом образуется не лед, а жидкость – жидкий кислород.

– Да. Жидкий кислород глубокого голубого цвета, он кипит, пар идёт, как в бане.

– Фантастика.

– Реальность. Уже больше 100 лет кислород добывают из воздуха. Сначала получали посредством электролиза воды, но это был достаточно дорогой способ. Потом изобрели установку для разделения воздуха. Первая такая установка появилась в Германии в 1895 году.

– Можно популярно объяснить технологический процесс?

– Мы используем воздух в качестве сырья. Сначала производится первичная очистка от механических примесей, потом воздух попадает в компрессор и сжимается до 200 атмосфер, после чего пропускается через узкое горлышко. Этот процесс называется дросселированием. У нас два компрессора, мощность каждого составляет 8 500 кубометров газа в час. При дросселировании воздух расширяется, что ведет к резкому перепаду давления: было 200 атмосфер, стало шесть. Температура понижается до минус 140 градусов. При таких параметрах воздух становится жидким. В холодильниках идёт теплообмен, а в криогенных установках теплообмен и массообмен происходят одновременно. Благодаря этому осуществляется процесс обогащения азота, кислорода и аргона. Для выделения азота достаточно одной воздухоразделительной колонны. Жидкий кислород мы получаем методом двухкратной ректификации, то есть опять проводим дросселирование, чтобы искусственно вызвать перепад давления.

– Понятно. И какой «пробы» на выходе получается кислород?

– 99,6 процента. У нас непрерывный цикл производства. Завод работает круглосуточно, без праздников, без выходных.

– И мощность предприятия?

– 4 тонны жидкой или 3000 кубометров газообразной продукции в час.

– Значит, двумя компрессорами вы поглощаете 17 000 кубометров воздуха и производите 3000 кубометров газа – азота, кислорода и аргона?

– Да, приблизительно такая арифметика. Но только сумма не меняется, поскольку есть отбросные газы: неон, криптон и так далее. Ничто бесследно не исчезает.

– Мы так не останемся без воздуха?

– Что вы! Невозможно океан вычерпать ведром! Миллионы лет животный мир и человечество поглощают кислород, но содержание кислорода сохраняется на уровне 16–19 процентов. Вы почувствовали, что на заводе не хватает воздуха? Нет! У нас самое экологически чистое производство, нет никаких отходов и химических примесей.

– Кто ваши потребители?

– У нас около 2000 потребителей почти в трёх десятках областей Российской Федерации и в Казахстане. Наша продукция находит применение всюду, от медицины до космонавтики, но, конечно, прежде всего используется для резки металла, для сварки металла, для подачи кислорода в печь при плавке.

Лет восемь назад мы первыми в России освоили выпуск защитных газовых смесей для сварки, их больше 300 видов. Они существенно повышают качество работы.

Помимо производства, мы проводим испытания и ремонт криогенного оборудования, монтаж и пусконаладочные работы, обучаем персонал потребителя. У себя на заводе продаем углекислоту, ацетилен, сварочное оборудование и материалы. Это для удобства клиентов, чтобы можно было всё приобрести в одном месте. Наконец, мы оказываем услуги по доставке продукции в любую точку страны железнодорожными цистернами и автотранспортом. У нас свои ёмкости для перевозки жидкой и газообразной продукции.

– С размахом работаете. У вас много конкурентов?

– В СССР было 17 таких специализированных заводов, они все остались, часть находится на Украине, часть – в России. Наш завод был одним из первых советских заводов, он начал выпускать продукцию в 1934 году.

– В каком году вы возглавили предприятие?

– В 1989-м. Времена были трудные. Износ оборудования составлял свыше 70 процентов. Специалистов не хватало, на заводе было всего пять человек с высшим образованием Поэтому пришлось проводить техническую и кадровую реконструкцию. Пригласил молодых специалистов, прямо с института, знал, что через несколько лет у меня будут хорошие помощники. Сейчас у нас примерно 45 процентов специалистов с высшим образованием.

На обновление основных фондов в прошлом году потратили 20 миллионов рублей, в этом – 60, на будущий год запланировали около 100 миллионов. Такая тут динамика. Мы используем заёмные средства, у нас хорошая кредитная история. За последние пять лет товарооборот возрос более чем в три раза. Банки нам доверяют. За прошлый год объём производства составил 204 миллиона рублей; в этом году планируется 260 миллионов.

– Сколько человек работает на предприятии?

– 216 человек. Средняя зарплата составляет 14 000 рублей. Сохраняется хорошая система премиальных, тринадцатая зарплата. На завод устроиться сегодня трудно. Вакансий практически нет. У нас серьёзная социальная программа, которая включает ссуды на жильё, оплату учебы в вузах, дотации на обед, помощь ветеранам. Боюсь, всего не перечислю. Мы платим своим работникам пособия по уходу за ребенком. Выплачиваем за рождение ребенка! Мы пошли на этот шаг раньше, чем государство!

– И как? Рождаемость повысилась?

– Ну, по заводу трудно сказать, но у нас много женщин ушло в декретный отпуск.

– Вы самостоятельное предприятие?

– Да. В поисках инвестиций в 1996 году мы продали контрольный пакет англичанам, но потом выкупили. Проработали с ними шесть лет, многому у них научились. Это крупная компания, по объёмам производства она занимает второе место в мире среди производителей технических газов.

– Почему «акулы капитализма» расстались с вами?

– Наша рыночная экономика оказалась им не по зубам. Они отказались от мысли ориентироваться на Россию. Их не устраивали условия работы. У них пять налогов, у нас 89. И проверками замучают. У нас на предприятии в прошлом году было 72 проверки.

Сложно вести бизнес в России. Подвижки, конечно, есть по сравнению с прошлыми годами, но пока, к сожалению, недостаточные. Перепродавец и производитель платят одинаковые налоги. Бюрократия, коррупция – сотни примеров можно привести. Мы, к сожалению, не знаем другой жизни.

2007 год

Саженцы Татьяны Иноземцевой

Татьяна Николаевна Иноземцева живёт в глубинке, куда автобус из райцентра ходит раз в неделю, и глубинка эта кажется мне русской резервацией.

Живёт в скромном достатке, но по богатству души ни один российский олигарх близко рядом не стоит с Татьяной Николаевной.

А рассказы Иноземцевой – это россыпи алмазов. Они, может быть, не обработаны по всем канонам литературного мастерства, но они неизмеримо дороже фальшивых бриллиантов многих нынешних маститых литераторов.

* * *

– Есть у вас, Татьяна Николаевна, пронзительный рассказ «Подарок». Я не удержусь и два абзаца приведу: «Томку считают в классе счастливым человеком. Детдомовцы, у которых родных совсем нет, ей завидуют. Каждый день они наблюдают, как Томка украдкой ссыпает в бумажный пакетик сахарный песок. В столовой на столы перед обедом выставляют стаканы с сахарным песком на донце. Чай по стаканам дежурный разливает позже. Под носик пузатого чайника Томка подносит всегда пустой стакан и говорит, что любит чай без сахара. Но все в классе знают, что сахарный песок Томка собирает матери. Накопит и отдаст тёте Кате, двоюродной сестре матери, чтобы та унесла с передачкой сахар матери в тюрьму.

Когда воспитательница приносит поздравительную открытку Томке к празднику, ей завидуют еще больше. Томка словно на крыльях летает, всем показывает и хвастается: «Мамка прислала!» Открытки красивые, с цветами. Подружки от зависти плачут иногда. Им такую открытку никто не пришлет. Ну и что, что Томкина мама в тюрьме. Девчонки не сомневаются, что она хорошая. Плохая не прислала бы открытку. И Томка для плохой не стала бы копить песок»… Замечательный рассказ, Татьяна Николаевна, и хоть, конечно, трудно вспоминать, скажите всё-таки, насколько он автобиографичен?

– Я до сих пор затрудняюсь, как правильно назвать тот дом, где я выросла: детдом или школа-интернат. Кажется, раньше это был детдом, и многие взрослые по привычке его так называли. Но к тому времени, когда я туда попала, вроде переименовали в школу-интернат, хотя классов у нас не было и мы ходили в общую сельскую школу, и деревенская ребятня нас дразнила инкубаторскими.

Я была в детдоме одной из немногих при живых родителях. Попала туда в 11 лет. Случилось это так. В семье у нас было четверо детей. Отец был единственным кормильцем. Мать занималась детьми. Отец поехал в соседнюю область на заработки и пропал. Мать всё время твердила: «Он нас бросил». Доплакалась до того, что вставать с постели не могла. Мы голодали. Нас кормила вся деревня. Кто полбуханки хлеба принесёт, кто молока. Я ненавидела этих людей, кричала: «Заберите свой хлеб, мы не нищие!» – и бросала в них этим хлебом вместо того, чтобы благодарить.

Прознав о нашем положении, приехала мамина сестра из Горького. Приехала и определила нас, троих старших, в детский дом. Брата Лёню, ему было девять лет, меня и Ольгу, старшую сестру, ей едва исполнилось тринадцать.

Позже выяснилось, что, когда отец поехал искать работу, его парализовало в дороге. Отца сняли с поезда, доставили в больницу. Он не мог о себе ничего сообщить. Когда ему стало лучше, вернулся домой, но кормильцем уже быть не мог, и нас не стали забирать из детдома. Отец стал беспомощным, не мог даже сам одеваться. Врачи признали его, бывшего фронтовика, имевшего ранения и контузии, инвалидом. Пенсию назначили 23 рубля. Этих денег хватало на один батон в день. И они жили на эти 23 рубля втроём.

Вы спрашивали про рассказ «Подарок»… Это рассказ о моей подруге-однокласснице, мы жили в одной комнате; она копила сахарный песок для матери, а мама у неё была в тюрьме. Но автор всё равно сам должен пережить, неавтобиографичной прозы не бывает.

– Чем запомнилась жизнь в детском доме?

Сейчас, спустя десятки лет, мало что осталось в памяти, но помню, что заправляла свою кровать так, чтоб покрывало свисало до пола, забиралась под кровать, как в нору, и ревела, но старалась не всхлипывать и не шмыгать носом, чтоб никто не слышал. Эту мою пряталку никто не разгадал до самого выпускного вечера. А уединиться в этом муравейнике из сотен детей больше было негде.

Наш детский дом считался если не лучшим, то одним из лучших в области. Единственное, что для всех детдомовцев, и я не исключение, самое тяжёлое наследие – это комплекс неполноценности, который преследует потом всю жизнь. Надо бы как-то с этим бороться, придумать какое-то лекарство. Не знаю, какое, но жить с этим нельзя. Все время чувствуешь себя неполноценным человеком, инопланетянином среди людей.

Но запечатлелось в памяти другое. Родители нас брали на каникулы домой, но прокормить не могли и устраивали летом на работу. Брат работал на кирпичном заводе, мы с сестрой – на сырзаводе. В мои обязанности на заводе (мне было одно лето 12, потом 13, затем 14 лет) входило: запрячь лошадь, нарубить ломом лёд на леднике, погрузить лед в телегу, привезти на завод и перетаскать в чан, где охлаждались сливки. Потом я ставила в телегу дюжину бидонов (по 40 литров) и отправлялась до ближайшего колодца, доставала ведром воду из него, заполняла бидоны, привозила на завод, заносила в помещение. Водопроводов не было. И так – без выходных, мы подменяли взрослых, они уходили в отпуск.

– Если дома ждал такой тяжёлый труд, то почему нельзя было остаться в интернате?

– Домой хотелось! Помню такой эпизод. Детей на каникулы разбирали родственники и просто чужие сердобольные люди. Уже почти всех разобрали, а за нами мать не пришла. Отец ходил с трудом, с клюшкой, должна была прийти мать. А так не отпускали.

Почему мать не пришла, теперь не помню, может быть нездоровилось. Когда забирали последнего ребёнка, я стояла на лестнице, смотрела на дверь, и слёзы текли по щекам.

Подошла незнакомая женщина, сказала: «Тебя некому взять? Поехали ко мне».

Я крикнула: «Нет», разрыдалась и убежала к себе в комнату, забилась в свою пряталку под кровать, хотя прятаться было не от кого, в комнате я одна осталась.

Не могу сказать, что дома было плохо. Родители были непьющие, мать за всю жизнь ни одной стопки не выпила, была верующим человеком. Отец иногда выпивал, но крайне редко. Не помню, чтобы они ссорились. И хоть приходилось тяжело работать, домой сильно хотелось. В семье было свободно.

В интернате вставали по горну, за несколько секунд одевались, по горну, как горох, высыпали в любую погоду на зарядку; по горну недружным строем топали в столовую, потом в школу, и отлучиться никуда было нельзя. А душу распаляли детские мечты, которые осуществить можно было только на свободе, за пределами казённого дома. Например, у меня была мечта встретить летом рассвет далеко за селом, над высоким берегом реки и стоять на краю обрыва, как на краю земли.

Останься я на лето в интернате, кто из воспитателей взял бы на себя ответственность отпустить меня в такой поход?

А то, что нас родители на летние каникулы устраивали на работу, – это хорошо: мы, трое старших, выросли и стали трудоголиками. Я ни в чём родителей не виню. Им война жизнь искалечила. Жили мы на подножном корму. Этому нас научили не родители, а такая же прожорливая, как и мы, деревенская ребятня. В природе всё есть для того, чтобы человек мог прокормиться.

Я, например, до сих пор не выращиваю в огороде салаты, петрушки, щавель, сельдерей. Зачем? Зелень есть в природе, и целебнее гораздо.

– Например?

– Вы пробовали когда-нибудь суп «кудрявый»? Всего пять минут его готовить. Доводите воду до кипения, кладёте специи и соль, разбиваете в кипяток яйцо, тотчас разбалтываете его, всыпаете вермишель. Когда вода опять закипит, высыпаете мелко нарезанную молодую крапиву, чем больше, тем лучше, перемешиваете, закрываете крышкой и выключаете газ. Варить не надо. Даёте постоять минут 10, заправляете сметаной или майонезом, и ешьте на здоровье. Ещё и добавки попросите.

Но самым трудным для меня периодом было время в техникуме, а не в детском доме. В сельскохозяйственный техникум в Галиче я поступила в 1966 году. Из одежды у меня было только то, в чём ушла из интерната: демисезонное зеленое пальто, похожее на шинель; школьная форма – коричневое платье, у которого пришлось отрезать рукава, потому что они на локтях продырявились, и резиновые сапоги.

Носки быстро износились, и я ходила на занятия из общежития с окраины города зимой в резиновых сапогах на босу ногу. Ноги промерзали, и приходилось бежать бегом.

Однажды меня лишили стипендии. Это была катастрофа. Я неплохо играла в баскетбол, меня зачислили в баскетбольную команду. Тренировки почему-то считались факультативами урока физкультуры. На тренировки ходила в когда-то синем, вылинявшем до серого, тонком хлопчатобумажном трико, зашитом на коленках. Физрук сказал: «Если ты ещё раз придёшь в этом костюме на тренировку, я поставлю тебе двойку по физкультуре. Ты позоришь всю команду».

Ни в чём другом прийти я не могла, у меня просто ничего больше не было, мне поставили двойку и лишили стипендии.

Первое время я ходила на уроки, а потом ходить перестала: сильно кружилась голова. И это был самый трудный период моей жизни, этот, а не в детском доме.

– Когда вы написали свои первые стихи?

– Первое стихотворение написала, когда училась в пятом классе, мне было 11 лет. Когда накопилось с десяток стихотворений, попросила старшую сестру показать стихи учительнице литературы. Ни один подсудимый не ждал с таким страхом приговор, как ждала я, что скажет учительница. Сестра пришла. Спрашиваю: «Ну, что она сказала?» – «Да, ничего». – «Как, ничего?» – «Так и сказала: “Ничего”».

Такая рецензия меня не удовлетворила, и я послала стихи в районную газету. Стихи опубликовали, и это была моя первая публикация.

Когда училась в техникуме, посылала стихи в областную молодежную газету, но каждый раз под другой фамилией, потому что стеснялась однокурсниц. Напридумывала кучу псевдонимов.

И когда писатель Михаил Зайцев однажды задался целью разыскать хотя бы одну из поэтесс, живущих в общежитии, то никого не нашёл. Узнала я об этом позже.

А самым огорчительным было то, что за стихи на адрес общежития приходили переводы с небольшими гонорарами. Жила я на одну стипендию, её катастрофически не хватало, но получать переводы не могла: у меня была своя, непридуманная фамилия.

Позже публиковалась в центральных газетах и журналах. Например, в 70-х годах журнал «Советский Союз» расходился во многих странах мира. В нём был фотоочерк обо мне. Я уже работала в совхозе главным агрономом. Снимки делал Виталий Арутюнов – с этими фотографиями он потом получил первый приз на международной фотовыставке в Польше. А текст писал известный журналист Мелик Карамов. Обо мне в те годы много писали, я, что называется, «зазвездилась», а Карамов – приземлил.

Побывав в Аносове, перед отъездом он сказал: «Это работа журналиста – из дерьма делать конфетку, и я, конечно, сделаю, раз меня послали, но ты знай: нет в тебе ничего такого, о чём стоило бы заявлять на целый мир». Как я ревела от обиды, как я его ненавидела. Но прошли годы, я многое поняла и о своих стихах сорокалетней давности могу теперь судить непредвзято: да, хороших стихов было мало, и набрать из них даже на одну газетную подборку было сложно. Да и в роли агронома я себя ничем особенным не проявила.

– Напрасно вы, Татьяна Николаевна, самое главное – быть человеком, и вы вышли в люди, несмотря ни на что, а журналист Карамов, который и в журнал-то этот глянцевый, скорее всего, попал по блату, боюсь, что до конца своей жизни человеком так и не стал. Однако мы немного отвлеклись и нарушаем хронологию. Когда вы закончили техникум и как дальше складывалась жизнь?

– Сельскохозяйственный техникум в Галиче я закончила в 1969 году. Меня по распределению направили агрономом в Ильинское отделение совхоза «Матвеевский» Парфёновского района Костромской области. Год проработала агрономом отделения, потом поставили главным агрономом совхоза. Это в 20-то лет! Сельскохозяйственный институт окончила уже заочно.

Вышла замуж. С мужем отношения не ладились. Сыну было три года, когда отец-студент впервые взял его на руки. Ребёнок вырывался от него, как от чужого. Разошлась с мужем в 1985 году. Мне было 35 лет. А первый раз подала на развод спустя год после замужества, но суд дал срок на примирение, и я жалею, что не довела дело до конца. В заботах пробегало время, некогда было головы поднять. Я жила жизнью рабочей лошади. Когда рабочий день на производстве и подворье приближается к 20 часам в сутки, уже не до творчества, но как-то успевала и выкраивала каждую минутку.

– Вы успели за повесть «Запашка» стать лауреатом Всесоюзного литературного конкурса, а за труд на сельской ниве успели орден «Знак Почёта» получить. Это завидные успехи.

– Первая книжка у меня вышла в 1977 году, и через два года приняли в Союз писателей. Мне было 27 лет. Но потом сельского хозяйства в нашей деревне не стало. Трудно назвать день и час, когда в конкретном селе не стало сельского хозяйства. Умирание длилось долго. Примерно 10 лет сокращалось поголовье и посевные площади. Сейчас нет ни одной коровы, за исключением десятка коров на частных подворьях. Поля заросли лесом. И мне, бывшему агроному, горько от того, что десятки тысяч гектаров пашни в районе утрачены безвозвратно. Где совсем недавно сеяли рожь, овёс, лён, клевер – исконно наши культуры, – люди собирают грибы. Эти горевые гектары наши предки отвоевывали у леса великим трудом, а мы бездумно потеряли, и мысли сами по себе сложились у меня в стихи.

Мой дед убит. Он недруг кулака.

Хотел земли. Обрел её в могиле.

Плывут над той межою облака,

Которую они не поделили.

Я – агроном, и на своем веку

Немало разных распрей повидала —

За клин овса, за сенокос в логу…

Земли всё время людям не хватало.

Теперь другие времена пришли.

За землю драться земляки устали.

Крестьяне отказались от земли,

И не враги – чиновники достали.

Я стала работать в районной газете, ходила на работу за 10 километров пешком. Не от работы, а от ходьбы уставала.

А домой вернёшься – вторая смена начинается: огород, сад, саженцы, корова, лошадь, овцы… И так до сегодняшнего дня, без единого выходного, и сейчас в свои 65 лет работаю так, что односельчане мою занятость считают ненормальной.

– Подождите, Татьяна Николаевна, мы опять куда-то вперёд забегаем, а в жизни было много интересного. Вы были, например, лауреатом премии «За творческое отношение к сельскому труду», и премию вручали вам в Швейцарии.

– Это уже в 1996 году я каким-то образом стала лауреатом международной премии. Мне не ясна мотивация, почему выбор пал на меня. Я не совершила никаких подвигов, просто ходила на работу в редакцию за 10 километров, кроме того держала корову, лошадь, выращивала саженцы, занималась плетением из ивы и писала книги. Наверное, сумма этих занятостей и сыграла роль. Но мне не хотелось ехать на получение премии в Швейцарию. Полдеревни женщин пришлось просить, чтобы заменили меня по хозяйству. Поехала с тяжёлым сердцем.

Но в самой Женеве как-то отключилась от переживаний за дом. Нас тепло приняли.

Единственный раз я была за границей.

В Женеве возле магазинов стояли мандариновые деревца в кадочках. Они были искусственные. И от Женевы у меня остались впечатления, что очень много украшательства искусственного, в том числе и в людях.

Для нас организовали несколько экскурсий, и больше всего меня впечатлил промышленный сад, где трудоёмкость сбора урожая сведена к минимуму. Русские люди избалованы обилием земли, а там каждый сантиметр с любовью и радением возделан. Воистину, мы бедны, потому что богаты и не знаем цены земли.

Водили нас на экскурсию в частный дом, чтобы показать, как они живут. Запомнилось, что в доме было много картин, и среди них – старинная икона. Не в красном углу, а на стене висела просто как картина, и выплеснулись у меня стихи:

В Женеве русская икона

Как на чужбине сирота…

В Женеве хорошо, но дома лучше. Если ещё раз предложат поучаствовать в каком-то конкурсе, я откажусь.

– Вы руководили Костромской писательской организацией.

– В 1997 году на общем собрании Костромской областной писательской организации произошел раскол. Из неё вышла группа писателей, несогласных с методом руководства, и создала новую структуру. Меня попросили возглавить новую организацию, и я переехала в Кострому. 3 года работала на этом поприще. В основном это была работа с молодыми литераторами и литобъединениями: консультировала, рецензировала, редактировала первые книги.

Вела литературную страницу в областной молодёжной газете. Одну колонку в этой странице ввела для начинающих и назвала «Литературный ликбез».

По названию колонки молодые остроумные борзописцы за глаза стали звать меня Литбесом. Я не обижалась. И сейчас только улыбаюсь, когда вспоминаю об этом. Горечь вызывало у меня другое.

Я посылала в центральные издания сильные подборки стихов наших костромских поэтов. Но ни одна из них ни разу не была опубликована. В то же время сплошь и рядом печатались слабые, бездарные, технически безграмотные стихи. Сделала вывод: сильно развита клановость, печатают по знакомству.

– Увы, Татьяна Николаевна, увы. Многие писатели, которые сегодня на слуху, не создали ничего лучше ваших рассказов. У них дело поставлено на поток, а у вас каждый рассказ – штучная работа, и заверена работа оттиском души.

– Что вы! Что вы! У меня много слабых рассказов. Я горжусь одной своей книгой – «Алиби для Зевса». Горжусь, потому что это моё открытие в мифологии, ничего подобного я не встречала ни у одного из учёных мужей. И даже привередливый В. И. Константинов в предисловии к этой книге написал: «Блестящие частные догадки и озарения сделали книгу интеллектуальным пиршеством для пытливого ума». Но сейчас я ничего не пишу. После руководства областной писательской организацией осела у себя в Аносове и почти безвылазно живу здесь 10 лет.

– Вас сегодня можно назвать фермером?

– Люди часто путают. Я, конечно, не подпадаю под понятие «личное подсобное хозяйство», потому что саженцы выращиваю заведомо на продажу, а не для личного потребления. Однако наёмных работников у меня нет, я всё делаю своими руками, буквально вручную, поскольку техники тоже нет. Держу у себя в хозяйстве уток, гусей, кур, козу, кошку и собаку.

Выжить нелегко. Если бы не получала пенсию, то на доход от земли и подворья бы не прожила. Но это не вина государства. Причина в особенностях моего характера. Я не могу лишить жизни птицу за то, что она вышла из продуктивного возраста. Мне жаль животных. Я отношусь к ним как к членам семьи. Мои пернатые пенсионеры становятся обузой, кормить их накладно, но я ничего не могу с собой поделать.

Конечно, производительность моего хозяйства невелика, хотя работаю на пределе сил. Всё-таки мне 65 лет. Основная моя продукция – саженцы. В среднем продаю около 300 саженцев в год, главным образом яблони. В моем саду более 80 сортов яблоневых деревьев. В небольшом количестве выращиваю посадочный материал груши, винограда, смородины, крыжовника, фундука, жимолости, клубники, сливы, алычи.

Плоды и ягоды для меня являются как бы побочной продукцией, которую тоже продаю, иногда её бывает довольно много.

– Но разве у вас есть время стоять на рынке?

– Нет, на рынке я не стою. На яйца, фрукты, ягоды и прочее у меня есть постоянные покупатели. Созваниваемся, один раз в неделю привожу в райцентр, подходят, разбирают.

– А саженцы?

– Когда-то ездила я с саженцами по соседним и не только соседним районам области, но теперь это нецелесообразно. По саженцам предложение на рынке превышает спрос, привозят из других областей. Привозят саженцы в человеческий рост. Хотя чем саженец крупней, тем хуже переносит пересадку. Мне с такими торговцами трудно тягаться. Можно, конечно, вырастить двухметровую яблоню-трёхлетку, но у меня потом не хватит сил её выкапывать.

– Сын не помогает?

– Сын Михаил живет далеко, в Сибири. Он окончил институт, инженер-электрик по образованию, работает по специальности. У него двое сыновей. Так уж повелось, что по линии отца в роду никогда не было девочек.

За саженцами ко мне приезжают на дом. Даю попробовать плоды с дерева, чтобы определились с сортом, разрешаю выбрать саженец на грядке, какой глянется.

Приезжают из соседних районов, увозят в другие области.

Я сначала проверяю сорт на пригодность к выращиванию именно в наших климатических условиях, и, только убедившись в его пригодности, предлагаю на продажу. Не могу похвастаться высокой рентабельностью, потому что сортоиспытание – дело затратное. Но я Водолей по гороскопу, а Водолеи по своей натуре экспериментаторы. Сад удовлетворяет мой неутомимый голод экспериментатора. Сейчас пытаюсь нащупать «наши» сорта винограда. Опыт работы с виноградом у меня пока невелик. Без сада я умерла бы от тоски. Экспериментирую с культурами и сортами, со способами и сроками прививки, пытаюсь выводить новые сорта. Три десятка лет я занимаюсь саженцами.

В детстве мечтала иметь дом, сад и лошадь. Лошадь у меня была много лет, теперь её содержание мне не по силам.

В детстве очень хотелось яблок, их вкуса мы не знали. Теперь у меня яблок видимо-невидимо. Устаю до изнеможения, но чувствую себя счастливым человеком.

– Так для счастья мало надо?

– А много ли для счастья надо? Дом и сад!

– Сад – да, согласен, не зря в сознании людей рай неразрывно связан с садом.

– Материальная сторона дела меня всегда меньше всего интересовала. Доброе имя дороже денег.

– Ой, и не говорите так, Татьяна Николаевна, а то на доброе имя введут налог.

– К человеку возвращается всё сторицей. В районной библиотеке – я очень благодарна этому женскому коллективу – отмечали мой 65-летний юбилей. Мне столько добрых слов наговорили, столько подарков и цветов надарили, что это дорогого стоит. И как я могу дать им яблоко, которое их не обрадует!

Я всё время говорю: «Россия – это глубинка. В Москве России нет». Нас здесь мало, один человек на квадратный километр, мы не ангелы, но мы знаем слабые и сильные стороны друг друга, притираемся характерами и живём одной большой семьёй.

– Как сложилась судьба брата и сестры, которые были вместе с вами в детском доме?

– Брат Лёня закончил мореходное училище в Мурманске и до ухода на пенсию работал радистом на кораблях торгового флота, побывал во многих странах мира.

Старшая сестра Ольга окончила педагогическое училище, потом институт, живёт в Иркутской области и до сих пор работает учителем физики и математики. Больше всех я привязана к старшей сестре.

– Татьяна Николаевна, всему я верю, а вот тому, что вы сейчас не пишете, поверить не могу.

– Я вам говорила, что горжусь своей книгой «Алиби для Зевса». Это не совсем так. Горжусь я своей догадкой, своим открытием, своим прозрением в мифологии, а не книгой. Огрехов в книге предостаточно, над ней работать и работать.

За чтение древнегреческой мифологии я принималась неоднократно. Притягивала какая-то тайна. Чтение давалось с трудом. И вот снова в зрелом возрасте, взяла в руки книгу «Легенды и мифы Древней Греции». Читала и морщилась: фу, какой развратник этот Зевс! Женат, но нарожал на стороне детей. Некоторые из любовниц – его внучки и правнучки, да и жена Гера – сестра… Что-то тут не так. И я стала искать алиби для Зевса.

Коротко скажу о сути своего открытия. Изначально язык был один и письменность едина. Это были не буквы, а знаки, образы. Приведу один пример. Мои друзья привезли мне в подарок из Египта безделушку, брелок с изображением кошки. Они сказали, что кошка в Египте символизирует счастье. В России то же самое. Прежде чем въехать в новый дом, новосёлы впускают туда кошку, то есть впускают счастье. И символ этот восходит к латинскому языку, первоязыку. На латинском «кошка» – «фелица», что в переводе на русский означает счастье.

Тысячи лет назад люди знали: миром правят знаки и символы. Подсознание «мыслит» не словами, а образами и символами.

На бытовом уровне мифологию знают все, я же попыталась её прочесть на языке символов. Язык символов не требует перевода. Троянский конь – это образное осмысление самой мифологии: важно не то, что снаружи, а то, что внутри. Городские грамотеи-филологи считают себя культурной элитой, они со знанием дела выхолостили язык, обеднили его. Нас приучили говорить, писать и даже думать на усреднённом русском языке, который безвкусен, как дистиллированная вода.

Издав «Алиби для Зевса», я отказалась дальше разрабатывать эту золотую жилу, потому что испугалась. Мне меньше всего хотелось стать изобретателем «атомной бомбы» в сфере психологии.

И сейчас я ничего не пишу, но я накапливаю информацию, осмысливаю, вынашиваю, хочу довести книгу «Алиби для Зевса» до ума. В том виде, в каком она есть, она меня не устраивает.

И вот уже рассказ договаривает за Татьяну Николаевну слова: «Осенью десятки плодовых деревьев в моем саду ломятся от урожая. Кормлю яблоками коз, их хватает на всю зиму. Не выбрасываю семена. Собираю их и выношу за деревню. Сею яблони, сливы, груши по краям заброшенных полей, столь же невостребованных, как деревня с её последними, стареющими жителями. Сею с мыслью: свидетельствуйте! Скоро ни деревни, ни меня не станет. Вопреки законам бытия не своей рукой, а вашей веткой я протягиваю яблоко зашедшему случайно в эти места путнику. Свидетельствуйте, что здесь жили люди». Я дочитываю книгу Иноземцевой и почему-то думаю, что кто разводит на земле сады, тот готовит себе место в райских кущах.

2015 год

Подвижник

Врач. Нейрохирург с мировым именем. Академик. Почётный президент Ассоциации нейрохирургов… Его отличают прирождённая интеллигентность и печаль, накопленная глубоко в глазах. «Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Экклесиаст. 1:18).

Для Александра Николаевича Коновалова ключевое слово – врач. Поэтому оно стоит на первом месте.

Нет, конечно, Церковь не причислит доктора к святым: он атеист. Но он всю жизнь делает святое дело.

* * *

– Александр Николаевич, подготовил загодя вопросы, но увидел вас и сбился с мысли. Неужели вам на самом деле 81 год?

– Ну, не знаю, по паспорту 81… А что?

– Не выглядите вы на этот возраст. Никогда не дашь вам столько лет. Может, вы подделали когда-то метрики, признайтесь, вас за давностью не привлекут.

– Да нет, у меня были нормальные родители, ничего не скрывали ни от себя, ни от меня, так что всё по-честному.

– Пожалуйста, коль скоро мы заговорили, расскажите про своих родителей. Отец ваш, знаю, был врачом, невропатологом.

– Мама у меня тоже была врачом. Ее звали Екатерина Степановна, девичья фамилия Галицкая. Она была дочерью известного московского хирурга, вместе со своим отцом работала, проводила хирургические операции. Потом вышла замуж, появились дети, сложно стало, потому что хирургия требует всего времени. Мама поменяла специальность и работала инфекционистом.

Я думаю, всё, что у меня есть положительного, – это от семьи. Мне просто в жизни невероятно повезло с родителями. Это великое счастье. Отец, Николай Васильевич, был замечательным доктором и крупным учёным, а мама была просто потрясающим человеком, удивительно добрым, отзывчивым, таких людей очень мало или уже больше нет.

– Вам было восемь лет, когда началась война. Какие-то воспоминания остались?

– Вот из всех воспоминаний, которые в жизни отложились, самые острые, самые яркие связаны с войной. Первое время мы жили в Москве, и день начала войны помню, как будто это было вчера. Мы с отцом и младшим братом шли купаться, это было в подмосковной деревне, и вдруг бежит какой-то человек, далеко по полю, и кричит. Мы сразу не разобрали, что он кричит, а потом, когда он приблизился, слышим: «Война! Война началась!» Мы оглушены были этими словами.

Стали люди собираться, и преобладало ощущение восторга, веры в то, что мы всех очень скоро разобьем и победим. Пели героические песни: «Если завтра война, если завтра в поход…» Потом начались отступления, начались потери, и пришла тревога. Я всё это отчётливо помню.

Помню годы эвакуации. Мы с мамой жили в маленьком городке на Урале, а отец оставался в Москве, он работал в госпитале. Помню и день Победы, как будто это всё произошло со мной вчера.

– Давайте вернёмся с войны домой, Александр Николаевич. Звоню вам утром, Людмила Моисеевна, секретарь ваш, говорит: «Делает обход». Звоню ближе к обеду: «Он на ученом совете». Звоню к концу дня и слышу, что вы принимаете пациентов. Откуда у вас столько энергии?

– Я не знаю, не задумывался над этим, просто привык в таком ритме работать, уже много лет так продолжается. Вы понимаете, если доктор по-настоящему работает, то это напряжённый труд, с утра до вечера, и всю жизнь. Здесь уже нет времени расслабляться.

– Но как-то вы себя поддерживаете? Может быть, питание у вас какое-то особое?

– Питание обычное, чем проще, тем лучше. Зарядку, если есть время, делаю, а спортом всю жизнь занимался и сейчас стараюсь время уделять. Меня с детства приучили спортом заниматься.

– Вам было присвоено в прошлом году звание Героя Российской Федерации. Это, конечно, заслуженно, но, мне кажется, награда сильно запоздала.

– Это, наверное, оценили весь жизненный путь, всё, что было сделано за десятилетия.

– Вы без малого 40 лет возглавляли НИИ имени Н. Н. Бурденко, а сейчас являетесь научным руководителем института. В чём заключается ваша работа?

– Вы понимаете, я пока ещё до конца не представляю своей задачи. От меня ушли функции, которые я исполнял, будучи директором института, но осталось много работы, связанной с публикацией в журналах научных статей, остались лекции для студентов; много время отнимают диссертации, с которыми надо знакомиться; опять же консультации больных и хирургические операции, которые я провожу каждый день.

– Я пришел к вам делать интервью и волнуюсь, потому что не знаю, что из этого получится, но в работу все равно надо вложить душу. А вы испытываете волнение перед операцией или всё давно стало привычным делом?

– Понимаете, и так, и так бывает. Есть какие-то вещи отработанные, известные, и я знаю, что там никаких подводных камней нет, но чаще всё равно волнуешься, потому что операции одна на другую не похожи, что-то может пойти не так, одинаковых больных тоже нет, поэтому каждый раз надо готовиться, настраиваться, собираться с духом, ждать каких-то неприятностей и осложнений.

– Нейрохирургические операции – это, как я понимаю, операции с применением лазерной и ультразвуковой техники?

– Лазерная техника и, конечно, ультразвуковые дезинтеграторы, которые разрушают опухоль ультразвуком, применяются, но это не главное. В основном используются скальпель, ножницы, кусачки, много всяких инструментов, но это не совсем традиционные медицинские инструменты. Операции на мозге проводятся с применением микроинструментов, и они проводятся под микроскопом или с применением эндоскопа.

– Радиохирургия – это альтернатива нейрохирургии?

– В ряде случаев – альтернатива. Облучая опухоль пучками лучевой энергии, можно разрушить опухолевые клетки. Это допустимый вариант, но мы чаще комбинируем: удаляем опухоль нейрохирургическим путем, насколько это возможно, а всё остальное облучаем.

– Опухоль головного мозга – это результат аномального неконтролируемого деления клеток. Это могут быть самые разные клетки. Но в чём причина этого деления?

– Никто этого не может до конца объяснить. Проблемы опухолей – их обычно называют раком – это общее название, очень трудно по полкам разложить. Они бывают разные. Иногда это наследственные дефекты, иногда это влияние вирусов, влияние инфекции, есть опухоли, обусловленные этими причинами, но для многих случаев ответ остается неясным до сих пор.

Я думаю, что это какая-то генетическая поломка. Понимаете, человек смертен, и опухоль, возможно, один из запрограммированных видов ухода человека из жизни. С возрастом в организме человека происходят разные поломки, чреватые летальным исходом, и опухоль из их числа. Это одно из объяснений.

– Академик Наталья Петровна Бехтерева много лет возглавляла Институт мозга РАМН, не одно десятилетие посвятила изучению мозга и в конце концов призналась: «По сути, о работе мозга нам не известно почти ничего. Это самый таинственный человеческий орган». Вы согласны с этим утверждением?

– Согласен. Мы знаем что-то, с каждым годом знаем больше, нейрохирурги обязаны знать многое, но это, конечно, пока только верхушка айсберга.

– Религиозные воззрения сводятся к тому, что все болезни от Бога. Такое утверждение имеет право на существование?

– Вы знаете, я неверующий человек, хотя и крещёный, воспитание у меня материалистическое, я достаточно хорошо знаю, как функционирует мозг, как устроено человеческое тело, и, к сожалению, для Бога в моём представлении места не остаётся. Поэтому на ваш вопрос я просто не могу ответить.

И думаю, что большинство врачей материалисты, но это не значит, что среди них нет верующих. Вот вы упомянули Бехтереву, так она в конце концов, по-моему, тоже пришла к каким-то религиозным взглядам. И недавно я прочитал очень интересную книгу одного американского нейрохирурга, которого я отлично знал, встречался с ним, он перенёс очень тяжелое заболевание, которое повлияло на его сознание, и он из абсолютного материалиста стал верующим человеком.

– Врачи Антон Павлович Чехов и Михаил Афанасьевич Булгаков тоже были верующими.

– Это великие люди. И Булгаков, и Чехов. И то, что они были врачами, ни о чём не говорит, они были прежде всего писателями.

– С вами может так случиться, что вы обратитесь к Богу?

– С любым может произойти всё что хотите. Сколько людей теряют рассудок и становятся к концу жизни, мягко говоря, ненормальными.

– Между тем, что человек стал верующим, и тем, что потерял рассудок, вы ставите знак равенства?!

– Нет, конечно, стать верующим – это не значит потерять рассудок, но у человека есть свои представления о жизни, и если они резко меняются, значит, что-то происходит с мозгом, с мыслительным аппаратом, так просто это не бывает.

– Можно попасть к вам на лечение простому человеку из глубинки?

– Существует система, которая позволяет направлять к нам больных со всей страны, тяжёлых больных, которых нельзя прооперировать на месте.

– Сколько людей получает лечение за год?

– Порядка 7–8 тысяч человек, а если включать радиохирургические операции, то около 9 тысяч человек. С каждым годом интенсивность увеличивается, но определяется она не только возможностями института, но и возможностями государства, понимаете. Люди сами, к сожалению, не могут оплатить нейрохирургические операции. Это стоит больших денег.

– На выбор вашей профессии повлиял отец?

– Не совсем так. Мне нравилось то, чем он занимается. Это близкие профессии. Неврология – это то, что касается нехирургических методов лечения, это лечение лекарствами, если они есть. А хирургия – это лечение с помощью операции. Это опухоли головного мозга, сосудистые заболевания и ряд других сложных заболеваний.

– Мне представляется, что профессия врача у вас из рода в род бережно передается как семейная реликвия. Кто-то из ваших детей уже облачился в белый халат?..

– К сожалению, у меня один сын, Николай. Он пошел по моим стопам, не совсем в точности, но занимается близкими проблемами, они связаны со спинным мозгом. Он себя этому посвятил.

– А внуки?

– Внуки у меня маленькие совсем, одна совсем крошка, а другому ещё и четырёх нет.

– Как их зовут?

– Мальчика зовут так же, как меня, – Александр Николаевич, а девочку зовут немножко странно для нашего времени – Ева, но маме это имя нравится, а желание мамы – это закон.

– Если бы привелось всё начинать сначала, что бы вы сделали на другой лад, не поменяли бы профессию?

– Нет, профессию, конечно, я бы не хотел менять, а вот временем своим больше дорожил. Человек по жизни много тратит времени впустую. Это от разных причин зависит, но чаще всего от недостатка силы воли. Человек идёт на поводу желаний, лени, много времени теряет, а можно было бы за это время больше сделать и успеть. Вот это я хотел бы изменить и думаю, что каждый человек об этом сожалеет.

А с профессией мне повезло. Это больше всего понимаешь к концу жизни. Потому что когда человек оглядывается назад, он думает о том, что полезное сделал людям.

В этом плане у врача есть возможность оправдать своё существование, сказать, что он всю жизнь старался людям помогать. Что-то удавалось, что-то нет, потому что всегда, в любой операции, есть риск, иногда он оправдан, иногда нет. Это можно называть ошибками, или неудачами, или стечением обстоятельств, по-разному бывает, но всегда на совести у хирурга много тяжёлых переживаний.

– И последний вопрос, как к гражданину, а не как к врачу. Вот буквально сегодня прочитал, что зарплата руководителя крупной нефтяной компании составляет в среднем 55 миллионов рублей в месяц. У меня нет зависти, лично мне такой хлеб в рот не полезет, но у меня есть неприятие таких баснословных зарплат на фоне нищеты учителей, врачей, работников культуры, и можно ещё долго перечислять.

– Я думаю, что это мнение большинства людей. Это несправедливо. Должна быть социальная справедливость, а к сожалению, она сейчас утрачена. Такая разница в оплате труда является неестественной, она должна быть разумной. Я думаю, все это понимают.

– Отрадно, что вы не ушли от ответа, Александр Николаевич, и от души благодарю за честный разговор.

2015 год

Уроки истории

Воронежский механический завод производит двигатели для космических ракет. Качество такой продукции выше всякой похвалы. И директор предприятия, словно как под стать заводу, оставляет впечатление надёжного руководителя.

Иван Тихонович Коптев на заводе 40 лет.

Гордость за свою работу и отсутствие бахвальства тоже не так просто сочетать.

Как-то уживаются в нём простота и мудрость, доброта и прочность основательного человека. Такие никогда не подведут.

Он вышел из крестьянской семьи, интересы которой замыкались на клочке земли, и многого добился в жизни. Но главным его достижением определённо стали дети. Он создал династию, и это будет не кичливая, не самозваная, а настоящая элита будущей страны.

* * *

– С вашего позволения, Иван Тихонович, начну, пожалуй, с самого непостижимого, по крайней мере для меня, вопроса. Я-то непоседа, перекати-поле, а вы 40 лет работаете на заводе. Но скажите всё-таки начистоту: были мысли уйти с предприятия?

– Нет, даже в тяжелые 90-е годы таких мыслей у меня не возникало. Я на завод пришёл сразу после института, в 1975 году, знал, что он секретный, производит важную продукцию, и прошёл путь от мастера до генерального директора. Тогда 18000 человек было занято на предприятии. Потом всё обрушилось и думали только о том, как выжить. Было время, что моя жена зарабатывала больше меня, но мыслей уходить с завода не было. Мне в голову такое не могло прийти, хотя некоторые из моих товарищей подались торговать на рынок.

– Что вам мешало это сделать?

– Не знаю. Внутри меня было чувство, которое не позволяло мне уйти с завода. Кто-то должен оставаться и поддерживать корабль на плаву.

– Я вам скажу, как это чувство называется. Это чувство глубокой внутренней порядочности, но, я думаю, вы всё же верили, что придут лучшие времена.

– Конечно, без этого никак нельзя. Мы, безусловно, верили, что руководители прозреют и поймут, что защита Родины должна быть обеспечена, какой бы строй в стране ни существовал.

– Хорошо. А много ли было таких, кто не покинул завод в лихолетье?

– Много. И среди рабочих, и среди инженерно-технических работников есть люди, кто трудится на предприятии десятки лет. Я бы сейчас назвал заместителя директора по кадрам, а в прошлом – заместителя директора по производству Евгения Витальевича Пешкова. Назвал бы Грицука Василия Григорьевича, он закончил Харьковский авиационный институт, где целенаправленно готовили специалистов по жидкостным ракетным двигателям. Не покидал завод ни при каких обстоятельствах Белякин Александр Сергеевич, он прошел путь от мастера до заместителя директора, а сейчас является нашим профсоюзным лидером, но всех, конечно, я назвать не в состоянии. И в целом коллектив Воронежского механического завода оказался устойчив к тем передрягам, которые выпали и на долю страны, и на долю предприятия, и на долю каждого работника. А тех, кто ушёл, мы назад не брали. Такое у нас всегда было правило, и мы этого правила придерживаемся до сих пор: брать беглецов было бы предательством по отношению к заводу.

– Знаете, я всё-таки рискну предположить, что вы по своей природе однолюб и с женой живете душа в душу не один десяток лет.

(Мой собеседник неожиданно смеётся. Серьёзность с него сняло как рукой.)

– Да, мы с женой прожили 40 лет. Зовут её Валентина Александровна. Мы познакомились студентами, она училась в другом институте, но наши общежития располагались рядом. И конечно, всякое в семейной жизни было, но о разводе никогда не помышляли. Основу наших отношений составляли дети, у нас два сына и дочь. Сыновья и в каком-то смысле дочь пошли по моим стопам. Они окончили Воронежский политехнический институт и пришли работать на завод. В былые времена это почиталось трудовой династией, а сейчас недоброжелатели называют это кланом. Сыновья женились на заводе, нашли спутниц жизни, дочка вышла замуж, в результате, клан расширился. (Иван Тихонович улыбается, хотя ему не до смеха, говорит иронично.) Мои недруги любят писать жалобы, что я развёл семейственность, но умалчивают о том, что дети пришли работать на завод, когда мы переживали непростые времена и многие бежали с предприятия.

– Я думаю, что вам не надо оправдываться за своих детей, которые стали инженерами, а не пополнили ряды риэлтеров, ритейлеров и флибустьеров. И потом, наверно, когда люди трудятся на предприятии десятки лет, то чувствуют себя одной семьей, независимо от родственных и кровных отношений.

– Да, конечно, это так. И мы всегда старались это чувство прививать. Людей соединяют не только производственные отношения: они дружат семьями, знают, у кого сын служит в армии, у кого родился внук… Могут обратиться на завод со своей нуждой…

– Пусть ваши недоброжелатели от злости лопнут, но давайте назовём по именам ваших замечательных детей.

– Старший сын, Александр, окончил политех по специальности «автоматизация оборудования»; второй сын, Иван, получил специальность «технология машиностроения». Дочь, Татьяна, окончила политехнический по специальности «экономика промышленных предприятий» и потом получила второе образование.

– Кстати, как вы полагаете, почему они пошли по вашим стопам? Поделитесь своим опытом и системой воспитания по-коптевски.

– Да никакой системы не было. Я так понимаю, что это был пример, потому что, когда дети учились в школе, мы дома много внимания уделяли заводской теме. Допустим, прошло сообщение, что осуществлён запуск космического корабля, – мы с интересом и детально обсуждали. А в те времена были ещё обязательные демонстрации, октябрьская и майская, когда выходили всей семьёй, и была праздничная атмосфера, общение с друзьями, и всё это оставляло впечатления и влияло на детей. Во всяком случае, никаких особых слов, просьб или уговоров не было, чтобы они выбрали политехнический институт.

– Существует сила притяжения завода?

– Я думаю, что да. Особенно когда чувствуешь свою причастность к делу очень важному и нужному для страны. Мы на заводе являемся патриотами. Вот я встречаюсь иногда с митрополитом Воронежским и Лискинским и спрашиваю у него: «Владыка, Бог, наверно, любит тишину, а наша работа связана с грохотом и громом, ничего, что мы так шумим? Как Бог к этому относится?» Он говорит: «Ваша работа связана с обороной страны, а оборона страны – это богоугодное дело».

– Вот наконец мы подобрались к главному, ради чего меня заслали на завод. Ваша продукция – это ракетные двигатели на жидком топливе. Объясните мне, пожалуйста, как дилетанту или даже полному профану, что это за жидкое топливо?

– Наиболее распространённое топливо – это керосин, хотя в качестве топлива используют и жидкий водород, и гептил, амил, хотя по последнему существуют споры. Кислород при этом тоже обязательно присутствует, как стимулятор, чтобы обеспечивать горение.

– Я так понимаю, что запас топлива рассчитан на то, чтобы доставить груз на орбиту, в ходе чего ступени отделяются поочерёдно и ракетный двигатель становится продуктом одноразового пользования. Правильно я понимаю?

– Да. Я тоже всегда стараюсь обратить внимание на грустную судьбу нашей продукции. Вот, смотрите. (Коптев придвигает ближе ко мне макет ракеты; она, кажется, застыла перед стартом.) Это ракета-носитель «Протон». Вот первая ступень. На ней установлено шесть блоков, и каждый из них оснащён своим двигателем. Потом идет вторая ступень, где установлены еще четыре двигателя, и эти десять двигателей начинают работать одновременно. Две минуты подъёма, и шесть блоков отстреливаются и падают на территории Казахстана, из-за чего там периодически поднимают шум. Дальше работают только двигатели второй ступени, это ещё четыре минуты, после чего вторая ступень отстреливается и падает где-то уже в Алтайском крае. Ракета за это время поднялась на высоту 200–250 километров, и в работу включается двигатель третьей ступени, а довершает дело, приняв эстафету, двигатель разгонного блока, он уже работает в космическом пространстве и должен вывести спутник на орбиту, это может быть 30 000 километров.

Значит, насчитали мы всего 12 двигателей, и половину изготавливает наше предприятие.

– 12 двигателей надо задействовать, чтобы вывести спутник на орбиту?

– Это зависит от веса спутника. Спутник весом в семь тонн выводится один.

– Мощность двигателя выражают в лошадиных силах?

– В тонна-силах. Мощность, например, двигателя третьей ступени составляет 30 ТС. Но если для образного сравнения говорить, то мощность ракетных двигателей составляет миллионы и десятки миллионов лошадиных сил.

– А сколько весит двигатель?

– Под тонну, и цикл изготовления двигателя составляет один год.

– Это серийное производство или всё-таки штучная работа?

– Вопрос очень интересный, но, пожалуй, штучная, нельзя сказать, что изготовление двигателей стоит на потоке.

– Можно назвать стоимость ракетного двигателя?

– Под 50 миллионов рублей.

– Я почему-то считал, что он больше стоит. Интересно. Хорошо, 12 двигателей по 50 миллионов – это 600 миллионов рублей только за счёт двигателей получаются затраты?

– Да. Но сейчас ставится задача, чтобы на блоках устанавливались парашютные системы и двигатели на парашютах опускались для повторного использования. Пока это не делается, но задача поставлена, и она будет решена.

– В интернете я вычитал, что российские двигатели превосходят американские аналоги. В чем заключается это превосходство?

– Превосходство заключается в характеристиках, главными из которых являются мощность и габариты. Двигатели, которые изготавливают на производственном объединении «Энергомаш», при меньшем объёме и весе развивают мощность большую, чем аналогичные американские двигатели.

– Не хочу ёрничать по поводу американцев. Джек Лондон – один из моих любимых писателей, а Америка, что ни говори, – великая страна, и я убеждён, что не конфронтация, а дружба России и Америки была бы на пользу всему миру. Но получается парадокс, и состоит он в том, что именно конфронтация побуждает Россию развивать свою промышленность.

– Видные представители либеральной школы много лет внушали нам, что сотрудничество со всем миром позволит перенять передовые технологии, что кооперация, интеграция и прочее дают преимущества, но жизнь показала, что надо прежде всего развивать свою промышленность и собственное производство, думать о своей научной школе и системе подготовки кадров, иначе попадём впросак.

У нас долгие годы всё было заброшено, никому ни производство, ни наука были не нужны, но хорошо, сегодня спохватились, стали создавать базовые кафедры, появилась такая кафедра и у нас. Руководство Воронежского государственного технического университета предложило мне возглавить эту кафедру. 15 лет назад я защитился, стал кандидатом технических наук, преподавал в техническом университете, и они мне предложили кафедру возглавить. С прошлого года я стал заведующим кафедрой технологии машиностроения, и теперь мне уже не на кого пенять, какие на завод придут специалисты.

– Вы изготавливаете двигатели и по оборонзаказу, и для космического ведомства страны?

– У нас нет такого разделения. Дело в том, что мы не знаем, куда двигатель идёт, мы такой информацией не обладаем. Нам поступил заказ на изготовление двигателя, и мы его выполняем.

Однако, помимо двигателей, и производство, как мы говорим, гражданской продукции у нас составляет заметную долю. Мы изготавливаем сложные агрегаты для тепловозных двигателей и нефтегазовое оборудование, которое признано самыми авторитетными международными организациями, что ставит наше предприятие в один ряд с лучшими мировыми производителями техники для добычи, переработки и транспортировки нефти и газа.

– Скажите, пожалуйста, не будет попыткой выведать военную тайну, если я спрошу, сколько человек работает на предприятии?

– Сейчас уже это не секрет, порядка 6000 человек.

– А текучесть кадров существует?

– Обязательно, 6–8 процентов составляет текучка кадров, и она всегда присутствовала.

– Ваши кадровые рабочие, которые проработали десятки лет, могут дать фору докторам наук?

– В своём деле, конечно, могут. Безусловно.

– Можно назвать среднюю зарплату на заводе?

– Средняя зарплата на сегодняшний день составляет 28 000 рублей. И тут интересно, что если раньше мы доказывали необходимость повышения зарплаты, то сегодня руководство ставит нам задачу поднять среднюю зарплату до 33 000 рублей.

– Прибавка вроде ощутимая, но мне кажется, что для предприятия такого рода это мало. На производстве стеклотары зарабатывают больше.

– По нашим прикидкам, тоже зарплата должна быть выше, но, я думаю, мы к этому придём. (Коптев вдруг подмигивает и невольно убеждает меня в силе своих слов.)

– Вы кандидат технических наук, автор нескольких изобретений и патентов. Скажите, на ваш взгляд, техническое творчество сродни писательскому, вам знакомы творческие муки?

– Я думаю, сродни, но творческий подход присущ не каждому, и должна быть потребность в творческом труде. По моим наблюдениям, из 50 инженерно-технических работников, может быть, пять, от силы 10 человек подают рационализаторские предложения.

– Я думаю, что среди писателей такое же соотношение. В ходе разговора вы обмолвились о встречах с митрополитом Воронежским и Лискинским. Вы верующий человек?

– Нет. Я продукт советской эпохи, старомодный человек, и в угоду моде не буду себя верующим называть. Но я хожу в церковь с удовольствием и уважаю веру. Я считаю христианство очень доброй религией, уважаю общность верующих и оказываю всякое содействие, если что-то требуется от меня и это в моих силах. Я одно время выяснял происхождение моей фамилии, и одна из версий состояла в том, что фамилия Коптевы произошла от коптов и образовалась в то время, когда коптские племена, а они христиане, спасаясь от гонений, бежали из Египта и расселялись на Дону и Волге. Если это так, то христианство имеет ко мне непосредственное отношение.

– Ваши увлечения?

– Не знаю, другие могут сказать, что они охотники или рыбаки, а я ничем таким похвастать не могу. Другой раз люблю повозиться с деревом, что-то смастерить, это у меня от отца, он всё делал своими руками. Но вот ради шутки, может быть, скажу. Знаете, есть популярный фильм «Ирония судьбы, или С лёгким паром», где один герой всё время объяснял, что по выходным ходит с друзьями в баню. Так и у меня заведено. Мы устраиваем, словно праздник, баню для себя, только не с друзьями, а в кругу родных: с сыновьями, внуками, у меня пять внуков, младшему четыре годика.

– Видите кого-то из них инженером?

– У старшего внука уже есть намерение пойти в политехнический институт, и сейчас с родителями они решают.

– Ну всё, теперь можно спать спокойно. Я думаю, с приходом внуков на завод не только недоброжелатели присмиреют, но даже американцы зароют топор войны и раскурят с нами трубку мира. Спасибо вам за откровенный разговор.

2015 год

Лавра

Монаха можно уподобить воину или спортсмену, который готов до изнурения работать над собой, чтобы держать себя в форме и одолеть соперника. Только монаху надлежит укреплять свой дух и противоборствовать извечному врагу. Вне стен монастыря не могли бы появиться Сергий Радонежский или Серафим Саровский.

Троице-Сергиева лавра была закрыта с 1919 по 1946 год, и образовалась брешь в многовековой истории монастыря. Эту брешь заделывают новые насельники. Духовная крепость заняла форпост и переживёт века.

Благочинный Свято-Троицкой Сергиевой лавры отец Павел прост в общении, но если он прищуривает глаз, то кажется, что видит собеседника насквозь. Не хочешь, а поёжишься, отметишь про себя: «Не так уж он и прост».

* * *

– Отец Павел, существует выражение «подвести под монастырь», и в былые времена заточали в монастырь, насильно постригали царственных особ. Это было наказание. И в то же время люди уходили и уходят в монастырь по доброй воле… Как это понимать?

– Да, в истории много примеров насильственного пострижения, насильственного изменения социального статуса человека. И конечно, для людей, которые жили в роскоши, это было сущим наказанием. Но те, кто в монастырь идёт сознательно, – люди другого склада. В монастырь приходят умирать и готовиться к вечной жизни, дают обет жить в послушании и в совершенном нестяжании. Монашество – это один из путей спасения, избавления, освобождения от грехов и страстей. Одним людям Господь положил в сердце добровольно вступить на этот путь, а иных привёл через разные обстоятельства, как некогда из гонителя Церкви Савла сделал апостола Павла.

Вспоминается поучительная судьба Петра Калнышевского, последнего атамана Запорожской Сечи. Он был заточён в Соловецкий монастырь и провёл там 28 лет. Потом ему даровали свободу, но он остался на суровом Севере, остался при монастыре и принял схиму. Останки его покоятся у стен Преображенского собора, рядом с останками знаменитого келаря Авраамия Палицына.

У каждого своя дорога в монастырь. У меня осознанное желание идти в монастырь появилось лет так в 13–14, и это было моё личное желание. Я ездил с детства в качестве паломника в Псково-Печерский монастырь. Сначала, когда я был маленьким, ездили с семьёй, потом, когда стал взрослым, ездил сам. Видел старцев, подвижников: архимандрита Иоанна Крестьянкина, отца Андриана…

У отца Иоанна Крестьянкина исповедовался, он был некоторое время моим духовником, пока я не пошёл в монастырь. Доброе влияние примера старцев и подвижников было благотворно для меня.

– Когда вы пришли в монастырь?

– Сначала я поступил в Московскую духовную семинарию, предметно испытал своё желание и после учёбы в 1994 году пришёл в монастырь. Мне было 24 года.

– Родители не отговаривали вас от этого решения?

– Нет. Отец обращал внимание на важность такого шага и указывал на то, что обратного пути не будет.

Отец у меня священник, а мама была домохозяйкой и пела в храме на клиросе. Мама уже умерла, а папа жив, ему сейчас девятый десяток, он живёт на Псковщине и является почетным настоятелем храма. Служит до сих пор, но редко, сами понимаете, по возрасту.

– Вы пришли в монастырь молодым человеком, вам было 24 года, и через семь лет стали благочинным. У вас было стремление сделать карьеру?

– Я пришёл в монастырь не карьеру делать. Лавра для меня – это дом родной, и я не имею никакого желания уходить из монастыря. Для меня это самое родное место на земле, а в каком качестве дома у себя служить – не имеет большого значения.

– Что входит в круг обязанностей благочинного?

– Благочинный является ближайшим помощником наместника лавры, а круг обязанностей довольно широкий: тут и составление богослужебных расписаний, и приём официальных церковных и светских делегаций, и многое, многое другое…

– У вас в монастыре живёт отец Наум. С ним ищут встречи многие миряне, называют его прозорливцем и ясновидящим.

– Я не думаю, что слово «ясновидящий» можно применить к отцу Науму или к другому духовному человеку. Прозорливец? Пожалуй. Отец Наум около 60 лет в монастыре, ему скоро будет 90 лет. За десятилетия практически беспрерывной молитвы он очистил своё сердце, очистил свой ум, и Господь даёт ему ответы на вопросы. Но сейчас старец тяжело болен и никого не может принимать.

– Сколько в Свято-Троицкой Сергиевой лавре монахов?

– На сегодняшний день 295 человек. Непосредственно в лавре проживает 200 человек, остальные на скитах и подворьях. Самому старшему 90 лет, а самому младшему 25. Примерно 70 процентов братии, помимо семинарии, имеют светское образование, средне-специальное или высшее.

– У каждого своя келья?

– Да, но новоначальные послушники живут в общей.

– Кельи одинаково обставлены или каждый волен что-то обустроить на свой лад?

– Кельи, во-первых, разные по величине, в зависимости от корпуса, а обстановка классическая: кровать, стол, стул, шкаф. Но мебель не одинаковая, как в казарме. Меняется мебель по мере обветшалости и выхода из строя; старая мебель кочует по кельям, и она зачастую прочней новой.

– Может, например, монах в кельи у себя держать котёнка?

– А почему бы и нет? У нас держат.

– А если кто-то у себя поставит телевизор?

– Для чего тогда он в монастырь пришел? Фильмы смотреть?

– Понятно. Как рано производится в монастыре подъём?

– В монастыре нет такого понятия, как подъём. В братском корпусе в пять часов утра по коридору проходит будильщик, звоня в колокольчик. Мой уже покойный сосед, архимандрит Пимен, если мы с ним встречались в коридоре, например, в половине первого ночи, говорил мне: «Доброе утро», потому что он уже встал для совершения своего монашеского молитвенного правила. Каждый брат со своим духовником советуется, как правильно распределить время для молитвы, труда и отдыха.

В половине шестого утра братский молебен в Троицком соборе у мощей преподобного Сергия, затем утренние молитвы, полунощница, Литургия, потом насельники идут на послушания. В полдень у нас совершается обязательная для всех насельников монастыря братская трапеза. В 17 часов вечернее богослужение, после которого ужин, хотя кто-то, может быть, не ужинает.

– Монастырская трапеза – предмет особого разговора.

– Трапеза совершается с соблюдением монастырского устава, который предписывает поститься перед Святой Пасхой в дни Великого поста, перед праздником Рождества Христова, перед праздником Успения Божией Матери и перед празднованием святых апостолов Петра и Павла. Всего четыре поста. Особенно строгий пост – Великий, когда в первую и последнюю неделю поста трапеза совершается один раз в сутки, без горячей пищи, например только картошка в мундире может стоять на столе.

Кроме продолжительных постов, у нас есть постные дни – среда, пятница, другие особо установленные дни. Мясные продукты на трапезу не подаются никогда.

– Я часто бываю в Троицком соборе и вижу, что у раки преподобного Сергия монахи сменяют друг друга и стоят как на часах.

– Молебны у мощей преподобного Сергия служат только иеромонахи, то есть монахи, которые являются священниками, только они там стоят, сменяя друг друга каждые два часа. Так это совершается уже несколько столетий.

– В монашестве существует своя иерархия: послушник, инок, монах, иеродиакон, иеромонах. Эти ступени надо последовательно пройти или можно через какую-то переступить?

– Это невозможно. Конечно, быстрота прохождения ступеней у каждого может быть разная, но переступить ни через одну ступень нельзя. Существует ещё схима. Схимонах – это монах, который второй раз даёт обет, от него требуется больше самопонуждения и самоотречения.

– Последнее захоронение на территории монастыря прошло в феврале 2017 года, когда был погребён духовник лавры архимандрит Кирилл. Это случай исключительный?

– Исключительный. У нас есть подворье в Деулино, это историческое место, где в 1618 году был заключен «Вечный мир» с Польшей, и там мы погребаем свою братию.

– Бывают случаи, что изгоняют из монастыря?

– Бывают, но в лавре это единичные случаи. За последние 15 лет из монастыря исключили двух монахов, и было два-три случая, когда люди уходили сами: ошиблись в своём выборе.

Случается, что в монастырь приходит человек, чем-то потрясённый, не нашедший себя в окружающем мире, уставший от жизненной борьбы и невзгод, разочарованный, ищущий утешения, покоя и духовной свободы. Но когда закрываются за ним монастырские врата, чаще всего он может не обрести ни того, ни другого, ни третьего, так как человек, оставаясь человеком, принёс с собой в монастырь свои слабости. Между тем, как говорил преподобный Амвросий Оптинский, «чтобы жить в монастыре, надо терпения не воз, а целый обоз».

Надо много работать над собой для приобретения свободы, чтобы не быть рабом греха. На это уходят годы. Монах обязан исполнять обет, который он дал при постриге. Надо понуждать себя, и при всём при этом настраивать себя жить с радостью. Монах должен не пробалтывать слова, а совершать молитву, а подвижники – они молились и во сне.

– Люди ищут счастья на земле. Кто-то нашёл его в детях, кто-то считает, что нашёл его в деньгах, кто-то говорит, что счастья нет. Вы считаете себя счастливым человеком?

– Без всякого пафоса скажу, что счастье, озвученное вами, – счастье в светском понимании, от которого я осознанно, добровольно, без всякого сожаления отказался и подал прошение в монастырь. В Троицком соборе у мощей преподобного Сергия мне тепло и уютно, как ребёнку на руках у мамы, и я счастлив, что видел монахов, уходящих в вечность в мире и в радости.

…В дни, когда я заканчивал работать над материалом, пришла весть, что умер отец Наум. Случилось это 13 октября.

Похоронили старца в Свято-Троицкой Сергиевой лавре, рядом с архимандритом Кириллом. Я был на погребении. Проводить в последний путь отца Наума пришли и приехали сотни и сотни людей из самых разных уголков, даже с Горного Алтая.

Благочинный лавры отец Павел на следующий день прокомментировал: «Захоронение в лавре архимандрита Кирилла (Павлова) и архимандрита Наума (Байбородина) – это исключение, сделанное Святейшим Патриархом для этих двух духоносных старцев. Думаю, в нашей Церкви нет такого храма, где бы не знали их имена».

Отец Павел выговаривал по слову, едва слышно, и было это похоже на то, как в тихую погоду осенью дерево роняет листья.

2017 год

Ревнитель веры

Храм Христа Спасителя – главный храм Русской Православной Церкви – над Москвой-рекой стоит, как корабль под парусами. А на противоположном берегу – храм другой постройки. Его возводили на века, и в богоборческие времена молитва чья-то спасла от порухи. Он и сейчас как будто прячется в тени, словно не пришел в себя от лихолетья.

С игуменом Кириллом мы беседовали после общей трапезы. Настоятель храма, крупный от природы человек, представлялся мне подчас почти что невесомым: какая-то воздушная, может быть духовная субстанция временами словно подменяла плоть.

В гостиной было тихо и величественно, как в музее. Патриарх Кирилл, как Пастырь, кажется, вот-вот сойдёт со своего портрета на стене. Другую стену занимают фотографии вождей Белого движения и фотографии семьи последнего царя. В небольшой рамке на столе выразительный портрет опричника Скуратова – и через пять веков не глянешь без опаски на него.

* * *

– Отец Кирилл, расскажите, пожалуйста о себе, о своих родовых корнях.

– Я уроженец Донбасса, Луганской области, родился в небольшом шахтёрском городке Артёмовске в 1957 году. Отец, Сергей Яковлевич, из крестьянской семьи, закончил всего четыре класса и после службы в армии приехал в Луганскую область на заработки. Он работал на шахте. Мама, Евдокия Ивановна, работала в столовой.

– Они были верующими людьми?

– У отца был страх перед какими-то высшими силами, но он не был воцерковленным человеком, конечно, и в церковь не ходил.

Мать крестила меня на ночь, в доме были пасха и куличи, но церковь она оставляла на потом, когда выйдет на пенсию. Ну и действительно, потом она усердно посещала храм.

– Что же привело вас в церковь?

– В школе я любил историю. В учебниках истории было много фотографий с видами храмов, и они меня завораживали, находили отклик в моей душе, звучали для меня небесной музыкой.

Церковь представлялась мне таинственной, окном в иной мир, влекла к себе, и подростком меня потянуло в храм.

Храм находился в соседнем городке, сейчас он называется Алчевск, и неотмирность храма мне запала в душу. Добирался я автобусом, старался никому не попадаться на глаза, и долго это было моей тайной, но однажды, что, конечно, было неизбежно, тайна всё равно открылась.

Отца это насторожило. Он пошел к директору школы, и директор ему сказал, что тоже обратил на меня внимание. На следующий день, когда был разбор наших письменных работ по обществоведению и очередь дошла до моего изложения, директор с удивлением возвысил голос: «Вы представляете, у нас в классе есть ученик, который слово Бог пишет с большой буквы?!» И все как засмеялись. Директор должен был по должности отреагировать и вызвал меня на беседу. Это было уже в десятом классе.

– Сверстники не задирали в школе, не дразнили вас?

– Нет, этого не было. Отец только добродушно, но и не без раздражения называл меня «дьячком».

– Что было после школы?

– После школы поступил в МГПИ имени Ленина, на исторический факультет.

В институте угнетала бездуховность, уже было время позднего брежневизма, уже шло разложение и не было идейной крепости. Во время учёбы активно посещал московские храмы.

После института по распределению попал в Белгородскую область, в сельскую школу. Буквально две недели поработал, стало известно, что посещаю храм. Пошла молва. Вызвали в отдел районного образования и предложили уволиться по собственному желанию. Я рассчитался, порвал комсомольский билет и поехал домой. Примерно месяц пожил дома и затем отправился в Почаевскую лавру. Сначала меня взяли трудником, но скоро дали мне подрясник, и я стал послушником.

В лавре пробыл меньше года. Приехала комиссия из Киева, стали шерстить молодых, и благочинный посоветовал мне не идти на собеседование. Я собрал вещи, пошел на автовокзал, по дороге надумал поступать в семинарию, вернулся обратно в лавру, попросил благословения, и духовник меня благословил.

– Что необходимо для поступления в семинарию?

– Необходимо пройти собеседование и знать основные молитвы. После семинарии в Загорске, так назывался тогда Сергиев Посад, я оказался в числе насельников Данилова монастыря. Это первый монастырь, который открыли в перестроечное время, и древнейший монастырь Москвы. Князь Даниил, сын Александра Невского, основал этот монастырь в 13 веке.

– Вы монах?

– Да, я принял постриг в 1984 году и пребывание в монастыре совмещал с учёбой в Духовной академии.

– Вы уже 33 года живете по строгому обету. Монашество не тяготило никогда?

– Отец был против того, что я пошел в монашество, а мать не говорила ничего. Ну а потом, конечно, они смирились со всем.

Дело в том, что монашество – это призвание. «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал», – сказал Господь. В монашестве есть что-то сокровенное, но, конечно, если Бог не даст силы, если Бог не станет вести и ограждать, то монашество будет очень жалко выглядеть.

– Монахи, как известно, день рождения не отмечают, но всё равно, скажите, пожалуйста, кто вы по гороскопу и верите ли вы в связь судьбы человека с местом и временем его рождения?

– Вообще и для обычных христиан день ангела является приоритетным над днём рождения. У нас членов общины чествуют именно в этот день. У монахов это день святого, имя которого они получили при постриге.

Гороскопов мы чураемся, потому что это противоречит принципам христианской веры. Для христиан понятно, что ничего случайного в жизни не бывает, но определяющим является воля Божья, а не расположение звёзд.

– Как давно вы стали настоятелем?

– Я здесь с 1991 года. Храм святителя Николы на Берсеневке – это древнейший храм Замоскворечья. На этом месте был сначала монастырь. Нынешнее здание храма было построено в 1657 году, и это был домовый храм Малюты Скуратова.

– Вот оно что! А я голову ломаю, почему его портрет на столе стоит.

– Портрет – это дань истории. Я точно не скажу, кто автор портрета, но усадьба, где мы находимся, была поместьем Малюты Скуратова, а сам он, как известно, погиб во время Ливонской войны, на ратном поле под стенами одной из крепостей в Прибалтике.

– Настоятель храма, игумен Кирилл… Как это надо понимать? Растолкуйте, может быть, для людей, далёких от церковной жизни.

– Настоятель храма – это административная должность, а игумен – звание духовное. Оно примерно соответствует званию майора в армии. Иеромонах – лейтенант, игумен – майор, архимандрит – полковник, а уже дальше идут архиерейские чины – это генеральские звания, и, стало быть, патриарх по такой аналогии – маршал.

– Ваши родители были у вас в храме?

– Да. Они неоднократно приезжали сюда. Отец говорил, что легче перекидать машину угля, чем выстоять одну службу у нас в храме. Самое трудное – это молиться Богу и ухаживать за престарелыми родителями. Отец тут очень много и активно потрудился, сад посадил своими руками. Мать жила по нескольку недель. На службу приходила раньше всех и уходила позже других. Она умерла за год до отца, оба похоронены в Артёмовске.

– У вас есть духовный отец?

– Конечно. Это один из насельников Данилова монастыря. И так в идеале должно быть у каждого христианина, причем на всех уровнях: и мирянин, и священник, и епископ, и патриарх должны иметь духовника. Святые отцы сравнивают духовника с капитаном корабля и учат, что с опытным капитаном корабль минует рифы и достигнет берега.

– Ваш храм является приходом РПЦ, но службы вы проводите по старому обряду.

– Что касается нас и вообще всех желающих практиковать старые обряды, то для этого есть все канонические основания. Поместный Собор РПЦ в 1971 году признал равночестными и равноспасительными старые и новые обряды. В лоне Церкви есть те, кто стремится к более строгой модели служения, к корням, и нужно предоставить этим людям нишу в нашей церкви, чтобы они не уходили никуда, – так рассуждал покойный патриарх Алексий II.

У нас в храме уже 25 лет службы проводятся по старому обряду. Это было пожелание наших прихожан. Дониконовский богослужебный уклад – это живой голос Средневековья. Россия утеряла соборность в церковном пении, в приходских храмах и монастырях привыкли к партесному, почти оперному, пению, поют «партиями», как в миру. А в знаменном распеве мы слышим хор, который не поёт, а молится, истово и строго.

Что касается перстосложения, то двуперстное крестное знамение выражает ту же самую истину, что и троеперстие, только в другой комбинации пальцев. Но двуперстие является более древним и более глубоким по содержанию.

У нас в храме в основном все крестятся двуперстно, но новичков, когда они приходят, мы не заставляем сразу переходить на старый обряд. При наличии внутреннего догматического единения некоторые разнообразия во внешней обрядовой форме вполне допустимы, такова официальная позиция.

– Как жалко, что к такому разумному и простому решению не пришли в 17 веке, когда произошёл церковный раскол.

– В ряде случаев Церковь, в лице иерархов, причастна к кровавым гонениям на старообрядцев, которые имели место быть, и первое, что приходит на ум, – это необходимость принести покаяние за обиды, которые были в прошлом старообрядцам нанесены.

Русская Зарубежная Церковь показала пример этого. Клятвы, которые были в 17 веке наложены на старый обряд, сняли, и следующим шагом должно стать покаяние. Это моя позиция. А моя главная задача, как я её вижу и чувствую, – это воздействовать на РПЦ в плане её возвращения к старому обряду, к исходным уставам и традициям.

– Возможно ли, что после покаяния произойдёт объединение церквей?

– По-человечески, я думаю, что невозможно, и маловероятно, что это произойдёт. Покаяние не приведёт к объединению, но разрядке в наших отношениях послужит. И я при общении со старообрядцами стараюсь испрашивать у них прощения.

– Много сегодня храмов в РПЦ, где богослужения проводятся по старому обряду?

– Сейчас в Москве три таких храма и примерно 30 приходов по стране.

– Вы член Союза писателей России?

– Меня приняли четыре года назад. Я издал пять книг, это воспоминания, и сейчас на подходе шестой том.

– Кого из писателей вы выделяете в ряду других?

– Из духовных писателей мне импонирует архимандрит Рафаил Карелин, он живет в Грузии, у него очень образный язык, а из светских – это Валентин Распутин и Владимир Крупин.

– Вы привыкли к обращению «батюшка», «отец Кирилл», а по имени, по имени-отечеству вас кто-то называет?

– Александр Сергеевич – это мое гражданское имя, оно, конечно, очень редко фигурирует. Например, когда я бываю в больнице на лечении, вот там обычно обращаются по имени-отчеству, но это редко бывает, и я от этого имени отвык. Правда, отец покойный говорил мне так: «Как я тебя называл Сашкой, так и буду называть, хоть ты меня убей».

– Как вы относитесь к людям, которые не верят в Бога?

– Ну во-первых, с недоумением. Мне кажется, что логика рассуждений должна прямо приводить к признанию Творца. А второе – это сожаление, жалость, что они лишены этого познания.

Богопознание предполагает наличие чистоты сердца. Бог открывается людям, которые живут в простоте, в чистоте, в духовном опыте, а размышления о Боге за чашкой кофе и с сигаретой в руке – это ложный путь.

У верующего человека намного больше стимулов делать добрые дела. Память о посмертном воздаянии, по выражению Иоанна Златоуста, она как узда, которая удерживает человека от греха.

Мы созданы Богом по образу и подобию Его, мы призваны прославлять Творца, благодарить Его, обращаться к Нему с просьбами, а если мы этого не делаем, то проявляем, стало быть, неблагодарность.

– Спасибо за беседу… У меня едва не вырвалось: Александр Сергеевич, да вовремя прикусил язык. Спасибо за беседу, отец Кирилл.

– Спаси Господи.

2017 год

Дорога к жизни

Долго и безуспешно пытался набросать литературно-художественный портрет отца Моисея, он монах и врач по образованию, но, увы, не вышло ничего. Меня не покидало чувство, что я с ним беседую наощупь. Он истончился в плоти, будто растворился в воздухе или стал каплей в океане, и выделить его в отдельную субстанцию было нельзя.

* * *

– Врачи встречаются среди монахов, это не такая редкость, возможно даже, их число растёт. Как вы, отец Моисей, считаете?

– Сегодня около десяти человек в монастыре – это врачи по образованию, некоторые и сейчас работают по специальности. И во все века среди монахов были врачеватели. Из ближних к нам – это святитель Лука (Войно-Ясенецкий), врач, профессор, прошел ссылки, лагеря, создал бесценный труд «Очерки гнойной хирургии». Это настольная книга каждого хирурга.

Он был архиепископом и погребён в Симферополе, в Троицком соборе.

Врачеванием занимались практически все святые, хотя они не имели медицинского образования. Иоанн Кронштадский имел особое дерзновение к Богу, обладал даром выпрашивать у Бога многих людей, которые были обречены.

– Как врачи становятся монахами?

– Пути Господни неисповедимы. Что касается меня, я закончил в 1985 году Днепропетровский медицинский институт, больше десяти лет проработал офтальмологом, делал операции на глазах в центре микрохирургии, оперировал за рубежом. В храм ходил редко, поставить свечку и выйти. Родители не были воцерковленными людьми. Но у нас в семье была глубоко верующая бабушка, Александра Тихоновна. Она умерла в 1997 году, и есть такое устойчивое мнение, что когда люди праведные покидают этот свет, они имеют возможность испросить у Бога что-то для своих родных. И вот вскоре после смерти бабушки я вдруг ощутил в себе потребность познакомиться с духовным миром. Зачастил в храм, стал много читать духовной литературы, и у меня возникло желание получить православное образование, поступить в Свято-Тихоновский институт, он больше ориентирован на мирское духовное образование.

Поехал в Москву, подавать документы и первым делом посетил Свято-Троицкую Сергиеву лавру, а там произошло то, что в мои планы не входило. Приложился к мощам преподобного Сергия, выхожу из Троицкого собора, навстречу монахи, один из них спрашивает у меня: «Куда идёшь?»

– Он вас знал?

– Нет, не знал, и я был очень удивлен этим вопросом. Ответил, что поеду сдавать документы в Свято-Тихоновский институт. Он спросил: «А ты у старца получил благословение?» Услышав отрицательный ответ, сказал, что отведет меня к отцу Кириллу, он был тогда духовником монастыря.

Я поздоровался с отцом Кириллом и почему-то попросил благословения не для поступления в Свято-Тихоновский институт, а благословение на то, чтобы остаться в лавре.

– Почему вы так внезапно передумали? Что произошло?

– Это для меня загадка до сих пор, потому что раньше я не думал никогда, чтобы жить в монастыре. Но отец Кирилл благословил, и я сразу понял, что это Божья воля прозвучала из уст старца.

– Сколько вы уже в монастыре?

– В 1998 году я стал послушником, а в 2001 году принял постриг и никогда не сожалел, что ушел в монастырь, у меня есть только благодарность, что живу в таком святом месте.

– Ваше мирское имя?

– Александр Дроздов.

– Вы бываете в Днепропетровске?

– За время монашества один раз был дома, надо стараться поменьше выходить из монастыря, ибо все эти выходы мешают монашеской жизни.

– Вы являетесь в монастыре руководителем оздоровительного центра. Что он представляет из себя?

– Монастырский оздоровительный центр «Дорога к жизни» был создан в Свято-Троицкой Сергиевой лавре в 2014 году. У нас работают терапевты, фармакологи и другие специалисты, всего несколько врачей, работают монашествующие и мирские врачи, но достаточно воцерковленные, и мы принимаем пациентов, которые приезжают к нам из самых дальних мест, практически со всего света.

Работа у нас строится на вековых традициях траволечения, то есть мы специализируемся на травах: рекомендуем травы, различные сборы трав, в разных формах, в том числе в таблетках, бальзамы, продукты питания лечебного действия. И для многих людей эти травы являются часто более важными и действенными, чем основное лечение. С помощью трав можно лечить даже диабет.

Сам я проходил по фитотерапии соответствующие курсы, много лет приобретаю знания в течении лечебной практики и дополнительно, по понедельникам, как офтальмолог принимаю всех желающих.

Мы непрерывно учимся, постоянно посещаем различные курсы, которые проводят ведущие фитотерапевты, собрали массу замечательных рецептов, проработали рецепты с опытными травниками, среди которых травники во многих поколениях. У нас трудился монах-травник Андрей, большой знаток своего дела. Он даже преподавал фитотерапию в одном из учебных заведений.

Фармакопея использует около 100 видов трав, но на самом деле трав целебного воздействия гораздо больше. Это великая сфера знаний, и нельзя называть себя травником только потому, что ты завариваешь чай из трав. Травы способны не только лечить, они могут навредить здоровью. Недаром слово «отравление» имеет корень – трав-. Только люди знающие могут применять на практике чудодейственный потенциал фитотерапии.

– На чем вы строите свои рекомендации?

– Рекомендации построены на том, что человек трёхчастен: дух, душа, тело. И это то, чего недостаёт современной медицине. Мы замечаем, что с каждым годом к нам приходят все больше людей с психическими заболеваниями. Раньше чётко представляли, что можно называть душевной болезнью, а что – психиатрической. Существовала «проба десяти стаканов». Человеку предлагали на выбор 10 стаканов, среди которых девять стаканов были со святой водой, а один – с обычной. И как бы стаканы ни меняли местами, ни переставляли, бесноватые всегда безошибочно выбирали один-единственный стакан с обычной водой.

Мы должны не забывать, что идёт духовная война. Она шла всегда. Поэтому так важно, чтобы человек был защищён на всех уровнях.

– У вас прием платный?

– Прием ведём бесплатно, каждый день после 13 часов, но травы приобретаются за деньги, потому что травы изготавливаем не мы сами, они производятся на предприятиях Алтая, Башкирии, Крыма, Кавказа, и никто свою продукцию бесплатно отпускать не будет.

– Много у вас пациентов?

– Мы не ведём статистику, но это несколько тысяч человек за год.

– Напоследок хочется задать вопрос: кто тот монах, который много лет назад вас остановил? Вы его встречали? Меня одолевает любопытство.

– Он у нас в монастыре, он иеромонах, но я думаю, не надо называть его имя, он не хочет популярности.

– Но почему он вас остановил? Одного, среди других паломников? Вы спрашивали у него?

– Он сам не знает.

– Почему-то вспомнилась трагедия Шекспира «Гамлет»: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» Спасибо вам большое за беседу.

2018 год

Судьба монастыря

После возвращения Свято-Данилова монастыря Русской Православной Церкви наместником монастыря назначили отца Евлогия (Смирнова), который позже в своей книге вспоминал: «Возрождение Даниловой обители было, несомненно, чудом нашего времени, ибо не только засияли обновлённые монастырские стены и храмы, не только начались богослужения, но и произошло движение в душах людей, народ по-новому взглянул на вещи, обесцененные временем».

Не будет преувеличением сказать, что архимандрит Евлогий, ныне он митрополит Владимирский и Суздальский, по сути, поднимал обитель из руин.

Сегодня наместником Данилова монастыря является архимандрит Алексий (Поликарпов). В этом году ему исполнилось 70 лет, но от детской непосредственности он, похоже, не избавился. Взгляд у него живой и любознательный.

* * *

– Какой вопрос вы ожидаете услышать первым от меня, отец Алексий?

– Я думаю, поскольку я по должности являюсь наместником московского Данилова монастыря, то это, конечно, вопрос о нашей обители.

– Считайте, что я вам уже задал такой вопрос…

– Это первый монастырь, который образовался на Московской земле. Тогда это была южная окраина Москвы. Основан монастырь в конце 13 века святым благоверным князем Даниилом. Мы знаем, что в православии христиане имеют покровителей из числа святых, и покровителем князя Даниила был преподобный Даниил Столпник, во имя которого и основали монастырь.

Князь Даниил родился в 1265 году. Он был сыном великого князя Александра Невского. При разделе отеческого наследства князю Даниилу досталось слабое и бедное Московское княжество.

Это было время монголо-татарского ига, время братских междоусобиц и сыновья Александра Невского не всегда жили в мире между собой. Князь Даниил, будучи младшим из братьев, был самым мудрым из них. Он положил начало объединению русских земель вокруг Москвы.

– Во времена монголо-татарского ига не возбранялось строить храмы и монастыри, что, на мой взгляд, приближало конец ига. Много позже правнук князя Даниила, князь Дмитрий Донской, получил благословение в Троицкой обители и на Куликовом поле положил предел владычеству монголо-татар.

– Русь в этом плане могла развиваться, может быть, в условиях стеснённых, но тем не менее строились храмы, открывались монастыри; с умножением святынь росло благочестие в народе, и мы знаем, что русские князья отстаивали свою веру, вплоть до смерти.

– Как судьба монастыря складывалась при советской власти?

– Данилов монастырь был закрыт последним из монастырей, в 1930 году. Настоятель обители, архиепископ Феодор (Поздеевский) и большинство братии были впоследствии расстреляны. Больше 50 лет в стенах монастыря находился приёмник-распределитель для малолетних преступников, беспризорников, тут были устроены склады и гаражи. Когда архимандрит Евлогий – он был назначен наместником обители – первый раз пришёл сюда после возвращения монастыря Русской Православной Церкви, то из окон ему кричали: «Поп, дай закурить!» Ещё вот эти малолетние преступники находились тут, но они уже готовились к отъезду. Возрождение Даниловой обители последовало тоже при советской власти. Это произошло в 1983 году и было приурочено к предстоявшему в 1988 году празднованию 1000-летия крещения Руси.

Состояние монастыря было ужасным. Территория завалена мусором. Не было верхней части колокольни, она была надстроена потом. Храмы были перестроены до неузнаваемости, а монастырские стены подпирались брёвнами. Покойный патриарх Алексий говорил: «Было разрушено всё, что можно разрушить». Он в то время, будучи митрополитом Таллинским и Эстонским, возглавлял комиссию по реконструкции и строительству Данилова монастыря.

Приходили люди, помогали, чем могли, трудились безвозмездно на восстановлении обители, с большим восторгом и духовной радостью они восприняли открытие монастыря. И вот буквально в эти дни мы праздновали знаменательное событие: 10 лет назад вернулись из Америки колокола Данилова монастыря.

– Это, получается, в 2008 году?

– Да, в 2008 году, после долгих и трудных переговоров. В 1930 году даниловские колокола купил у советской власти американский меценат Чарльз Крейн. Он подарил колокола Гарвардскому университету, где они и находились до 2008 года. Американцы согласились возвратить колокола при условии, что мы им изготовим точные копии. Условия американцев выполнили, и Данилов монастырь услышал редкий звон своих родных колоколов. Подбор колоколов Данилова монастыря считался одним из лучших в дореволюционной России.

– В каком году вы стали наместником монастыря?

– В 1992 году. К этому времени он был благоустроен, основное было сделано. Нам оставалось только это благолепие поддерживать, мы занимаемся ремонтами и благоукрашением.

– Довольно долго вы являетесь наместником монастыря…

– Очевидно, святейшему патриарху известно, что я больше пользы принесу на этом месте. В монастыре находится резиденция патриарха, его рабочий кабинет. Здесь он встречается с деятелями церковными, светскими, ведёт большую созидательную работу.

– Сколько насельников в монастыре?

– Около 70 человек.

– Вы, отец Алексий, родились в Первоуральске, в рабочей семье, выросли в атеистическом советском обществе, и оказались вдруг в монастыре…

– Плохо или хорошо?

– Удивительно.

– Да, удивительно. Но события в жизни каждого человека слагаются иногда неожиданно для него самого. Родители у меня не были воцерковленными людьми, но иконы в доме у нас были. Первый раз я пришёл в храм, наверно, в конце средней школы. Работал после школы слесарем. В возрасте 21 года собрался в Сергиев Посад, он тогда назывался Загорском, поступил в Московскую духовную семинарию и одновременно стал послушником. 23 года провел в Троице-Сергиевой лавре. Недолгое время был помощником духовника монастыря, отца Кирилла. Всем известно, что он был на фронте, на войне, вернулся и пошёл в монастырь. Он был воплощённая любовь, пообщавшись с ним, люди уходили от него со спокойным умиротворением.

– Монахами рождаются?

– И рождаются, и становятся. Как же? Человека воспитывали родители, может сама жизнь какие-то уроки давала ему, он боролся с самим собой, это вполне возможно, и часто так бывает.

– Посещаете родной Первоуральск?

– Несколько лет назад был по делам на Урале. Родители уже умерли, и нашего дома не осталось…

– Грустно завершили разговор… Спасибо вам, отец Алексий, за беседу.

2019 год

Звонарь

У коренастого монаха твердый взгляд, и я отмечаю про себя, что с ним можно было бы ходить в разведку. Монаху иногда достаточно переодеться, чтобы предстать воином. Они из одного теста. Мы знаем, что по благословению игумена монастыря монашеское облачение на доспехи ратников сменили Александр Пересвет и Андрей Ослябя. А вот знаменитый воин, флотоводец, адмирал Фёдор Ушаков, наоборот, закончил свои дни в келье Санаксарского монастыря.

На эти размышления навёл меня игумен Антоний, старший звонарь монастыря… Свято-Троицкой Сергиевой лавры…

* * *

– Отец Антоний, вы недавно ездили в Японию. С чем была связана поездка?

– Расскажу сначала предысторию. У нас в лавре жил иеромонах Герасим. Ему выпало послушание устроить монастырь в Японии. У японцев есть православная автономная церковь, она разделена на три епархии, но у них нет ни одного монастыря. Отец Герасим призван научить японцев монастырской жизни. Он выучил язык и служит пока в Токио, в Воскресенском соборе.

В прошлом году он пригласил меня посмотреть звонницу. Звона у них как такового не было, и никто не знал, как надо звонить. Я поехал, посмотрел.

В принципе у них приличные колокола: один старый и пять отлитых в 1928 году. Один колокол был треснутым, мы его сняли и заказали дополнительно 11 колоколов.

В этом году мы поехали, за три недели обустроили всю звонницу и показали, как звонить. Японцы – народ хваткий, они это дело переняли, и что-то у них уже получается, надо только потренироваться.

– Сколько это времени у них займет?

– У каждого свои способности, кто-то сразу начинает схватывать, а кому-то тяжело даётся, но в любом случае нужны годы.

– Где вы освоили искусство звонаря?

– Я учился здесь, в Свято-Троицкой Сергиевой лавре. Дело в том, что когда я начал звонить, то не было никаких звонарских школ. А в лавру начал приезжать вместе с родителями. Звон мне с детства полюбился. На колокольню в качестве зрителя поднялся впервые в 1979 году, мне было тогда 13 лет. Потом познакомился с отцом Михеем, старшим звонарём, стал приезжать, ждал, когда звонари придут, и поднимался вместе с ними.

Первое время просто наблюдал, потом отец Михей сказал: «Давай учись, я буду старым, лазить не смогу, ты меня заменишь».

Сначала не очень получалось, но потом умение пришло, и настал момент, когда отец Михей серьёзно заболел, он лежал в больнице, и мне пришлось самостоятельно звонить. Мне было тогда лет 16.

После службы в армии – три года служил в морском флоте – поступил в Московскую духовную семинарию и продолжал ходить на колокольню. В 1991 году принял монашеский постриг, и стало у меня постоянное послушание звонаря. Тогда ещё был жив отец Михей, но ему уже стало тяжело подниматься на колокольню.

– Ваша должность так и называется: звонарь?

– Да, старший звонарь. Я стал пятым старшим звонарём за последние 100 лет. До революции у нас был старшим звонарём инок Сергий, он был слепой, и помогал ему подросток, Костя Родионов. В 1920 году лавру закрыли, часть колоколов позднее сбросили, а в 1944 году, когда стали вести переговоры об открытии монастыря, Костя Родионов, уже будучи взрослым человеком, узнал об этом и пришёл работать звонарём. Первый звон был на Пасху в 1946 году. 26 лет колокола молчали… Костю Родионова сменил монах Александр (Кумачев), он постриг принял уже перед смертью, а после него отец Михей был старшим звонарем…

– Вы знаете, я слушаю и что-то грустное улавливаю в вашей повести. Монашество – это радость или печаль?

– Монашество – это подвиг. Кто такой монах? Монах – это человек, который отрёкся от мира, от всех удовольствий мира и посвятил свою жизнь Богу.

– Как ваше мирское имя?

– Фёдор Зинин.

– Колокольный звон, тягучий и густой, как мёд, на слух воспринимается почти в одной тональности…

– В основном у нас торжественные праздничные звоны. Печальные звоны совершаются в Великую пятницу и на Успение Пресвятой Богородицы. И смерть кого-то из братии мы сопровождаем погребальным перебором. Праздничный звон всегда начинается с благовеста. Благовест – это три резких удара в большой колокол, и потом идут мерные удары, а дальше присоединяется трезвон, это когда звонят во все колокола, в малые и в средние.

Праздничным звоном встречают Патриарха Московского и всея Руси. Начинает «Царь» и звонит пять минут, потом подключаются ещё два больших колокола, и когда выходит патриарх на службу, то уже звонят во все колокола.

У нас сейчас полный набор, это 25 колоколов, и среди них «Царь-колокол», самый большой действующий колокол в России. Звоним мы в него редко, по великим праздникам. Весит он 72 тонны, и раскачивают язык колокола четыре человека.

Из других «тяжеловесов» у нас «Благовестник» – 35 тонн, «Первенец» – 27 тонн и «Лебедь» – 10 тонн. А самый древний колокол сохранился со времён преподобного Никона, он был подарен монастырю в 1424 году, скоро ему будет 600 лет. Это один из древнейших колоколов в России, весит он 60 пудов.

– Говорят, что колокольный звон воздействует на внешнюю среду…

– Я был бы осторожен, в плане мистики, со всем, что связано с колокольным звоном, но известны исследования, когда на колокольню во время звона поднимали пробирки с микробами – возбудителями инфекции, и при звоне колоколов микробы погибали.

– Опытного звонаря можно сравнить с музыкантом?

– В принципе некоторое сравнение допустимо. В колокольном звоне можно выигрывать мелодию, но звоны у нас ритмические, не мелодия идёт, а рисунки ритмические. Звонарь может быть и композитором, хотя звоны в общем-то передаются, но у каждого есть что-то своё.

– Вы каждый день на колокольню поднимаетесь?

– Да, но звоню только по праздникам. В будни выступаю регентом и управляю хором. Каждый день – это будничный звон в один колокол, с этим управляются мои помощники.

– Может быть у звонаря карьера?

– Мне выше некуда, у меня высота колокольни 88 метров, куда мне выше лезть…

2020 год

Последние из первых

Они росли в атеистической среде. Завет святителя Иоанна Златоуста «делать общее дело, не ища своего» был для них тайной за семью печатями. Но работа духа своё брала и служила компасом. Он не давал им сбиться и сойти с пути.

Здание Союза писателей России давно стало для меня сакральным, святым местом, и, прежде чем переступить порог, я по наитию перекрещусь.

Председатель Союза писателей России В. Н. Ганичев – один из тех, кто создаёт величие страны. Покоится оно на исполинах, среди которых в разные века были свои жрецы. Но понимают это после их ухода, когда видят, что образовалась пустота, и потерю так вдруг не восполнить, и замену скоро не найти.

* * *

– Валерий Николаевич, вехи вашей жизни и масштабы личности трудно втиснуть в одно интервью, но пробовать надо.

Союз писателей России образовался в 1958 году, вашими предшественниками на посту председателя Союза были Леонид Соболев, Сергей Михалков, Юрий Бондарев. Вы равновеликая фигура, но у вас от высоты не захватывало дух?

– Для меня это было никак не чиновное место, которое означало карьерный рост. Для меня это было место служения. У людей моего поколения выработалась потребность служить России. До этого я работал в издательстве «Молодая гвардия», был главным редактором «Комсомольской правды», возглавлял журнал «Роман-газета».

– Вам принадлежат слова: «История Союза писателей России – это история сбережения России». Но вот вопрос: что бережёт страну, штык или слово?

– Я не думаю, что тут надо противопоставлять, потому что бывают моменты, когда последнее слово остается за штыком, но армия не может быть не вдохновлена словом.

– Вижу, наяву вижу, как главный редактор журнала «Наш современник» Станислав Куняев в беседе с вами не без волнения говорит: «Разве забудется, как от имени писателей-фронтовиков легендарный 94-летний балтийский моряк Михаил Годенко за мужество и героизм в отстаивании отечественной истории и литературы вручил копию памятного знамени Победы Союзу писателей России, и вы коленопреклоненно приняли его».

Скажите, это был для вас какой-то знак?

– Знаете, это было для нас признанием той позиции, которую мы удерживали, продолжали, в общем, дело наших фронтовиков. Поэтому я стал на колено и поцеловал знамя, как положено по армейскому ритуалу. И это вручение можно отнести к ряду славных дат в истории Союза писателей России.

– Сколько сегодня фронтовиков в писательском строю?

– Их можно пересчитать по пальцам, но мы старались всегда, чтобы писатели-фронтовики были отмечены. В этом году перед 9 мая на встречу в Союз писателей пришли только двое: Михаил Годенко и Владимир Бушин. Юрий Бондарев, Семён Борзунов – я с ними говорил – в силу обстоятельств и здоровья не могли прийти.

– Копию знамени Победы фронтовики вручили в том числе за оборону дома Союза писателей России, и оборона эта, думаю, войдёт когда-нибудь в историю как оборона Дома Павлова в распятом Сталинграде.

– В нашем писательском доме всегда кипела жизнь, проводились встречи, семинары, чествования юбиляров. Но после развала СССР на дом клали глаз то жирные коты нашей жизни, то какие-то коммерческие структуры, то чиновники, решившие что-то отхватить в силу своих властных полномочий.

Однажды сюда вторгся вооруженный отряд во главе чиновников мэрии, которые потребовали здание освободить. Тогда кто-то из писателей, не помню кто, сказал: «Покажите документы, на основании которых вы вторгаетесь в наш дом». Ему протянули какую-то бумажку, он, не читая, разорвал и бросил: «Вон отсюда!» Они оторопели и убрались восвояси. А писатели забаррикадировали окна и двери, в ход пошли стулья и столы. Помню, Василий Белов сокрушался: «Какое варварство начинается». И это был не последний приступ и не последний налёт на Союз писателей России. Много посягательств было. Вызывали меня в министерство культуры и увещевали, что здание надо уступить.

– Во имя чего?! Это сродни тому, как отбирали церкви и монастыри. Союз писателей России славен многими людьми, здесь даже воздух в здании намолен!

– Нечего греха таить, многие из тех, кто так упорно добивался, чтобы нас отсюда выселили, уже уехали за границу, кто в Израиль, кто в Германию, кто в США.

Я обращался к святейшему патриарху Алексию II, и он написал письмо в нашу защиту. Потом и новый патриарх Кирилл нас поддержал. С нами было доброе высокое слово двух духовных пастырей России, и это слово превозмогло силы ополчившихся на нас.

– Русская культура в мировой истории представлена великими и признанными именами, и меня всегда коробило, когда министерство культуры возглавляли шуты.

– Знаете, я прожил большую жизнь, мне уже за 80 лет, и видел, что не только министерство культуры, но даже во главе страны стояли люди, которые не соответствовали назначению.

– Вам принадлежат слова: «Можно как угодно относиться к эпохе всемогущего флорентийского олигарха Медичи, но даже и олигарх, если он является частью своего народа, предпочтёт иметь дело с лучшим национальным художником Микеланджело, а не с каким-то примитивным дельцом», Вопрос: судя по тому, что Союз писателей сегодня бедствует, в России таких олигархов нет?

– Их до безобразия мало. Они очень далеки от страны. Кто-то нас поддерживает, и я им очень благодарен, но боюсь называть имена, потому что, может быть, им это навредит. Сегодня безопасней давать деньги на футбол или на шоу, чем поддерживать духовные своды страны. Необходимые средства мы вынуждены собирать всем миром.

– Приведу опять ваши слова: «А разве забудется один наш жертвователь, который из тюрьмы регулярно присылал тысячу рублей». Сейчас этот незадачливый жертвователь сидит перед вами и свидетельствует, что в тюрьме масса невиновных людей и ещё больше таких, чья вина раздута. И опять ваши слова, они бьют не в бровь, а в глаз: «Были у нас когда-то голодомор и война. Было так, что картофелину делили на троих, а сапоги носили на четверых. Но не вымирали. А сегодня, пока мы будем надеяться на нефтяную или газовую трубу, на нацпроекты, не затрагивающие главного – качества нашей духовной жизни, Россия не будет иметь будущего».

Вопрос: скажите откровенно, на ваш взгляд есть у России будущее? Мне всё больше кажется, что нет.

– Будущее у России есть, но не в таком, конечно, уродливом виде, как сейчас. Сейчас, по-моему, остался один фактор, который держит в единстве наш народ – это великая Победа, 70 лет которой мы только отмечали. И я скажу, что это самый важный фактор единения страны. «Бессмертный полк» своим грандиозным маршем это показал.

Качество духовной жизни составляется из веры, когда она является внутренним содержанием, а дальше идут культура и слово, почерпнутое не из словаря Эллочки-людоедки, а из языка Пушкина и Достоевского, Тургенева и Толстого, Чехова и Блока, Шолохова и Твардовского.

– А из социальной справедливости качество духовной жизни составляется?

– Обязательно, конечно составляется. И это не только вопрос социализма, это вопрос трезвого ума и сердца.

– Вам сказочно везло на встречи с людьми знаковыми: тут и маршал Жуков, и Гагарин, и Шолохов. Это всё государствообразующие имена. Приведу ваши слова: «Помню хорошую шутку Гагарина. Летели мы не на очень большом самолете. На первых сидениях Гагарин с Павловым (это секретарь ЦК ВЛКСМ), за ними сидел я. И тут, смотрю, стюардессы вокруг меня стали виться, столики свои подкатывают, все яства предлагают. Оказалось, они сначала, конечно, к Гагарину, понятно – кумир всей планеты. А он им: «Да ладно, девушки, что я! Вот за мной человек сидит, видите, – на Луну готовится! Первым полетит!»

Вопрос: каким вам запомнился Юрий Гагарин, какими штрихами можно набросать его портрет?

– Я думаю, что это в каком-то смысле еще недосягаемо. Вот когда мы были у скульптора Сергея Конёнкова, он назвал Гагарина небожителем. Вот это ёмкая, простая формула. Конечно, это человек, который уже ушел в века, и он, слава Богу, стал нашей опорой. Это живой, весёлый человек, и в то же время человек духовный. В 1965 году, прошу запомнить дату, в 1965 году – только что ушёл Хрущёв – не где-нибудь на кухне, а на пленуме ЦК ВЛКСМ Гагарин заявил, что надо восстановить храм Христа Спасителя, потому что он поставлен в честь победы над Наполеоном. И этот первый призыв к восстановлению храма прозвучал из уст Гагарина. Вот каким он был!

– Приведу фрагмент вашей беседы с маршалом Жуковым. На ваш вопрос «Почему мы всё же победили?» военачальник отвечал: «Действительно, почему? Немецкие генералы – лучшие. Мы у них учились. Прусские офицеры – военная косточка, отборная каста. Немецкий солдат уже несколько лет приучен был воевать и побеждать… Но мы победили, потому что у нас был идейный, духовный солдат».

Вопрос: на ваш взгляд, контрактная армия, которая сегодня формируется или сформирована, может быть идейной и духовной?

– Жуков был, как вы знаете, очень осторожен в формулировках, но ответил он именно так. А сегодняшняя армия, по-видимому, требует контракта, потому что на вооружении стоит высокотехнологичное оружие и призывник не в состоянии всем овладеть. Но в то же время необходимо, чтобы призыв в армию сохранялся и на службу призывали. Это обязанность каждого гражданина страны.

– Икона мировой литературы – Шолохов. Ваши встречи, ваши впечатления?

– Вы знаете, это, конечно, образное слово – икона, но сам Шолохов иконой не хотел быть, не хотел быть идолом и человеком для подражания.

Я знал его с 1967 года, бывал у него дома десятки раз, и никогда не возникало впечатления монументальности. Это было распахнутое поле. Сплав простоты и мудрости. Это отметил и Василий Шукшин. За 10 дней до своей гибели он приезжал после съёмок фильма и потом мне говорил: «Меня поразил Шолохов. Это мудрец, великий мудрец, и как видит зорко».

Шолохов многогранен. Я уже не говорю, что это гений и создатель лучшего романа 20 века.

– Вы историк по образованию, доктор исторических наук. Как вы оцениваете роль Петра I в истории России?

– Я лично считаю роль Петра I положительной при всех издержках и при том, что он всё делал через колено.

– Замшелых бояр Петр I учил уму-разуму, молодёжь отправлял учиться за границу, сам облачился в фартук, взял в руки плотницкий топор и стал прорубать окно в Европу. А сегодня это окно заложили мешками с песком и превратили в амбразуру.

– А что нам перенимать сегодня у Европы – гомосексуализм и однополые браки?

– Я думаю, по этим вопросам мы можем фору дать Европе. У нас своих гомосексуалистов хоть отбавляй, и «голубые» лобби существуют, только это всё не на виду, а разреши им проводить парады, и под радужные знамёна стекутся тысячи, десятки тысяч человек. И хрен с ними, мне до них нет дела. Угрозу для страны представляет социальная несправедливость, ложь, бюрократия, коррупция, засилье оборотней, осуждение невиновных людей, вынесение неправосудных приговоров… В трясине этой вязнет вся страна.

– Грехи наши, конечно, надо изживать. Грехи у нас есть, их много. И бахвальства тут не может быть никакого. Никогда Россия себя от всего мира не отгораживала. Русский человек – это всечеловек, как говорил Достоевский. Но Европа – это Европа, а мы – это мы. У нас есть своя сущность, своя вера, своя история, своя культура, и нам из этого надо исходить.

– «Слово о полку Игореве» называют памятником русской литературы, но мне кажется, что это не памятник, а кодовое послание, глас вопиющего в пустыне, который дошел до нас через века и свидетельствует о невозможности русского объединения или о возможности такого лишь тогда, когда уже земля разверзается под ногами. Спросите у любого, кто служил в армии, и он подтвердит, что у них в роте десять кавказцев объединялись и верховодили среди сотни разрозненных русских. И это не потому, что русские малодушны, а потому, думаю, что не русское, а российское преобладает у народа, он себя воспринимает некой глиной, которой лепится и крепится страна. Так определено свыше. Это народ великого терпения, высокой жертвенности, народ, для которого на миру и смерть красна. И в этом не слабость, а сила народа, и это, отдаю должное, хотя не принадлежу к его сторонникам, прозрел Сталин, когда поднял тост за великий русский народ.

Вы, видный представитель русской партии в России, что вы на это скажете?

– Мы думали об этом и раньше, когда у нас были какие-то попытки соединиться, а соединения русских людей не произошло. Гоголь в своё время отмечал, что на Руси любое дело должно получить одобрение Церкви. И вот Всемирный Русский Народный Собор, главой которого является патриарх Московский и всея Руси, объединил людей. Он образовался в 1993 году, а уже на следующий год под эгидой Собора в Свято-Даниловом монастыре собрались представители 25 партий, и это было крайне важно для страны после того, как общество раскололи события 1993 года.

Собор всегда в истории России играл значительную роль, и сегодня эта роль будет только возрастать. Я в этом убеждён.

– Вы скромно умалчиваете о своей роли, между тем в дни проведения Всемирного Русского Народного Собора место занимаете рядом с патриархом. Патриарх Русской Православной Церкви и патриарх литературы… В этом даже скрыт какой-то смысл.

– Вы знаете, кто-то уходил, кого-то уходили, а я, наверно, единственный, кто с первых дней существования Собора до настоящего времени был и остаюсь заместителем главы. Более того, соучредителями Русского Народного Собора стали православная церковь, Союз писателей России и журнал «Роман-газета», главным редактором которого я был. При этом патриарх всегда подчёркивал, что Собор – это общественная, а не церковная организация. И вот со дня формирования Собора, мне, я думаю, честь выпала быть заместителем главы.

– В книге «Росс непобедимый» вы себя проявили в органичном сочетании историка и художника. Книга это заняла по праву свою нишу в мировой литературе. Можно назвать её вашей главной книгой?

– Я бы скорее назвал её ключевой в моем творчестве. Впрочем, как и роман «Флотоводец». Работая над ними, глубоко изучил 18 век, и с этого потом пошло создание других произведений. Вот так бы я ответил на ваш вопрос.

– Идея о канонизации адмирала Ушакова принадлежит вам?

– Наверно, эта идея носилась в воздухе, а я первым высказался об этом в письме к патриарху. Оно было написано в 1995 году. До этого долго, больше четверти века, работал над образом Ушакова, изучал его во всех проявлениях, ипостасях и пришёл к выводу, что это подвижник веры. Он закончил свою жизнь в келье Санаксарского монастыря, раздав свои богатства солдатам и инвалидам, «сирым, бедным и убогим», как писал один из епархиальных владык. Помимо этого, оказывал помощь вдовам офицеров, выделял деньги на строительство госпиталей. Я говорил с монахами монастыря, и они меня укрепили в моих мыслях.

В 2000 году Синод и патриарх приняли решение прославить в чине святого Русской Православной Церкви адмирала Фёдора Ушакова. И сегодня Санаксарский монастырь – единственное место в мире, где покоятся мощи святого «в погонах», хотя не за погоны возводили его в ранг святых.

Не все знают, но мощи Ушакова обладают целительной силой. Об этом говорил настоятель монастыря. И что особенно удивительно, помогают женщинам, страдающим бесплодием. Это даже трудно себе представить, почему, как, но это святая сила. Адмирал ведь в браке никогда не состоял, у него не было семьи, не было детей, но поклонение его мощам избавляет женщин от бесплодия. И это, конечно, чудо.

– Вашу книгу «Росс непобедимый» я читал в тюрьме. Я был незаконно осужден по сфабрикованному от начала до конца делу. Мне было страшно горько, солнце не светило для меня в самый знойный день, но я хорошо помню живительную силу книги.

Вы знали, что книга будет этой силой обладать, или тут уместно вспомнить Тютчева: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…»

– Правда тут за Фёдором Ивановичем Тютчевым. Я работал над книгой с 1981 по 1987 год, вкладывал душу, ведь писал действительно о человеке необыкновенном, но я не знал, как отнесутся и как примут книгу.

– Два слова про свою семью, Валерий Николаевич.

– Мне, конечно, повезло с семьей. Была жена Светлана, моя Света, мне казалось, что она будет всегда, а сейчас, когда она умерла, я не верю, что такая красота была со мной… Да нет, я не хочу про Свету говорить, не могу, не буду… Мы какой-то не создали, может быть, богатый клан, но в России Ганичевых знают. Мы несли служение и не помышляли о наживе.

– Спасибо, Валерий Николаевич. Спасибо за служение и за беседу.

2015 год

Вера. Надежда. Любовь

Всё в этом доме сделано с любовью, но сгусток боли почему-то выжигает меня до сих пор, как шаровая молния.

Этот детский дом-интернат открыли в Сергиевом Посаде в 1962 году, но целый год он пустовал, потому что сотрудники проходили подготовку для работы со слепоглухими детьми.

Интернат слепоглухих для детей и молодых инвалидов давно притягивал меня, занимал мои мысли, но я боялся ранить душу и обходил его стороной.

Я не видел этих детей, но пытался поставить себя на их место. Попытки мои были безуспешными, и я суеверно повторял: «Господи, не приведи».

Но однажды, посреди зимы, собрался с духом. Без проволочек приняла меня директор интерната Галина Константиновна Епифанова, и я понял, что она привыкла жить открыто.

* * *

– Трудно без надрыва говорить на эту тему, но ваш детский дом, Галина Константиновна, стоит особняком в ряду других.

– Это единственное такого рода учреждение в нашей стране, и к нам приезжают дети со всей России. Мы принимаем только детей-инвалидов. Это мальчики и девочки, но мальчиков почему-то больше, примерно на 15 процентов.

Это дети-сироты и дети, у которых есть родители, но родители не знают, как с ними общаться, как их воспитывать и обучать, поэтому обращаются к нам.

Как у ребенка появляется речь? Мама наклоняется к нему и говорит «агу, агу», и ребёнок, глядя на маму, двигает губами и повторяет, как по образцу. Но наши дети не слышат, они глухие, хотя в шесть месяцев они гулят, как обычные дети, но потом у них это проходит, и они не говорят.

Мы с ними работаем. После установки слуховых имплантов у кого-то из детей может появиться речь. Они не начинают говорить автоматически, этому надо учить. Мы их учим говорить, но речь их отличается от нашей, она не такая внятная.

– Сколько у вас детей и какого они возраста?

– У нас, значит, сейчас 200 детей. Это дети от трёх до 23 лет, нам разрешено, чтобы воспитанники находились до такого возраста.

– А что потом?

– Потом – большая проблема. Потом мы всегда очень переживаем за них, что с ними будет. Именно за тех, у кого нет родителей или родители отказались от них. Вот последний случай. Слабовидящему мальчику дали квартиру, ему 18 лет, а он боится переезжать, говорит: "А что я буду один делать?"

Представьте, они приехали сюда, им было три годика, они говорить не умели, некоторые ходить не умели, есть не умели, всему их научили здесь, и видели они только наших женщин. Они очень привязаны к детскому дому, меня мамой многие зовут (у Галины Константиновны блеснули слёзы на глазах), мы для них родные…

– Кто им даёт квартиры?

– Квартиру даёт тот регион, из которого ребенок приехал. Этим занимается опека. Мы с ними постоянно в контакте.

– Среди ваших детей есть такие, кто не может жить самостоятельно и после достижения возраста, который позволяет им пребывать в детском доме?

– Конечно, есть такие, кто жить самостоятельно не сможет никогда. Во-первых, у нас есть родительские дети, которых родители могут забрать домой, и они могут жить с родителями.

Родители, к слову сказать, могут навещать своих детей в любое время, наши двери всегда открыты, но часто это делать тяжело, многие живут далеко. И у нас есть дети, у которых нет родителей, и самостоятельно они не могут жить. Таких мы переводим в интернаты. Недавно вот перевели воспитанницу в Красноярский край, откуда она к нам приехала.

– Хочется задать страшный вопрос, Галина Константиновна, не знаю даже, как его поставить… Ваши дети, такие дети, как у вас, бывают склонными к самоубийству или, может быть, напротив, они жизнестойкие?

– Я таких случаев не знаю, хотя работаю в детском доме давно. У нас был один случай, когда подросток, слабовидящий, глухой, он был лидером в коллективе у ребят, вдруг полностью потерял зрение, стал тотально слепоглухим. Вот он, конечно, очень переживал, но узнали мы о том, что у него были мысли о самоубийстве только из его рассказа. Этот рассказ он написал после детского дома и вспоминал, что у него были моменты, когда он не хотел жить. Мы его тогда окружили вниманием, и он вышел из этого состояния. И сейчас он женился на девушке, она тоже инвалид, колясочница, они живут вместе, вдвоём. У них своё хозяйство. Он сам рубит дрова.

– Слепоглухой?

– Тотально слепоглухой.

– Сам рубит дрова?

– Да.

– Такое возможно?

– Да. Существуют специальные приёмы обучения, которыми владеют наши педагоги, знают, как это делать. Он сам ходит в магазин, всё сам. Всему этому его научили в детском доме, потому что он как приехал сюда в три года, так и жил здесь до двадцати лет.

– Среди ваших детей шкодники бывают?

– Конечно, как у обычных детей, у нас есть и шкодники, и хорошие ребята есть. Но у нас старшие не обижают младших, а слабовидящие помогают обязательно слепым. Это у нас правило. И не курят наши дети, мы стараемся их так воспитывать. На территории детского дома всем запрещено курить.

– Как давно вы здесь работаете?

– Я работаю в детском доме 36 лет, последние 16 лет – директором.

– Коллектив у вас большой?

– 360 человек. Это администрация, бухгалтерия, это рабочие, которые занимаются зданием, это педагоги, воспитатели, учителя, медицинские работники, врачи и санитарочки, которые обслуживают детей.

– Как устроен быт ваших детей?

– У нас созданы очень разные условия для детей. Дети дошкольного возраста живут отдельно. Группы у нас небольшие, по четыре человека. Когда детям исполняется восемь лет, они переходят в другие отделения, по уровню развития.

Дети старшего возраста живут в общежитии квартирного типа. Условия очень хорошие, они сами на свой вкус оформляют комнаты, и им это очень нравится.

Подъём у всех детей в половине восьмого. У нас такая философия, что дети должны быть заняты в течение всего дня. Первую половину дня они учатся в учебном отделении. Каждый день у них по шесть уроков. Дело в том, что мы осуществляем общеобразовательную деятельность, но неполное среднее образование, конечно, получают не все, в силу своего развития.

Вторую половину дня дети заняты, как правило, ручным и творческим трудом. У нас работают разные мастерские. Дети занимаются художественной самодеятельностью, танцами, хореографией, обязательно все слышащие дети учатся играть на музыкальных инструментах, с ними занимаются вокалом.

У нас есть ансамбль, где слепые дети поют, а глухие дети жестами сопровождают пение. Ансамбль называется «Преодоление». Это очень востребованный ансамбль. Я помню, наши дети участвовали в рождественском фестивале, который проводит Духовная академия, на этом фестивале присутствовал патриарх Алексий II, и он сказал: «Вот эти дети нам показали дорогу к Богу».

У нас есть свой бассейн. Бассейн небольшой, но нам хватает. Для маленьких мы заливаем низкий уровень воды. Все дети посещают обязательно бассейн.

Многие ребята увлекаются голболом. Это игра с мячом для слепых. Участвуют наши воспитанники в международных соревнованиях.

Вечером мы приучаем к бытовым мероприятиям, учим обязательно детей стирать носки и трусики; у нас есть прачечная, но мы учим чистоте, учим детей быть самостоятельными.

– Я вас слушаю, Галина Константиновна, и сердце разрывается от жалости, а вам каждый день ходить сюда, по частицам отдавать себя, потому что нельзя тут иначе. Довольны вы своей работой?

– Я никогда об этом не задумывалась. Это моя жизнь. Я очень рано с этим детским домом познакомилась. Мне было 12–13 лет, когда я сюда пришла и привела свой класс. В школе я была активная. Мы с подружками и какие-то мальчишки наши ходили и общались с этими ребятами. Мы с ними дружили. Для них ведь очень важно общение с ровесниками. Среди них были ребята, которые потом как раз стали знаменитыми выпускниками – это Юра Лернер, Саша Суворов, Сергей Сироткин, Наташа Корнеева. Они все четверо слепоглухие тотально, но после дополнительной подготовки поступили в Московский государственный университет. Двое из них потом защитились. Саша Суворов стал доктором наук, а Сергей Сироткин защитил кандидатскую диссертацию. Юра Лернер, он был скульптором, но его сейчас нет в живых, он умер. Наташа Корнеева после университета вышла замуж за видящего и слышащего человека и занималась воспитанием своих детей. Дочери её не ходили в школу, она сама с ними занималась, и они экстерном сдали школьную программу.

– Это, конечно, выше всякой похвалы и почти из области фантастики, но почему вас в детстве потянуло к ним? Вам их было жалко?

– Вы, знаете, я никогда их не жалела, просто общалась с ними. Не нужно их жалеть, им жалость не нужна, совсем, понимаете?

Жалость ничего им не даёт. Только плохо для них делает. Им важно, чтобы с ними наравне общались. С маленькими, может быть, как с любыми детьми, нужно поиграть, а уже подростки – они именно хотят, чтобы с ними как со взрослыми общались. Не жалость им нужна, а вера, надежда, может быть, на исцеление.

У нас есть храм, где дети на глазах преображаются. Он был построен 10 лет назад по инициативе настоятеля Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Это храм в честь Явления Божией Матери преподобному Сергию Радонежскому. Настоятелем храма является отец Феофилакт, очень хороший батюшка, просто замечательный. Он монах, духовник самый настоящий, скромный, порядочный. И дети – они тянутся к нему, они его понимают, они его уважают, он их понимает, владеет жестами, что очень важно для них.

Зайдите, обязательно зайдите. Это особенный храм. Много икон для незрячих, одну икону нам подарил патриарх Кирилл, низко расположены подсвечники, чтобы дети могли сами ставить свечи. И я вам скажу, что удивительные вещи происходят в храме. У нас был мальчик, он не говорил, хотя был слышащий, у нас есть такие дети, особенно слепые, и мы заметили, что во время службы, когда в храме пели, он вдруг неожиданно для самого себя присоединялся к пению. Мы начали с ним на этой основе работать, и у него появилась речь, он стал говорить. Даже мама его не верила, что так могло быть.

– Предвижу, что найдутся умники, которые начнут ворчать по поводу того, что Церковь вмешивается в воспитание детей и лезет не в своё дело.

– Понимаете, мы светское учреждение, всё равно, но наша работа с Церковью, наша совместная работа, даёт положительные результаты. 8 октября 2017 года к нам приезжал патриарх Кирилл. Он освящал камень, который установили на месте строительства будущего Центра постинтернатного сопровождения. Сейчас делается проект и задача поставлена, чтобы к 2020 году Центр был построен, он будет расположен по соседству с нами.

У нас очень хорошие отношения со Свято-Троицкой Сергиевой лаврой. Два мальчика у нас работают в монастыре, мы их туда устроили, и им очень нравится, они работают в керамической мастерской. Настоятель лавры, владыка Феогност, с большой душевной теплотой к нам относится, он бывает в нашем храме, служит в храме.

Вместе с монахами лавры наши дети два раза в год отправляются в Италию, в Бари, где в базилике города хранятся мощи святителя Николая Чудотворца. Вместе с монахами они были в Иерусалиме, на Святой Земле.

Лавра нам подарила дом на своём подворье в Геленджике, и мы каждый год возим туда наших ребят, в основном детей-сирот, они проводят там каникулы…

– Вы, Галина Константиновна, так говорите, словно бы спешите оправдаться, а вам оправдываться не в чем. Вы делаете вместе с Церковью великое, благое дело, и вам за это надо низко поклониться…

…Долго я осмысливал материал, но так и не постиг великой тайны. Кто знает, почему мы, зрячие, ведём себя в жизни, как слепые, а слышащие остаются ко всему глухи?

2016 год

Послужной список

Всё-таки трудно увидеть живого человека за скупыми строчками послужного списка. Но службу можно обозначить вехами, а с человеком – по душам поговорить.

Юрий Васильевич Приходько из тех людей, кто не шёл на сделки с совестью и добивался в жизни всего сам. Основательный, надёжный человек. Генерал-лейтенант полиции. И мне хотелось этим интервью отдать должное работникам милиции (полиции), которые себя ничем не замарали.

* * *

– У каждой реки есть исток, а истоком человека называют детство. С него, пожалуй, и начнём наш разговор.

– Родился я в Казахстане, в Кустанайской области, в селе Тарановское, село было районным центром, а жили мы на станции Тобол.

Отец прошел три войны – финскую, Отечественную, японскую, был четырежды ранен, награждён медалями и орденами. После войны работал в милиции, начальником паспортного стола. Мама была домохозяйкой. В семье было пятеро детей, все мальчики.

– Как величали родителей?

– Василий Иванович и Анна Федосеевна. Они уже ушли из жизни.

– Вы в Казахстане выросли, учились?

– Да. Активно занимался спортом. После школы почти год работал каменщиком, даже успел получить значок «Ударник коммунистического труда». По тем временам это было почётно. У меня была мечта стать машинистом башенного крана. Осенью призвали служить в армию. Во время службы в армии стал коммунистом, и после армии райком партии направил меня в органы милиции.

– Ваша работа в милиции началась в 1971 году?

– Да, в январе. Начинал постовым милиционером на станции Тобол. Прослужил неполный год, и меня направили учиться в Караганду, в Высшую школу милиции. Школу закончил с отличием, и меня, молодого лейтенанта, назначили заместителем начальника линейного отделения милиции на станции Караганда. Три года успешной работы, и перевели в Целиноград, на должность начальника отдела БХСС. Это была должность полковника, а я был старшим лейтенантом. Два года поработал, и направили учиться на первый факультет Академии МВД СССР. Первый факультет – это подготовка высших руководящих кадров для УВД, ГУВД и центрального аппарата.

– Вы ведь из простой семьи и свою карьеру, надо думать, сами делали?

– Конечно. Отец, если бы и захотел, то не мог бы оказать реальной помощи, мы жили очень бедно, но дело даже не в этом. Отец по внутреннему содержанию был настолько честным человеком, что он бы в жизни не подумал попросить кого-то за меня.

– Сколько лет учились в Академии?

– Два года. После окончания учёбы меня пригласили в Главное управление на транспорте МВД СССР, и началась моя служебная деятельность в Москве. Это уже 1984 год.

– В Москве вы начинали оперуполномоченным отдела БХСС, были начальником отдела БХСС Московского УВД на железнодорожном транспорте и через четыре года стали кандидатом юридических наук. Как вы успели?

– Я защищался как соискатель. Над диссертацией работал по ночам и в выходные. Это был опыт моей работы и в Целинограде, и в Москве. В моей практике были очень интересные дела. На базе этих дел я написал методические рекомендации, которые были внедрены в масштабе Советского Союза, и по ним выявили много преступлений. Эти рекомендации легли в основу диссертации, и её защита прошла на отлично.

– Много лет и в Казахстане, и в Москве вы работали в БХСС, имели дело с расхитителями. Вам часто предлагали взятки?

– Систематически. Если не напрямую, то намёками, но происходило это систематически. Практически, наверно, ни одного дела не было, чтобы не пытались взятку дать. Но никто, ни один фигурант уголовного дела не может похвастаться, что он меня купил.

– В 1995 году вы уже были заместителем начальника Главного управления на транспорте МВД СССР, а на следующий год стали генералом. Родители ваши были живы?

– Да.

– Значит, успели порадоваться за вас?

– Это была огромная радость для родителей, конечно. Отец восхищался, что у него вырос такой сын.

– Отец у вас был в каком звании?

– Отец был капитаном.

– Вы приезжали домой в форме?

– Да, я приезжал к родителям в форме. Не было в нашем селе и по сей день нет людей, которые стали генералами, и земляки, конечно, радовались за меня, вся деревня гудела.

– А вы мечтали, думали, что генералом станете?

– Нет, конечно. Когда я начинал работать, то не думал даже, что стану полковником, не то что генералом. После того как закончил высшее учебное заведение, появились какие-то мысли о карьере, а на первом этапе, когда работал постовым милиционером, какие могли быть мечты о генерале…

– Какие качества вам помогли стать генералом? Как вы думаете?

– Самое главное качество – это недовольство собой. Я всегда был собой недоволен. Я не сидел без дела и сегодня не могу сидеть и ничего не делать. Ну и, конечно, спортивная злость нужна. Она нужна в работе, как и в спорте. Спортивная злость является серьёзным двигателем, потому что, если ты спортсмен и у тебя нет злости, ты никогда не выиграешь соревнования.

– Как сложилась судьба ваших братьев?

– Один брат умер в двухлетнем возрасте, другой погиб во время срочной службы в армии. Старшие были простыми рабочими, водителями, они работали на БАМе, строили эту магистраль.

– У вас в послужном списке значится работа в Северной Осетии. С чем это связано?

– Можно сказать, что это была командировка. В 1997 году постановлением правительства я был назначен заместителем полномочного представителя президента в республиках Северная Осетия – Алания и Ингушетия.

В то время не утихал конфликт между осетинами и ингушами, который длился уже несколько лет, и накопилось много вопросов, которые нужно было решать.

Происходили захваты заложников, взрывы автобусов, убийства, людей похищали и требовали за них выкуп.

В составе представительства был мобильный отряд милиции. Это был сборный отряд. Он состоял из работников милиции, которые были присланы из разных регионов на определенное время. Отряд обеспечивал охрану представительства и выполнял особые задачи по пресечению преступности.

Поработал я полгода и после окончания командировки указом президента Республики Ингушетия был награждён орденом «За отвагу», указом президента республики Северная Осетия – Алания меня наградили медалью «Во славу Осетии». Это республиканские награды. И указом президента Российской Федерации за работу по разрешению конфликта я был награжден орденом Дружбы.

– Сколько у вас всего наград?

– У меня два ордена, 29 медалей, включая юбилейные, и дважды меня награждали именным оружием. (Приходько, что-то вспомнив, улыбается.) Значок «Ударник коммунистического труда» я в этот список не вношу, он государственной наградой не является, но для мальчишки он был сродни ордену.

– Как складывалась служба после Северной Осетии?

– После командировки вернулся на свое место в Главное управление МВД СССР на транспорте, два года поработал, и в администрации президента мне предложили должность начальника Главного управления в налоговой полиции. Там я проработал практически три года, получил звание генерал-лейтенанта, а потом, когда налоговую полицию расформировали, преподавал в Академии и ждал новых назначений. Но предложения, которые мне поступали, мне не нравились, и я ушёл на гражданку. А в 2014 году был приглашен на работу в структуру Управления делами президента, где и работаю по сей день. Это очень ответственная работа.

– Вы не жалели никогда, что пошли в милицию?

– Я ни одного дня, ни одной секунды не сомневался в своем выборе. Путь, который я прошёл, считаю очень счастливым для меня, и другого пути мне не надо. Я свою работу ни на что не хотел бы поменять. И могу сказать, что на всём служебном пути мне встречались очень порядочные командиры. В Высшей школе МВД начальником курса был потрясающий человек, подполковник Зарайский Николай Дмитриевич, которого я очень уважаю и люблю. Когда я работал в Целинном УВД на транспорте, начальником УВД был Голинка Анатолий Васильевич, недавно ему было 80 лет и я летал к нему на юбилей. Он был очень доволен, сказал, что самый лучший для него подарок – это то, что его ученик стал генералом. В Главном управлении МВД на транспорте работал уникальный человек, таких людей уже, можно сказать, практически нет. Это генерал-лейтенант Ромахов Анатолий Васильевич. Он был начальником Главного управления МВД СССР на транспорте. Это очень порядочный, очень искренний, очень честный человек и огромный профессионал. После службы много лет он был председателем совета ветеранов…

– Когда вы были у себя, в родных краях, последний раз?

– Летом этого года. Это была встреча с выпускниками средней школы на станции Тобол. Я был приглашён на эту встречу, и сложно было узнать своих одноклассников по истечении 50 лет.

– Ваша семья?

– Супруга Валентина Ивановна, мы всю жизнь вместе, 46 лет. Поженились 22 мая 1971 года. Я был постовым милиционером, она училась в дорожно-технической школе, где готовили специалистов связи. Потом она поступила в институт, я учился, она училась, дети рождались, трое сыновей у нас.

– Вот как! У вашего отца были сыновья и у вас три парня! Кто-то пошел по вашим стопам?

– Старший сын сразу сказал: «Папа, я сапоги носить не хочу». Он закончил финансовую академию и занимается успешно бизнесом. Младшие работали одно время в МВД, но служба оказалась не для них, и я настоял, чтобы они ушли.

– Ну вот… Обычно тянут своих детей за уши, а вы поступили с точностью до наоборот.

– Я посчитал, что так будет правильно.

– Напоследок приберёг вопрос. Нас с вами книга познакомила, и я знаю, что вы книгочей. Что предпочитаете читать?

– Я очень люблю исторические книги, всегда любил, очень много читал и сейчас стараюсь читать. Выписываю много лет «Литературную газету». Не один раз перечитывал Карамзина. Это не только один из первых обобщающих трудов по истории России, не только исторический труд, но и полноценное художественное произведение, поэтому читать интересно и легко. Я никогда не отдавал предпочтение кому-то из писателей, но, например, Лев Толстой, его повесть «Хаджи-Мурат» на меня произвела большое впечатление. Потрясающая книга. Я был в Дагестане, практически был в тех местах, которые описаны в книге. Впечатления остались у меня неизгладимые.

2017 год

Внучка Айболита

Много лет назад были написаны стихи про Айболита. Но времена меняются, и если бы Корней Иванович Чуковский (Николай Васильевич Корнейчуков) жил в наши дни, то Айболитом у него в стихах была бы женщина. Могу побиться об заклад. Я даже знаю, как её зовут: Светлана Крюкова. Труд ветеринарного врача трудно переоценить. И работа эта для большой души, ибо мелкая душа не выдержит такой нагрузки.

* * *

– Светлана Олеговна, пока ждал за перегородкой начала нашей беседы, нечаянно подслушал разговор. У вас спросили: «А вы делаете внутренние швы?» Последовал ответ: «Да, делаем». «Ой, как хорошо, – обрадовался посетитель. – Вы единственные в городе, кто делает». Вопрос: что это за швы, в каких случаях их делают и почему вдруг вы единственные?

– Внутренние швы, так называемые косметические швы, пришли к нам из гуманной медицины. Шов накладывают таким образом, что снимать его не надо, он сам рассасывается, в среднем за три месяца. Почему никто не делает? Не знаю. Я не обзванивала клиники, не узнавала. Здесь, наверно, если пару раз попробовать, то можно научиться. Это очень актуально для бездомных животных, актуально для тех владельцев домашних животных, кто далеко живет и им проблематично приезжать, чтобы снимать швы.

– Бездомных кошек и собак часто вам приносят?

– Очень часто. Вот сейчас как раз женщина принесла. Она из тех, кого мы называем представителями уличных животных. На сегодняшний день это никак не регулируется законом. У нас есть только закон о жестоком обращении с животными, а закона о гуманном обращении с ними нет. Организации, которые помогают животным, существуют за счет пожертвований, им, конечно, не хватает средств, и мы, помогая, платим из своего кармана. Каждый раз, когда доктор принимает решение лечить бесплатно, клиника автоматически несёт убытки, потому что мы оплачиваем аренду помещения, лекарства, свет, многое другое. Это груз наш. И тут каждый сам решает для себя.

– Кто вы по образованию?

– Я закончила Московскую ветеринарную академию. Сейчас она называется: Московская академия ветеринарной медицины и биотехнологий имени Константина Ивановича Скрябина. Я ветеринарный врач, который принимает всех домашних животных, а в узкой специализации ушла в дерматологию и УЗИ-диагностику.

– Наверно, путь в ветеринарные врачи начинается с любви к животным?

– Путь у каждого, пожалуй, свой. Да, я дома с детства жила с животными, у нас всегда были рыбки, кролики, собаки, кошки, но с медициной никто в семье не был связан, и если говорить про мой путь, то он не такой простой. Я хотела быть экологом. Мама советовала учиться на геолога, и мне это тоже было интересно. Но получилось так, что я подала документы в Академию. Учёба мне всегда давалась легко, и у меня с ней никогда не было проблем. Первые два курса были, в основном, общеобразовательные науки, а на третьем курсе, когда начались профильные предметы, я в какой-то момент поняла, что это безумно интересно… До сих пор так думаю и считаю, что ветеринарный врач – лучшая профессия.

– Лучшая?

– Да. У нас говорят, что если медик лечит человека, то ветеринарный врач лечит человечество. Когда находишь причину заболевания, назначаешь правильное лечение и животное идёт на поправку, то получаешь удовольствие такое, что чувствуешь себя счастливым человеком. Мне кажется, что такой полноты ощущений нет ни в одной другой профессии.

– Какой у вас стаж работы?

– В 2001 году поступила в Академию, в 2006 году закончила, получается стаж 11 лет. Можно сюда приплюсовать то, что во время учебы в Академии работала три года ассистентом в клинике, и это совмещение учёбы и работы по профессии было очень полезно для меня. Дело в том, что до сих пор все ветеринарные вузы в нашей стране имеют сельскохозяйственную направленность и мелкие домашние животные не были у нас предметом изучения. Поэтому работа ассистентом в клинике давала знания и опыт.

– 11 лет – достаточно большой стаж. Вы можете сказать, что вы всё знаете в своей работе?

– В нашей жизни каждый день приносит что-то новое. Сколько бы я ни знала, сколько бы я ни училась, сколько бы у меня ни было знакомых специалистов, с которыми можно посоветоваться, всё равно приходит тот случай, который заставляет тебя задуматься и думать, думать, думать. Когда студент выходит из института, он вроде ничего не знает, начинает работать, и через некоторое время ему кажется, что он всё умеет, у него много энергии, и он уверен в своих силах. Но чем больше он работает, тем больше понимает, как он мало знает. Я за годы работы много чего узнала, много с чем сталкивалась, но в итоге поняла, что того, чего я не знаю, стало ещё больше. Я каждый раз об этом думаю, посещаю семинары, конференции, стараюсь всегда узнать что-то новое.

– Кого приходилось вам лечить?

– Однажды мне пришлось делать УЗИ декоративному ужу, который у людей жил дома. Один раз была история, когда к нам в клинику привели лошадь и надо было посмотреть, что у неё с копытом. Приносят белок, лис, енотов, морских свинок, ёжиков, рысёнка приносили один раз, приносят птиц. Про собак и кошек я не говорю. Помню историю, когда мне принесли хамелеона и я владельцам говорю: «Вы знаете, я в жизни никогда не видела хамелеона, можно я сфотографируюсь с ним?» Конечно, первую помощь мы оказываем, но потом лучше идти к узкому специалисту. Например, у птиц очень много своих особенностей, скажем хромота у птицы может быть связана совсем не с травмой, а с болезнью почек.

– Правду говорят, что кошка и собака на своих хозяев даже внешне начинают походить со временем?

– Ой, это совершенно верно. Это абсолютно точно. К нам приходят, и уже с порога видно, что они нашли друг друга. Более того, мы часто сталкиваемся с тем, что у животных возникает та же патология, что у хозяев. Например, гастрит у кошки обнаружили, а хозяйка говорит: «Ой, и у меня гастрит».

– Домашних животных часто называют братьями меньшими. Вот и у Есенина есть известные стихи: «И зверьё, как братьев наших меньших, Никогда не бил по голове…» Как вы думаете, это правомерное сравнение?

– Это очень субъективно. Животные часто заменяют родственников и друзей, и для кого-то это даже дети, а не «братья меньшие».

– На ваш взгляд, люди, которые любят домашних животных, держат у себя кошек и собак, отличаются от тех, кто не любит «братьев меньших»?

– Мне даже сложно представить себе таких людей, которые не любят домашних животных. Я не говорю, не хочу сказать, что они плохие люди, но, скорей всего, им не хватает в жизни многообразия цветов, какими привлекает радуга, они не получают радости, какую может принести общение с животным. Конечно, в целом люди, у которых есть домашние животные, по-моему, добрей, но бывает, что жилищные условия не позволяют у себя держать животных, или аллергия, может быть, мешает завести, поэтому судить довольно сложно.

– Случается, не удалось спасти питомца. Потеря для владельца часто оборачивается горем. Вам вместе с ним приходится переживать?

– Да. Именно из-за этого я как-то хотела уйти из ветеринарии, был у меня такой период в жизни. Мы в клинике смерть видим достаточно часто, и привыкнуть к этому, поверьте, невозможно. Бывает, что на усыпление приносят и показания к этому есть, владельцы сами говорят: «Мы уже оплакали и смирились с этим», а я на это не могу решиться. Иногда рыдаешь и сквозь слёзы думаешь: «А кто этим ещё будет заниматься?»

– Вы мечтали быть экологом и если бы сейчас можно было бы мечту осуществить, вы ушли бы из ветеринарии?

– Нет.

Ответ прозвучал твёрдо, и мне оставалось только за беседу поблагодарить.

2018 год

Как есть…

Школа-интернат для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, находится в деревне Топорково. Это Сергиево-Посадский район Московской области, 67 километров от Москвы.

Обязанности директора школы исполняет Ирина Владимировна Каминская. Она была заместителем директора по учебно-воспитательной работе и всю жизнь работает с детьми.

Она не дожидается вопроса, предваряет разговор.

* * *

– У нас дети сложные, психологически ранимые. Мама ребёнка своего берёт, прикладывает к груди, и он сразу чувствует защиту на генетическом уровне. А наши дети материнской ласки были лишены. У нас есть ребёнок, которого нашли в электричке. Вот, Серёжа Топорков. Фамилию мы ему дали по названию деревни, где находится наш интернат. Сейчас ему уже 15 лет. Никто не знает, кто его родители. Они оставили ребёнка, когда ему года не было.

Дети у нас живут до совершеннолетия, но и после этого мы с ними не прощаемся, держим ребят в поле зрения, оказываем помощь и поддержку. Это называется постинтернатное сопровождение. У нас есть сироты и есть дети, чьи родители лишены родительских прав.

– Бывает, что родители одумываются?

– Наша задача найти таких родителей. Мы их ищем, находим близких родственников, которые забирают к себе детей.

Сейчас нашли двух мам, они приезжают, навещают детей, мы смотрим за ними.

У нас есть мама, у нее ребенок родился с «волчьей пастью», и она его оставила в роддоме. Он сейчас заканчивает у нас четвертый класс. Три года назад мы нашли его маму, стали с ней работать, она стала приезжать, ребенку даже не говорили, что это его мама.

У ребенка было несколько операций по квоте для детей-сирот, ему исправили практически весь рот. Вот она ездит к нему три года, и он уже знает, что это мама, она сама ему сказала. Сейчас она ждёт квартиру и заберёт мальчика домой. У неё другой муж, и он не против.

– А бывают дети рады таким мамам, когда они находятся?

– Они рады любым мамам. Ребенок всегда хочет, чтобы у него была мама. Вот у нас есть мальчик, ему сейчас будет 18 лет, он знает, что мама его пьёт, но все равно говорит, что поедет к маме.

– Тяжёлая судьба у ваших детей, Ирина Владимировна. У меня даже глаза повлажнели.

– Школа у нас носит имя преподобного Сергия, а учредителем школы-интерната является Свято-Троицкая Сергиева лавра. У нас учебное заведение православной направленности, наши дети обязательно изучают с первого класса Закон Божий плюс идёт церковное пение как внеурочная деятельность, и дети младших классов поют в храме. У нас есть свой храм.

Раньше на этом месте находился пионерский лагерь, он принадлежал железной дороге, но им долго не пользовались, и постройки обветшали. Железная дорога передала лагерь Свято-Троицкой Сергиевой лавре, и тут всё построили с нуля. Здания, которые находятся сейчас на территории школы-интерната, – это новые постройки. Дети стали поступать сюда в 2000 году. Собирали детей со всего Подмосковья и даже из соседних областей.

– Государство финансирует школу-интернат?

– Государство, безусловно, финансирует, мы получаем деньги на каждого ребёнка, но это мизер и составляет примерно 20 процентов от всех расходов на содержание детей, на ремонт и другие траты. 80 процентов средств поступает от Свято-Троицкой Сергиевой лавры, либо лавра, через попечительский совет находит нам благотворителей. Например, Аэрофлот нам подарил сейчас автобус, он стоит 9 миллионов рублей.

– Как воспринимают дети православную культуру?

– По-разному. У нас есть Озоруков Ваня, он пономарит в храме, тяготеет к пению, знает все молитвы, очень жёстко соблюдает посты. Он перешёл сейчас в девятый класс. Его заметили педагоги из городского Дворца культуры и занимаются вокалом с мальчиком.

Один наш выпускник учится в духовной семинарии. Два года подряд пять наших мальчиков на лето уезжают в монастырь на Соловки. Они сами изъявили желание, потому что батюшка сказал, чтобы без желания к нему никого не привозили.

– Вас лично можно назвать верующим человеком?

– В душе я всегда была верующим человеком и ходила в храм, а за время работы в интернате стала воцерковленным человеком, потому что ты не можешь требовать от ребёнка то, что не делаешь сам.

– Покуривают ваши дети?

– Покуривают. Гоняем. Работаем. Но давайте не будем кривить душой, подойдите к любой школе, где учатся родительские дети, дым стоит коромыслом. А к нам приходят из каких семей? Некоторые с шести лет курят… Бывает, и дерутся наши дети. Естественно, конечно, они мальчики. У нас единственное учреждение такого рода, где только одни мальчики. Они могут друг на друга налететь, как петухи, но у нас ни один такой случай без внимания не остаётся. Мы разбираем всегда ситуацию, стараемся, чтобы они помирились, поняли друг друга, не прятали свои обиды вглубь.

– Не лучше, когда дети вместе учатся? Мальчики и девочки? Мы ведь так учились в свое время.

– Владыка Феогност нам дал благословение на совместное обучение, но пока ничего не организовано, и девочек пока нет. Если интересно моё мнение, то я думаю, что мальчики и девочки должны учиться отдельно, а все мероприятия вместе проводить.

– Вы раньше много лет воспитывали девочек. Это был институт благородных девиц при университете Натальи Нестеровой. С кем трудней работать?

– Я думаю, что сравнивать нельзя, там были родительские дети и было платное образование.

– Как устроен быт ваших детей? Как они живут, досуг проводят?

– Живут дети в блоках, каждый блок состоит из двух комнат, общего большого холла с телевизором, санузла и кухни. В каждом блоке есть комната для воспитателя. Он переодевается в домашнюю одежду, вместе с детьми днюет и ночует. У нас один воспитатель на восемь человек, и есть ещё старший воспитатель, который половину жизни провел с детьми. Работают воспитатели вахтовым методом.

У нас есть свой бассейн, и ребята занимаются пять дней в неделю. Летом увлекаются футболом, зимой играют с удовольствием в хоккей. Александр Овечкин, знаменитый хоккеист, подарил нам полностью экипировку для детей.

Мы воспитываем мальчиков и должны готовить будущих мужчин. Наш воспитанник Влад Голубев стал в этом году чемпионом области по боксу. Он перешёл сейчас в девятый класс, а попал сюда в пять лет. Родители у него лишены родительских прав и мальчика не навещают.

Дальше у нас конный спорт. Три раза в неделю мы отправляемся в деревню Ляпино, там конюшня, она принадлежит Лавре, и дети занимаются верховой ездой. Общение с лошадью, уход за ней – это уникальная методика лечения, называется она иппотерапия.

У нас есть свой оркестр народных инструментов. Участвуют в оркестре взрослые и дети. Ложкарями выступают малыши, и знаете, как у них ловко получается.

– Сколько у вас детей?

– Детские дома сейчас пустуют. Государство проводит политику, чтобы все дети обрели семью, и семья, которая принимает детей, получает очень хорошее денежное содержание. Поэтому сейчас детей из детских домов разбирают, как горячие пирожки.

У нас дошкольников сейчас только два ребенка, пяти и шести лет. Они попали к нам случайно. Это братья Эргашевы, у них мама умерла, а приёмная семья, если будет брать, то взять должна обоих – многие на это не готовы.

У нас остались взрослые дети. Они приходят знакомиться в семью и не хотят оставаться, потому что уже привыкли жить в других условиях. Остались дети с признаками слабоумия, таких в приёмную семью брать не хотят, и, конечно, сиблинги – так называют братьев – не найдут никак семью. У нас три брата Озоруковых, четыре брата Лапины, три брата Поляковы, два брата Кузнецовы, и вот братья Эргашевы, они поступили к нам недавно.

У нас 69 детей, и 28 из них с признаками слабоумия. Они не получают аттестат о среднем образовании, не могут освоить общеобразовательную программу, и мы учим таких детей производственному труду. Основы столярного дела они осваивают, получается у них, есть среди них умельцы настоящие, талантливые, они делают поделки, сувениры, которые мы продаем на ярмарках, они проводятся два раза в год, на Рождество и Пасху. У нас есть ребята, которые умеют сами торговать и делают это с большим удовольствием. Они потом ещё и деньги получают, по две, по три тысячи наличными получают после ярмарки.

– На что они тратят деньги?

– Они как обычные дети поступают с деньгами. Во-первых, государство даёт деньги на карманные расходы, они получают ежемесячно триста рублей. После обеда выходят в город вместе с воспитателем. Могут посидеть в кафе, кто-то копит деньги, кто-то покупает что-нибудь поесть. Они у нас не голодные, но мальчики растут и, когда соблюдают посты, им всё время хочется есть.

– Убегают от вас дети?

– Нет, у нас такого не было. Было, что ребята, кто постарше, уходили самовольно в город. Почему? Потому что им 17–18 лет, у них уже есть девочки, у них уже любовь – что говорить, это нормально. И сейчас мы со старшими ребятами договорились, что мы их выпускаем, они нам говорят, куда идут, когда придут, – надо доверять друг другу. Мы знаем девочек, с которыми они дружат, потому что ребята приглашают девочек сюда, здесь по территории гуляют, она у нас большая. Знаем родителей этих девочек. И у нас теперь такого нет, чтобы кто-то уходил без разрешения и мы волновались за него.

– Навещают вас выпускники?

– Навещают. У нас и выпускников не так много. Вот опять приехал Лёша Фатеев, он выпускался три года назад. Он приезжает иногда дней на пять, видимо, скучает, и остаётся тут пожить. Один выпускник у нас так и живёт, работает администратором. У него квартира есть в Талдоме, но он там не хочет жить.

– Спасибо за беседу.

2019 год

Неоконченный разговор

Я не придумывал названия для моей беседы с председателем Союза писателей России Николаем Федоровичем Ивановым. Просто было ощущение, что мы продолжим разговор в какое-то другое время, и название придумалось само собой… Мы с ним давно на «ты», он мне давал рекомендацию в Союз писателей России, и при наших редких встречах мы можем откровенно говорить.

* * *

– В 2019 году отмечали в Грозном 90 лет Чеченской писательской организации. Ты присутствовал, конечно, на мероприятии, сидел в президиуме, слушал выступления. Скажи, пожалуйста, в эти часы у тебя всплывали в памяти события без срока давности: чеченский плен, побои, земляная яма?

– Да, конечно. Но, что удивительно, у меня не было тревоги, не было раздражения и злобы, не было ощущения, что я приехал сюда через силу.

Я уже в том возрасте, когда могу оценивать не по эмоциям, а по общей обстановке. Первую военную кампанию в Чечне мы проиграли прежде всего информационно. Мы не писали о чеченцах, которых закатывали в асфальт только за то, что они хотели быть с Россией. Мы не писали о чеченских милиционерах, которые боролись с бандитами и которых вырезали семьями. Мы не писали о чеченских учителях, которых замуровывали в стены школы только потому, что они учили русскому языку. Мы об этом не писали, а это было. Наша пресса бросилась писать, а телевидение делало сюжеты о бородачах, которые были увешаны оружием и боролись за свободу устанавливать свои, бандитские, порядки. Но, и я хочу это особо подчеркнуть, ни один чеченский писатель за всё время этих событий не вышел из Союза писателей России, ни один не написал заявление, ни один не сжёг билет. Это тоже показатель, и, когда я приехал (а они знали мою судьбу), то мы обнялись, мы посмотрели в глаза друг другу и ничего не ворошили. Я их только поблагодарил за то, что они с Россией, что они не прервали 90-летнюю историю своей писательской организации.

– А были у тебя во время плена мысли о самоубийстве?

– Я бы сказал немного по-другому. Это были мысли не о самоубийстве, это было мое внутреннее согласие на смерть, потому что когда тебя в десятый раз выводят на расстрел и ты не знаешь, будет это опять имитация или уже точно расстреляют, то ты соглашаешься умереть. Да, я ухожу из жизни, жизнь будет продолжаться без меня.

Мне повезло, в кавычках или без кавычек, что я попал в плен сорокалетним, что за моей спиной уже был афганский опыт войны, житейский опыт и я мог себя контролировать, мог руководить собой.

Боевики нам всё время говорили, что они всем сообщили, что мы убиты при попытке к бегству, что нас никто не ищет и никто не знает, что мы сидим в зиндане. Это, конечно, действовало… Кстати говоря, Владимир Богомолов, автор книги «В августе сорок четвёртого», с которым я был дружен, каждый день, когда я был в плену, звонил моей жене и рассказывал, что якобы разведчики знают, где я нахожусь, видят меня в бинокль… Каждый день выдумывал новые истории, чтобы успокоить таким образом семью. И потом, когда мы встретились, он мне сказал: «Мой самый лучший роман – это то, как я сочинял для твоей семьи каждый вечер новую легенду…»

– Что ещё хочу спросить, раз уже зашла речь о Чечне. На последнем заседании Совета по правам человека при президенте России, которое состоялось в декабре 2019 года, выступил режиссёр Сокуров. Он поднял вопрос о присвоении звания Героя России Рамзану Кадырову, при этом противопоставил главу Чеченской Республики псковским десантникам, хотя, на мой взгляд, подвиг десантников и заслуги Кадырова не умаляют, а дополняют друг друга. Твоё мнение на этот счёт?

– Когда я был в плену, ко мне спускался иногда охранник. Он был самый старший по возрасту и однажды с болью мне сказал: «Слушай, Николай, а как бы ты поступил на моём месте? Вот я жил в своём селе, не участвовал в боевых действиях, но прилетели ваши самолёты, разбомбили село, погибли мои родители. Как ты думаешь, я должен был взять в руки оружие?»

Вот он мне задал этот вопрос и сам жалеет, что так вышло, что война поставила фактически людей в безвыходное положение. Здесь надо понимать, что не всё так однозначно в жизни, как на съёмочной площадке.

Президент Владимир Путин, на мой взгляд, всё сделал правильно. Он чеченизировал конфликт, он дал самим чеченцам навести порядок у себя, что они, в принципе, и сделали. Мы бы до сих пор могли оттуда получать гробы, но там нет горячей точки. Чеченцы приняли жесточайшие меры по отношению к боевикам, и они ушли. Русские позволить себе это не могли, на них бы тогда ополчилась вся Чечня, и в Москве бы до сих пор гремели взрывы.

– Наверно, ты сказал, как подобает говорить руководителю, но я должностями не обременён, поэтому скажу прямо. Рамзан Кадыров допускает, на мой взгляд, ошибки, как и любой из нас, но звания «Герой России», надо отдать должное, он заслужил, потому что мужественно противостоит боевикам, на него, мы знаем, не один раз совершались покушения, отец его ступил на этот путь и был убит… Не нравится Сокурову Рамзан Кадыров? Но вот же прямо у нас перед носом лежат исторические примеры. Не нравился Саддам Хусейн, его свергли, и превратился Ирак в одну сплошную кровоточащую рану. В Ливии не нравился Муаммар Каддафи, его зверски убили, и процветавшее некогда государство истекает кровью уже много лет… И вот спрашивается: для чего поднял этот вопрос режиссер Сокуров? Порисоваться? Показать себя?

– Конечно, если у тебя есть возможность выхода к трибуне, то ты думай, что говоришь, сопоставляй. Сказать – легко, выступить с бухты-барахты и стать героем сегодняшнего дня – легко. А ты подумал? А твои сыновья, зятья, дочери, внуки там воевали, хлебали эту грязь с кровью вперемежку?

– На прошлом заседании Совета по правам человека, в 2018 году, опять режиссёр Сокуров выступал. Тогда он просил освободить украинского режиссера Сенцова, а я думал про себя: «Ты знаешь, сколько без вины сидит российских граждан? Ты знаешь, как в России фабрикуют уголовные дела? Как выносят заведомо неправосудные приговоры? Как прокуроры на все жалобы дают стандартные отписки, будто заготовили их впрок? Почему об этом ничего не говоришь? Потому что не волнует ничего по-настоящему, главное – прокукарекать, а там хоть не рассветай?»

– Это свойство личности.

– Ну шут с ней, с личностью, о писательских делах поговорим. Время летит быстро. Помню, как готовили последний съезд. Шёл капитальный ремонт, и здание Союза писателей России можно было отдавать под декорации о Сталинградской битве. Сравнение, пожалуй, уместно, потому что съезд в какой-то мере походил на битву.

Накануне тебя приглашали в Администрацию президента и предлагали взять самоотвод. На самом съезде против тебя выступил с оскорбительными нападками Станислав Куняев, помню до сих пор, как мне было стыдно за этого пожилого и юркого человека; против тебя выступал Александр Проханов, выкрикивал сердито с места Юрий Коноплянников… Скажи: прошло два года, у тебя остался на душе осадок или время унесло своим течением весь мусор?

– Да, меня приглашали в Администрацию президента, там было около 15 писателей, и шёл разговор о подготовке к 15-му съезду. Мне сказали, что будет лучше, если Союз писателей возглавит другой человек. Я ответил, что накануне съезда будет пленум, я поставлю этот вопрос на пленуме, и как люди скажут, так и поступлю.

– Нет, это же подумать даже страшно, ты, выходит, мнение людей поставил выше пожелания Администрации?

– Понимаешь, я себя уважаю и я не хочу в своей дальнейшей жизни опускать глаза перед людьми. Они меня все время поддерживали, и мне теперь идти на попятную: «Вы, ребята, поступайте, как хотите, а я от вас ухожу». Как это будет выглядеть? Я не хочу, чтобы при встрече люди мне не подавали руку или переходили на другую сторону. И я на пленуме поставил этот вопрос, сказал, что есть мнение в Администрации президента и у некоторых писателей, что должен быть другой человек на посту председателя Союза писателей. На пленуме присутствовало человек 80, это была преобладающая часть делегатов съезда (они уже съезжались из регионов в Москву), и они мне сказали: «Мы идём с тобой до конца».

На съезде ко мне опять подходили люди, говорили: «Николай Фёдорович, вам надо снять свою кандидатуру». Я ответил: «Я вас услышал, но поступлю, как решат депутаты». И вышло так, что народ проголосовал за меня: 136 делегатов за меня и 26 – против.

Вторая часть вопроса: осталась ли у меня неприязнь к людям, которые выступали против меня? Знаешь, двоякое отношение, но при этом я поставил себе красные флажки: этих людей я никогда не оскорблю.

Я знаю всё; кто-то, может быть, кусочками, а я вижу всю мозаику, но мозаику эту никогда не разложу, потому что очень многие будут выглядеть в неприглядном свете. Я этого не хочу, поэтому говорить на эту тему не буду, я это всё замуровал, как в саркофаг.

– Два года возглавляешь ты Союз писателей России. Что-то удалось за этот срок решить?

– Проблемы никуда не исчезли, но главными у нас стали не хозяйственные вопросы, не коммунальные платежи, а творчество. Оно у нас вышло на первый план. Работа с молодыми стала одним из приоритетов. В 2019 году, кроме областных совещаний, которые прошли практически всюду, у нас состоялось 20 межрегиональных совещаний или фестивалей молодых писателей, через которые прошли более 600 авторов. Среди них мы выбрали лучших, и они станут участниками Всероссийского совещания молодых писателей, которое пройдет в 2020 году.

Мы наградили очень много писателей из регионов, это не одни и те же фамилии москвичей, которые из года в год получали премии. У нас заработали регионы, и я благодарен именно руководителям региональных организаций за то, что они увидели, почувствовали, что Москва их любит, знает, ценит, уважает. У нас сейчас масса командировок. Я однажды прилетел из той же Чечни в 12 часов ночи, а в три часа ночи у меня уже был поезд на Белгород, и я из аэропорта помчался на Курский вокзал, чтобы не опоздать.

– За всем этим можно заниматься творчеством?

– Хозяйственные, административные вопросы отнимают безумное количество времени, я жалею о времени, которое уходит, я физически это ощущаю. Сейчас удается заниматься только правками того, что уже наработано. Работа над романом требует того, чтобы человек сидел на одном месте, а командировки этого не позволяют. Поэтому, конечно, я перешёл на какие-то мелкие формы – новеллы, которые, по крайней мере, мой литературный зуд немножко удовлетворяют.

– Ты, конечно, знаешь знаменитые ахматовские строчки: «Я была тогда с моим народом, Там, где мой народ, к несчастью, был». Можно ли сказать, что Союз писателей находится с народом, или он варится в своём соку, существует для удовлетворения амбиций и тщеславия какой-то группы лиц?

– Мы никогда не отрывались от народа. Мы засыпали вместе с народом, поднимались вместе с народом, мы молились вместе с народом. Мы пьём по утрам молоко со своим народом и идём на работу со своим народом. Могилы всех наших председателей, сопредседателей Союза писателей, могилы наших выдающихся писателей находятся в родной земле, никто не сбежал, никто не уехал жить и работать за границу. Наши все в родной земле. Поэтому Союз писателей России здесь никто и никогда не попрекнёт.

– Спасибо за беседу. Замечательные книги ты создал, но сейчас такое время, когда многое поставлено на кон, возможно даже, что существование самой России. Поэтому кто знает, может быть, на нынешнем посту твоя работа станет самой главной в жизни…

2019 год

Непознаваемая Ольга Мигунова

Даже 16 серий фильма «Ученица Мессинга» (он недавно шёл по Первому каналу телевидения) не раскрыли образ главной героини.

Ольга Петровна Мигунова – единственная ученица Вольфа Мессинга. Она и в жизни показалась мне, при нашей встрече, трудноуловимой для штрихов к портрету, несколько размытой, точно состояла не из плоти. Это человек-стихия.

* * *

– Ольга Петровна, вы бесконечно много раз давали интервью, и я боюсь, что вам придётся повторяться…

– Не придётся. В этом году 23 февраля мне исполнилось 70 лет. Я не скрываю свой возраст и всегда всем говорю, что стареть надо уметь красиво.

У меня было два инсульта, была буквально отнята речь, но, глядя на меня, никто этого не скажет.

– В вашей жизни было много зла?

– Добра было больше, хотя я много всего пережила, но я не говорю ни о ком плохо, у меня нет такой привычки.

– У мистики самостоятельная роль в жизни человека?

– Наверно, да. Я обращалась с этим вопросом к Вольфу Мессингу, спрашивала у него: «Вы же знали, что произойдёт, почему не предупредили об опасности?» Он всегда говорил: «Я не Бог, я вижу, а изменить судьбу не могу, во всём воля Божья».

На могиле мамы я поклялась, что никогда не буду заниматься предсказаниями. Пускай люди живут, влюбляются, женятся, заводят детей, растят внуков, живут нормальной жизнью и не ходят по гадалкам. Примерять свою судьбу на себя не надо никому.

– Ваша встреча с Вольфом Мессингом была случайной или случайного в жизни не бывает ничего?

– Неожиданной, во всяком случае, для Вольфа Мессинга наша встреча точно не была. Он знал о ней и даже приготовил для меня заранее подарок.

Мы впервые встретились в Геленджике. Это было летом 1966 года. Мне было 16 лет. Мы с мамой приехали из Благовещенска на отдых и попали на его выступление.

После одного из номеров, Вольф Мессинг протянул мне свёрток, со словами: «Передайте это папе», – и попросил меня выйти из зала. «Вы мне мешаете сосредоточиться», – ответил он на мой немой вопрос, и я действительно старалась мысленно ему мешать во время выступления.

Когда мы с мамой в номере гостиницы развернули свёрток, то увидели ракушку, она была словно перламутровая, именно такую я хотела подарить папе, но купила билеты на выступления Мессинга, отдых у нас подходил к концу, и на ракушку денег просто не хватило, оставалось только на обратную дорогу.

– Вольф Мессинг после этого вас пригласил к себе. Вы вместе с ним работали, учились у него. Гипнозу может научиться каждый человек, если он проявит прилежание?

– Нет. Здесь нужен дар. Что Боженька не дал – в аптеке не приобретёшь. Сейчас нигде мы на эстраде не увидим психологические опыты, их просто нет.

– У вас был насыщенный гастрольный график?

– Очень насыщенный. Мы пять лет работали с ним вместе. Мы иногда по 100 концертов в месяц давали, но, конечно, не всегда, и позволяли себе отдохнуть. Много ездили по деревням. Вольф Мессинг говорил, что в сельском клубе и в Кремлёвском дворце съездов надо отрабатывать концерты одинаково.

– Как вы себя чувствовали рядом с Вольфом Мессингом?

– Вначале чувствовала себя несколько подавленно, он на меня кричал, но я к нему привыкла. Он привил мне вкус к одежде, говорил, что ассистентка у него должна быть безупречной. У него самого на сцену во всем блеске выходили первым делом туфли, а потом сам Мессинг, и он был всегда одет с иголочки.

– Звёздной болезнью вы переболели?

– Я никогда не болела звёздной болезнью, у меня этого не было. Я всегда считала, что нельзя ставить себя выше людей. Но я дорожу своим именем. Я своё имя по крупицам, по частицам собирала, делала сама, и не хочу, чтобы его взяли и раздавили.

Я единственная женщина-гипнотизёр на эстраде, и я пронесла этот титул 54 года!

У меня никогда не было спонсоров, у меня ни одного спонсора не было. Наоборот, я сама всегда старалась помогать другим, по мере своих сил. Сейчас я работаю с приютом при Свято-Серафимовском монастыре. Это приют для детей наркоманов и алкоголиков. У кого-то из них заикание, у кого-то энурез, и я там работаю как врач. Подарки делаю на Новый год, покупаю им костюмчики, помогаю по возможности. Я считаю, что если что-то получаешь, значит, обязан отдавать. Человек должен делиться. Этому меня тоже научил Вольф Мессинг. Я ему очень благодарна и хочу сделать такой концерт – это моя мечта, – где я применю его навыки и его спецномера, чтобы зал апплодировал не мне, а Вольфу Григорьевичу Мессингу, он это заслужил.

– Каким вам запомнился Вольф Мессинг?

– Он был очень точным, пунктуальным человеком: если он сказал, что будет в семь часов, то приходил минута в минуту, можно было время по нему сверять.

Он курил трубку, но когда кого-то отучал от сигарет, то сам после этого несколько дней не курил. Когда он выступал на сцене, у него чуть-чуть дрожали руки, это от большого напряжения.

Он был очень суеверным человеком. Боялся чёрных кошек, и если чёрный кот переходил дорогу, то он уже дальше никуда не шел.

– Вольф Мессинг верил в Бога?

– Я думаю, что да, хотя мы с ним об этом никогда не говорили, но у него часто проскальзывало, что во всем воля Божья…

– Это расхожая фраза, так может говорить и атеист, а вера в Бога, на мой взгляд, не может совмещаться с суеверием, но, возможно, он был очень противоречивым человеком. Как вы с ним расстались?

– У меня осталась одна мама, она была больна, и я чувствовала, что должна быть рядом с ней. Думала, что уезжаю ненадолго, но Вольф Мессинг мне сказал, что я не вернусь назад. Я хотела возразить, но он перебил меня: «Ты узнаешь о моей смерти, когда дома у тебя остановятся часы». Так и вышло. Я проснулась, почему-то было тяжело дышать, посмотрела на часы, они стояли, и я закричала: «Умер Мессинг!» В Благовещенске у нас было пять часов утра.

– Он был одиноким человеком?

– Он был одинокий, да. Он мечтал о детях, но жена Аида не подарила ему детей. Он предан был всю жизнь Аиде. В летний период мы даже дачу снимали возле Востряковского кладбища, где была похоронена Аида, и он мог находиться на могиле целый день. Он и похоронен рядом с ней.

– Из чего жизнь наша состоит: из мистики, из суеты, из каждодневных физиологических потребностей? Как ответит на такой вопрос ученица Вольфа Мессинга?

– Человек прежде всего должен понимать, что мы живём один миг на этой земле. Надо жить нормальной человеческой жизнью. Для женщин самое главное, вот для меня – это я сейчас понимаю – было много поклонников, были цветы, были аншлаги, но самое главное – это когда приезжаешь после гастролей домой и крупными буквами написано: «Сегодня приезжает мама! Ура!» У меня дети так писали. Они меня в аэропорту встречали. А сегодня я бабушка, и когда мы собираемся все вместе, нас так много! Вот это и есть наша жизнь, и состоит она из любви.

– Вы дома что-нибудь готовите или у вас нет на это времени?

– У меня нет домработницы. У меня никогда не было домработницы. Мы живём вдвоем с мужем. Я всегда готовлю сама. У меня есть свои рецепты приготовления. Я люблю готовить и хочу сказать, что я половину жизни провела на сцене и вторую половину жизни провела на кухне.

– Боюсь, что пальцев у меня не хватит на руке, но давайте станем загибать: семья, сцена, кухня, практика врачебная, благотворительность… А ещё вы пишите стихи, рисуете… Как же вас на все хватает?

– Я вообще хотела быть художником. Я училась в Благовещенске, в педучилище, на художественно-графическом отделении. Уже работая с Вольфом Мессингом, заочно окончила Хабаровский педагогический институт, факультет художественной графики. Я всё время возила с собой мольберт, всё время рисовала.

Я люблю плавать. Когда бываю у моря, выхожу к воде утром, часов в семь, никого нет, и я плыву, по пять километров плаваю, два часа в одну сторону и два часа – обратно. Это меня заряжает, энергия моря – вся моя! А стихи приходят ко мне сами.

– Спасибо вам большое за беседу, хотя, скажу честно, я с вами не наговорился…

2019 год

Дар Божий

Дар Божий – это обязательно сплав боли и любви.

Донским казакам Бог дал Михаила Шолохова и «Тихий Дон», а кубанским послал Виктора Захарченко и легендарный хор. Это равнозначные шедевры мировой культуры. И встречу с Виктором Захарченко подарила мне сама судьба, хотя сначала не заладилась у нас беседа. Виктор Гаврилович вдруг у меня спросил:

* * *

– Вы можете по памяти прочитать псалом?

– Нет…

– Нет?! – вспылил Захарченко и точно шашкой рубанул: – Тогда нам не о чем с вами говорить…

Хорошо, что я не растерялся.

– Воля ваша, но я делал интервью с главой старообрядцев, митрополитом Корнилием, и он меня не просил читать псалмы, хотя старообрядцы – ревнители веры. Спокойно, обстоятельно ответил на мои вопросы, и материал потом ему понравился, мы дважды ещё после этого записывали интервью.

Виктор Гаврилович переложил с места на место авторучку на своём столе, и разговор у нас состоялся. Всматривался я в Захарченко и отмечал: он тщедушный, как генералиссимус Суворов, чем-то, может быть манерой разговора, Александра Солженицына напоминал, и было у него что-то самобытное, своё… Бог, по-видимому, из одной копилки достаёт, что рачительно откладывает для таких людей.

– Виктор Гаврилович, вы художественный руководитель Кубанского казачьего хора, народный артист России, Украины, Адыгеи, Абхазии, Карачаево-Черкессии, заслуженный деятель искусств Чеченской республики, дважды лауреат Государственной премии России, доктор искусствоведения, профессор, композитор, автор сотен и сотен музыкальных произведений и обработок народных песен… Что к этому списку можно добавить?

– У меня так много званий и наград, что хватит на весь состав Кубанского казачьего хора, на два состава, и ещё останется. После каждой репетиции я прошу прощения у всех, с кем я репетирую. Господь дал мне таких талантливых людей, а почему я их учу, а не они меня? Потому, что я по должности обязан это делать, но мы на сцене выступаем как единый стоголосный дух, и все зрители становятся нашими, и становятся братьями и сестрами на те два часа, которые мы выступаем.

– Я давний поклонник Кубанского казачьего хора, часто смотрю ваши концерты в записи, вижу, с какой живостью всегда вы управляете Кубанским хором, задаюсь вопросом: наверно, Виктору Захарченко рано пришлось в жизни повзрослеть, поэтому сейчас так много у него детского задора?

– Детство моё проходило в нищете, в голоде и в холоде. Нищета была крайней. Смотрите: началась война, отца призвали в армию, я помню, как за ним приехала бричка. Мама осталась одна, с четырьмя детьми, самому старшему было 13 лет, самому младшему где-то годик. Мне было три годика…

Мы пережили оккупацию, в станице у нас были немцы, нас выгнали из хаты, и мы жили у соседей в погребе. Каждую секунду ждали смерть. И так 18 лет, день в день, пока я жил в станице. На моих глазах в 1948 году от голода умер мой младший брат, вы понимаете, что это? На моих глазах…

Я вам опишу немного нашу жизнь. Смотрите, мама уходила в пять утра, на работу в степь, приходила поздно вечером. А детей куда? Садиков никаких не было. Дети оставались дома, одни, в темноте, спичек не было, какие спички, если у тебя есть спички, значит, ты миллиардер; воды в доме не было, колодец далеко-предалеко.

Приходит мама вечером домой и смотрит, у кого в станице загорится свет. Она брала ведёрко, клала в него каганец и шла туда, в полной темноте, хоть око коли, фонарей никаких не было, если месяц светит, то это хорошо.

Зарплату в колхозе никто не получал. Давали один раз мешок зерна, мешок того, мешок другого, после сбора урожая, а дальше, как хотите. Пшеницу надо смолоть, а мельница в другой станице. Женщины договариваются, просят подводу, чтобы погрузить мешки и поехать в соседнюю станицу, смолоть, чтобы из этой муки какие-то лепешки можно было делать. Голод – это нечто страшное, поэтому вы не опишете.

Мы во всём испытывали страшную нужду. Я ждал, пока из школы придет старшая сестра Зоя, чтобы надеть её обувку, босиком в школу не пускали. Случалось, что ходил в разных туфлях, потому что однопарной обуви не было. Но, смотрите, у нас в станице был слепой музыкант, он играл на баяне, и мама меня брала, водила туда, где он играл, и я стоял возле него, как зачарованный, настолько он захватывал меня своей игрой. Я приходил домой, брал ящичек, рисовал на нём клавиши и имитировал игру…

Конечно, мама видела мою страсть к гармошке, и потом, это уже было после пятого класса, она сказала: «У нас отелилась корова, давайте бычка вырастим, а потом продадим и купим Вите гармошку…» (Мне показалось, что у Виктора Захарченко блеснули слёзы на глазах.) Дома не было у нас самого насущного, а мама думала о том, чтобы мне купить гармошку… Я вам рассказал, как было трудно, потому что этим сейчас никто не интересуется. Мы выжили благодаря народным песням. Я слышал, как их пели, одни женщины, мужчин в станице не осталось никого, они пели ревмя, так человек кричит от боли. Вот они убирают в поле бураки или дома у кого-то соберутся и поют, настолько выразительно, захватывающе, что меня потом уже не трогало всё пение, которое я слышал в мире.

– Митрофан Пятницкий, основатель русского народного хора, который теперь носит его имя, ещё в начале 20 века сокрушался: “…народная песня исчезает, и её надо спасать… деревня начинает забывать свои прекрасные песни…”

Мы сегодня можем наблюдать, что уже сама деревня исчезает. Что нас ждёт?

– Нам ни в коем случае нельзя отрываться от корней. Поэтому то, что сегодня не изучается народное творчество, – это государство совершает преступление, вот так и запишите. Детство формирует человека, и надо воспитывать ребёнка, пока он лежит поперёк лавки. Народные песни формируют отношение к женщине, отношение к природе, отношение к родине, в народных песнях и любовь всегда духовная, но вместо этого у нас по всем каналам телевидения день и ночь показывают шоу… Это для забавы. Но простите, а кто будет воспитывать гражданина, кто будет давать духовное воспитание? Кто?! Традиции у нас есть, а мы их не изучаем, и долго ли простоит дерево без корней?

– Знаете, что мне пришло вдруг в голову? У нас много записных правозащитников, они отстаивают те или иные, иногда сомнительные, ценности, а вы свой голос возвышаете в защиту главного, пожалуй, права – права народа на самопознание и на сохранение себя.

– Национальной культуры на нашем телевидении не существует много лет. Для блезиру что-то покажут, чтобы отстали, и дальше поднимают мутную волну. Поэтому мы не знаем, что делать с собранными народными песнями, чтобы они дошли до людей, что делать, как открыть доступ народному творчеству на телевидение?

– Может быть, вам, одному из признанных духовных лидеров страны, имеет смысл публично обратиться к президенту?

– Я скажу, во власти президента это сделать, но не всё так просто. Закон о культуре уже есть, хороший закон, но вы разве не знаете, какие кощунства происходили в Большом театре, когда со сцены демонстрировали обнаженный мужской половой орган? Сказать, что это кощунство, – ничего не сказать!!! И кто-то за этим стоит, кто-то нас старается перекодировать, чтобы у нас не было ничего святого, и потом разрушить изнутри.

Всё правильно вы говорите. Народные песни – это наше духовное оружие, а оружие надо всегда держать в боевой готовности. Смотрите, я состою в Совете по культуре при президенте, в Совете по культуре при патриархе, поэтому буду эти вопросы поднимать, но знайте, что противодействие очень велико, они же, видите, царюют, царюют на экранах телевидения, они там деньги делают и никого близко подпускать не хотят… Я давно понимаю, что это сила реальная, объединённая, управляемая из-за пределов страны. Думаете, в Белоруссии люди сами вышли на стихийные митинги? Как бы не так! Всё проплачено. Всё готовилось не один год, выделялись на это большие деньги, чтобы достать, понимаете, этого бедного Лукашенко…

– Как вы, кстати, относитесь к президенту Белоруссии?

– Как я отношусь? И отношение Кубанского казачьего хора, и моё личное – самое братское, иначе и быть не могло, но он не должен отрываться от России, а он Абхазию, смотрите, не признал, Осетию не признал… Почему?

– Я думаю, что иногда в политике не надо быть прямолинейным… Но мы немного отклонились в сторону от нашего повествования. Вы закончили Краснодарское музыкально-педагогическое училище, потом Новосибирскую государственную консерваторию имени Глинки, 14 лет жили в Сибири, были главным хормейстером государственного Сибирского русского народного хора. Какую роль Сибирь сыграла в вашей жизни?

– Сибирь – это моя вторая родина. У меня в Сибири две дочери родились. А когда я начал записывать сибирские песни, я понял, что для меня новый мир открылся. Я в Сибири записал много-много тысяч песен, издал четыре книги по народным песням, а всего у меня 18 томов, больше меня никто не написал, вам это скажут в Ленинской библиотеке.

– Сибирь извечно была краем каторжных и ссыльных. Это наложило отпечаток на фольклор?

– Наложило. Я много таких песен записал. Вот, смотрите…

Умру – в сырой земле зароют,

Заплачет маменька моя.

Жена найдёт себе другого,

А мать сыночка – никогда.

(Захарченко вытягивает, с чувством повторяет две последние строчки и считает нужным дать уточнение). К каторжным народ в Сибири относился очень сострадательно.

– Простите, у вас слёзы на глазах?

– У меня? Да я на каждой репетиции, я на концерте плачу, я там слезами обольюсь. «Откуда начнем плакати», как сказано в каноне преподобного Андрея Критского. И вот смотрите, с чем я ещё столкнулся, когда жил в Сибири. Мы с одним сибирским фольклористом ходили по деревням. Пришли в деревню, идём по улице и видим, что у каждой калитки стоит крынка с молоком и хлеб лежит. Мой напарник говорит: «Давай, Витя, перекусим». Он был старше меня по возрасту, и я спрашиваю у него: «Это ваши знакомые, да?" И он мне объяснил, что здесь так принято, любой прохожий может подойти, поесть или унести с собой продукты.

– Сибирский характер в самом деле существует или это что-то художественное и для красного словца?

– Существует. Я скажу, что сибиряки – это люди очень устойчивые, очень надёжные.

– Значит, не случайно, что в декабре 1941 года именно сибирские дивизии спасли Москву?

– Абсолютно! Абсолютно! Это не случайно, а закономерно. И смотрите, я мог стать руководителем Кубанского казачьего хора ещё раньше, сейчас скажу, в 1968 году. Меня даже вызвали в Москву, и я сидел в приёмной министра. Но тогда назначили Сергея Алексеевича Чернобая, главного хормейстера Северного хора. Я думал: «Как же это несправедливо, ведь он не имеет никакого отношения к Кубани», но Господь Бог сделал правильно, что меня тогда не допустил, потому что если бы я стал руководителем Кубанского хора в 1968 году, то я бы точно эту ношу не потянул, там столько было проблем; а то, что я лёгок на подъем и всё быстро делаю, так это школярство, простите.

Поэтому Бог отложил моё назначение. Я в последующие годы получил большую практику в Сибири, приобрёл концертный опыт, понял, как заниматься с хором, который гастролирует. Сибирь воздействовала на меня очень благодатно.

– У нас, Виктор Гаврилович, что-то больше про Сибирь получается, чем про Кубанский хор, но, может, так и правильно, потому что Кубанский казачий хор и так знают во всем мире. Он уже десятки лет триумфально шествует по континентам, но так было не всегда, и слава хора теперь связана навечно с вашим именем. В каком состоянии вы приняли хор в 1974 году?

– Хора никакого не было, всё находилось в полном раздрае, многие ушли. А на будущий год надо было ехать на конкурс, программу готовить, а в программе должны быть песня о партии, песня о Ленине, песня о комсомоле, песня о рабочем классе… А я знаю, что эти песни не слушаются, никого не трогают, но они были обязательны для исполнения, и если в программе этих песен нет, значит, хор к конкурсу не допускается.

…Двенадцать хоров выступили, а самым последним должен выступать Кубанский казачий хор. Все знают, что там был руководителем Сергей Чернобай, что хор стал распадаться, что приехал какой-то никому не известный хормейстер из Сибири и возглавил хор… Мы выступили с песней «Распрягайте, хлопцы, коней». Это была первая песня, которую я начал репетировать с Кубанским хором. Тогда парторг хора поднялся и сказал: «Виктор Гаврилович, так дело не пойдёт, коммунисты этого не допустят, как это можно уличную песню петь на сцене?» Я тогда срываюсь: «Павел Фёдорович, простите, это песня наших дедов».

– Можно назвать фамилию парторга?

– Мотуз. Павел Фёдорович Мотуз. У нас в филармонии была своя партийная организация, они без меня заседали, я понимал, что там решается судьба хора, а я не коммунист, меня туда не пускали, хотя я художественный руководитель хора. Но я видел, что среди коммунистов было много людей честных, высоконравственных, они говорили, что Бога нет, но сами были очень совестливые, а совесть – это от Бога, и если человек совестливый говорит, что он атеист, это значит, что он просто ещё не пришел к вере и к Богу. Но слушайте, чем закончилось? Закончилось тем, что именно парторг, именно Павел Мотуз исполнил эту песню на конкурсе и стал лауреатом, дипломантом всесоюзного конкурса.

Мы программу сделали, два отделения, программа занимала у каждого хора два часа, и наше выступление было подобно грому среди бела дня, такой переполох поднялся после этой песни. И вообще, что тогда произошло? У нас не было костюмов, мы купили женские платки и сделали из них костюмы, у нас не было обуви, оркестра не было, мы выступили с тремя баянами, и при всём при этом был ошеломительный успех, шквал аплодисментов, уже никто и ничего не слушал после этой песни. Мы получили первое место и звание лауреатов конкурса.

А потом, через девять лет, прошёл второй конкурс, и уже все знали, что приехал Кубанский казачий хор. Это было в 1984 году, а после этого больше конкурсы не проводили.

– Когда вы отправились на зарубежные гастроли?

– Сразу, как только мы стали лауреатами конкурса, поехали в ГДР, потом в Чехословакию, в Корею… Мы побывали на всех континентах, более чем в 100 странах. В одной Австралии гастролировали три с половиной месяца, там 16 штатов, мы все 16 штатов объездили.

– Что сегодня представляет из себя Кубанский хор?

– Это сам хор, оркестр, танцевальная группа, у нас есть школа для одарённых детей, она носит моё имя, этой школе уже 30 лет.

Хоровиков у нас 80 человек, 23 человека – это оркестр, плюс дополнительно – малый камерный оркестр, порядка 20 человек, и сейчас создаётся духовой оркестр. Балетная группа составляет 36 человек. Ансамбль «Казачья душа» входит в состав хора. И у нас есть свой научно-исследовательский центр, он занимается издательской деятельностью, сбором народных песен и фольклора. Ежегодно на протяжении 45 лет мы выезжаем в комплексные командировки, и у нас собрано, чтобы вы знали, огромное количество песен и обрядов.

– Как вы относитесь к славе?

– Я прошёл огонь, воду и медные трубы – знаете, есть такое выражение. Огонь и вода – это голод, холод, война, а медные трубы – слава. Я грешный-прегрешный человек, если я что-то хорошо делаю, мне Господь Бог даёт. Смотрите, на вручении Государственной премии, когда президент России приколол мне значок лауреата, я вышел к трибуне, чтобы поблагодарить, но вдруг понял, что если я начну перечислять всех, кому я должен сказать спасибо, то мне понадобится не три минуты, а целый час, и я вспомнил 113-й псалом: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу».

– Ваша мама умерла в 1997 году, но она успела порадоваться вашим успехам. Наверно, это была главная награда для неё?

– Мама родилась в деревне Лиски Воронежской области. В этих местах свирепствовала холера, мама рассказывала, что ездила повозка и мёртвых складывали штабелями. Маме было шесть лет, когда она осталась одна. Батюшка, священник, увидел эту сиротку и привёл к себе домой, у него было много своих детей, и она воспитывалась с ними.

Мама не дожила до своего девяностолетия три месяца… Она успела порадоваться… Вот смотрите, помню, отмечали мой юбилей, 50 лет, вышел на сцену кто-то из больших начальников и сказал, что в зале присутствует мама Виктора Захарченко – Наталья Алексеевна… Домой приходим, мама говорит: «Витя, вот из-за тебя теперь и мне почёт, и меня по имени-отчеству называют… Как бы отец порадовался…» (У Виктора Гавриловича выступают слёзы на глазах.) Я вам сейчас расскажу про отца… Он погиб в 36 лет, 19 ноября 1941 года, под Ростовом-на-Дону. Но нам прислали извещение, что он пропал без вести, и мы его ждали всю войну, мама говорила, что не хочет слушать ничего, что отец вернётся… А несколько лет назад один из поклонников Кубанского казачьего хора разыскал могилу моего отца, это братская могила, там установлен обелиск, и в ряду других указана фамилия моего отца…

И смотрите, что я сделал, это был такой обряд. Я поехал на могилу мамы, она похоронена в станице Каневской, набрал с маминой могилы земли в мешочек, поехал и высыпал на братскую могилу, где покоится отец, потом там набрал земли и со слезами землю эту высыпал на мамину могилу: «Мамочка, ты всю жизнь ждала отца, и пусть эта земля соединит вас здесь, а там, на небе, это сделает Господь…» (Говорит Захарченко надрывно, будто всхлипывает, и я чувствую себя виноватым перед ним…)

– Пожалуйста, немного расскажите про свою семью.

– Супруга, Вера Александровна, работает в хоре, как раз в научно-исследовательском центре. У меня три дочери и четыре внука. Младшая дочь живёт в Италии. В Италии у меня два внука, они говорят по-русски, они, слава Богу, крещёные. Старший внук, Виктор, работает заместителем генерального директора Ку банского казачьего хора.

– Вам больше 80 лет. Как вы себя чувствуете в свои годы? Почему спрашиваю? Потому что хочется, чтобы вы были с нами всегда.

– Здоровье у меня абсолютно нормальное. Это определяется работоспособностью. Я каждый день сейчас беру последние два месяца, прохожу по восемь километров, а раньше больше проходил.

Смотрите, какие вещи мы открываем с возрастом? Что такое старость? Старость – это самое прекрасное время, потому что ты можешь увидеть всю свою жизнь, от самого начала до сегодняшнего дня. И когда она лежит у меня перед глазами, как открытая карта, то я понимаю, что всё в жизни имело предназначение.

– Спасибо за беседу. Кубанский казачий хор образовался в 1811 году. Тогда это был Войсковой певческий хор. «Литературная газета» тоже родилась в 19 веке, и сам Пушкин редактировал газету одно время. Поэтому нам надо было сделать интервью для «Литгазеты». Спасибо вам большое за беседу.

Я выключил диктофон, но Виктор Гаврилович знаком показал включить.

– Что я ещё хотел сказать? Если наша встреча состоялась, да ещё в таком формате, когда при нашей беседе присутствовал мой внук, Виктор Витальевич, значит, встреча эта была промыслительной, она нужна. Поэтому я хочу вас очень поблагодарить, ибо без промысла Божьего наша встреча не могла бы состояться. И надо было, чтобы приехал такой нестандартный, который с тобой спорит и умеет настоять на своём, но который жаждал этой встречи. Поэтому я искренне говорю: «Простите меня, грешного, слава Богу за то, что вы побывали здесь и мы поговорили».

В ответ я встал и низко поклонился. И сам Виктор Захарченко, и Кубанский казачий хор давно стали нашими святынями.

2020 год

Штрихи к портрету

Моя беседа с главным редактором «Литературной газеты» Максимом Замшевым проходила второпях. Поджимало время. Но мой собеседник был самим собой. Меня трудно обмануть. На моей стороне возраст, житейский опыт, опыт творческой работы. Я сразу вижу, если человек кривит душой.

* * *

– Запомнилось, когда ты возглавил «Литературную газету» и я первый раз зашёл к тебе и удивился, что у главного редактора такой маленький кабинет. Ты мне тогда сказал, что даже этот кабинет кажется тебе большим…

– Кабинет ровно такой, какой необходим. У нас столько людей сидит в больших кабинетах и ничего не делает, что я хочу статистику подправить. Кабинет как пафос, чтобы показать, что большой начальник сидит в большом кабинете, просто кажется смешным, вместе со своим хозяином.

– Твоя политика, как главного редактора? Чем ты хочешь отличаться от предшественников?

– Это вопрос, на который ответить очень сложно, потому что газета – не политическая партия, чтобы вести какую-то свою линию. Каждый номер сбивается путём коллективных усилий, исходя из тех материалов, которые есть, но идеальный номер сделать невозможно. Невозможно!

Моя позиция состоит в том, чтобы как можно больше людей были представлены на страницах газеты, чтобы это не были одни и те же люди. И нам не нужно концентрироваться на поиске внутренних врагов. Я не хочу сказать, что их нет, они есть, есть русофобы, есть, кто сознательно вредит России, но человек с другими взглядами – это не враг, а именно человек, у которого есть своё мнение, и его за это надо уважать. Не надо единственно правильным считать только своё мнение.

– Расскажи немного о себе.

– Я родился в Москве и прожил всю жизнь в Москве. Детство у меня было хорошее, воспитывали меня бабушка и мама. В те времена такие качества, как честность и наивность, не считались недостатками. Человека пытались научить фундаментальным знаниям, а не навыкам.

Помимо общеобразовательной школы, учился играть на виолончели, но не очень удачно. Потом, когда заболел музыкой, лет с 14, стал серьезно заниматься, поступил в Музыкальное училище имени Гнесиных и закончил его с красным дипломом.

– Ты виолончелист?

– Я учился на факультете хорового дирижирования, а у дирижёров профилирующим предметом всегда было фортепиано.

– Ты, значит, непрактичный человек, Максим. Представь, настали трудные времена, мы остались без средств к существованию, и если бы, к примеру, ты «пиликал» на скрипке или «жарил» на баяне, то мы всегда могли бы встать в подземном переходе и зарабатывать на жизнь. Ты играешь, я хожу по кругу с шапкой. А вот как мы с тобой фортепиано затащим в подземный переход, я плохо себе представляю…

– Ну всё-таки, когда музыканты учатся, они не думают о том, чтобы играть в подземном переходе, поэтому здесь у кого как получится.

– Понятно. Я, конечно, пошутил. Твоя любимая музыка?

– Густав Малер, австрийский композитор, Мусоргский… Музыка – велика, в какие-то периоды увлекаешься одним, потом другим, но французские импрессионисты всегда мне были по душе: и Дебюсси, и Равель, и музыканты французской «шестёрки», например Пуленк. Наш Шостакович…

Всё это великая музыка, по смыслу, по духовному уровню, по объёму труда, который вкладывали композиторы. Это не как сейчас: на компьютере синтезируют и выдают за авторскую музыку. Там каждая нота написана в партитуре, со своим оттенком, со своим штрихом, со своей мыслью. Это огромный труд.

– После музыкального училища ты поступил в Литературный институт. Зачем?

– Да, поступил. На заочное обучение. Я уже понимал, что с работой для музыкантов дело обстояло очень плохо в то время.

Все хорошие музыканты старались уехать за границу, там были какие-то условия, чтобы можно было зарабатывать музыкальным трудом. И потом, я уже писал стихи, поэтому решил попробовать себя в литературе.

Когда я поступил в Литературный институт, то думал, что мне просто нужно получить диплом, а так я уже всё знаю и пишу гениальные стихи. Но, проучившись буквально полгода, понял, что я не знаю ничего и стихи у меня весьма посредственные.

– Тут ты не прав. Весь Максимилиан Волошин состоит из нескольких десятков чудных строк. И у тебя есть замечательные строчки, я даже помню некоторые наизусть… Вот, например.

Из казарм доносилась побудка,

У троллейбуса вымерзло дно.

Очень холодно было и жутко,

Безнадёжно раскрылось окно.

Понимаю, что некому мёрзнуть,

Что мороз не сильнее огня,

Что небесную азбуку Морзе

Расшифруют теперь без меня…

Или вот ещё четверостишие…

Философы и чудаки

Переродились или вымерли,

А память, полную тоски,

Как пол в избе, под праздник вымели…

Это взято не из головы, а из области над головой, так самому не написать, это настоящее! Кто из поэтов тебе ближе, по духовному родству, по мировоззрению?

– Александр Блок, Георгий Иванов, Юрий Левитанский, Арсений Тарковский, Александр Межиров, Давид Самойлов… Это люди, которые своей тихой лирикой составляли некую, возможно, оппозицию грубому идеологическому напору.

Конечно, Пушкина и Есенина я не называю, оставляю их как бы за скобками, потому что не любить их невозможно. Но, например, Маяковский, при том, что он великий поэт, – это не моя стихия. У него, конечно, была поза, но была и боль, но дальше все его подражатели всё более мельчали. Мне ближе тютчевская нота, когда поэзия уходит вглубь, а не вовне.

– Три года возглавляешь ты «Литературную газету». Тебя эта должность как-то изменила?

– Должность – это когда человек пришёл, ему дали кабинет, машину, личного шофёра. У меня ничего нет, нет готового финансирования, нет даже помещения. Хорошо, московская писательская организация дала нам возможность обосноваться, приютила в своих стенах, но, в принципе, собственности у «Литературной газеты» нет. Газета должна арендовать помещение, а аренда в Москве – дело дорогое. Поэтому всего надо добиваться, думать, как вообще удержать газету на плаву.

– Друг мой, ты от вопроса всё-таки не уходи. Главное редакторство тебя изменило или нет?

– Конечно, опыт приобрёл бесценный. Знание людей, исчезновение иллюзий… Каждый день приходится работать в экстремальной ситуации – опыт не переоценить.

– На мой взгляд, ты не изменился и не стал заносчивым, я, признаться, больше всего этого боялся, потому что повидал людей…

– У меня на это просто нет времени, физически, потому что постоянно решаешь какие-то задачи, плюс своё собственное творчество, которое не терпит никакой заносчивости, а дальше – сон. Поэтому вот так сидеть и надувать щёки некогда и, признаться, не перед кем, потому что коллектив у нас работает, как в полевых условиях.

– Ты можешь про себя сказать, что ты хороший человек?

(Собеседник мой смущается.)

– Ну думаю, что не плохой…

– Что не приемлешь в людях?

– Я, ты знаешь, вообще очень человеколюбив, даже излишне, может быть, для нашей жизни. Я всегда стараюсь видеть в человеке хорошее, а не приемлю жлобства, хамства, прямой агрессии, вот с такими людьми я не стану общаться.

– Ты ранимый человек?

– Все люди ранимы, вопрос, как ты справляешься с этим. С годами я приучил себя не обращать внимания на очень многое, хотя к должной стойкости, может быть буддистской стойкости, себя ещё не приучил.

– Ты автор 10 поэтических книг и четырёх книг прозы. Что тебе трудней даётся, на твой взгляд?

– В поэзии, по крайней мере, я знаю свою силу и своё место, стихи я пишу очень давно, а вот про прозу ничего не могу сказать, самому оценить такой объём очень сложно, тут мнение читателя очень ценно, пусть люди судят.

– У тебя есть сын. Ты видишь его музыкантом, литератором?

– Мне хотелось бы, чтобы он занимался тем, к чему у него лежит душа, потому что самое страшное – когда человек занимается не тем, чем он хочет, а чем заставила жизнь или родители. Пока он ещё маленький, ему 10 лет, поэтому у него предпочтения всё время меняются, и это вполне нормально в таком возрасте. Но потом, конечно, когда он станет подростком, буду следить за ним, чтобы направить его в то русло, в котором он себя будет чувствовать комфортно.

– А у тебя на сына время остаётся? Ты ведь главный редактор солидной газеты, писатель, поэт, член совета при президенте РФ, у тебя мероприятия, командировки…

– Слава Богу, выходные же есть у нас пока, на семидневную рабочую неделю нас не переводили. Мы недавно вдвоём с сыном были в Нижнем Новгороде, по монастырям ходили. И для меня это тоже в радость, я сам фанатик путешествий, обожаю новые места, люблю ходить по незнакомым улицам… Запомнилось, как мы перебирались с сыном через Волгу, по канатной дороге. Был страшный ветер, кабина раскачивались над рекой, даже мне было немного страшно, но сын страха не испытывал, он у меня бесстрашный совершенно. Мне приходилось лёгкий страх маскировать, чтобы он не понял, что ситуация довольно экстремальная: вокруг темень, канатная дорога скрежещет, внизу этот огромный массив Волги, это всё, конечно, впечатляло…

Если раньше сыну нужны были развлечения, то сейчас он перешел в такой возраст, когда ему нужны впечатления.

– Извини, но я тебя прерву, ибо вижу, что про сына можешь говорить до бесконечности. Спасибо за беседу, и пусть все твои жизненные планы сбудутся.

2020 год

На верность Гиппократу

…Таких можно называть условно Прометеями. Они могут быть художниками и учёными. Врачами. Людям остаются после них произведения искусства, новые открытия и знания.

Александр Юрьевич Шишонин – врач. Кандидат медицинских наук, готовится защищать докторскую диссертацию. Он решил проблему гипертензии. Эссенциальной гипертензии. За это мало будет даже Нобелевской премии, потому что во всём мире это самое распространенное заболевание. Порядка 30 процентов населения земного шара мучаются этим недугом. В одной России от инсультов и инфарктов – а это всё последствия гипертонии – умирают каждый год до миллиона человек…

* * *

– Что меня к вам привело, Александр Юрьевич? Моя хорошая знакомая страдала от высокого давления, остеохондроза; много лет ходила по врачам, жила на таблетках и уколах, ничего не помогало. От отчаяния обратилась в вашу клинику, теперь не принимает никаких таблеток, говорит, что шея не болит, давление нормальное… Разве так бывает?

– Я могу таких примеров массу привести, но расскажу только одну историю. У меня есть пациентка. Махонова Лидия Алексеевна. Это светило в медицине. Доктор медицинских наук, профессор, она работала с гениальным и легендарным академиком Блохиным, воспитала всех известных онкологов. Её не смогли вылечить в Институте неврологии и в 86 лет отправили умирать домой. Она принимала кучу разных препаратов и приехала ко мне в клинику в инвалидной коляске, у неё была мерцательная аритмия и давление за 200.

Сейчас ей 93 года, она не пьёт ни одной таблетки, ходит на своих ногах и занимается на тренажёрах. Удивительно?

– Конечно.

– Дальше ещё удивительней. Когда Лидии Алексеевне Махоновой было 90 лет, был юбилей, к ней приехал журналист, она дала интервью «Медицинской газете», а это самое авторитетное издание среди врачей. Материал с ней сделали большой, на разворот. Она подробно рассказала, как вылечилась с помощью моей методики и прекратила принимать таблетки. Я думал, после публикации начнут звонить коллеги, спрашивать, интересоваться, захотят понять, почему в специализированном институте не могли вылечить, а у меня получилось. Нет, никто не проявил никакого интереса.

– Странно. Очень. Может, это зависть?

– Не думаю. Все заняты. У всех свои дела. Рутина врачей связывает по рукам и по ногам. Врач хочет всё-таки лечить, а не травить людей медикаментами, а по факту получается, что травит.

Пациенты приходят и жалуются, что результатов нет. Вы можете представить состояние души врача, который не видит пользы от лечения? Врачи как бы обесточены, рутина забирает у них жизненные силы.

– Откровенное и необычное суждение…

– Я не ставлю своей задачей переучивать врачей. Я мечтаю избавить людей от гипертонии. Для этого надо, чтобы мой метод на государственном уровне получил поддержку и признание. Он уже рекомендован, рекомендации направлены в Минздрав, в другие учреждения, но нигде ничего не делается, это понятно. Для принятия таких решений нужна политическая воля. Минздрав самостоятельно не может принимать такие прорывные решения. В ближайшем будущем планируется моё большое выступление в Совете Федерации, оно должно было состояться ещё осенью 2020 года, но из-за пандемии перенесли. После выступления, надеюсь, решение вопроса могут вынести на самый высший уровень.

– Дайте дух перевести, Александр Юрьевич. Нельзя делать без волнения такой материал. Хочется понять всё с самого начала… Вы из какой семьи?

– Мой отец врач, он и сейчас работает хирургом, ему 67 лет, и в школьные годы я колебался между биологией и медициной. Биология – это такой предмет, по которому я в школьные годы был всё время первым. Выступал на городских олимпиадах в Москве и занимал первые места. Но это не было моё единственное увлечение. Я учился в музыкальной школе, играл на аккордеоне, там у меня тоже были большие успехи, и я даже думал стать артистом.

Медицину выбрал под влиянием отца, но мое мировоззрение сформировала биология, она научила меня жизнь воспринимать как чудо. Окончил медицинский институт в Москве, хотел стать хирургом, пойти по стопам отца, но не получил от работы удовлетворения. Для меня было очевидно, что многие процессы в организме можно раньше устранять и не доводить до операции. Пошёл в детскую гематологию. Онкогематологию. Там наблюдал, что дети после операции нуждаются в общефизических нагрузках, чтобы костный мозг прижился и работал. Это второй этап лечения, без этого никак.

Параллельно занимался взрослыми людьми, принимал пациентов, посредством мануальной терапии, с помощью иглоукалывания и массажа лечил шейный отдел позвоночника. Однажды понял: двигательная реабилитация жизненно необходима взрослым людям, как и детям. А больше всего от гиподинамии страдает шея, потому что это самый подвижный отдел позвоночника. Шейная гиподинамия – ещё более опасная, чем общая. Это очень мощный фактор развития всех хронических заболеваний.

– Что привело вас к таким выводам?

– Вся моя жизнь, вся моя практика привели меня к этому пониманию. Конечно, «эликсирное» мышление близко человеку, чтобы всё произошло по щучьему велению, но я не сказочник, а врач, и если я вижу и наблюдаю, что жизнь – это движение, беспрерывное движение на самых разных уровнях, от молекул, атомов до небесных тел, то делаю выводы, что малоподвижный человек бросает вызов мирозданию, природе, самой жизни. Можно изучать детали, из которых состоит двигатель, а можно изучать работу двигателя. У меня такой склад ума, что мне важно познать принцип, а не изучать проблему по частям.

– А если перейти от двигателя к шее?

– Здесь просто. Что такое гипертония? Вы как думаете?

– Высокое давление.

– Медицина говорит практически то же самое, но добавляет, что у нас есть таблетки, которые могут снять давление. А я обходился без таблеток. Лечил шею массажем, модернизировал свой метод, снимал мышечную боль, и давление у пациентов приходило в норму. Люди говорили: «Спасибо вам, что вы убрали боль у меня в шее, но самое большое спасибо за то, что гипертония у меня исчезла и я выкинул в мусорное ведро таблетки, которые всё время принимал».

Я стал думать, и обоснование долго не пришлось искать. Ответ подсказала анатомия. Гипертонический синдром зависит от позвоночных артерий. В шейном отделе позвоночника при остеохондрозе позвоночные артерии пережимаются, кровь плохо поступает к мозгу, мозг сигнализирует об этом, сердце начинает поднимать давление, чтобы протолкнуть через зажатые сосуды кровь. Вот вам и гипертония.

Медики искали-искали причину, не нашли и назвали гипертензию самостоятельной болезнью – эссенциальной гипертензией. Высокое давление может быть обусловлено болезнью почек, щитовидной железы, некоторыми другими заболеваниями, но эти болезни, вместе взятые, дают нам пять процентов случаев возникновения гипертонии. А 95 процентов? Лечите шею! Шея – это центр, где сходятся мозг и тело. Мы таким образом пролечиваем в нашей клинике около 10 000 человек за год.

– Рецидивы после вашего лечения случаются?

– Не бывает у нас сбоев. Стопроцентный результат. Потому что это решение проблемы в корне. Стоит только с помощью моей методики поставить позвонки на место, наладить кровоток, укрепить мышцы – и восстановится нормальное давление. В любом случае даже в 90 лет приходят к нам, и мы избавляем людей от гипертонии. Если пациент будет выполнять мои рекомендации, то придёт к здоровью в любом возрасте, к такому здоровью, которого в молодости никогда не знал.

– Всё гениальное – просто? Вы подтвердили лишний раз известную всем истину?

– В общем, да. Но в данном случае мне просто повезло. С этим феноменом сталкивались многие специалисты – массажисты, мануальные терапевты, но они не обобщали свои знания и не задумывались над вопросом, а я докопался до сути.

– Не соглашусь. Не думаю, что тут везение. Это не выигрышный билет в лотерею. Массажистов, мануальных терапевтов много – это факт, но вряд ли кто-нибудь из них в школьные годы выигрывал олимпиады по биологии… А учёба в музыкальной школе? Она формирует творческий подход. Поэтому закономерно, что вы первым пришли к финишу, сделали фактически открытие…

– Есть изречение, которое мне нравится, звучит оно примерно так: все думают, что это невозможно, но приходит вдруг профан и делает открытие. Это Эйнштейн сказал. И словно про меня. Я совершил открытие не в своей области. Существуют целые институты, которые занимаются гипертонией, они профессионалы в своей области, и они думают, что решить этот вопрос невозможно. И тут приходит человек, который занимается шеей, и на практике доказывает, что нашёл решение, кардинальное решение проблемы. Поэтому мне трудно донести это знание до врачей. Они не могут поверить, что это так просто.

– У жирафа может быть остеохондроз?

– Я думаю, что да. Если жираф будет жить в зоопарке, то у него разовьётся остеохондроз.

– Вы автор очень интересной книги «Кибержизнь, контуры будущего». Не могли бы контурно обрисовать будущую жизнь?

– Современная медицина мало чем отличается от алхимии. Через много веков после Гиппократа, после Клавдия Галена появился Парацельс, он был алхимиком, искал, по сути, эликсир, и добился больших успехов в медицине того времени. Потом открытие антибиотиков сыграло, безусловно, положительную роль и закрепило «эликсирное» мышление. Но сегодня медицина, на мой взгляд, должна вернуться к врачам древности, они были холистами, иначе мы просто все погибнем через какое-то время.

Суть медицины состояла всегда в том, чтобы увеличить продолжительность здоровой и активной жизни. Сейчас преобладает представление, что это можно будет сделать с помощью искусственных органов и чудодейственных таблеток. Я же убеждён, что медицина будущего будет в большей степени профилактической, направленной на сохранение и сбережение ресурсов, которые даны нам от природы. Проблемы здоровья будут решаться на уровне культуры и общих знаний. Люди станут понимать, что есть факторы, которые губительны для организма, гиподинамия, например, она совершенно разрушительна для человека.

Мы сегодня учим детей чистить зубы, чтобы они были здоровыми, но мы ничего не говорим о норме движений, о недостатке общего движения и недостатке шейного движения, о необходимости, допустим, спорым шагом проходить по 10 километров каждый день. Но когда мы всё-таки начнем практиковать подвижный образ жизни, то через несколько десятков лет получим поколение совсем других людей. Они будут долгожителями, будут жить до 120–150 лет, что не противоречит биологическим возможностям человека.

– Спасибо вам большое за беседу, Александр Юрьевич. Ваш метод для России может быть спасением. Я нахожусь под впечатлением от разговора. Думаю, за вами стоит правда, только правда, увы, трудно входит в нашу жизнь…

2021 год

Самобытный человек

Марина Владимировна Кудимова… Вы только вслушайтесь… Такому имени дано предначертание. И звучит такое имя, как набат.

Не случайно, что Кудимова причастна к переименованию Загорска. Сергиев Посад формировался не одно столетие вокруг монастыря, основанного преподобным Сергием. Большевик Загорский (настоящее имя Вольф Михелевич Лубоцкий), в честь которого назвали город, никакого отношения, по сути, к историческому месту не имел.

Кудимова – известный человек в литературном мире. В разное время она дважды работала заместителем главного редактора «Литературной газеты». У неё есть книги, премии, признание.

* * *

– Марина Владимировна, хочу прежде всего извиниться. Несколько лет назад вы посвятили пост поэту Евтушенко, а я знал неприглядные истории за ним и в комментариях стал человека осуждать. Потом понял, что Евгений Евтушенко для вас много значил, что вы с ним дружили и мне не надо было вообще совать нос не в свои дела. Простите меня, пожалуйста. Я переживаю этот случай до сих пор.

– С Евтушенко у меня всё было как в легенде. Он сам был легендарным человеком, и по-другому с ним быть не могло. Я жила тогда в Тамбове, а мои московские друзья решили почему-то показать Евгению Александровичу мои стихи. И я нежданно для себя получила от него письмо на пяти или шести страницах.

– Какой это был год?

– Не позднее 1975-го. И вот как вы себе это представляете? Самый известный поэт пишет какой-то девчонке… Мне тогда был 21 год, и это было для меня целое событие.

Долго разбирала его почерк, такого трудного почерка я не встречала ни у одного врача, но письмо было совершенно замечательное. Много тёплых слов, а в конце телефон и приглашение приехать к нему в гости в Переделкино.

Я не кинулась, конечно, со всех ног.

– Робость помешала?

– Нет, я была бесстрашная, но гордая. Ничего не боялась. Письмо получила в феврале, а потом, глубокой осенью, в один из приездов в Москву позвонила. Евгений Александрович ответил, и мы встретились у него дома. Всю ночь просидели и проговорили. У него была молодая английская жена, с которой мы потом подружились, и она мне много помогала.

– Евтушенко оказал вам помощь в публикации стихов?

– Нет, я никогда не пользовалась в жизни ничьей протекцией. Больше того, когда дело дошло до первой книги – а это уже прошли годы, книга вышла у меня в 1982 году, – он предложил мне написать предисловие, но я отказалась.

– От предложения такого именитого поэта? Почему? Так никто не делает!

– Потому что не хотела, чтобы меня всю жизнь потом попрекали этим. Я, к слову, не хотела вообще никакого предисловия, но по формату оно полагалось, и его написал никому не известный Сережа Москвин. Он рано, к сожалению, погиб от водки, а тогда только что окончил Литературный институт. Евтушенко обиделся, и это была первая размолвка между нами. Вообще, конечно, я могу сказать, что мы дружили, но отношения у нас были очень сложные, взгляды слишком во многом не совпадали. Он меня часто упрекал, что я ничего не делаю для своего пиара. Это правда. Я оправдывалась, говорила, что это не мой стиль, и в этом есть что-то плебейское. Он сердился. Мы ссорились, на годы расходились, но я всегда знала, что если что-то случится, то первый человек, к кому я пойду, будет Евтушенко. И ведь он вытащил из колонии моего мужа, например, отца моей дочери.

– Расскажите, пожалуйста, об этом, если можно.

– Я не хочу вдаваться в подробности. Мальчишка попал по глупости, будучи несовершеннолетним, потом его перевели в колонию для взрослых.

– Вы с ним на зоне расписались?

– Да. С мужем я была на поселении. Это за Уралом, километров 40 от маленького шахтёрского городка, где работали бывшие зэки. Вы понимаете, какие там условия, и нам было сидеть, как медным котелкам. Я была уже беременная и поехала в Москву. Пришла к Евтушенко и рассказала ему всё. Но я не знала, кто начальник управления. Меня разве пускали к нему? Об нас там ноги вытирали.

Представьте себе, это 1979 год. Не было баз данных, не было компьютеров, но Евтушенко сделал всего один звонок, узнал фамилию начальника и подписал на его имя свою книгу. И всё, этого оказалось достаточно. Книга с автографом Евтушенко дала нам свободу.

Выветрилось у меня из памяти, как я пробилась на прием к начальнику управления, но через месяц состоялась комиссия, и нас освободили по УД О.

– Какой срок оставили?

– Три с половиной года. И я знаю десятки людей, которым Евтушенко помогал, но свою помощь никогда не афишировал, поэтому об этом мало знают. Зато всем известно, в каких пиджаках он ходил, про это говорили без конца, злословили, смеялись. Я тоже часто думала, что это все чрезмерно, что в этом было некое пижонство, но нет. Это феномен, которого никто не понял. Это была такая форма юродства. Юродивый – человек, который поборол в себе ложный стыд. Ксения Петербургская не стеснялась ходить в мужнином платье. И, я думаю, что Евтушенко тоже был в известной степени юродивый.

Все знают внешнюю сторону жизни Евгения Александровича, а я его изучила изнутри. Он сполна отдал все свои долги, вернул в русскую поэзию много десятков имён. У него никогда не было звёздной болезни. А как он учил языки! Он в совершенстве, например, владел испанским, стихи по-испански писал, но выучил язык не по учебнику, а «с воздуха», как в музыке бывает. Слух у него был просто потрясающий. Он как человек, как личность был намного больше себя как поэта. Это не в обиду говорю, у большинства наоборот: стихи вроде неплохие, а человек недоброкачественный. И ещё Евтушенко был везунчиком, но это человек не выбирает. Везение даётся или нет.

– Приведу, однако, выдержку из вашего же дневника: «Слава, конечно, иррациональна, даже слепа, но, поверьте, у громких, у поставивших на здесь и сейчас за спиной не ангел стоит». Ваши слова? Не отрекаетесь?

– Мои. Не отрекаюсь.

– К Евтушенко можно отнести ваши слова?

– Нет! Во-первых, мы не знаем про всех, кто у кого за спиной стоит. Во-вторых, Евтушенко молодой и Евтушенко на склоне дней своих – это абсолютно разные люди. Он не был воцерковленным, у него было очень своеобразное понятие о религии. Он был человеком своего времени, своей эпохи, но ни одного слова осуждения ни в чей адрес я от него не слышала. Что-то с ним произошло к старости, какое-то просветление к нему пришло и смирение такое, что он все время говорил: «Только бы никого не обидеть, только бы ни с кем не поссориться, хватит с меня».

И ещё один момент. Он десять лет рвался в Тамбов, в мой родной город. Я ему говорила: «Женя, ты был в 99 странах мира, на кой чёрт тебе Тамбов?» Он отвечал: «Нет, я должен знать, где рождаются такие монстры, как ты».

– Вы были с ним на «ты», разница в возрасте не мешала?

– Нет, у него две жены были моложе меня. Это очень важно было психологически, поэтому мы как-то быстро перешли на «ты».

– Он попал в Тамбов?

– Да. Не успокоился, пока не попал в Тамбов. В последний фактически год жизни, в декабре 2015-го.

Он выступал в областном драматическом театре, который построил Державин, потрясающее здание 18 века. Люди разве что на люстрах не висели. Выступал несколько часов, в особом «евтушенковском» формате – с разговорами и раздачей автографов до последнего зрителя. И потом о Тамбове говорил только в превосходной степени. Вот на этом мы наш жизненный сюжет и завершили.

– Всё-таки: дружить с ним было трудно или нет?

– Трудно. Слишком много отвлекающих моментов было. Слишком многие боролись за доступ к нему. Я никогда в этом не участвовала. Отходила в сторону, иногда на годы. Но в последние годы общаться было спокойно и легко. Он менялся очень ближе к смерти, был терпимым и внимательным.

– Спасибо, что открыли мне глаза. Я по-новому взглянул на Евтушенко. И ведь в молодости наизусть учил его стихи, а потом услышал кривотолки разные и принялся судить, хотя сам покрыт грехами, как коростой. Спасибо за урок, Марина Владимировна. И давайте сменим тему. Вы можете назвать свои лучшие стихи?

– Мои? (Кудимова задумалась.) Лучшие? Я думаю, что они ещё не написаны. Я сейчас пишу всё больше прозу. Пишу сразу два романа, один из них как раз о моей жизни в колонии-поселении, называется «Первоход». Работа, правда, идёт медленно. Много времени и сил отнимает у меня писательский городок Переделкино.

– Про вас, кстати, говорят, что вы начальник Переделкино…

(Кудимова смеётся, но это смех с горчинкой.)

– Над писательским посёлком Переделкино всегда висел дамоклов меч, всегда кто-то зарился на него, поэтому мы 20 лет назад создали обычную общественную организацию, орган местного самоуправления «Городок писателей Переделкино». Зачем? Затем, чтобы можно было себя защищать. Я председатель правления. Тут прошло 30 лет моей жизни, и у меня нет никакого другого жилья.

Шли годы, организация наша пребывала в полуспящем состоянии, потому что всякий раз какая-то неведомая сила отводила очередную беду. Потом, после многолетних тяжб и судебных процессов, Переделкино передали нашей общественной организации. Мы подписали с Росимуществом договор безвозмездного пользования. Это государственное, федеральное имущество. Мы не являемся его собственниками.

С тех пор прошло три с половиной года. Это три года сплошных хозяйственных проблем, а также доносов, травли, подозрений в каких-то немыслимых хищениях. Хищениях чего? Ржавых труб?

Мы начинали здесь работать даже не с нуля, а с минуса. Долги огромные, всё катастрофически изношено. Но на сегодняшний день готов проект новых водопроводных сетей, канализации. Начата реконструкция котельной, договорились о модернизации насосной станции. Ведь если она остановится, воды не будет во всём посёлке.

В прошлом году, после долгих мытарств и мучений, мы наконец открыли клубный корпус Дома творчества, где до этого было страшное место. Не буду рассказывать, что тут творилось. То, что нам досталось, ничего, кроме слёз, не вызывало, и вот в прошлом году клуб начал работать.

– Писательские организации тут могут проводить свои мероприятия?

– Конечно. Статус имущества, как и назначение Дома творчества, не изменился и не изменится! Больше скажу, подходит к финалу реконструкция гостиничного корпуса, и мы постараемся сохранить для писателей прежние цены. Крики на тему «Украли!», «Продали!» происходят, видимо, от незнания закона. Ни продать, ни купить никто здесь ничего не может. Проект исключительно благотворительный. А думаете, легко было вычистить эти авгиевы конюшни? Можно было что-то изменить без сёрьезных спонсоров?

– Не думаю.

– Почему никто из писателей не возмущался, когда на этой исторической и уникальной территории таксисты гужевались с проститутками? Почему не писали жалобы, не обращались в суды? Вы не представляете, что здесь было, это просто пойти и повеситься… Почему меня судьба поставила сюда? Утро моё каждый день начинается с молитвы: «Господи, я больше не могу, сними с меня это бремя!»

– Я вас понимаю, Марина Владимировна, очень вам сочувствую, но я за вас спокоен, знаю, что вы сдюжите. Недаром Евтушенко отмечал: «Бог дал Кудимовой огромную энергию, и порой она сама не знает, что с ней делать».

Бог каждому даёт только посильную ношу. Просто человек, случается, сам много на себя берёт, но к Кудимовой, конечно, это не относится.

2021 год

«Анри»

В своем очерке о Есенине, написанном после смерти поэта, Максим Горький отмечал: «Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии».

Слова эти мне пришли на память под впечатлением от беседы с моим ровесником, Юрием Васильевичем Юрченко. Он драматург, поэт, актёр и трудно поддаётся осмыслению, потому что он не столько человек, сколько редкое явление. Впрочем, так, наверно, можно говорить про всех талантливых людей. Юрченко – многообразен. У него французская жена, и каким-то боком этот факт делает его похожим на Владимира Высоцкого. Он брал в руки автомат и участвовал в войне, как Эдуард Лимонов или Эрнст Хемингуэй… Он, повторяюсь, трудно поддаётся осмыслению. В его жизни принимает все решения душа.

* * *

– Над входной дверью вашей квартиры выведено не без любования: Театр поэта… Ничего подобного я прежде не встречал. У вас тут необычно и уютно.

– Это театр в миниатюре, он устроен в моей квартире и рассчитан на 60 зрителей. Тут есть партер, ложа и балкон. А табличку-вывеску сделали и принесли мне зрители. Сами её выжгли и подарили театру.

Я давно мечтал создать домашний театр. Это старая московская традиция. Домашние театры были ещё во времена Пушкина.

Я купил здесь квартиру в 2011 году. Это старинный особняк, высота потолков составляет четыре метра. У меня нет ни одного соседа по бокам.

Место уникальное. Вот эта кирпичная кладка (Юрченко показывает на часть голой кирпичной стены) сохранилась с 17 века.

– Вы здесь и директор театра, и режиссёр, и художественный руководитель, и автор, и актёр, и рабочий сцены?

– Да. Тут воплотилось мое вечное стремление быть независимым, насколько это возможно.

– Как часто здесь идут спектакли?

– Здесь идут не только спектакли. Тут даже хор пел у меня казачий. Поэтические вечера проходят. Известные поэты проводят свои вечера. Например, не так давно, был вечер Инны Кабыш. Тут удобно. Центр Москвы, несколько станций метро рядом.

– Ваша жена – французская актриса Дани Коган. Она владеет русским языком, участвует в спектаклях?

– Нет, язык знает плохо, но играет иногда на русском, в этих случаях учит текст специально. Мы сейчас репетируем две пьесы с ее участием.

Отец Дани – Анри Коган – был легендарным человеком. Он дружил с Лино Вентура, они вместе занимались боксом и борьбой, Лино был чемпионом Италии, а Анри – Франции, потом оба стали чемпионами Европы. Потом Лино Вентура стал знаменитым актёром. Анри Коган тоже пошёл в кино, стал основателем школы каскадёров во Франции, ставил все драки в фильмах «Анжелика и король», «Три мушкетёра», сам играл, в основном, роли разных негодяев. Это история французского кино. Он умер у меня на руках.

– Поразительно! И кто бы мог подумать?! Вы родом из такого детства, что представить страшно: родились в пересыльной тюрьме, выросли на Колыме, в посёлке, среди бывших зэков…

– Да, посёлок Омчак, это 400 километров от Магадана. Рано начал курить и пить, в седьмом классе меня выгнали из школы. Вот этот дух свободы, который жил во мне всегда, всех от меня отпугивал. Я убегал из дома, однажды меня на вертолётах искали по тайге. Соседки говорили моей маме: «Ну, этот из тюрьмы не будет вылезать».

Спасла меня любовь. Худенькая девочка, с косичками. Её звали Нина. Она была моя ровесница, ходила в клуб, участвовала в самодеятельности. И я начал искать тропинки к ней.

В 14 лет бросил пить и курить. Пошил себе галстук-бабочку, пришел в самодеятельность, пытался танцевать, но меня выгнали из кружка танцев; пытался петь – мне сказали, что у меня нет ни слуха, ни голоса. Выучил стихотворение Смелякова и читал его со сцены. Имя «Лида» заменил на «Нина».

…Он в небо залезет ночное,

все пальцы себе обожжёт,

но вскоре над тихой Землёю

созвездие Нины взойдёт…

Все знали про мою любовь, и я сам прятать её ни от кого не пытался. Она жила в соседнем посёлке, я после клуба провожал её домой. На обратном пути меня ждут, молотят местные ребята, а я счастлив, что она мне позволила себя проводить. Вообще у меня было счастливое детство, хоть и Колыма была, и убегал из дома.

– Удивительная сила у любви…

– Когда выгнали из школы, отчим отправил меня в Магадан, в ГПТУ. Но в народе училище называли по старинке «фазанка» – раньше это было ФЗУ. Туда со всей Колымы собирали разную шпану. Из нашей группы, например, – 23 человека было в группе – 12 человек за время учёбы «ушли» в колонию. И мне после учёбы пришлось срочно уезжать из Магадана, проблемы с милицией были.

Уехал во Владивосток. Работал художником в Дальневосточном морском пароходстве, потом рабочим сцены во Владивостокском драмтеатре. Однажды народный артист СССР Андрей Александрович Присяжнюк обратил на меня внимание, он ставил какую-то сказку и дал мне роль стражника. Я должен был дудеть в трубу, то есть музыка играет, а ты делаешь вид, что это ты дудишь. Это была моя первая роль, и театр, конечно, затянул меня в свой колдовской мир. Я выходил из театра, а там уже девочки стояли, спрашивали: «Ой, скажите, это трудно – стать артистом?» Я отвечал: «Нет, но надо много работать».

(Мы, словно наперегонки, смеёмся с моим собеседником.)

– Театральный институт вы окончили в Тбилиси?

– Я работал в Грузинском театре пантомимы. В то время это был единственный в СССР государственный театр пантомимы. Приехал в Грузию в 18 лет, в январе 1974 года. В Тбилиси подделал справку о переводе в 11-й класс, в республиканской заочной средней школе экстерном сдал экзамены и получил аттестат о среднем образовании. Вместе со мной экзамены сдавал знаменитый футболист Виталий Дараселия. Нас с ним посадили отдельно от других и приносили нам готовые решения. Мы с ним подружились, и он приходил на мои спектакли. И сразу же, в это лето, я поступил в театральный институт, на русский курс.

– Сколько лет вы жили в Тбилиси?

– В общей сложности пять лет, но связи с Грузией никогда у меня не терялись. Первая моя поэтическая книга вышла в грузинском издательстве «Мерани». А в Москве в 1991 году вышла книга моих переводов из грузинской поэзии. В 2012 году, к юбилею грузинского поэта-классика Галактиона Табидзе, журнал «Новый мир» опубликовал в моём переводе одно из его самых знаменитых стихотворений – «Могильщик».

– В 1982 году вы поступили в Литературный институт. Так ли это было необходимо после театрального образования?

– В Литературный институт я поступил, чтобы получить общежитие в Москве и устроиться в труппу московского театра. И только потом уже, когда поступил, ко мне пришло осознание, что я нахожусь на своём месте. Я уже писал стихи, печатался в газетах и журналах. Из Литературного института меня несколько раз собирались отчислять, но меня все время прикрывал, как мог, спасал Евгений Юрьевич Сидоров, он был тогда проректором, потом стал министром культуры и послом в ЮНЕСКО.

– За границу вы уехали ещё при СССР?

– Да, в 1989 году, из любопытства. Мне кто-то оформил липовое приглашение в Германию. Мне было уже 35 лет. А я однажды написал статью про Фауста, она была переведена на немецкий язык и напечатана в Германии. И меня в Баварии приняли в Союз писателей, помогли с бумагами, оформили бессрочную визу, и я остался в Германии. Сам себе рисовал билеты и по всей Европе ездил первым классом. У меня про это пьеса есть, «Бермуды», она долго шла в театре Маяковского, и, по-моему, ещё сейчас идёт. Меня начала искать немецкая полиция, пришлось уехать из Германии, жил в Швейцарии, потом перебрался во Францию, где встретился со своей будущей женой.

– Вы играли с ней в одном театре?

– Да, мы работали вместе, но там нет такого понятия театра, как у нас. Там весь процесс нужно самому организовывать. Сам труппу создаёшь, сам играешь, сам деньги ищешь. Сам платишь за аренду театральных стен. На творчество остаётся пять процентов. Все силы уходят на организацию творческого процесса. Дурная система. Здесь, у нас, актёры избалованы и на всем готовом, нигде в мире нет такого. Моя жена, когда приехала в Россию, не могла поверить, что такое возможно. Мы заходим в театр к кому-то из моих знакомых, там костюмерная, гримёрка, портреты актёров на стенах развешаны… Во Франции такого нет. «Комеди Франсез» – единственный репертуарный театр. «Одеон», он был открыт ещё Марией-Антуанеттой, королевой Франции, которую казнили на гильотине, – это не театр в нашем понимании, потому что там нет труппы. Театр во Франции – это стены. Сегодня одна труппа там играет, завтра другая, а послезавтра выступает певец со своим репертуаром.

– В Сорбонне вы закончили аспирантуру, жизнь во Франции у вас наладилась. Вам было 59 лет. Но в 2014 году вы поехали на Донбасс, где уже шла вовсю война. Вам захотелось сыграть роль ополченца?

– И во Франции всё наладилось, и в Москве у меня уже был свой домашний театр. Почему поехал в Донбасс? Все просто. У меня есть стихотворение, оно называется «Ватник». Там несколько строк всего.

Зачем иду я воевать?

Чтоб самому себе не врать.

Чтоб не поддакивать родне:

«Ты здесь нужней, чем на войне,

Найдется кто-нибудь другой,

Кто встанет в строй, кто примет бой…»

За это «неуменье жить»

Не грех и голову сложить.

– Вы были в ополчении три месяца?

– Да. Когда нам выдали удостоверения ополченца, в графу «военная специальность» я сам себе вписал «военный корреспондент». В симоновском смысле: «с лейкой и блокнотом, а то и с пулемётом», то есть военкор такой же солдат, как и остальные. И позывной «Анри» я выбрал себе сам. Это в честь отца моей жены.

– Сколько в плену пробыли?

– Это коротко, но круто. 21 день я был в плену. Из них шесть дней меня держали в железном шкафу. Вместе со словаком Мирославом Рогачем. В плену мне сломали рёбра, перебили ногу, избивали связанного, били прикладами автоматов и ногами. Особенно зверствовал Дмитрий Кулиш, позывной у него был «Семёрка». Но потом судьба распорядилась так, что меня обменяли, а этот Кулиш-«Семёрка» сам попал в плен к ополченцам. Я был на костылях, и ребята наши привезли меня во двор, где держали пленных из батальона «Донбасс». Среди них был и «Семёрка», он здоровый лось, под два метра ростом, занимался единоборствами. Ребята говорят мне: «Покажи нам, кто тебя калечил, мы урода этого порвём». А «Семёрка», как меня увидел, глазки у него забегали, он говорит мне: «Я об одном думал: успеть перед тем, как умру, вас увидеть, попросить прощения». Это на видео всё есть. Простите, говорит, какое-то затмение на меня нашло.

Я стою и думаю: «Ничего себе затмение… Несколько дней избивали, несколько раз ставили к расстрельной стенке, одному из ополченцев, который с нами в плен попал, мошонку в тиски зажимали и закручивали…» А перед нами другая группа в плен попала, там была девушка Настя, они её несколько дней насиловали, а потом привязали к танку. Я этого не видел, но слышал от своих охранников, они сами об этом скабрезно рассказывали…

Говорю ему: «Надеюсь, ты говоришь сейчас всё искренне. У меня нет злости и нет желания мстить тебе». Он всполошился: «Нет-нет, мне надо, чтобы вы меня простили» – и руку тянет мне, и ребята наши на это смотрят… Вот как мне быть? Он на носилках, рука в бинтах, вдруг это окажется последней его просьбой. Я руку ему пожимаю и вижу по глазам, что врёт, и злоба у него внутри кипит…

– Конечно, врёт. Спасает свою шкуру. Не даёт Бог покаяния садистам и насильникам.

– Но я вам скажу, что медаль «За оборону Славянска» под номером один оказалась у поэта-лирика, а не у крутого спецназовца. В 2014 году, осенью, Игорь Стрелков пришёл ко мне в госпиталь в Москве и вручил мне свою медаль.

– Вы долго находились в госпитале?

– В госпиталь меня доставили ночью, прямо из аэропорта – на операционный стол. Всего пролежал шесть месяцев, перенес пять операций, потом ещё около года ходил на костылях.

– Вы гражданин Франции и России. Франция в вашей судьбе принимала участие?

– Сразу, как только меня после обмена привезли в Донецк, мне позвонили из консулата Франции в Киеве и предложили мне лечение в Париже. Только попросили меня не встречаться ни с кем из журналистов. Я понял, что мне пытаются закрыть рот, поблагодарил за заботу и предпочёл лечение в Москве. Через несколько месяцев, ещё на костылях, при наградах ДНР, пришел в консулат Франции в Москве. Они меня подробно обо всем расспрашивали. Я рассказал всё как было. Сказал им, что воспринимаю Францию как свою вторую родину и мне стыдно, что правительство Франции поддерживает в этой войне нацистов.

После этого я прилетал несколько раз в Париж, никто меня там не задерживал, никуда не вызывали. На границе проблем не было. Я живу между Россией и Францией, у меня в Париже дочь и внуки, но сейчас мне больше нравится в России, хотя в официальном мире меня как бы нет. Но мне этот официальный мир не нужен. Я человек самодостаточный.

– Как это – вас нет?

– Раньше я получал всё время приглашения на международные фестивали, поэтические встречи, а после Донбасса – как отрезало. О чем там говорить? Вот издательство одно. В 2015 году они мне звонят, предлагают стихи издать, а потом, спустя время, перезванивает, говорят, что начальство наложило запрет, сказали, что Юрченко был в Донбассе, не может быть и речи, чтобы его издавать. Это издательство находится не в Киеве, а в центре Москвы. А одна известная дама, литературовед, при встрече заявила: «На ваших руках кровь юношей, которые погибли там».

– Это при том, что вы там проливали свою кровь? Они вас осуждают потому, что заняты в массовке? Но понимают ли они, что ставят себя в один ряд с «Семёркой» и его подручными? А если понимают, почему им не смердит? Почему носы свои не зажимают? Хронический насморк у них? Или что-то с душой не в порядке?

– Я писал об этом. У нас во власти, в министерствах, в департаментах, среди чиновников, очень много нацпредателей. Я в этом убеждён. Со мной в плену был ополченец, словак Мирослав Рогач. Вместе со мной шесть суток сидел в железном шкафу. В тесном шкафу, под непрерывными бомбежками. У меня рёбра поломаны, от взрывов шкаф трясёт, и такое чувство, что тебе ещё железным молотком по рёбрам добавляют. Мне ни лечь, ни сесть, ни с ногой, ни с рёбрами, а он мне что-то подстилал, ухаживал за мной, хотя сам был в положении пленного. В такой ситуации человека сразу видно, и словак вел себя достойно, ни трусости, ни паники не проявил. Он у меня потом год жил в моей квартире, я его протащил в Москву, в Россию, без документов. Ему нельзя было в Словакию возвращаться. Он дрался за русский мир, а чиновники в Москве ему отказали в предоставлении временного убежища. Он свою жизнь отдавал за русский мир, а ему в столице России отказали бюрократы. Это не предательство, блядь, нет?

– Предательство.

– Кстати, когда нас в плену перевозили со словаком в другое место – только чуть отъехали, нашим охранникам по телефону сообщили, что нашего шкафа больше нет: прямое попадание снаряда. Кого из нас двоих хранил Бог, не знаю.

– В вашей жизни вообще очень много мистики. Грузинский офицер Ираклий Курасбедиани, он воевал за Украину, обменял вас самовольно, на свой страх и риск, по своей инициативе. Он проникся к вам симпатией, потому что вы читали на грузинском языке стихи и переводили на русский язык Галактиона Табидзе. Это обстоятельство сыграло ключевую роль. Но ведь если бы в вашей судьбе не было грузинского периода, то, скорей всего, вы бы не привлекли к себе внимание грузина Курасбедиани, который вам фактически спас жизнь… Вы думали об этом? Получается, Господь всё знал заранее и построил вашу жизнь в такой последовательности?

– Я ощущаю в своей жизни Божье провидение, я верю в Бога.

2021 год

…Созвездие Лиды взойдёт…

«Я встретил удивительного человека – и по уму, и по характеру. Она – моё счастье, сам я ничего не стою, мне просто выпал в жизни выигрыш – моя Лида».

Так Михаил Танич отзывался о своей супруге – Лидии Козловой.

Познакомились они на вечеринке в Волгоградской области. За спиной у Танича был фронт и шесть лет лагерей. Он был на 14 лет старше, но такие встречи предопределяют небеса.

* * *

– Лидия Николаевна, ваша совместная жизнь с Михаилом Таничем началась в Сталинградской области, в посёлке Светлый Яр?

– Да. 7 ноября 1956 года мы познакомились, а 5 марта 1957 года я приехала к нему в посёлок Светлый Яр. Танич уже был реабилитирован и работал в местной газете. Снимал комнату. Своего у него ничего не было, только чайная ложечка и «думка», подушечка такая маленькая. Хозяева поняли, что приехала невеста, и подарили нам кусочек сала и несколько яиц. И это у нас был свадебный ужин.

Мы прожили год в посёлке Светлый Яр, и я к нему всё время приставала: «Ну отправь ты свои стихи в Москву, у тебя хорошие стихи, ты настоящий поэт».

– Вы так хорошо разбирались в поэзии?

– Я поэзию любила, понимала. У самой рождались иногда стихи, ещё до Танича, но у меня хватало чувства неприемлемости собственного творчества; относилась я к себе критически, думала: «Да нет, всё это очень плохо, что я пишу. Настоящие поэты – Марина Цветаева, Анна Ахматова». Я читала Пушкина и понимала, что лучше никто ничего не напишет, знала наизусть всего Есенина и понимала, что у Танича такой же лёгкий стиль. Поэтому вы можете представить, как я преклонялась перед ним, ведь он таким же был талантливым, как и мои любимые поэты.

– Нам, конечно, в разговоре Танича не обойти, я это понимаю, но мне всё-таки хотелось написать материал про вас, Лидия Николаевна.

– Пожалуйста, я только доскажу. Танич долго-долго не прислушивался к моим уговорам, потом всё-таки собрал несколько стихотворений, вложил в конверт и отправил в «Литературную газету».

– Это какой уже был год?

– Ой, миленький мой, да неужели, Володя, я могу всё помнить? Это было очень давно, в 1957 году, я думаю. Ответ он получил от Булата Окуджавы, он заведовал в газете отделом поэзии. Письмо было на двух страницах. Окуджава хвалил Танича, обещал опубликовать стихи, приглашал приехать в Москву, хотел с ним познакомиться. Танич собрался, поехал. Окуджава принял его как брата. Потом, как оказалось, судьбы у них были очень схожие. У Булата отца тоже расстреляли, маму посадили, а его самого, чтобы он не мозолил никому глаза, родственники отправили из Москвы куда-то на Север, в какое-то местечко, где он работал учителем. При встрече Окуджава сказал Таничу: «Миша, ты там пропадешь, тебе надо переезжать в Москву, нельзя жить в такой глухомани, ты там сопьешься».

– Танич выпивал?

– Он выпивал в меру, но он был нищим! А чем нищий человек может себя согреть? Выпить и потом расслабиться.

В общем, после поездки в Москву Танича направили работать в Сталинград, на строительство алюминиевого завода, он на стройке выпускал газету. Там ему дали однокомнатную квартиру, это было просто чудо какое-то, и мы эту квартиру потом поменяли на Орехово-Зуево, перебрались в Московскую область.

– Ваш переезд отметился заметной вехой. Я вам по памяти даже напою:

Подмосковный городок,

Липы жёлтые в рядок;

Подпевает электричке

Ткацкой фабрики гудок.

– Да, это уже был 1961 год. «Текстильный городок» – первая песня на стихи Танича. Я была в восторге от этой песни. Я всегда любила поэзию Танича, а уж это был чистый неореализм, прямо с улицы песня была написана. Я как-то чувствовала, что она придётся людям по сердцу. Потом они с Яном Френкелем написали много песен и для кинофильмов, и для исполнителей. Мы дружили семьями, ходили вместе в лес, грибочки собирали, жарили с картошкой.

– Хорошо, Лидия Николаевна, когда вы себя оценили как поэта?

– Ой, я до сих пор начинаю перечитывать свои стихи и думаю: «Не надо это никому показывать» – я невероятно требовательна к себе.

– Такая требовательность и выдаёт в человеке настоящего художника. Ваша единственная книжка стихов вышла в 1990 году?

– Я не писала специально стихи, они сами лезли из меня целыми строчками, четверостишиями. Я где-то там записывала и боялась Таничу показывать. Пишу, пишу, толстая тетрадка у меня уже набралась. Это мы прожили вместе 20 лет. И однажды я решилась: «Миша, знаешь, я хочу уже тебе одну тетрадку показать». Он говорит: «Какую тетрадку?» Я даю ему тетрадку со своими стихами. Он потрясён. Он не ожидал такого. Ушёл к себе в кабинет, долго не возвращался. Я, конечно, трясусь, дергаюсь. Он вышел и сказал: «А ты знаешь, ничего, ничего, так даже на Ахматову похоже…»

В общем, он меня благословил. А время шло. И я поехала в издательство «Советский писатель». Таничу ничего не сказала. Приехала в издательство, оставила рукопись. Через несколько недель поехала узнать, мне говорят: «Вы знаете, нам понравилось, мы хотим издать».

– Вот видите, а вы говорите… И Танич благословил, и в издательстве стихи одобрили…

– В «Советском писателе» книгу издать только в 10 лет один раз доходила очередь членов Союза писателей, а я к ним с улицы пришла. Танич был, конечно, знаменитым, но я к нему не обращалась. Мне было стыдно настоящего поэта втягивать в свои дела, поэтому я на него не облокачивалась.

Но у меня всегда закрадывалась мысль, что мои стихи – не настоящие, настоящие стихи я отличаю. Я не судила строго тех графоманов, которых полно и в Союзе писателей, но себя судила очень строго. Поэтому я больше не ходила никогда в издательства.

– Мне трудно с вами согласиться, потому что ваше, например, стихотворение «Снег кружится» – это ведь и есть сама Поэзия.

Такого снегопада, такого снегопада

Давно не помнят здешние места.

А снег не знал и падал, а снег не знал и падал

Земля была прекрасна, прекрасна, и чиста…

…На выпавший на белый, на выпавший на белый,

На этот чистый, невесомый снег,

Ложится самый первый, ложится самый первый

И робкий, и несмелый, на твой похожий след.

Пронзительные и волшебные слова…

– Я понимала так, что если в доме есть один поэт, то нельзя лезть поперед батьки в пекло. Поэт что-то сочинит, он уже счастлив, а тут ещё жена начинает сочинять, жить творчеством, стихами – что получится?

Приезжали к нам домой известные писатели, поэты – и разве можно было при них высунуться? Я на них смотрела с восторгом! С Беллой Ахмадулиной дружила и даже не смела заикнуться, что пишу стихи. Она была великая поэтесса!

Приезжал Булат Окуджава, приезжали Володя Войнович и Саша Галич, все, все, все знаменитые люди того времени, и разве можно было при них мне как-то проявить себя? Я сидела тихой сапой… Пили водку, но никогда не было такого пьянства, чтобы ради пьянства. Всегда было обязательным чтение стихов. Саша Межиров – он часто приезжал – всегда читал свои стихи, и неужели я могла набраться наглости, сказать: «Сашенька, я тоже сочиняю…»

Я, конечно, зашивала ниткой рот. Это было общество талантливых людей, и большое было наслаждение общаться с ними.

– Как ваше знаменитое стихотворение превратилось в песню?

– Вот да! Это был, наверно, 1987 год. К Таничу шёл весь народ, он был настолько знаменитым, что к нему шёл весь народ. Пришел однажды руководитель ВИА «Пламя» Серёжа Березин. Михаил Исаевич был очень занят, и Серёжа оставил кассету со своими мелодиями, чтобы Танич послушал и подобрал текст.

Проходит неделя, вторая, третья, а Танич всё никак не может найти время. Я начинаю переживать, что придет Березин, а текстов нет. И я решила подобрать что-то из своих стихов. У меня было стихотворение «Снег кружится», я переделала размер, чтобы он подходил под мелодию, и когда Березин пришёл, дала ему своё стихотворение. Он глазами пробежал, свернул листок, молча положил в карман, повернулся и ушел, ни «до свидания», ничего не сказал.

Я думаю: «Ну ничего себе, значит, я галиматью такую накатала, что получился один срам».

Проходит несколько дней, Серёжа Березин приносит запись, Танич послушал, говорит: «Ну ничего, ничего…»

– Похвалил, значит.

– Березин потом ещё ходил полгода по редакциям, меня вызывали на Всесоюзное радио, часа полтора расспрашивали, наконец решили песню передать по радио. Это было уже лето. Мне Серёжа Березин звонит, он был на юге где-то, на гастролях, и говорит: «Лида, вы не представляете, что тут творится, на улице жара, тридцать градусов, люди купаются в море и поют “Снег кружится, летает, летает…”»

Вот так это было. Это была моя первая песня, у неё счастливая судьба, поскольку она понравилась людям и очень быстро стала популярной.

– Вы повторили успех первой песни Михаила Танича…

– Потом вторая моя песня «Айсберг» стала знаменитой. На эстрадном фронте это чутко уловили и стали обращаться ко мне.

– На ваши стихи пели песни самые крупные звёзды эстрады: Людмила Гурченко, Валентина Толкунова, Эдита Пьеха, Алла Пугачёва…

– Первыми были Лариса Долина и Ирина Понаровская. Это всё подружки наши. Подружки Танича. Они приходили, сидели вот так же за столом, как мы с вами, пили кто чай, кто что-нибудь покрепче. Спрашивали совета, Танич им советовал, как быть. Потом они его обцеловывали и уходили. Такая вот была дружба.

– Правда, что песню «Я не красавчик» Валерий Сюткин выиграл в бильярд?

– У нас в квартире на втором этаже стоит бильярд. Сюткин к нам ходил, они играли с Таничем, и однажды Танич говорит: «Слушай, Валера, ты ведь тоже музыку сочиняешь, а у нас с тобой ни одной песни нет». Валера говорит: «Михаил Исаевич, я как бы не смею к вам обратиться». «А пойдём, – предлагает Танич, – наверх, если выиграешь у меня в бильярд, я тебе напишу слова».

Они поднялись, и то ли Танич поддался, то ли Сюткин был в ударе, но он выиграл, и это был один-единственный раз, когда он выиграл у Танича. Танич дал ему уже готовое стихотворение, и Сюткин подобрал потом мелодию на этот текст.

– Вы прожили с Таничем 52 года, и без него – уже 13 лет… Время лечит раны?

– Я вам скажу кощунственную вещь. Я, конечно, до сих пор эту потерю не пережила, но у меня никогда не было такого, чтобы я пришла в уныние, в апатию, чтобы я рыдала. Даже когда мы похоронили Танича, мы на могиле и на кладбище не плакали, ни я, ни дочери, ни внуки… Мы пришли домой, сели за стол, думали, сейчас в своём кругу расслабимся и можно будет поплакать, но кто-то включил его песни, и мы стали улыбаться… Господи, какие мы счастливые люди, что Господь нам позволил много лет прожить с таким интереснейшим человеком…

– Сейчас вы пишете стихи?

– Мне 84 года. Один Гёте до такого возраста писал, остальные поэты раньше закончили это дело.

– Вы задорный и весёлый человек по жизни?

– Весёлый! А чего плакать?! Мы страдаем, мучается, боимся и плачем от неизвестности, а когда всё известно, мы берём себя в руки и переживаем это.

– Вы как-то говорили в интервью, что в архиве Михаила Танича ещё есть стихи, которые не звучали в песнях и не публиковались…

– Он ежедневно писал песни и стихи. Дело в том, что я художественный руководитель группы «Лесоповал», и вот уже после Танича я сделала на его стихи и на музыку разных композиторов несколько альбомов, сейчас посчитаю, восемь альбомов по 12 песен. Это больше сотни песен уже сделано. Слава Богу, ещё есть несколько композиторов, мелодистов, которые могут создать музыку, соответствующую не только стихам, но и теме, понимать, быть музыкальными поэтами.

– Можно сказать, что группа «Лесоповал» – это ваше совместное с Таничем детище?

– Он так считал, я, естественно, не соглашалась. Но группа существует 32 года, и последние 15 лет я руковожу коллективом, хотя уже не выхожу из дома. По одному ребята сами сюда приезжают. У нас певцов четыре человека. Каждый на свой разум репетирует, потом приезжают сюда, и я вношу правки. Какие это правки? Можно сказать, что они режиссерские. Всё-таки я видела заключённых. С трёх до тринадцати лет я видела их каждый день, и можно сказать, что знаю бывших зэков как облупленных.

Я выросла рядом с Домом инвалидов. Там были бывшие фронтовики, без рук, без ног, с обожжёнными и изуродованными лицами, и там были бывшие зэки-доходяги, умирающие, виноватые ли, нет ли – мы не знаем, но умирающие перед Богом все равны. И там, перед уходом в мир иной, они все задумывались о Боге. Это только кажется, что мы такие сильные и обойдёмся без Бога, а вот когда приходит этот последний миг, то каждый вспоминает о душе своей, вспоминает Бога.

В Доме инвалидов бывших зэков и бывших фронтовиков содержали вместе, их сюда свозили умирать. И ежедневно выезжала телега, на которой лежал труп, без гроба, их только закрывали тканью и везли, и звучал тележный скрип вместо похоронной музыки…

– Вам Михаил Исаевич рассказывал про лагерную жизнь?

– Он старался эту тему никогда не вспоминать. Кто вспоминает про то, как был приговорён к смерти, а потом всё-таки, слава Богу, выжил?

– Значит, он в стихи вложил свои воспоминания… Спасибо вам большое за беседу, хотя я не выполнил свою задачу. Хотел написать материал про вас, но вы с Таничем неотделимы друг от друга…

2021 год

Война и человек

Человек уходит на войну, подвергает свою жизнь опасности. Иногда не возвращается с войны. Но из века в век всё повторяется.

Игорь Иванович Стрелков (Игорь Всеволодович Гиркин) прошёл не одну войну. Широкую известность получил как «министр обороны» Донецкой Народной Республики. Увлекается военной реконструкцией, и мне даже вдруг подумалось, что он возвращается домой как на побывку.

Такой вот человек. Плохой или хороший? Не берусь судить. Но, несомненно, думающий человек, и вопросы чести для него имеют очень важное значение.

* * *

– На встречу со мной, Игорь Всеволодович, вы добирались на метро и пользуетесь метрополитеном регулярно. Вас узнают, подходят с разговорами?

– Не часто, один раз в неделю кто-то, может быть, и подойдёт. Иногда подходят просто для того, чтобы сфотографироваться со мной.

– Как вы к этому относитесь?

– Как к неизбежному, по-философски.

– У вас присутствует во всём какая-то раздумчивость, на мой взгляд, свойственная шахматистам…

– В шахматы играть не с кем, на работе никто не играет.

– А вы хорошо играете?

– Ну не сказать, что очень хорошо, но люблю шахматы.

– Видел в интернете ваши интервью и обратил внимание на ваш язык. Думаю, что это плоды чтения. Подчас, вы говорите афоризмами. Один я даже записал себе: «В тепличных условиях личности не вырастают. Вырастают овощи». Вас можно назвать книгочеем?

– В общем да, когда-то я был книжным червём, любил очень читать; много в юности читал, читал взахлёб, когда учился в институте. Единственное – со временем я перестал читать художественную литературу и сейчас читаю в основном статьи научного, научно-популярного характера, но читаю постоянно, непрерывно.

– Вы окончили Историко-архивный институт, но вас всегда тянуло, скажем так, на подвиги, в горячие точки, на войну. Почему вы со своим характером сразу не пошли в Военное училище?

– Такие мысли я вынашивал со школы, но посадил глаза от неумеренного чтения, и мне в военное училище доступ был закрыт. А идти в военно-политическое училище, как мне предлагали, не хотелось: отношение к замполитам у нас в семье было, мягко говоря, не очень. Моим воспитанием по большей части занимался дед по материнской линии. Он прошёл всю Отечественную войну, служил в пехоте, был пять раз ранен, закончил войну командиром мотострелкового батальона.

– Как его звали?

– Иван Константинович Рунов. Он прививал мне все традиции и принципы, которые существовали в пору его молодости. Подлость, трусость и предательство были, к сожалению, всегда, но в наше время слово «честь» забыто так, что никто уже не знает, что это такое.

– Я долго думал, почему вы оказались в Донбассе, что вас привело туда, и понял вдруг, что ваше появление там было неизбежным. Больше того, думаю, что вы попали туда не по своей воле. Это была судьба, от которой, как известно, не уйдёшь. И точно так до этого вы воевали в Приднестровье, в Сербии, в Чечне.

– Может быть, не исключаю такого. Я не то чтобы фаталист, но на своих войнах убедился, что судьба имеет место быть.

– Вы знаете, что к вам относятся неоднозначно. Я не говорю об украинской стороне. В России тоже упрекают, например, за то, что вы оставили Славянск…

– Поскольку я командовал гарнизоном Славянска, то обвинение имеет право на существование.

От меня требовали держать город, а я принял самостоятельное решение на выход.

Почему? Потому что понимал, что попытка удержать Славянск закончится полным разгромом гарнизона и дальше оборонять Донбасс будет вообще некому.

Оценив общую обстановку, я принял решение спасти людей и сам город от окончательного разрушения, поскольку его варварски обстреливали из артиллерии. Я считал, что самые боеспособные силы республики надо было вывести и продолжить борьбу.

– В истории не раз такое было. Куту зов даже оставлял Москву, чтобы спасти армию.

– С военной точки зрения я уверен, что принял правильное решение. Из Славянска вышли подразделения, которые сумели отстоять Донецк, сумели выдержать серьёзные бои и продержаться до середины августа, когда наступил перелом.

Я убеждён, что если бы мы не вышли из Славянска в ночь с четвёртого на пятое июля, то Донецк бы пал уже к середине лета, потому что его никто не собирался защищать. Там сидел украинский мэр, который бежал в Киев на следующий день после того, как мы вошли в Донецк. Там была полиция, которая всё ещё подчинялась Киеву. И кстати говоря, тогда практически все, кто был в Донецке, в один голос говорили, что наш выход из Славянска был правильным и необходимым. Почему они потом стали говорить обратное – пусть это остаётся на их совести. По-видимому, кое-кто решил, что моя популярность становится опасной. Но если бы я остался на посту командующего ополчением ещё на две-три недели, то можно было очень много сделать, только это никому не было нужно.

– Попали вы, однако, в переплёт…

– Нормально. Я и не ждал, что будет легко, хотя, если быть честным, то не собирался изначально воевать, и если бы всё пошло, как я планировал, то никакой бы войны не было.

Это была спецоперация, которую я сам разработал и сам попытался осуществить. Смысл этой спецоперации состоял в том, чтобы не дать подавить народное восстание в Донецке и довести дело до референдума, как в Крыму, после чего должны были быть введены российские миротворцы, и никакой бы войны не было.

В Крыму я ведь тоже провёл очень важную работу. Я первым вышел на контакт с контр-адмиралом Березовским, он был командующим ВМС Украины. Не имея практически никаких полномочий, я провёл три четверти работы по переходу адмирала Березовского на сторону России. И всё это только по своей инициативе, поскольку хорошо понимал, как важна роль и позиция командующего военно-морскими силами. Я умею действовать самостоятельно, не забывайте, что я долгие годы проработал в Центральном аппарате ФСБ и, худо-бедно, у меня звание полковника.

Поэтому – возвращаясь к теме Донбасса – там всё должно было произойти, как и в Крыму. Тогда всё колебалось, и надо было бросить на весы немного решительности, воли, бескорыстия, ума немножко, и чаша склонилась бы в нашу сторону. Больше того, я считаю, что либо не надо было вообще ничего предпринимать, начиная с Крыма, либо надо было идти до конца. А сейчас мы попали в кровавое болото, из которого трудно выбраться и которое неизбежно закончится войной. При этом если мы проиграем войну в Донбассе, то отдадим не только Донбасс; если победит условный Киев, то распад России станет неизбежным, начнётся смута от Калининграда до Владивостока. Если победит Российская Федерация, а она может победить, только изменившись очень сильно в себе, тогда начнётся возрождение России. Но это не отменяет того, что сейчас не надо воевать против тех, кто в Киеве.

– Но тех, кто в Киеве, выбирал народ…

– Гитлера тоже выбирал народ. Но мы не против народа, а против тех нацистов, которые навязывают русскому Донбассу своё видение мира.

– Я понимаю ваши чувства, но смотрите, что у нас выходит. Крым за свою историю принадлежал самым разным государствам. Чьим он будет, скажем, через двадцать лет? Одному Богу известно. Но сегодня Крым стал яблоком раздора между двумя братскими народами.

– Нет вражды между народами, есть один русский народ. Идёт гражданская война. В Донбассе враждующие стороны говорят на одном языке – на русском. Сейчас происходит, собственно, распад империи. В 2014 году этот процесс можно было остановить и повернуть вспять. Этого не произошло. Поэтому распад будет продолжаться. Точка в этом деле далеко не зафиксирована. Русские воюют против русских. И закончить войну сейчас можно только одним способом: полной победой одной из сторон. Окончательной и бесповоротной.

– А «хотят ли русские войны», спрошу я у вас словами известной песни.

– Нет. Никто не хочет войны.

– Зачем же вы тогда все время говорите о войне?

– А как вы предлагаете?

– Я думаю, что у нас общие враги. Нам надо избавиться от нищеты, создать достойную жизнь людям. Вот за это надо воевать, и тогда мы победим.

– Замечательное предложение, но в нынешней реальной жизни это невозможно. Без национализации нам не сделать никогда страну такой, чтобы на неё смотрели с завистью и хотели присоединиться. А если попытаться провести национализацию, то нас атакуют со всех сторон, и Украина будет в первых рядах.

– Замкнутый круг получается? Да ещё на всём лежит какой-то отблеск апокалиптический?

– Да. Да. Да. Именно так. И мы сейчас как минимум наблюдаем предвестие того, что должно произойти. Я понимаю, что меня несёт этим потоком, остановить этот поток я не могу и наблюдаю за процессом, находясь внутри. Это позволяет мне немножко соблюдать спокойствие.

– Но Апокалипсис – это мировой сценарий, и прописан он не для одной России.

– Естественно. Естественно. Я уже вам говорил, что я верю в судьбу, верю в Бога, может, не так крепко, как хотелось бы, но тем не менее. И вот если меня в 2014 году не убили ни с той, ни с другой стороны, значит, я ещё для чего-то нужен. Поживём – увидим.

– А могли убить и с нашей стороны?

– Почти никого из командиров ополчения не убили украинские диверсанты. Арсена Павлова (Моторолу), может быть, и украинские спецслужбы убили, но без своих там точно не обошлось, потому что минировали лифт ровно на следующий день после того, как кто-то снял охрану МГБ с подъезда дома, где жил Моторола, и там точно без своих не обошлось.

Алексея Мозгового убили потому, что он представлял опасность для Плотницкого, для главы республики.

– Какую опасность?

– Он был честным человеком, пользовался авторитетом и популярностью, был одним из лидеров в Луганске с самого начала. И в глазах людей он был альтернативой Плотницкому, причем мог дать последнему сто очков вперёд во всех отношениях.

– Да, тяжёлый у нас состоялся разговор, но, наверное, не тяжелей, чем наша жизнь. Спасибо вам большое за беседу.

2021 год

По следам Истории

Что написано пером, не вырубишь топором. Вот и пословица пригодилась… Почти сразу после выборов президента Беларуси, которые прошли в августе 2020 года, в «Литературной газете» (№ 36) появился мой материал «Телеграмма Батьке». Приведу выдержки из него: «…Три дня отборные части оппозиции выходили на свои “мирные” акции исключительно по ночам, вооружившись булыжниками и железной арматурой, но осуществить блицкриг не удалось. Войска Белорусского фронта под командованием Лукашенко обратили вражеские планы в пыль… Александр Лукашенко – это Илья Муромец нашего времени. И не случайно, что возник на границе Польши и Литвы. Они во все века были враждебны. Сегодня у себя пригрели Тихановскую, как несколько веков назад беглого Отрепьева, которого потом, под видом Лжедмитрия, посадили на Московский трон».

Из вышесказанного однозначно следует, что я поклонник и сторонник Александра Лукашенко. Поэтому моё желание взять интервью у человека, который находился в оппозиции, меня, признаться, самого изрядно удивило.

Юрий Валерьевич Воскресенский – незаурядный человек. Он может ошибаться, как любой из нас, но ради него сам президент республики приходил в тюрьму.

* * *

– Юрий Валерьевич, пожалуйста, немного о себе, о своих корнях, о детстве…

– Родился в Минске, в 1977 году, в семье, как тогда говорили, ИТР (инженерно-технических работников). Имя мне дали в честь Гагарина, который был кумиром всех советских мальчишек. Папа – коренной москвич, мама – потомственная минчанка, перетянула папу из златоглавой в синеокую.

Прадедушка по отцовской линии, Василий Григорьевич Воскресенский, был основателем русского балета за рубежом, похоронен во Франции, на знаменитом кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Дедушка и бабушка по материнской линии были партизанами 37-й бригады имени Пархоменко, прошли вместе всю войну.

– Как здорово! Мой отец был тоже партизаном Белоруссии, воевал в отряде имени Чапаева, командовал группой разведки. Извините, я вас перебил, невольно вырвалось, как будто встретил неожиданно родного человека. Продолжайте, пожалуйста.

– С детства я получил высокую степень самостоятельности, конечно прежде всего из-за занятости родителей. Распад Советского Союза встретил семиклассником. После распада СССР вся семья оказалась на грани выживания. Папа с мамой вынуждены были подрабатывать продажей вещей на столичном стадионе «Динамо», а мы с одноклассниками ездили на поездах в Смоленск, возили с собой конфеты белорусской кондитерской фабрики «Коммунарка» и вкусный белорусский хлеб.

– Да, тогда все выживали, как могли, а многие так и не выжили. Ваши первые шаги в предпринимательстве были успешными?

– После оплаты всех расходов оставалось кое-что, сопоставимое с месячной зарплатой постсоветского инженера. И это за один рейс. Можно говорить о том, что в тот сложный период, будучи подростком, я в какой-то мере обеспечивал семью.

Началом моего вовлечения в общественную деятельность стали события 1993 года, которые произошли в России. Мне было всего-навсего 16 лет. Я приезжал к защитникам Белого дома, к Верховному Совету и до сих пор горжусь автографом генерал-полковника В. А. Ачалова, Царствие ему Небесное.

В Минске вступил в местный комсомол, потом в Компартию. После школы поступил в Институт парламентаризма и предпринимательства, окончил с отличием факультет политологии. Позже закрепил образование экономическим факультетом Белгосуниверситета и аспирантурой юридического факультета БГУ. Карьера по общественной линии привела меня к избранию первым секретарём ЦК ЛКСМБ и членом Политбюро компартии Беларуси.

Однако в начале 2000 года я ушёл со всех постов «по соглашению сторон» и занялся бизнесом, хотел улучшить благосостояние семьи. У меня жена и двое чудесных детей, мальчик и девочка. Учредил и возглавил ряд собственных фирм. При этом связи со своими приятелями, которые занимались общественной деятельностью, я никогда не терял, по возможности, помогал, считал, что «рождён для политики», и очень скучал по этой стезе.

Поэтому, когда в республике были объявлены очередные президентские выборы в 2020 году, я решил вернуться. Вошёл в штаб оппозиционного кандидата В. Д. Бабарико, он возглавлял «Белгазпромбанк», стал координатором по одному из районов Минска, а потом, после ареста Виктора Бабарико, курировал работу на этом же участке в рамках объединённого штаба оппозиции.

– Разве бывшему главному комсомольцу и члену компартии не логичней было бы войти в предвыборный штаб Александра Лукашенко?

– Меня туда никто не приглашал, хотя мне всегда импонировали лидерские качества Александра Григорьевича, его самоотверженность и умение брать ответственность на себя. Тем не менее я посчитал, что пришло время эволюционной трансформации власти, и пророссийский кандидат от «Газпрома» представлялся мне лучшей фигурой на должность главы государства.

Конечно, изучив штаб изнутри, я понял, что моё мнение о том, что Виктор Бабарико является пророссийским кандидатом, мягко говоря, является ошибочным. Тем не менее участие в избирательной кампании на первом этапе не вызывало у меня никаких сомнений, пока ситуация не начала приобретать бесконтрольный характер, а к широкой оппозиции не стали примыкать националисты и прочие радикалы.

– Думаю, что никогда сам по себе Виктор Бабарико не был пророссийским кандидатом, это только ход в игре, приманка от политтехнологов. Но если вы говорите о «пророссийскости» Бабарико, то невольно противопоставляете его Александру Лукашенко, так, во всяком случае, подразумевается в уме. Тогда, пожалуйста, скажите, в чём заключается «антироссийскость» Лукашенко.

– «Пророссийскость» Бабарико импонировала многим, уставшим от Лукашенко, и до 2020 года пророссийских кандидатов в президенты оппозиция не выставляла, поэтому не пользовалась популярностью.

Что касается «антироссийскости» Лукашенко, то это миф и обывательское восприятие части россиян его желания сохранить независимость и суверенитет страны. В этом желании Лукашенко опирается на подавляющее число жителей республики.

– Действительно, часть россиян, включая некоторых представителей искусства, журналистов и политиков, почему-то думает, что Лукашенко им чего-то должен, но, вне всякого сомнения, большинство российских граждан с одобрением относится к президенту Беларуси, а многие, к ним отношусь и я, вообще считают, что была Русь Киевской, была Московской, а теперь – пришла пора – должна стать Минской. Это будет справедливо и спасительно для всех славян. Однако мы уходим в сторону от разговора. Вас арестовали сразу после выборов?

– Меня задержали через три дня после выборов, вечером 12 августа я оказался в легендарном СИЗО КГБ, именуемом в народе «американкой». Своё название изолятор получил из-за дизайна, в стиле которого построены многие тюрьмы в США. Домохозяйка Тихановская в это время уже находилась в Литве, предварительно зачитав по государственному телевидению текст о том, что «народ сделал свой выбор». Предательство Тихановской своих сторонников уже на следующий день после выборов шокировало очень многих. Нынче её окружение пытается замолчать этот позорный факт её биографии, как и то, что Батька дал ей «на дорожку» 15 000 долларов США.

– Да, это известный факт. И думаю, она потом жалела, что продешевила: могла бы «срубить бабла» больше. Мне представляется, что у неё такой характер… Я вам задам вопрос, на который можете не отвечать. У меня нет сомнений, что вы на выборах голосовали за Тихановскую: положение вас к этому обязывало. Но вот ваши родители, что-то мне подсказывает, голосовали за Лукашенко. Я прав или нет?

– Так и было. Я голосовал за Тихановскую, мама – за Лукашенко. А папа умер в мае 2018 года.

– Замечу мимоходом: ваша мама не разочаровалась в своём выборе, а вы сами только что назвали Тихановскую предателем… Такие вот дела, Юрий Валерьевич. Арест для вас стал неожиданным или вы были готовы к такому развитию событий?

– Само жёсткое задержание, с выламыванием двери, мешком на голове и доставкой в Следственное управление КГБ, воспринималось как замедленная съёмка какого-то реалити-шоу. И только озвучивание обвинения в организации массовых беспорядков привело меня в чувство своими санкциями – до 15 лет лишения свободы.

Естественно, никаких массовых беспорядков я не организовывал. Скорее всего, поводом для тяжких обвинений стала моя активность в Фейсбуке и близость к штабу Бабарико, руководство которого потихоньку начало сбегать из страны.

Арест для любого человека, тем более для того, кто никогда закон не преступал, событие, безусловно, очень тяжёлое. Однако события 9–11 августа 2020 года, когда белорусские улицы захлестнули беспорядки, дали мне понимание того, что во имя сохранения страны власть пойдет на жёсткие, реакционные (по Ленину) меры. Теперь, спустя время, любой здравомыслящий человек понимает, что лучше тысячи синяков от омоновских дубинок, чем тысячи убитых от настоящих пуль. Иногда необходимо принять жёсткие решения ради сохранения страны. В такие времена и проверяются настоящие политические лидеры нации, способные взять на себя тяжелую ношу ответственности, но тогда, в горячке событий, такое понимание только начинало приходить.

– Вас арестовали 12 августа, а спустя два месяца, 10 октября 2020 года, президент Беларуси Александр Григорьевич Лукашенко посетил СИЗО КГБ, где встретился с вами и другими представителями оппозиции. Вас предупредили об этой встрече, чтобы вы могли хотя бы подготовиться, привести себя в по рядок?

– Президент Лукашенко явился к нам в СИЗО как снег на голову. Естественно, до последней минуты встречи с ним никто из участников «круглого стола в КГБ», как потом окрестили встречу журналисты, не знал о столь важном госте.

Войдя в небольшую переговорную следственного изолятора вместе с сыном Николаем, пресс-секретарем Натальей Эйсмонт, начальником службы безопасности президента Дмитрием Шахраевым и ещё одним охранником, президент шокировал нас всех своим появлением. Он положил мне руку на плечо и, обведя взглядом всех участников, сказал: «Если бы не Юра, я бы вообще сюда не пришёл».

Впоследствии эксперты связали эти слова президента с моим интервью, которое вышло в эфире государственного телеканала за два дня до визита главы государства в СИЗО КГБ.

– Хорошо, коль уж журналисты окрестили встречу «круглым столом», то назовите, пожалуйста, участников «круглого стола» от оппозиции.

– Со стороны оппозиции присутствовало 12 человек, некоторые из них были доставлены из других СИЗО. По именам – это Дмитрий Рабцкевич, Лилия Власова, Виктор Бабарико, Сергей Добролёт, Александр Василевич, Кирилл Бадей, Эдуард Бабарико (сын Виктора Бабарико), Виталий Шкляров, Максим Знак, Сергей Тихановский, Илья Салей, Юрий Воскресенский.

– Сергей Тихановский… Этот персонаж буквально сразил меня наповал. Так поражает Бармалей детское воображение. Фрагменты встречи выложены в интернете… Тихановский почему-то за столом сидел в головном уборе, но больше всего поразило то, что он озвучивал практически открытым текстом угрозы в адрес детей президента. Он был наполнен злобой до краёв, и злоба составляла его сущность. Мне он показался страшным человеком, этаким фюрером от оппозиции, но я, может быть, предвзято к нему отношусь. Интересно узнать ваше мнение о нём.

– Сергей Тихановский с первых минут вёл себя очень агрессивно, на голову напялил бейсболку и потребовал, чтобы его не показывали в эфире телевидения. Мне он показался неадекватным и невыдержанным человеком, и встреча чуть не была сорвана его усилиями.

По итогу встречи он попросил поговорить по телефону с женой, и его просьбу удовлетворили, однако в благодарность он напутствовал жену «быть жёстче».

– Да, это полюс вечной злобы, вечной мерзлоты души. И сам Тихановский, и оппозиция, которая выходила по ночам с железной арматурой, планировала убить президента и его детей… Говорите, пророссийские? Почему тогда бегут в Польшу и Литву?.. Скажите, пожалуйста, сколько длилась встреча с президентом?

– Четыре с половиной часа.

– Пожалуйста, дополните рассказ. Известно, что для вас потом организовали баню. Кто об этом попросил? Побольше, по возможности, подробностей.

– На встрече в СИЗО Эдуард Бабарико намекнул, что неплохо было бы организовать помывку, так как тяжело обсуждать вопросы гражданского примирения, не имея возможности ходить в душ…

– Как так?! Душ, «помывка» один раз в неделю – это распорядок обязательный для мест лишения свободы…

– Да, душ, «помывка» есть раз в неделю, но в период отключения воды вместо душа только жбан с тёплой водой, который надо распределить и на стирку.

Президент поручил организовать всем участникам баню. На следующий день конвой повёз нас за город, где, примерно в 10 километрах от Минска, на спецобъекте КГБ, нас ждала небольшая уютная баня и полный стол яств. В бане мы наконец смогли пообщаться без посторонних глаз, обменивались новостями, даже шутили и смеялись. Нас никто не торопил и после примерно четырёх часов этого праздника мы отправились по камерам. В тот же день, вечером 11 октября, меня освободили.

– Скажите, пожалуйста, как участники помывки оценили этот жест Президента.

– Жест не оценили, восприняли как должное.

– Грустно, когда мания величия доходит до смешного… Не случайно Лукашенко выделил вас одного. Представлял, как видно, с кем имеет дело. Кроме вас, ещё кого-то выпустили после встречи?

– Отпустили меня и айтишника Дмитрия Рабцкевича. Потом, по моему ходатайству, освободили Власову, Шклярова, Салея.

– На свободе, как я понимаю, вы снова принялись за старое, то есть за политику?

– На свободе я учредил Круглый стол демократических сил (КСДС). По моим представлениям, он должен стать фабрикой мысли и политическим инкубатором, который формирует новую реальность. Поначалу в конструктивную оппозицию вошёл я один, приняв на себя весь огонь, но сейчас уже выстроилась очередь из желающих формировать системную политическую силу.

– Может быть, имеет смысл на практике формировать новую реальность? Занять пост в правительстве, в администрации президента?

– Я не рассматриваю себя в качестве чиновника, а вижу себя политиком, который свободен в принятии решений и готов нести за них ответственность. Думаю, что мы сработаемся с президентом. На международных статусных мероприятиях мы проводим в кулуарах встречи и убеждаем наших собеседников, что санкции с республики необходимо снять.

– Это замечательно, но вы встречаетесь с людьми, которые наняты для участия в массовке и ничего не решают. Западу республика нужна как недостающее звено, чтобы замкнуть цепь вокруг России. При этом у отдельных государств есть свои шкурные интересы. Например, у Польши, которая спит и видит, как прибрать к рукам часть Беларуси… Ваша миссия поэтому невыполнима. Тут выходит, как у «дедушки Крылова»: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

– Я всё-таки считаю своей сильной стороной умение вести переговоры и думаю, что с помощью переговоров можно многое решить. Но ягненком Беларусь никогда не была и не будет; у нас каждый третий погиб во время войны – это уже о чём-то говорит.

– Чем вы, кстати, объясните протестные настроения, которые вывели людей на улицы Минска?

– Средний класс, который сформировался благодаря социально-экономической политике Лукашенко, выступил не на его стороне, возжелав себе нового лидера – банкира.

На умопомешательство ещё некоторой части общества повлиял коронавирус и нежелание Лукашенко вводить локдаун, а также зарубежные телеграм-каналы, полностью взявшие в то время под контроль медийное пространство.

– Вот вы сказали про локдаун, а я вспомнил парад Победы, который прошёл в Минске 9 мая 2020 года, в разгар пандемии, когда весь мир охватила паника… Я смотрел этот парад несколько раз и испытывал чувство огромной гордости за белорусов. Вы одни отважились на этот шаг, и несчётное число людей из самых разных стран были душой вместе с вами.

– Теперь, спустя время, все убедились в правильности решения не вводить локдаун, а ведь это было основным триггером, выведшим протестные настроения в тренд 2020 года.

– Убедились в правильности решения не вводить локдаун… А за долгие годы, что Лукашенко у власти, нельзя было убедиться, что за ним республика как за каменной стеной? Что он живёт не для себя, а для людей?.. Вот он сравнительно недавно заявил, что этот президентский срок будет для него последним. Может быть, в сердцах сказал – не знаю, но убеждён, что он должен оставаться у власти так долго, как это позволит ему здоровье. По примеру легендарного Фиделя Кастро, без твердого правления которого, Куба вряд ли бы устояла. Что вы думаете на этот счёт, Юрий Валерьевич?

– С учётом того, что Лукашенко является отцом-основателем первого независимого белорусского государства, его опыт, личные связи и потенциал могут и должны быть использованы на благо государства. В проекте Конституции, который планируется вынести на всенародное обсуждение (референдум) в феврале 2022 года, вводится новый орган высшей представительной демократии – Всебелорусское народное собрание. Мы будем просить Александра Григорьевича войти в состав и возглавить этот орган, который будет иметь высший юридический статус. Я согласен с мнением, что президент Лукашенко должен влиять на политические процессы в стране так долго, как это позволит здоровье.

– Зачем же вы тогда входили в штаб объединённой оппозиции?

– Для того чтобы понять глубину деградации политиков, провозгласивших себя «новой альтернативой», нужно было посмотреть всё изнутри и дойти до понимания того, что некоторая усталость общества от Лукашенко (всё же с 1994 года руководит!) могла привести к развалу страны.

– Возможно, усталость у части людей присутствовала, но когда в качестве альтернативы Лукашенко предложили Тихановскую, то даже и уставшие, здраво рассудив, пошли голосовать за Лукашенко, потому что у людей сработал инстинкт самосохранения…

– Это было голосование не за Тихановскую, а голосование против действующей власти.

– Спасибо вам большое за честный разговор, Юрий Валерьевич. Мы с вами потомки белорусских партизан, и это греет душу. Наполеон и Гитлер тоже замышляли «взять толпой», за собой вели едва не всю Европу, но у них не вышло ничего. И у нынешних тоже не получится. Жалко только, что людям принесут страдания и будет много жертв.

2021 год

На пороге

Впусти меня! – Я верю, боже мой!

Приди на помощь моему неверью…

Ф. Тютчев

Можно ли общаться с душами умерших людей?

В Академии наук примут нас в штыки или поднимут на смех, если мы посмеем обратиться к ним с таким вопросом. Почему? Потому что ученые мужи не открыли ещё формулу общения с потусторонним миром.

Но полуграмотная Ванга с мёртвыми общалась. «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы», как сказано в Евангелии от Луки. На поклон к ней приезжали астронавты-космонавты, руководители многих государств – не самые глупые люди…

Тогда, возможно, Академия наук нам объяснит феномен Сатья Саи Бабы? Он материализовал из воздуха предметы, даже, по свидетельству сына Николая Рериха, Святослава Николаевича, человека материализовал… Нет, конечно, академики, увы, ничего не объяснят. У них нет такого уравнения.

Хорошо, не будем говорить про Вангу и про Сатьи Саи. Спросим про Петра Петровича Гаряева. Нам ответят, что его не признаёт официальная наука. Но позвольте, где закончил свои дни выдающийся биолог и генетик Николай Иванович Вавилов? Часом, не в тюрьме? И ведь официальная наука его тоже шельмовала… Наконец, едва ли можно говорить о том, что научный мир был в отношении Гаряева единодушным. Многие среди учёных так или иначе разделяли его взгляды, но боялись выступить против своего начальства.

Екатерина Александровна Леонова-Гаряева является вдовой Петра Петровича Гаряева. Они прожили вместе почти 30 лет. Она была его единомышленником, и мы попробуем с ней вместе во всём разобраться.

* * *

– Пожалуй, вот с чего начнём беседу. Как вы лечите по фотографии, как это выглядит на практике, Екатерина Александровна? Мне хочется привлечь внимание читателей…

– Берётся фотография, фотография – это некий образ, ключ к базе данных человека. Обычно мы используем детскую фотографию, на которой запечатлён ребенок до семи лет. Он должен быть один на фотографии, здоров, и лучше, чтобы улыбался, был в хорошем настроении.

С фотографии посредством лазера считываем информацию, при этом фотоны лазерного пучка преобразуем в звук, этому есть научное обоснование, и получаем звуковую матрицу.

Что такое матрица? Это некий слепок, который снят с чего-то.

– Не могу представить звук от фотографии…

– Это именно звук, но не простой, он наполнен информацией. В природе абсолютного безмолвия не существует. Кстати, наши звуки очень напоминают пение птиц, шелест листьев, шум дождя, журчание ручья, стрекотание кузнечика, полёт шмеля, но получены они от минералов, от камней, от фотографии, от трав. При создании матрицы мы комбинируем, используем биологически активные вещества. Предварительно тестируем, конечно, вещество, насколько оно может быть полезно в нашем случае. Фотография даёт нам один звук, вещества дают другие звуки. В конечном счёте формируется программа, состоит она из звука фотографии, из звуков биологически активных веществ, это может быть каменное масло, пантокрин, мумиё и прочее.

– Матрицы от фотографии бывает недостаточно?

– В некоторых случаях. От качества фотографии зависит очень многое, вернее от состояния ребёнка. Если он на самом деле был здоров и фотография была сделана в нужной гелиофизической обстановке, то этого бывает достаточно. И были у нас случаи, когда люди прослушивали только звуковую матрицу от фотографии и получали удивительные результаты. А кто-то фотографию прослушает, и становилось хуже. Это означает, что ребёночек уже был болен, или кто-то, может быть, больной присутствовал за кадром и стоял с ребёнком рядом. Удивительно, но лазер очень к этому чувствителен. Луч считывает всё вокруг, и получаются как будто примеси чего-то постороннего, не относящегося прямо к фотографии. Вот в этих случаях мы формируем матрицы, используя квантовый эквивалент того или иного вещества, даже такого вещества, которое обладает регенеративными свойствами, но по ряду причин в своём физическом виде не может быть использовано.

– У вас есть учёная степень?

– Я кандидат биологических наук, защищалась в Московском государственном университете, на кафедре биофизики.

– Замечательно, Екатерина Александровна. Как вас можно представить читателям?

– Директор Института лингвистико-волновой генетики. Это, конечно, не государственная структура, как вы понимаете. Организовать институт с таким названием практически нельзя, по крайней мере в наше время, но я думаю, что это станет возможным в недалеком будущем.

В институте сейчас числится всего 15 человек, но мы работаем на перспективу. Основал институт Пётр Петрович Гаряев ещё до нашего знакомства, до нашей встречи. Он вынужден был пойти на этот шаг, поскольку ему не давали работать. Очень мешали инерция, косность, привычки, когда люди присиделись на своих местах, получают хорошие деньги и ничего не хотят менять. В научном мире отношение к Петру Петровичу Гаряеву было далеко не однозначным. Кто-то помогал ему; так было, когда его пригласили в МВТУ имени Баумана на должность главного научного сотрудника, дали группу, финансирование, но только он приступил к работе, как позвонили из Академии наук и потребовали разогнать группу Гаряева. Так с ним поступали не единожды, и тогда он решил создать институт как частную структуру, которую нельзя было просто так закрыть или разогнать. Он считал, что развитие науки в России тормозится, любой науки, и делается это по заданию внешних сил.

– Как вы познакомились с Гаряевым?

– Это история немножко, скажем так, и печальная, и сложная достаточно, потому что разница в летах у нас была большая и не так просто было связать свою жизнь с человеком, который почти на 30 лет старше тебя. Мы долго встречались, прежде чем решили жить вместе.

Мы познакомились в МГУ, я тогда училась на третьем курсе факультета биологии и очень интересовалась необычными явлениями. На кафедре биофизики работал – он там до сих пор работает – профессор, который занимался квантовой физикой. Он однажды мне сказал: «Катя, ты хочешь изучать что-то необычное? Я познакомлю тебя с одним очень интересным человеком. То, что он делает, – это очень любопытно, и за этим стоит будущее». Это мне, тогда ещё студентке, сказал профессор МГУ. Я хорошо запомнила его слова.

Пётр Петрович Гаряев в то время был кандидатом биологических наук, он защитился в МГУ, но не занимал никакой должности и нигде официально не работал. Он несколько раз выступал на кафедре биофизики, так мы с ним познакомились и с тех пор стали вместе проводить исследования.

– У него была своя лаборатория?

– Лаборатории у него не было, как я говорила, он нигде не работал. Мы постоянно ходили по институтам, буквально клянчили, чтобы нам помогли. В то время люди часто работали на энтузиазме, и сама по себе теория, которую излагал Гаряев, была очень интересной, поэтому многие соглашались на проведение экспериментов. Вот таким путём мы получали результаты, на основе которых крепла и формировалась теория лингвистико-волновой генетики (ЛВГ).

– Таким путём могут идти только люди, одержимые идеей или верой…

– Гаряев был по своему характеру бойцом и всегда держал себя «в боевой готовности», как он говорил. У него в жизни была цель: во что бы то ни стало доказать, что существует не только та биология, которую мы изучаем в школе или в институте.

– Можно популярно изложить суть ЛВГ, лингвистико-волновой генетики?

– Работа генетического аппарата основана на принципах голографии, квантовой нелокальности и, вас это может удивить, на принципах лингвистики. ДНК – это текст, а последовательность нуклеотидов в молекулах ДНК подчиняется тем же законам, по которым построена человеческая речь, расположены буквы в словах, слова в предложениях, предложения в составе текстов. Только у клеток ДНК своя, можно сказать, азбука, где в качестве букв выступают нуклеотиды и аминокислоты.

Лингистико-волновая генетика – это новое направление в науке, в медицине. По сравнению с генетикой тут более широкий подход к пониманию генов, молекул, клеток, всего организма, где, помимо биохимических и биофизических процессов, происходят полевые преобразования.

Пётр Петрович Гаряев говорил о молекуле ДНК, основе всего живого, и пытался доказать, что это не только материальная, вещественная часть, это и полевая структура. При этом надо обязательно сказать, что теория Петра Гаряева возникла не на пустом месте, она опиралась на опыт учёных А. А. Любищева, В. Н. Беклемишева, А. Г. Гурвича. Гурвич первым в 1924 году выдвинул гипотезу о том, что у хромосом существует волновой или полевой эквивалент.

– Сам человек, если подумать хорошо, – это тоже не только что-то материальное и плотское; в нём есть место для души, а это уже полевая структура. Так ведь?

– Конечно. Дух, некая информационная структура, истинная сущность человека вдыхает жизнь в материю, в человеческое тело.

– Какие вы проводили эксперименты для доказательства полевого воздействия? Для доказательства полевого происхождения молекулы ДНК или любой другой молекулы?

– Представьте себе, у нас есть пробирка – я очень упрощаю – в которой находятся нуклеотиды, это кирпичики, из которых строится ДНК. Если мы в такую пробирку поместим молекулу ДНК, то через какое-то время она начнёт реплицироваться, синтезировать подобные себе копии. Это известно в науке, называется «полимератная цепная реакция».

Мы в своих экспериментах не помещали в пробирку молекулы ДНК, мы просто подавали на пробирку информацию о ДНК.

– Как это можно сделать?

– Как и в случае с фотографией. С помощью особого лазера, принцип работы которого был разработан Гаряевым и его сотрудниками, можно снять информацию с любого вещества или объекта и перевести эту информацию в звуковой диапазон. Практическое применение информации, которую получили таким путём и которая остаётся навечно запечатленной в виде звукового файла, очень широко, возможно безгранично широко.

Так вот, с помощью такого лазера мы считывали информацию с молекулы ДНК, переводили эту информацию в звуковой файл, воздействуя на пробирку с нуклеотидами, и через некоторое время обнаруживали синтез ДНК.

– Эффект был, получается, таким, как если бы в пробирку поместили непосредственно саму молекулу?

– Да, абсолютно верно. Правда, полевое воздействие не всегда регистрируется. Это объясняется тем, что звуковолновая информация может флуктурировать, то есть пропадать куда-то, как будто возникают помехи, но факт остаётся фактом. Единица наследственности, то есть ген, – это не только что-то материальное и вещественное, это и полевая структура.

Можно привести в пример другой наш эксперимент. Брали стакан с обычной водой и воздействовали на него звуковой матрицей, которая содержала информацию о сахаре. Потом опускали в стакан тест-полоску, и она показывала, что вода содержит сахар. То есть полевая информация была воспринята водой! Это фантастический эффект, который придумал Пётр Гаряев. Это человек, которого вели по жизни, многое он делал по наитию. Эксперименты, которые он ставил, показывают, что первично поле, что поле управляет процессами, которые происходят в системе.

– Знаете, что я сейчас подумал? Из Библии известно, что Христос пятью хлебами накормил 5000 человек. Но кто знает, может быть, именно знание законов полевого воздействия позволило Христу воду превратить в вино, а пятью хлебами накормить 5000 человек?

Мне представляется, что спор о полевом воздействии – это спор между верующими людьми и атеистами. Я делал интервью с известным нейрохирургом, академиком Коноваловым, он говорил, что провёл очень много операций, но присутствие Бога в человеке не обнаружил. И я делал материал с космонавтом Гречко, доктором физико-математических наук. Он не сомневался, что Бог есть… Кто же из них прав? Кто может рассудить?

– Наверное, рассудит время и, конечно, практика. Практическое применение идей лингвистико-волновой генетики начал ещё Пётр Петрович Гаряев. У нас есть маленький офис, это центр «Биоквант», есть все необходимые сертификаты, всё это официально, лицензировано и так далее, так далее.

Наши матрицы уже начинают использовать медики в достаточно известных клиниках Москвы, и они дают хорошие результаты. Но когда, что называется, мы покупаем товар с рук, то надо быть предельно осторожным. Сейчас весь интернет кишит матрицами, спекуляций на этой теме очень много.

– Расскажите, пожалуйста, о своей продукции, Екатерина Александровна.

– Мы производим информационные кремы и жидкости. Они могут быть косметическими и лечебными. Обычные кремы содержат часто вещества, которые при всасывании и попадании в кровь распадаются на составляющие, и это не всегда полезно, а иногда и вредно для организма. Квантовые кремы лишены таких недостатков. Эти лечебные соединения, вернее информация о них, в принципе не может распадаться и полностью сохраняет свойства биологически активных веществ.

Жидкая квантовая информационная матрица (ЖКИМ) обладает мощным потенциалом регенерации поврежденных тканей при обморожениях, некрозах, гангрене, для лечения язвенной диабетической стопы, различного повреждения кожных покровов.

Капсула Гаряева представляет сложную геометрическую конструкцию, она программирует организм на выздоровление, нормализует его состояние, воздействует на патологии, на процессы саморегуляции путём изменения на квантовом уровне информационного поля клеток и тканей, что не имеет аналогов в мире.

Матрицы, кремы и жидкости сейчас очень широко используют не только отдельные люди, они находят применение в клиниках Москвы. И уже достаточно во многих странах просят, чтобы мы им дали разрешение на то, чтобы наши технологии, наши матрицы, кремы и модуляторы они могли использовать у себя.

– Вы ничего про модулятор не рассказывали. Что это такое?

– Модулятор матрицы Гаряева с катушками Мишина значительно усиливает воздействие матриц. Это прибор домашнего пользования. Часто мы его используем в капсуле. Капсула у меня стоит на даче. Сейчас, в связи с пандемией, мы переехали и живем на даче в Рязанской области, в деревне. Завели там курочек себе. Не я, конечно, а бабушка с дедушкой. А куры, оказывается, долго не живут, где-то два-три года, потом начинают хромать, перестают нести яйца. И вот мы эту курочку, когда она начинает хромать, сажаем в переноску для котов, помещаем в капсулу, включаем соответствующие программы, и курочка восстанавливается, снова начинает бегать, нести яйца.

– Если это чудо наяву увидеть, то, наверно, можно потерять дар речи, Екатерина Александровна…

– У людей такого сильного эффекта, к сожалению, пока что нет. Животные более чувствительны к информационному полевому воздействию, и у них отсутствует барьер сознания.

– Интуиция подсказывает мне, что вы на правильном пути, Екатерина Александровна. У меня богатое воображение. Конечно, надо ещё проводить исследования, эксперименты, опыты, но уже сейчас понятно, что возможности и перспективы квантовой генетики уходят далеко за горизонт, так далеко, что даже дух захватывает. У меня сложилось впечатление, что вы и Пётр Гаряев – прирождённые ученые, и я не удивлюсь, если однажды ваши имена поставят в один ряд с такими именами, как Мария Склодовская и Пьер Кюри, как Софья и Владимир Ковалевские, как Мари и Антуан Лавуазье… Спасибо вам большое за беседу.

2022 год

Content

Владимир Смирнов
Литературно-художественные портреты замечательных людей
Книга первая

От автора

На ком стоит Россия

Доживём до понедельника

Без срока давности

Нет пророка в своём отечестве?

Заложник чести

Попрание

Предстоятель

Торжество подвига

Вечная память

Стихи о «древлем православии» из книги «Град невидимый»

Юлия Друнина «Словно по воде круги от камня…»

Ярослав Смеляков (Из цикла «Один день»)

Варлам Шаламов Суриков. «Боярыня Морозова»

Старая вера

Учительница первая моя

Посторонним вход не запрещён

Выходила на ковёр Катюша

Мужская работа

Необыкновенный шансон

Между прошлым и будущим

Благодарение

Колымская школа

Обычное дело

Саженцы Татьяны Иноземцевой

Подвижник

Уроки истории

Лавра

Ревнитель веры

Дорога к жизни

Судьба монастыря

Звонарь

Последние из первых

Вера. Надежда. Любовь

Послужной список

Внучка Айболита

Как есть…

Неоконченный разговор

Непознаваемая Ольга Мигунова

Дар Божий

Штрихи к портрету

На верность Гиппократу

Самобытный человек

«Анри»

…Созвездие Лиды взойдёт…

Война и человек

По следам Истории

На пороге