Настоящая фантастика — 2011

I. НФ — это очень грустно…

Александр Громов

Бобугаби

— Все-таки они очень странные, — глядя в окно, проговорил Дэн. В который раз за день — не помню. Отними у некоторых людей право с глубокомысленным видом изрекать банальности — заскучают.

Я не стал интересоваться, что он там увидел, и лишь пожал плечами. Мы были не дома, мы были в гостях, а в гостях всегда зацепишься глазом за что-нибудь непривычное. Даже на Земле. А уж на планете Кулюгулю (это вольное сокращение совершенно непроизносимого туземного названия) мы были первыми земными гостями. Визит доброй воли, так сказать. По приглашению или нет — этого мы до сих пор не поняли. Во всяком случае, декодировка и машинный перевод кулюгулянских радиопосланий убеждали: это приглашение, а не совет идти ко всем чертям. Приходите, мол, запросто. Можно без галстуков. Свои, мол, чего уж там. Разумный разумного не съест.

Девяносто один световой год. Сто независимых лет пути для корабля вроде «Осеннего цветка». Зависимого времени тоже достаточно, чтобы большую его часть провести в анабиозе. Замороженная чурка не ест, не пьет, да и смерти своей не заметит, если «Осенний цветок» налетит на кометное ядро или еще какую-нибудь межзвездную дрянь. Удобно.

Неудобно другое: сто лет пути до Кулюгулю. Досветовая скорость, и выше не прыгнешь. Это серьезно. Двести независимых лет пути туда и обратно — еще серьезнее. Хотя предполагались всякие варианты. Помнится, мы шутили перед тем, как лечь в анабиозные камеры: прилетаем, мол, а там нас встречают не только аборигены, но и земляне, научившиеся за сто лет проникать сквозь пространство или проламывать его уж не знаю каким способом… Шутили, а сами думали, что, возможно, это не такая уж шутка.

Дудки. Мы зря тешили себя надеждами. Нас встретили только аборигены. По-видимому, задача сокрушения пространства оказалась сложнее, чем можно было предположить. За сто лет с ней не справились ни люди, ни кулюгуляне.

Досадно? Да. Зато теперь мы точно знали: наш полет не напрасен. Наша жертва на алтарь межзвездного братства необходима, хотя и тяжела. Сами понимаете, каждый из нас троих пожертвовал привычным миром; вернемся домой — и не узнаем дома. Не говоря уже о родных, которых мы никогда больше не увидим…

Стоп. Не хочу об этом распространяться.

Мы благополучно перенесли полет. Звезда, вокруг которой обращается Кулюгулю и еще одиннадцать планет, относится к классу F9V и несколько ярче Солнца. Кулюгулю — четвертая планета от светила. Год на ней состоит из четырехсот десяти местных суток, в сутках вмещается двадцать шесть земных часов с минутами. В умеренном поясе планеты не слишком холодно и не слишком жарко, не слишком влажно и не слишком сухо. Воздух пригоден для дыхания, так что при общении с аборигенами вполне можно обойтись легким защитным костюмом с дыхательным фильтром, не пропускающим бактерий и вирусов ни туда, ни обратно. Комфортные условия для землянина.

Разумеется, в предоставленной нам резиденции (смахивающий на гриб-дождевик дом с небьющимися окнами, системами очистки и специальным тамбуром) мы могли обходиться без защитных костюмов. Напротив, в костюмах к нам являлись представители аборигенов, уполномоченные контактировать с нами, если им вдруг казалось необходимым нанести нам визит.

Мы пробыли на Кулюгулю почти год, и срок нашего пребывания истекал. По взаимному согласию дни чередовались: если, скажем, сегодня мы изучаем цивилизацию Кулюгулю, то завтра аборигены изучают нас — просвечивают, берут всевозможные анализы, донимают вопросами о Земле и землянах, пытаются приспособить к человеческому мозгу свою аппаратуру ментоскопирования, интересуются чертежами «Осеннего цветка». Можно сказать, мы корректно играли с аборигенами в пас. Мы накопили чудовищное количество информации. Нередко нам даже удавалось осмыслить ее, но большей частью информация ложилась на носители для анализа на Земле. У нас просто не было достаточно времени, а кроме того (и я думаю, что это важнее) мы не родились на Кулюгулю. При всей похожести нас и аборигенов разделяла пропасть. По сравнению с ее шириной нормального человека и Маугли разделяла лишь трещина в асфальте.

Иногда нам казалось, что мы или уже понимаем, или вот-вот поймем кулюгулян до конца. Потом мы сталкивались с чем-нибудь необъяснимым и убеждались, что пришли к такому умозаключению не иначе как в помрачении рассудка. После чего вновь принимались впитывать информацию со старательностью хорошей сухой губки.

— А подойди-ка, — поманил меня Дэн. — Оторви зад от лежанки.

Лежанкой он назвал то, что мы поначалу приняли за гнездо местной разновидности птицы моа — круглое сооружение с бортиками, заменяющее кулюгулянам кровать. Они привыкли спать, свернувшись калачиком, им удобно. А нам пришлось ломать бортики, чтобы хоть как-то вытянуть ноги.

Я подошел.

— Гляди.

За окном, отделенная от нашей «дипломатической миссии» кустарниковым садом и ажурной, ничего не скрывающей оградой, шла процессия. Во главе ее несколько дюжих кулюгулян катили большой шар, сплетенный из ветвей и лоз каких-то растений. Вся процессия — особей сто — была празднично разодета и, судя по всему, настроена превесело.

Уже не впервые мы наблюдали, как туземцы уподобляются скарабеям и радостно катят куда-то шары непонятного назначения.

— А знаешь, что это такое? — спросил Дэн.

Я не знал.

— Это похороны. Шар видишь? Это у них гроб такой. На кладбище катят.

— Разыгрываешь.

— Ничуть. По-твоему, они собрались на пикник и внутри шара у них выпивка и закуска? Ошибаешься. Там покойничек.

Я не поверил. Ну, допустим, пристрастие аборигенов к круглым и сфероидальным формам нам было хорошо известно: дома — круглые, окна — круглые, лежанки — и те круглые. Пожалуй, это логично для существ, чья эволюция пошла от лемуров не к обезьянам, а, скорее, к кошкам. Что может быть естественнее свернувшегося в клубок кота? Можно допустить, что и гробы у них такие же круглые, а круглое, как известно, удобно катить, а не тащить. Но почему аборигены в процессии все как один разодеты и веселятся?

Я так и спросил.

— А мне-то откуда знать? — удивился Дэн. — У каждого народа свои странности. Эта еще из невинных.

— И это все твое объяснение?

— А почему объяснение должно быть моим? — ощетинился Дэн. — Сам поработать головой не хочешь ли? Я заметил явление, а ты объясняй. По-моему, это справедливо. Разделение труда.

— Заметил… ага. Соколиный Глаз. Ладно. С чего ты взял, что местные катят этот шар на кладбище?

— Сам видел. Позавчера во время экскурсии.

— Допустим. А откуда тебе известно, что внутри шара — покойник?

— Внутри гроба? Что еще там может быть?

— Это не ответ. Сам говорил: у каждого народа свои странности. Может, туземцы хоронят на кладбище старые носки или вообще прошлогодний снег.

Дэн задумался. Затем просиял.

— Вспомнил! Я же задавал этот вопрос нашему гиду. Он ответил.

— Ну и что он ответил?

— Что, что… То и ответил, что этот шар — гроб. Внутри него мертвец. Можешь прослушать запись, диктофон работал.

— А, запись! — Я махнул рукой. Наш киберпереводчик редко улавливал тонкие смысловые нюансы, из-за чего мы уже не раз попадали впросак.

— Ты предлагаешь мне пойти и распотрошить этот шар, чтобы узнать, что там внутри? — хмыкнул Дэн. — Иди сам, а я пас.

Разумеется, я никуда не пошел, а, поскучав немного без дела, решил найти ответ в материалах по истории и культуре Кулюгулю, любезно предоставленных нам хозяевами. Я уже говорил вам, что этих материалов у нас набралось вагон с тележкой? Так вот, я соврал. Их накопилось на полный железнодорожный состав плюс гужевой обоз. Щедро делясь с нами информацией о себе, туземцы не видели в том беды. Либо они не воспринимали нас как возможных противников в будущем, либо имели в запасе нечто, о чем умалчивали. Скорее первое, чем второе. Мы только-только вышли за пределы нашей звездной системы, а кулюгуляне еще нет, но вовсю готовились к этому, могли бы дать отпор супостатам вроде нас и понимали, что мы это понимаем. Мы даже не были близкими соседями: девяносто один световой год — это немало. Галактика огромна, и нет нужды прямо сейчас делить ее на сферы преимущественного влияния. Пройдут тысячелетия, прежде чем мы с кулюгулянами начнем наступать друг другу на пятки и прищемлять хвосты, — но и тогда, думаю, как-нибудь договоримся.

Один день в неделю — она на Кулюгулю девятидневная — мы брали тайм-аут и пытались привести в порядок то, что успели собрать. Дэн коллекционировал местную флору с фауной в сушеном, заспиртованном и замороженном видах, мои интересы вертелись вокруг техники и промышленности, а Варвара занималась бытом и культурой туземцев. Она же пыталась переложить все данные, какие можно, в электронную форму и, если это получалось, скармливала их Сократу — это наш корабельный мозг. Хоть он и остался на орбите вместе с кораблем, но связь действовала бесперебойно. Естественно, Барби разбиралась сперва со своей проблематикой, а на нашу с Дэном долю всегда оставались жалкие клочки ее драгоценного рабочего времени.

В данном случае меня это устраивало. Похоронные обряды — это ведь из епархии быта и культуры? А что до технологии плетения шаровидных гробов, то отстаньте вы от меня. Эта технология неолитическая, мне на нее начхать.

— Привет, Барби! — сказал я, вторгаясь в ее рабочее помещение. — Есть вопрос на засыпку.

— Ну? — не очень ласково встретила она меня. — Какой еще вопрос? У меня дел полно.

— Да вот мы тут с Дэном поспорили, почему туземцы так радуются, когда хоронят кого-нибудь из своих. Не подскажешь?

Варвара задумчиво почесала подбородок. Стало быть, не знала. Наверное, этот вопрос просто не приходил ей в голову. Впрочем, как и мне еще пять минут назад.

— А ты уверен? — спросила она наконец.

— В том-то и дело. Понимаешь, Дэн считает, что туземцы съедают своих покойников и заранее радуются предстоящему пиршеству, а я думаю, что у туземцев под старость сильно портится характер и родня очень рада проводить в последний путь такого склочника. Рассуди нас, а?

В ответ Барби заявила, что ее достал мой черный юмор (вот уж не думал, да и не черный он обычно), но она готова поискать ответ, если я сию минуту выметусь вон и перестану мешать ей работать. Ну, я и вымелся. Работы у меня самого хватало, и я, усовестившись валяться без дела, до ночи вникал в полученные от кулюгулян чертежи и технологические схемы. Встречалось кое-что любопытное, встречалось и напрочь непонятное. Надо полагать, на Земле с этим постепенно разберутся, моя же задача — сугубо предварительный анализ. Да еще следить, чтобы в комплект рабочих чертежей новейшего ионного двигателя случайно не попал чертежик какой-нибудь детали автоматической посудомойки.

Следующий день по расписанию принадлежал хозяевам. Мы с Дэном остались дома отвечать на бесконечные вопросы экспертов-кулюгулян, показывать им фильмы и объяснять, что для чего, почему и как, а Варвару повезли в медицинский центр на предмет изучения организма. Нас с Дэном уже изучили вдоль и поперек, мы ответили на сто тысяч вопросов (например, вырастет ли у нас заново какая-нибудь часть тела, скажем, голова, если ее ампутировать?), нас просвечивали, заставляли глотать зонды, брали образцы разных тканей и, по-моему, очень жалели, что не могут подвергнуть нас вскрытию, ну а теперь кулюгуляне взялись за изучение женского организма. Бедная Барби…

Она вернулась в последней стадии белого каления. Сунь ее в прорубь — лед растает и вода в пруду выкипит. Я не стал к ней подходить — не хотел обуглиться заживо. Но на следующее утро за завтраком спросил:

— Ну как?

— Что «ну как»?

— Насчет моего вопроса о похоронном веселье. Кто выиграл спор?

— А, — махнула она рукой. — Не нашла. Нет у нас такой информации, а если есть, то потерпи уж до Земли.

— А если ее у нас вообще нет? — встрял Дэн. — Непорядок. А ведь это по твоей части. Культурный, так сказать, феномен. Вот, скажем, у нас в Древнем Египте…

— Ты, кажется, из Миннесоты, — поддела его Варвара.

— Ну, неважно. Так вот, в Древнем Египте были наемные плакальщицы. Фараона-покойничка потрошат — они стенают. Фараона в растворе вымачивают — они рыдают. Фараона бинтуют — они воют. Фараона пакуют в саркофаг и тащат в гробницу — они и стенают, и рыдают, и воют, и волосы рвут… какие остались. Тоже культурный феномен. Демонстративное усиление внешних проявлений соответствующих событию эмоций. Все-таки эмоции тут печальные… должны быть. Вот я и спрашиваю: почему аборигены на похоронах радуются, чуть не пляшут?

— Спроси чего полегче, — сказала Барби.

— Нет, это ты спроси у своих экспертов по культуре, — перехватил я инициативу. — Я ведь больше по железу, Дэн — по мясу, а культура — твоя. Вот и давай.

— Вот и дам сейчас… кому-нибудь по голове. Отвалите! Дайте хоть поесть нормально! За завтраком — и о покойниках, тьфу!

Убежден: Варвара возмутилась неприличием темы застольного разговора, только чтобы уйти от ответа. Она не очень-то трепетная натура. Те, кто краснеет от скабрезностей и падает в обморок при виде червяка в салате, не летают к Кулюгулю.

Но вечером, когда мы вновь собрались втроем, она поманила пальцем нас обоих — меня и Дэна.

— Я узнала.

Мы насторожили уши.

— Аборигены радуются на похоронах, если покойник умер, не превратившись в бобугаби. Или же у него не появилось бобугаби. Я не совсем поняла.

Мы переглянулись.

— Гм… — промычал Дэн. — Это, конечно, очень интересно. Но что такое бобугаби?

— Не знаю! — заявила Варвара. — По-моему, они увиливали от ответа. Мне кажется, мои расспросы были им неприятны. Впрочем, не уверена…

— Ну? — спросил я.

— Я только и поняла, что бобугаби — это что-то биологическое.

— Ну? — спросил теперь Дэн.

— А то и «ну», что теперь это по твоей части, — отрезала Барби. — Ты ведь у нас биолог.

С тем и ушла к себе. Торжествующе. Многие женщины любят торжествовать над мужчинами, и, надо думать, ошарашенная физиономия Дэна доставила нашей Барби истинное удовольствие. Я хихикнул.

— Вот завтра я выясню, что бобугаби — это нечто техническое, тогда похихикаешь, — мрачно предрек Дэн.

— Не страшно. Уж не думаешь ли ты, что у кулюгулян в старости сами собой отрастают механические протезы? — поддел я.

— А вот я выясню, что и где у них отрастает…

На следующий день ему, однако, ничего не удалось выяснить, потому что был «не наш» день и эксперты-кулюгуляне — два котообразных субъекта — обиженно мяукали, когда мы их спрашивали о чем-то. Спрашивать полагалось им, а нам — отвечать. Мне, например, пришлось целый день втолковывать кулюгулянам, что такое маркетинг и почему нельзя производить ровно столько продукции, сколько требуется. Я весь взмок. Экономист я разве? Я инженер. Мной овладело предчувствие (впоследствии оправдавшееся), что это еще цветочки — ягодки начнутся, когда по возвращении на Землю наши эксперты будут у меня выпытывать, почему плановая экономика кулюгулян вот уже которое столетие работает вполне прилично и совершенно не намеревается саморазвалиться.

— А знаешь, — сказал мне Дэн вечером, — по-моему, бобугаби для местных — нежелательная тема. Не то чтобы табу, но…

— Непристойная, что ли?

— Точно. Мой котяра аж зашипел, когда я его прямо спросил о бобугаби…

— Может, это из-за того, что их день? Они пунктуальные…

— Зато завтра наш день будет. Я еще попробую. И ты пробуй.

Мы попробовали.

— Целый день только и делал, что спрашивал, — жаловался Дэн вечером. — По-моему, они водили меня за нос. Болтали очень много, а толку никакого. В конце концов я их прижал, и они заявили, что все материалы о бобугаби были нам переданы среди прочих сведений о физиологии аборигенов. Очень может быть. Я поищу. А как твои успехи?

— Я просто спросил, где можно увидеть бобугаби. Ответ: нигде. Кажется, мой эксперт заранее знал, о чем я стану выпытывать.

— Ну ясно, знал. Мы третий день только и делаем, что говорим о бобугаби. Знать бы еще, что это такое.

Мы помолчали.

— Давай-ка перевернем ситуацию, — сказал я. — Допустим, не мы прилетели к ним, а они к нам. Есть у нас на Земле что-нибудь такое, чего мы не захотим показывать гостям?

— Еще бы!

— А из числа анатомических или физиологических явлений?

— Да? А что в человеческом организме есть такого, чего нам следовало бы стыдиться?

— Хм… Недостаточный объем мозга.

— Все в мире относительно. Мой достаточен.

— Тогда хватательный рефлекс у младенцев. У мам давно уже нет шерсти, а эти все норовят ухватиться за нее и повиснуть, как макаки.

— Не испытываю никакого стыда от того, что человек произошел от обезьяны. Со всяким может случиться.

— Диарея? Элефантиаз? Паховая грыжа? Кретинизм?

Дэн пренебрежительно сморщился.

— Мы бы им это показали. Повозили бы их по клиникам, только и всего. На всякий случай пояснили бы, что они видят не норму, а отклонение от нее…

— О! — Я поднял кверху палец. Меня осенило. — Следовательно, бобугаби для местных — не отклонение, а норма? Норма, но постыдная? Отклонению они, стало быть, радуются? Умер кулюгулянин без бобугаби — ура! Стоп, а при чем тут смерть?..

— Знаешь, — сказал Дэн, зевнув, — не стану я больше расспрашивать о бобугаби. И тебе не советую. Мы ведь тут с дружеским визитом. Хочешь осложнить отношения?

Я не хотел. Дэн был прав, и я постарался забыть о бобугаби. Больше мы не заикались об этом предмете, но думать о нем не перестали. Я даже вынашивал мысль сбежать как-нибудь ночью из нашей грибообразной резиденции и… и что? Поймать прохожего и заставить его выложить мне всю подноготную о бобугаби? Беднягу родимчик хватит, когда на него, потомка благородных котов, нападет среди ночи обезьяний потомок. Смотаться втихую на кладбище и разрыть могилу? Это ничего не даст: покойников на этом кладбище именно потому так весело хоронят, что у тех нет бобугаби. А тех, которые с бобугаби, надо полагать, хоронят иначе и совсем не здесь…

Только через сто лет (независимых, конечно) я понял, насколько попал в точку.

Срок нашего пребывания на Кулюгулю подходил к концу. Мы увеличили «рабочую неделю», отменили выходные и почти не спали. Как обычно, выяснилось, что работы еще непочатый край — как у нас, так и у кулюгулян. И, как обычно, впереди маячило самое интересное. Я вникал в кулюгулянские технологии и поднимался на катере к оставленному на орбите «Осеннему цветку», чтобы местные инженеры пощупали руками то, с чем они уже ознакомились по чертежам. Кулюгуляне были настроены решительно и планировали лет через двадцать-тридцать построить примерно такой же корабль. Мы звали их в гости к нам на Землю — наши полномочия позволяли нам это.

Ах, как хорошо, когда между братьями по разуму — потомками кошек и потомками обезьян — не возникает острой неприязни из-за какой-нибудь ерунды! Мы не выказывали отвращения, изучая их по меньшей мере странные брачные обычаи, а они не насмехались над религиозными убеждениями землян, хотя сами придерживались таких верований, что никакой земной богослов не признал бы их даже зловредной ересью, не то что полноценной респектабельной религией. И так далее. Открытым оставался лишь вопрос о бобугаби. Мы сделали вид, что забыли о нем, а кулюгуляне сделали вид, что поверили в нашу забывчивость. Их это устраивало.

А кто бы вас устроил больше: воспитанный гость или оголтелый искатель истины, нахрапистый и бестактный? Кому из хозяев охота распахивать перед гостями все шкафы, чтобы из них повываливались скелеты?

Так и кончился наш визит. По-рабочему, без прощального банкета и дежурных речей. Мы вовсю демонстрировали благодарность за теплый прием, дружелюбие и достойную усталость. «Осенний цветок» лег на обратный курс, а впереди нас летели все наши радиопослания с Кулюгулю, от первого до последнего. Первое опередит нас на десять лет, последнее — на девять. Мы разгонялись при двух «д», и перемещаться по отсекам было тяжеловато. Порой я ловил вожделеющие взгляды моих товарищей, обращенные к анабиозным камерам. Я бы и сам с удовольствием проспал до самой Земли, но до начала нашей спячки оставалось еще несколько суток. И мы продолжали работать.

— Я нашла значение слова «бобугаби», — сказала однажды Варвара. — Оно из древнего языка и означает просто-напросто «взрослый». Что скажете?

Нам было нечего сказать. Мы с Дэном разинули рты. По тому уровню цивилизации, что мы видели на Кулюгулю, нам не показалось, что ее создали дети.

Дэн подвигал кожей черепа.

— Значит, они веселятся, хороня детей?

Варвару передернуло. Придя в себя, она холодно посоветовала Дэну сначала думать, а потом уж брякать.

— Может, это как-то связано с их религией? — предположил я.

Она замахала на меня руками:

— Нет и нет! Я изучила обряды их основных конфессий. Там и в помине нет ничего подобного.

— Тогда как понимать их похоронное веселье и нежелание говорить о бобугаби? Мы выяснили, что туземцы радуются, хороня тех, у кого нет бобугаби, или, может быть, тех, кто сам не бобугаби. Убежден, что таковых значительно меньше ста процентов… Погоди-ка! А ведь грубую прикидку мы сделать можем. Дэн! Какова продолжительность жизни аборигенов?

— Около двухсот местных лет, — отозвался Дэн. — Еще сто лет назад было гораздо меньше, а столетием спустя будет несколько больше. Кулюгуляне — молодцы. Сумели оттянуть старость и смерть более чем вдвое.

— Как?

— Блокируют какие-то гены в каких-то хромосомах. В каких — на Земле разберутся. Может быть. Лет через десять после нашего возвращения. В хромосомном наборе кулюгулян черт ногу сломит.

— Ладно, — сказал я. — Значит, грубо говоря, двести земных лет. В переводе на земное время выйдет… э-э… примерно двести сорок пять лет жизни. Впрочем, лучше привяжемся к местному времени. Выходит, что продолжительность жизни среднего кулюгулянина составляет примерно восемьдесят две тысячи местных суток. Так?

Дэн закатил глаза, подсчитал в уме и признал правильность моей арифметики.

— Отлично. А какова численность населения в… — Я затруднился произнести название города, где находилась наша резиденция, — язык человеческий на это не способен. Но Дэн понял.

— Три миллиона.

— Мы можем считать, что за время нашего пребывания на Кулюгулю количество жителей этого города изменилось не слишком сильно?

Дэн опять изобразил процесс мышления.

— Ну… туристы могли понаехать. Всякому любопытно поглазеть на инопланетян. Живой аттракцион.

— По-моему, у кулюгулян не развито праздное любопытство, да и власти наверняка ограничили въезд. Лично мне город не показался перенаселенным… Ладно! Примем, что жителей — четыре миллиона. А сколько в городе кладбищ?

— Откуда мне знать? — буркнул Дэн. — Я что, член муниципалитета? Прикинь площадь города, количество этих домов-грибов…

— План города есть в документации, — напомнила Барби.

Я хлопнул себя по лбу и зарылся в терабайты нашей информации о Кулюгулю. Нет ничего проще, чем найти нужное, когда данные любовно организованы в базу, и какое же это мучение, когда баз несколько и каждая слеплена на скорую руку! Прошло не менее получаса, прежде чем мне удалось с помощью Сократа найти искомое.

— Кладбищ — пять, — объявил я. — Разной площади. Имеем мы право предположить, что частота захоронений соответствует площади кладбища?

— Я имею право предположить, что тебе делать нечего, — огрызнулся Дэн. — На Земле и без нас разберутся с бобугаби.

— Не хочешь помочь — не мешай. — Задача увлекла меня, несмотря на ее простоту. Такое бывает со всеми, и я не исключение. Конструктор сложнейших механизмов может прийти в восторг от детского велосипеда. Декоратор цветов ни с того ни с сего начинает восхищаться одним-единственным лепестком, к полному недоумению окружающих. Ценитель живописи иной раз способен пройти мимо Караваджо, чтобы замереть в восторге перед примитивом, намалеванным на драной фанерке. Ну а я с удовольствием вычислял ППП — плотность потока покойников. У каждого свои странности.

Четыре миллиона я разделил на восемьдесят две тысячи и пришел к выводу, что в городе ежедневно отправлялась в лучший мир без малого сотня кулюгулян. Затем прикинул долю кладбища, на дороге к которому нас поселили. Оно было довольно крупным. К нему вели две дороги, и мне опять пришлось предположить, что ППП на обеих дорогах одинаков. В конце концов у меня вышло, мы из своей резиденции должны были наблюдать не менее пятнадцати похоронных процессий ежедневно. А сколько наблюдали реально?

— Ну… трудно сказать, — промычал Дэн, ознакомленный мною с результатами расчета. — Три или четыре, наверное. Вряд ли больше.

— То-то же! Максимум четверть своих покойничков кулюгуляне катят на кладбище, радуясь при этом. А где остальные три четверти? Их складируют? Замораживают до лучших времен? Пускают в переработку?

— Ты упустил наиболее очевидное объяснение, — заявил Дэн. — Во время нашей жизни в резиденции кулюгуляне как вежливые хозяева, вероятно, предпочитали пользоваться другой дорогой.

— Это еще зачем?

— Чтобы не нарушать приватность.

Тут в разговор встряла Барби и заявила, что Дэн несет чушь и что кулюгулянские понятия приватности распространяются лишь на жилища. А поскольку наша резиденция была отделена от улицы не только стенами грибообразного дома, но и обнесенным оградой садом, туземцы не нарушили бы приличий даже в том случае, если бы наняли духовой оркестр, чтобы он играл нам по ночам и не давал спать. Конечно, если бы музыканты при этом остались на улице.

Дэн начал спорить, но мы с Варварой не оставили камня на камне от его возражений. В конце концов он загрустил и сказал, что хочет поспать лет этак сто. До Земли. Мы все этого хотели. Мы попросту устали, и наши головы отказывались служить. Что там бобугаби! Мы подолгу и не всегда успешно решали самые элементарные текущие задачи. Забывали, куда минуту назад положили какую-нибудь вещь, принимались раздраженно искать ее и портили друг другу нервы. Срывались. Капризничали. Мы еще и надоели друг другу. Часто я придумывал себе работу в самых дальних отсеках корабля, чтобы только побыть в одиночестве, не видя ничьих физиономий. Время тянулось нестерпимо медленно. Оно казалось вещественным и вязким, как прилипшая к зубам ириска.

А впрочем, у всех отрезков времени есть одно ценное свойство: рано или поздно они все-таки кончаются. И настал наконец день, когда мы присоединились к мнению Сократа: «Осенний цветок» лег на правильный курс и достигнет Солнечной системы, если только с ним что-нибудь не случится в пути. Галактика не столь уж пустынна, а для фотонного прямоточника опасно все, что превышает размером микроскопическую пылинку. Мы еще не умеем проламывать пространство, и кулюгуляне не умеют. Возможно, когда-нибудь научимся, но когда? Доживем ли?

Хотя почему бы и нет? Нас встретят потомки. Мы будем живыми ископаемыми, но по крайней мере молодыми ископаемыми. Никто из нас троих еще не стар, а если на Земле за это время научились втрое продлять срок жизни, как научились на Кулюгулю, так еще поживем! Еще многое увидим. Если, конечно, долетим.

Анабиоз — это репетиция смерти. Если бы мы не так сильно стремились поскорее залечь в анабиозные камеры, то наверняка испытывали бы страх. Легко ли уснуть, зная, что можешь не проснуться?

Нам было легко. Легче, чем когда мы стартовали к Кулюгулю. Червячок страха лишь чуточку шевельнулся во мне и замер, испугавшись моего равнодушия. Мне снилось, что я вырос до размеров Галактики, но почему-то стал прозрачным. Звезды и туманности свободно проходили сквозь меня, спиральные рукава, набегая волнами, легонько щекотали мне кожу, а темная материя притворялась, что ее и вовсе нет, хотя я ее ясно видел… Так и будет, думал сквозь сон то ли я, то ли кто-то за меня. Таким человек и станет — в фигуральном, конечно, смысле. Со временем. Зачем покорять Вселенную, если человек сам станет ею? Разумеется, он будет жить вечно, а какие найдет себе занятия — не знаю. То есть я знал это, пока спал, и ответ казался мне гениально простым, но я забыл его, чуть только начал просыпаться. Вот подлость.

А просыпался я тяжко. После столетнего сна организм резонно вопрошает: ну зачем тебе вновь шевелиться, работать, стареть, испытывать не всегда приятные эмоции? Ты хорошо подумал?

Я-то хорошо и, будь моя воля, продолжил бы сон. Но не я распоряжался собою — мною распоряжался Сократ, управлявший анабиозом, и сквозь сон я подумал, что корабельный мозг был окрещен правильно. Как тот, древнегреческий Сократ приставал к согражданам с неудобными вопросами и всем надоел до чертиков, так и наш Сократ пристает к людям, лишая их комфорта. Преемственность!

Пробуждение после долгого анабиоза сродни второму рождению. Ничего приятного. Ватное тело, ватные мысли… Одна из звезд была намного ярче других, мы понимали, что это Солнце, но не ощущали по данному поводу решительно ничего. Ну, Солнце… И что с того? Не видели мы Солнца, что ли? Звезда как звезда. Таких пруд пруди. С Кулюгулю ее видно только в телескоп.

Ну а то, что где-то там есть Земля, что там нас ждут, что мы возвращаемся из первой действительно полезной межзвездной экспедиции, неся бездны нового знания, что на Земле есть реки, поля, горы, океаны и, главное, люди, — все это осознавалось нами, но маячило где-то на заднем плане как нечто маловажное. К иному восприятию действительности ватные мозги не способны. Лишь спустя несколько дней к нам более или менее вернулась адекватность, а осторожный Сократ выждал еще с неделю, прежде чем передать нам хотя бы часть функций управления кораблем. Да и то надоедал советами. Не вытирал нам носов и не пытался отшлепать — и на том спасибо.

Не стану описывать путь до Земли — интересного в нем было только то, что с нами выходили на связь не только марсианские колонисты, но и специалисты, работающие на спутниках Юпитера, и вахтовики с астероидов, и люди из каких-то либрационных космических поселков. Двести лет прошло, что вы хотите. Все течет, все изменяется. На нас должны были смотреть, как на ископаемых.

Так оно, в общем, и получилось — ну, может, в несколько меньшей степени, чем ожидалось. Нас встретили на околоземной орбите и в два счета доставили на планету не в катере, а в космическом лифте. Почему бы и нет? К лифту мы были психологически готовы, как и ко многому другому. К необычным сооружениям, например. К изменившемуся языку, показавшемуся нам донельзя вульгарным. Ко многим мелочам, из-за которых нам все время казалось, что мы вернулись хоть и на Землю, но не на ту Землю, а на подмененную. Иногда это раздражало, но, в конце концов, чего же мы хотели? А чтобы раздражения было меньше, для нас разработали довольно-таки длительную программу реабилитации: много отдыха на специальной базе среди роскошной природы, гипносон с параллельным обучением, ну и обыкновенное обучение, конечно, тоже. Плюс к тому мы должны были помогать экспертам разбираться с материалами о Кулюгулю.

Не мы начали разговор о бобугаби. Его начала Хелен, эксперт по Кулюгулю, очень милая женщина, страшно стеснявшаяся того факта, что летали мы, а эксперт — она. Само собой разумеется, странные похоронные обычаи кулюгулян заинтересовали ее в крайней степени.

— Так, значит, «бобугаби» означает «взрослый»? — несколько раз переспросила она и не постеснялась при нас запросить Сократа на предмет проверки. После чего унеслась и вернулась с лысым субъектом, представленным нам как доктор Накамура. Был он тощ, мал, желт — гном, а не человек. А его морщины могли бы послужить рельефной картой какой-нибудь горной системы. На вид я дал бы ему лет девяносто.

Оказалось, что ошибся ровно на сотню. Доктор Накамура родился всего через десять лет после нашего старта к Кулюгулю. Сто девяносто лет! Формально мы были почти ровесниками, потому что разница в полвека при таких сроках несущественна. Я сразу проникся к доктору живейшей симпатией.

— Бобугаби?

— Хай, Накамура-сан, бобугаби.

Он улыбнулся, из чего я сделал вывод, что где-то допустил промашку. Наверное, в Японии давно уже вышли из употребления все эти «сан», «тян», «кун» и прочие довески к именам. Но, кажется, доктор был слегка польщен, из чего я сделал вывод, что промахнулся не так уж сильно.

— Кулюгуляне — хордовые? — задал вопрос Накамура.

— Ну… позвоночник у них есть, это точно…

— Они принадлежат к группе, произошедшей от морских организмов?

Я не знал ответа, но Дэн уверенно сказал «да».

— Вы привезли образцы их тканей?

— Конечно.

Мы привезли не только образцы тканей кулюгулян, но и несколько пар мелких тварюшек, используемых кулюгулянами в качестве лабораторных животных. Доктор Накамура заявил, что хочет получить их немедленно, и вообще ужасно заспешил. Мы переглянулись. По-моему, не у одного меня сложилось ощущение: происходит нечто важное.

Но в тот день не случилось больше ничего, если не считать нового пункта программы нашей реабилитации. Нам разрешено было встретиться с родственниками — я не говорю «с потомками», потому что никто из нас на момент начала экспедиции не имел детей. Ну так что же? У каждого из нас оказалась чертова уйма внучатых и прапраправнучатых племянников и племянниц в возрасте от двух до ста восьмидесяти лет, мы мило улыбались друг другу, болтали о пустяках и не очень понимали, что важного можем сказать друг другу. Во всяком случае, я испытал облегчение, когда аудиенция окончилась, да и Дэн тоже. Барби выглядела озадаченной.

— Что случилось? — спросил я ее.

— Понимаешь… был у меня братишка. Моложе меня на девять лет. Очень милый паренек, мы с ним неразлейвода были… Он не пришел.

— А… жив? — рискнул спросить я.

— То-то, что жив. Я спросила родню — мне ответили. Жив. Ответили, правда, неохотно…

— Может, болен?

Барби передернула плечами и ничего не ответила. До вечера она была молчалива, погружена в себя, и, судя по кусанию губ, мысли ее одолевали не очень веселые. Когда Дэн попытался пошутить, она взглянула на него с такой злобой, что он сразу заткнулся. Вообще вечер прошел в унынии, хоть и штатно.

— Бобугаби, — сказала Варвара наутро, едва мы собрались за завтраком.

— Что? — спросил я.

— Опять? — спросил Дэн.

Хелен не сказала ничего, но посмотрела на Барби со значением, смысла которого я не уловил.

— Я хочу увидеть брата, — заявила Барби. — Сегодня.

Хелен решительно замотала головой. Что-то очень быстро она среагировала. По-моему, возникла новая тема, и Варвара с Хелен понимали ее, а мы с Дэном — нет.

— Сегодня, — решительно повторила Варвара. — Немедленно. Я требую. Я в своем праве. Иначе я вам сорву всю программу реабилитации и… что тут у вас еще? Что есть, то и сорву, обещаю. Вы меня еще не знаете, я вам такое устрою!..

Визгливая свара — но односторонняя. Хелен молча вышла.

— По-моему, ты ее обидела, — сказал я Варваре и получил в ответ великолепную вспышку, на какую способна лишь женщина на нервах. Кто кого обидел? Почему нас держат в этом дурацком санатории, как будто мы выздоравливающие или тихопомешанные? Дети мы им, что ли? Имеем право! Мы такие же граждане, как все остальные, а ты, адвокат хренов (это она мне), заткнулся бы лучше!

Ну что тут скажешь? Что ни скажи — получишь в ответ вдесятеро. Я послушался совета и заткнулся, а Хелен скоро вернулась, причем с таким скорбным и участливым видом, какой бывает у работника похоронного бюро, когда он произносит: «Примите наши самые искренние соболезнования…»

— Ну? — почти крикнула ей Варвара.

Она рвалась в бой, а выяснилось, что она ломится в открытую дверь. Хелен заговорила. Оказалось, что Варваре разрешено посетить брата, и даже не только ей, но и всем нам троим, если мы захотим этого… но не будем ли мы столь любезны выслушать прежде небольшое сообщение чисто информационного плана?

— Ну? — уже спокойнее отозвалась Барби.

— Видите ли… — Хелен обращалась ко всем нам и медлила, подбирая слова, — собранный вами материал свидетельствует о том, что кулюгуляне в общих чертах решили проблему долголетия. Решили ее и мы, хотя у нас это произошло несколько позже. Примерно через десять лет после старта вашей экспедиции к Кулюгулю была доказана принципиальная возможность блокировки некоторых генов человека, чья работа ведет к старению организма, а спустя еще десять лет процедура генетического продления жизни стала в общем-то рутинной. Мы не можем победить смерть, но мы живем почти втрое дольше, чем биологически положено жить человеку, причем это активная, полноценная жизнь…

Хелен вздохнула. Барби сидела злая и напряженная, зато Дэн даже рот открыл — предвкушал, как видно, что-то сенсационное. Вот-вот, мол, сейчас…

И грянуло.

— Разумеется, и такая долгая жизнь все равно оканчивается смертью; к сожалению или к благу — вопрос отдельный. Но перед смертью… но прежде чем человек умрет от естественных причин, он… он…

Хелен запнулась, подбирая слова. Дэн хлопнул себя по лбу.

— А я понял, — заявил он, — почему Накамура первым делом спросил, от каких форм жизни произошли кулюгуляне и не хордовые ли они.

Я только хлопал глазами.

— Так что прежде смерти? — спросил Дэн. — Окукливание и метаморфоза?

Хелен кивнула. Потом молча провела рукой по воздуху, отчего в нем возникло объемное изображение. Мы увидели большой стеклянный бак с некой колышущейся студенистой массой в толще воды. Масса вяло шевелилась, у нее были не то короткие щупальца, не то псевдоподии, ими она ощупывала стенки бака. Потом сверху подкатило какое-то устройство и вывалило в бак некую серую крупу, немедленно расползшуюся в воде мутным облаком. Масса сейчас же мигрировала кверху, потянулась к облаку щупальцами и начала ритмично сокращаться, поглощая питательный субстрат. По-видимому, это было живое существо, состоящее преимущественно из протоплазмы, как медуза, и мы наблюдали за процессом его питания. Боюсь, я не сумел скрыть гримасу гадливости, ибо было в этом процессе жадного поглощения пищи что-то невыразимо омерзительное.

— Вот в это, значит? — спросил Дэн.

Хелен неохотно кивнула.

— Да что происходит? — не выдержал я. — Может, мне объяснят, наконец?

— Это бобугаби, — вздохнув в свою очередь, сказал Дэн. — Понимаешь, старина, мы ведь с тобой существа, принадлежащие к типу хордовых…

— Ну и что? — Я уже почти орал. — Подумаешь, новость! Это в школе проходят! Хочешь дам пощупать позвоночник?

— А ты проходил в школе, от какой группы организмов произошли хордовые? Нет? От оболочников. Ты не шуми, ты выслушай. Оболочники, знаешь ли, прелюбопытные создания. Их личинки имеют хорду, довольно сложную нервную систему и еще кое-какие полезные приспособления, свободно плавают и ориентируются, словом — довольно продвинутые организмы. Но проходит время — и личинка, прикрепившись ротовым отверстием к какому-нибудь камню, проходит метаморфозу, превращаясь во взрослую особь. И вот она-то, эта взрослая особь, примитивна до крайности, ну просто медуза медузой… — Дэн участливо посмотрел на меня. — Видишь ли, старина, считается, что настоящие хордовые произошли от тех оболочников, которые научились размножаться на личиночной стадии, а взрослыми не становятся вообще, поскольку умирают от старости задолго до метаморфозы…

До меня начало доходить.

Не скажу, что я обрадовался. И не скажу, что ужаснулся, — просто еще не успел.

— Теперь эта теория подтверждена экспериментально, — с кривой ухмылкой закончил Дэн и повернулся к Хелен за подтверждением. — Так?

— Так, — едва слышно прошептала Хелен.

— И долго они живут… эти существа?

— До пятидесяти лет.

— Мило, — прокомментировал Дэн. — Тоже ведь долголетие, и от него даже не взвоешь, потому что выть нечем. И мозга нет, стало быть, нечем осознать свою беду. Можно только знать, что это когда-нибудь произойдет с тобой, и ждать своего часа… Очень, очень мило! Значит, гены старения удалось заблокировать, и тут-то проявились гены, отвечающие за метаморфоз. В каких они хоть хромосомах?

— В восьмой и семнадцатой парах. — Хелен прятала глаза, как будто именно она была ответственна за человеческий геном. — Но известны еще не все…

— И заблокировать их, конечно же, пока не удалось? — продолжал допытываться Дэн.

Хелен скорбно покачала головой.

— Доктор Накамура — ведущий специалист по этой проблеме, — сказала она. — Он очень торопится. Обычно метаморфоз у человека происходит в возрасте от двухсот двадцати до двухсот сорока пяти лет, но бывают случаи, когда он начинается раньше. — У доктора Накамуры мало времени…

— Я хочу увидеть брата! — решительно заявила Барби.

— Но… вы же видели…

— Никаких «но». Я так хочу. Попробуйте мне помешать!

Если женщина не умеет при необходимости быть стенобитным тараном, ей не место в дальнем космосе. Варвара умела. Но даже я засомневался в наличии необходимости.

Она добилась своего. Я не поехал с ней. Не хватало мне еще услышать, как она кричит, обращаясь к студенистой туше: «Сережа! Сереженька!», или «Павлик!», или еще как нибудь. Я так и не спросил Барби, как звали ее брата, и теперь не хотел это знать. А Дэн спустя несколько дней отправился осматривать отгороженный стальной сеткой залив в южной части Японского моря, куда свозили людей, прошедших метаморфоз, — вернее, уже не людей. Я никуда не поехал, с меня хватило и видеозаписей. Сказать, что мне от них стало тошно, — значит ничего не сказать. Процесс метаморфоза просто кошмарен. Хорошо, что я просматривал эту запись на пустой желудок, и мне казалось, что было бы гуманнее не помещать проходящего метаморфоз человека в резервуар с морской водой, а позволить ему растечься по полу и высохнуть, как высыхает на песке медуза, или, еще лучше, пристрелить несчастного, не дожидаясь завершения процесса. Но применимо ли слово «гуманность» к существу, которое уже не человек? Или понятие «человек» теперь расширилось?

Меня тошнило от одной этой мысли. И еще, помню, я скрипел зубами от того, какая же все-таки природа подлая штука. Возьмет да и ткнет носом царя природы в самое что ни на есть животное начало, что прячется в нем, и еще выставит это напоказ — идите все сюда, любуйтесь! Сволочь. Вернувшийся Дэн попытался объяснить мне, какая вышла закавыка с человеческим геномом и почему до сих пор ничего не удалось сделать, и мне даже казалось иногда, что я понимаю, о чем идет речь. Во всяком случае, я, кажется, понял, почему отвечающие за метаморфоз гены не были обнаружены раньше.

— Их принимали за древние псевдогены, уже не способные ничего кодировать, а они были просто выключены. Другими генами, некоторые из которых также принимались за псевдогены и даже за интроны…

— За что?

— За бессмысленные участки ДНК. К сожалению, гены, кодирующие белки, ответственные за метаморфоз личинки во взрослый организм, сохранили функциональность. Равно и гены, играющие роль «часового механизма» и «спускового крючка»…

Он еще долго просвещал меня. Для него, биолога, все это было прорывом, фейерверком открытий, он прозевал этот фейерверк и теперь упоенно наверстывал упущенное. У меня же были совсем другие эмоции.

Я — личинка. Все мы личинки. И это прекрасно, потому что взрослый — безмозглый медузоид, бессмысленный и отвратительный. Бобугаби. Я прекрасно понимал кулюгулян. Сама натура носителя разума протестует против того, чтобы показывать ЭТО чужим. Это беда. Это унизительная и страшная плата за долголетие. Всегда надо платить. Казалось бы, вывернулись, обвели природу вокруг пальца — ан нет, кредитор все равно придет и предъявит счет. Плати.

И ведь как ловко обставлено дело! Никто не хочет превращаться в бобугаби, сама мысль об этом ужасает больше, чем мысль о смерти. Наверное, каждый человек мечтает умереть в почтенном возрасте, но все же до метаморфоза. А не выйдет умереть естественной смертью — покончить с собой. Ага, как же! Я узнал, что количество пожилых самоубийц на Земле действительно увеличилось, но в общем ненамного. Оно и понятно. Жизнь вообще хорошая штука, а жизнь на Земле за двести лет нашего отсутствия стала все-таки лучше, несмотря на многие странности, поначалу принятые нами в штыки. И каждому хочется пожить еще немного, еще что-то доделать, что-то прочувствовать… А когда наступает время, человек уже не человек и ничего не может, кроме как выполнять биологическую программу превращения в медузоида. И везут его в Японское море или какую-нибудь другую морскую резервацию, и, если не хватает планктона, подкармливают какими-то отрубями, потому как убивать безмозглую животину, некогда бывшую человеком, — это похуже глумления над трупом. И родственники умершего в старости, но до метаморфоза, наверное, должны радоваться, как радуются кулюгуляне, катя на кладбище свои шаровидные гробы с не успевшими превратиться в бобугаби покойниками…

И все же я согласился пройти процедуру блокировки генов старения. А вы бы отказались?

Надежда — вот что всегда двигало человеком. Мне еще очень, очень далеко до метаморфоза. За это время человечество может найти и, пожалуй, даже наверняка найдет выход. Возможно, его уже нашли кулюгуляне, опередившие нас в генной медицине. Что ж, это может оказаться хорошей основой для межзвездного сотрудничества: мы им — космические технологии, они нам — средство от превращения в бобугаби. Наверное, мы еще раз обманем природу — а она, конечно, не останется в долгу и ответит нам какой-нибудь гадостью, перед которой, возможно, поблекнет и бобугаби. А мы ее снова обманем — и так до бесконечности.

Потому что это и есть жизнь цивилизации разумных личинок. Нам не нравится платить, однако мы платим. Но хоть не просто так, а за что-то.

Иначе-то нельзя, вот в чем дело.

Ярослав Веров

Дама с собачкой

1

Миграционный отсек сеттла. Галогенное свечение таможенного терминала. Очередь на досмотр. Оранжевые комбезы ГК с геносканерами. Оставшийся после предыдущей дезинфекции запах хлоргексидина. Острый, как прошлогодняя плесень. Хлоргексидин без запаха — но это когда не подгружены биоимпланты. А они у Гурона подгружены. Он в боевом режиме.

И все это подстава.

Весь этот спецдосмотр с перепуганными лаборантами таможни, каменными лицами Генетического Контроля, персональным обыском, старательно плюющими в пробозаборники пассажирами, углубленным генсканированием пота — подстава.

Гурон понял это слишком поздно.

Спецдосмотр — значит, его вычислили. Кто-то сдал, что рейсовым дисклайнером повезут груз Шаману. Вариант: если не знают про Шамана, хотя бы точно знают, что искать.

Пятимиллиметровая ампула-инжектор. Произведенные корпорацией «Стайц Групп Биотекнолоджи» по ген-программе Шамана РНК-комплексы. Никакие виды нуклеотидов Кодексом к синтезу не запрещены. Другое дело — несанкционированный синтез аминокислот и белков. Шаман через Гурона заказывает в сеттле «ключ», а у себя в Свободной зоне синтезирует белки. В Свободной зоне правильной, с точностью до пятого знака, последовательности кодонов не получить. Не то оборудование.

Заказ в компании оформили на подставное лицо. Гурона не вычислить. Если не знать формулу РНК в инжекторе. Значит, знают.

И тут эта собаченция. Белобрысый шпиц. С мордой философа. При шпице хозяйка. В гламурненьком розовом комбезе. Со спины — лет шестнадцать девочке. Но только не в сеттле, тем более не в Детройте-2. Гурон принюхался. Микросканеры, сидящие на обонятельных рецепторах, преобразовали информацию в запах: запах очень немолодой, прошедшей несколько герокоррекций женщины, напичканной дорогими биоимплантами. Богатая дура? Можно действовать.

Он присел перетянуть липучки на ботинке и вкатил собаченции в заднюю лапу содержимое инжектора. Та даже не вякнула. Лишь философский взгляд сделался по-детски укоризненным.

А потом гекашники взяли преступника. Рыжего с веснушками. Рыжий отбивался и кричал, что у него отец — сенатор. Но зафиксировали и потащили в «крокодил».

Гурон проводил их взглядом, улыбнулся. Спецдосмотр закончен. Теперь четыре часа до Лос-Анджелеса. Еще полчаса на флаере до логова Шамана. Собачку у дамы изъять — не проблема.

Стоп. Ошибка. Если охотятся на Шамана, то именно так и должно все происходить. Успокоенный посредник с подставным «носителем» ведет гекашников прямо к цели. Гурон прокрутил в памяти сцену ареста. Да, подстава. Какой из рыжего подпольщик? У него на лице написано, что он по жизни кретин.

Значит, все будет по-другому.

2

По обширной, цвета бутылочного стекла крыше Детройта-2 пассажиров везут на автокаре к ангару. Дама с собачкой впереди, по-прежнему спиной к нему, но Гурон видит номер сиденья. Он соответствует номеру каюты дисклайнера, в котором разместится дама. Если знать наверняка, что ее используют втемную, то можно бы и оставить в живых. Но знать наверняка этого нельзя. Поэтому собачка в дисклайнер войдет с дамой, а выйдет с ним.

Первые два часа полета — на сон. Умный организм самостоятельно настроится на акцию. Волевых усилий не потребуется.

Когда дисклайнер снизился и на воздушном экране пересекал центральноамериканские равнины, Гурон разбудил себя. Залитый ровным синим светом кольцевой коридор пассажирского отсека. Каюта дамы через три двери слева. Это позже.

Сперва он перепрограммирует схему полета. Узкий трап наверх, в служебные помещения. Стюардесса-дроид с блаженной улыбкой на лице. С трупаком просто — их нервная система работает по программе, нужно только знать ключевые команды, в том числе тактильные. Точный удар по глазным яблокам, и девушка, не успев произнести дежурное «Чем могу служить, мистер?», впадает в режим гибернации и катится с трапа.

У входа в рубку два боевых дроида, угрюмые верзилы. Эти не разговаривают в принципе. Посторонний в зоне контроля — мгновенная атака.

Организм Гурона выбрасывает через потовые железы серию флавоноидов, не уловимых для человеческого обоняния. Но сильно замедляющих реакцию бывших людей.

Верзилы атакуют, словно пьяные люди. Отключить их несложно. Сложно открыть рубку. Резака при себе нет. Надо подбирать комбинацию биозамка. Замок срабатывает на несущие частоты в нервной системе пилотов-дроидов или на комбинацию белков в выдохе людей, имеющих допуск.

Придется минут десять помедитировать, подбирая искомую комбинацию. Гурон наклонился к воздухозаборнику и потянул носом, чтобы анализаторы настроились на поиск. Затем отключил сознание, чтобы организм синтезировал необходимые белки в требуемой пропорции.

Выдохнул. Лепестки дверной мембраны разошлись. В рубке темно и холодно.

Пилот и штурман — дроиды — в глубоком трансе. Зрачки расширены, взгляд в никуда. Если потрогать лбы — наверняка горячие. Мозги обрабатывают колоссальные массивы данных и передают в режиме реального времени команды бортовым системам. А двое дублеров, наоборот, — в режиме гибернации. На щеках иней.

Подключить коммуникатор к разъему аварийной перезагрузки системы на штурманской консоли. Запустить программу. «Червь» проникнет в директорию, содержащую координаты места посадки, изменит их на новые…

Каюта дамы тоже заперта. Стюардессы пользуются звуковым сигналом. Поэтому он постучал.

Дверь отодвигается. Его взгляд скользит снизу вверх. Сиреневые шлепанцы с бутончиками, золотистый халат с драконами.

Он снова ошибся. Эта женщина была другая. Все дело во взгляде. Никакие герокоррекции, никакие импланты и психоблокаторы не могут вытравить из взгляда опыта прожитых лет.

Казалось, она еще не успела испытать ни страдания, ни разочарований, ни горечи потерь. В ее взгляде жило предчувствие будущего, свойственное только юности, ожидание большой интересной жизни.

Она не может быть агентом. Такой метаморфоз стоит бешеных денег. Если вообще возможен.

Но ему рисковать нельзя. Но и уничтожить это чудо рука не поднимается.

— Я пришел познакомиться с вашей собакой, мисс.

3

Длинные блестящие нити, почти без движения свисающие с черно-серого неба, разбивались о бетонные плиты заброшенной посадочной площадки. В тридцати милях от Лос-Анджелеса. Червь-программа вывела диск-лайнер на нужную точку и уничтожила операционку.

Гурон стоял под дельта-крылом и ждал. Прибывшие эвакуационные флаеры забирали пассажиров. Он позволил себе оттянуть решение. Если она сядет вместе со всеми, значит, просто подсадная утка.

Ему отчего-то не хотелось, чтобы она улетала. Но если она не улетит, значит, все-таки — агент. Агент высшей категории.

Она спустилась по трапу. Рюкзачок за плечами, собачка на поводке. Прошла вместе с другими к ближайшему флаеру. Нерешительно обернулась и, помедлив, направилась к Гурону.

В полете они толком не познакомились. Он назвался Джоном, она — Эрис. А кличку собаки он забыл. И все. Разговора не получилось. Решения он так и не принял.

У нее малахитового цвета глаза. Она смотрит доверчиво и почему-то немного обиженно.

— Джон, разве вы остаетесь?

Он кивнул.

Глаза ее потемнели. Исчезли малахитовые отблески.

Она подхватила собачку на руки. Отвернулась. Флаер с последними пассажирами круто взмыл в темное плачущее небо.

— Теперь ты меня убьешь?

— Я должен.

Она смотрит на него взглядом лесной свободной птицы, которая на миг прервала свою песню. Без страха, без интереса.

Как можно убить такое чудо?

— А ты? Ты должна?..

«Отследить Шамана».

— Мы оба что-то кому-то должны в этой жизни. Но кто мы друг для друга? Если враги — убей.

— Нас ничто не связывает.

«Именно нас и связывает, крепко».

— А ведь ты один такой на всей планете.

— Какой?

— Я знаю… Никто не станет рисковать жизнью ради призрачной цели осчастливить всех.

— А ты… совсем другая. Ты создана не для сеттлов. Ты из другого мира. Не знаю, из какого. Из другого. Или все это роль?

— Ты не думал, что только так я могла бы найти своего мужчину? Того, кто рискует всем, не прося ничего взамен?

Он шумно втянул воздух. И прежним уверенным голосом сказал:

— Вокруг три Мертвые зоны. Нам — в горы. Идем со мной.

4

Неделю Шаман не выходил на связь. Целая неделя счастья. Двое свободных в Свободной зоне.

За окном их гостиничного номера роняют капли с ветвей мокрые кедры. В тумане смутно видны силуэты гор.

— А если бы меня арестовали на таможне?

Он обнимает ее за плечи. А она задумчиво смотрит в окно. У нее дыхание легкое, как у ребенка, и нежная кожа.

— Я бы перебила охрану и освободила тебя, — улыбается она.

— А если бы меня накачали килл-софтом?

— Я бы потратила любые деньги, чтобы восстановить тебя. Из прошлой жизни я взяла их много.

— А если бы из меня сделали дроида?

— Я бы убила дроида. За то, что он похож на тебя.

Сообщение Шамана следовало ждать каждый вечер ровно в восемнадцать на определенной частоте средних волн. Сегодня это произошло. Хрипевшая помехами рация на столе вдруг заговорила его низким голосом.

— Ты здесь? Прием.

— Здесь. Прием.

— Через полчаса в Гнилой Пади. Встреча возле собора. Связи конец.

Он поднял голову. Она сидела на кровати, в своем халате с драконами. Расчесывала шпица.

— Я могу оставить тебя здесь, а взять только собаку.

— Она умрет без меня.

Гурон глянул на философскую морду шпица. В мертвом «контейнере» груз необратимо деградирует. В считаные минуты.

— Эрис, а если бы я тебя все же убил?

— Значит, ты не мой мужчина.

Она отложила щетку, поднялась и сбросила халат. Взялась за комбинезон.

— У нас мало времени, Гурон. — Назвала его настоящим именем. — Разговор запеленгован. Надо опередить ГК.

— Сколько ты даешь времени?

— Подлетное время от Лос-Анджелеса плюс на развертывание опергруппы.

«Самое большее — час».

Стоянка такси-флаеров недалеко от гостиницы. Дремлющий в кабине водитель-софтоман в шлеме с рожками мнемокристаллов. Холодный ветер и морось.

До Гнилой Пади десять минут лета. Водитель клянчит «какую-нибудь завалящую программулечку». Интересуется витал-стимуляторами. Желательно альфа-серии. Гурон сбрасывает через коммуникатор программу. Что ему за дело, если у старого шоферюги снесет башню от норадреналинового выхлопа?

Собор старый, католический. Построен до Восстания нанороботов. Высится посреди раскисшей от дождя голой площади.

Шаман в плаще с капюшоном. Острый профиль, горбатый нос. К щеке липнет седая прядь.

— Здравствуй, малыш. Кто она?

— Агент ГК.

— Шаман, — осклабился в полупоклоне генетик.

— Эрис.

— Контейнер, я так понимаю, вот? — Шаман указал пальцем на шпица.

Гурон кивнул.

— И времени у нас, конечно же, в обрез, — полуутвердительно заметил Шаман. — Это любовь, малыш?

Не дожидаясь ответа, круто развернулся и побежал, разбрызгивая грязь из-под сапог.

Неподалеку он снимал особняк с небольшим садом.

Три боевых дроида, манекенами застывшие у входа, проводили их равнодушными взглядами.

Шаман скинул плащ. И, облачаясь в медицинский комбинезон, бросил Эрис:

— Давай животное, детка.

Шаману предстояло собрать живые стволовые клетки с генетической программой безошибочной транскрипции и абсолютного отсева мутаций. Он выяснил, что большинство «спящих» генов отвечает за проверку точности механизма транскрипции. Если «разбудить» их, отключается эволюционный отбор. Поэтому они и «спящие». Шаман синтезировал необходимые белки и создал рибосому, которая может работать одновременно с двумя транспортными РНК и одной информационной. Транспортные — для синтеза белка, информационная — для проверки.

Плазму крови собаки нужно расслоить на центрифуге, выделить из сухого остатка введенные Гуроном РНК. Затем соединить с культурой белков и все это аккуратно ввести в стволовые клетки с подготовленными рибосомами.

Через час эти клетки можно вводить человеку.

5

Первыми погибли боевые дроиды. Дроиды — оружие ближнего боя. Группа захвата дезактивировала их дистанционно, на фазе подготовки к атаке.

Рассредоточившись по саду, бойцы ГК ждали, когда их агент откроет дверь.

Дверь открылась.

— Парни, все чисто, заходите, — бросила в сумерки Эрис.

И срезала автоматной очередью троих бойцов, рванувшихся к ней. С чердака хлопнул гранатомет. Вспыхнул боевой флаер.

В ответ ударили светящиеся шнуры плазмы. Броне-дверь особняка с лязгом захлопнулась за отступившей Эрис.

— Есть еще час! — крикнула Эрис, ощупывая опаленную прядь. — Они вызвали подкрепление. Но через час их будет очень много.

— Шаману час не поможет, — отозвался с лестницы Гурон.

— Будем ждать. Патронов хватит?

— У Шамана всего хватит.

Эрис подошла к лестнице, положила на ступень автомат. Глянула вверх, в лицо Гурона.

— И теперь мне не веришь?

— Я люблю тебя. Мне все равно.

— Если Шаман прикажет убрать меня?

— Шаман не прикажет. Друзья не приказывают.

— А если попросит? Или ты поймешь, что он этого хочет?

— Я люблю тебя.

— То, что делает Шаман, — очень важно. И для меня тоже.

— За него я отдам жизнь. И за тебя.

Она опустилась в кресло.

— Давай посидим и помолчим…

Из подвала, где размещалась лаборатория, возник Шаман.

— Дети мои, вы бы видели, что на локаторе творится! Десантные дисклайнеры типа «Шмель». Надеваем кевларовые плащи, грузимся боеприпасом, сколько сможем утащить. И на прорыв. И да поможет нам великий Маниту.

— Сколько нам предстоит пробежать? — спросила Эрис.

— Метров триста по поселку. И еще столько же по лесу. До подземного хода.

— Не получится. — Она закусила губу, задумалась. — Я вызову нанитов.

— Да, девочка моя, — прогудел Шаман. — У тебя было великое прошлое. Даже боюсь представить.

Эрис улыбнулась с безмятежностью малого ребенка. Достала из рюкзачка зажигалку.

— Вот, зажигалка, — заметила она. — А ведь я не курю.

Щелкнула. Вместо огонька пламени — долгое гудение конденсатора.

— Сигнал на ультразвуке, — кивнул Шаман. — Дикие нанороботы, конечно, первой целью выберут «шмелей». Это правильно. Однако вне техносферы нас, компьютеров ходячих, они мигом засекут. Дети мои, под атакой нанитов до леса не добраться. Значит, наша цель — крытый ангар флаеров.

6

На улицах поселка царит ад. Холодно пылают фиолетовые тучи в черном небе. Рвутся к земле расширяющиеся вниз хоботы. От их прикосновений вспыхивают дома, уносятся к небу автокары. Два десантных «шмеля» сваливаются в стремительное пике, чтобы проскочить между лиловыми вихрями. «Щупальца» задевают одного, второго — корабли беспомощно задирают носы и уплывают обратно вверх, в лиловую тучу. Туча, раскаляясь изнутри, светится все яростней.

Оставшиеся два «десантника» все же совершают посадку. И, чтобы перестать быть приманкой для нанитов, отключают энергопитание. Из них торопливо сыплются бойцы ГК.

Полностью окружить поселок не удается. Гекашники прочесывают его наобум. Электронные планшеты выключены, опергруппа возле особняка в режиме радиомолчания.

Три незаметные тени в плащах скользят краем поселка к ангару с флаерами. Двери с обесточенными магнитными замками не заперты. Под сводом три машины.

Раздвинуть ручной лебедкой створки ворот. Вручную выкатить машины на стартовую полосу.

— Можем сыграть в русскую рулетку, — предложил Шаман. — Садимся в один, а два других запускаем автоматом. Или каждый берет себе по машине. Или вы двое, а я один, а третья на автопилоте. Шансов, что проскочит хоть одна, мало, но они есть. Что проскочат две — никаких. И еще можно запустить все три пустые.

— В чем подвох, старик? — спросил Гурон.

— Подвох в том, что я обязательно должен выжить, — рассмеялся Шаман.

— А на самом деле?

— На самом деле пускай она расскажет.

— Видишь ли, Гурон, это от меня не зависит. В мой организм зашит биосигнализатор. Они знают, где я. И всегда будут знать.

— Я просканировал тебя сразу, — добродушно заметил Шаман.

Отчетливо громыхнуло, и еще раз: взорвались «шмели». Голодные наниты жрали обесточенную неорганику.

— Решайте, дети мои. Времени уже нет.

Три флаера одновременно взмыли в полыхающее лиловым заревом небо.

Никакой русской рулетки. Ни единой возможности миновать стаю голодных нанитов.

Сначала собачка тихо скулила и скреблась в дверь лаборатории. Потом долго лаяла. Потом затихла. Когда в небе вспыхнули три яркие звезды, собака заплакала.

Синтезированные Шаманом стволовые клетки предназначались не для людей.

Николай Калиниченко

Тот, кто убивает

28 июля 2010 года парламент Каталонии издал указ о запрете корриды. Поводом для законопроекта стала петиция, утверждающая, что бой быков — варварство и жестокое обращение с животными. Под петицией стояло 180 тысяч подписей каталонцев.

Колонка новостей

Мигель Кортеро по прозвищу «Серебряный воин» преклонил колени перед алтарем. Пот заливал глаза, а тело колотил адреналиновый тремор. После яркого дневного света арены полумрак в часовне казался непроглядным. Лишь белая фигура Спасителя ясно выделялась из темноты, будто распятие чудесным образом вознеслось и теперь парило без опоры.

«In nomini padre…» — прошептали полные, чуть обветренные губы с той же легкостью и непринужденной искренностью, с какой целовали уста красивейших женщин Андалусии. Он благодарил Бога после каждой тавромахии еще с тех давних пор, когда маэстро Эспинозо вывел желторотого бессеристу Кортеро сразиться с его первым рогатым «bravo». Не набравший еще большого веса, но все же очень крепкий двухлеток показался юноше самым страшным быком в мире. О, как пылко молился Мигель после победы!

…Amen! Тореро поднялся на ноги и только тогда позволил себе расслабиться. Он миновал заваленный цветами холл, вошел в комнату отдыха, снял и аккуратно разместил на диване тяжелый, богато украшенный capote de paseo, изображением св. Вероники вверх, следом за плащом нашла пристанище шляпа-Montera. Мигель не терпел красного и золотого, парадный костюм матадора Traje de Luces, как и костюмы его квадрильи, был из темно-серого шелка, украшенного серебряной нитью, — отсюда и взялось прозвище. Избавившись от одежды, матадор устремился в душ. Струи холодной воды не только снимали напряжение. Они смывали с гибкого мускулистого тела мужчины липкую приязнь поклонников и настырное внимание журналистов.

* * *

До ресторации «Эль Пуэнте де ла Роса» Мигель добрался через час. Рискуя привлечь внимание прохожих, расположился на улице под тентом. Уж слишком хорош был вид на черепичные крыши и белые стены старого города, над которыми возвышалась рукотворная гора — арена.

Владелец ресторации сеньор Себастьян, круглый, как бильярдный шар, и розовощекий, точно рубенсовский херувим, выкатился из распахнутых настежь французских дверей заведения, взяв курс прямиком к столику тореадора.

— Ах, сеньор Мигель! Ах-ах! — воскликнул он, прижимая к груди пухлые ухоженные ручки. — Какой восхитительный, великолепный, фантастический бой! Ах-ах! Когда бык первый раз бросился на вас, у меня сердце так и забилось, так и забилось. А жена говорит: «Ты слишком стар для Торос». Ну не дура ли? А я ей и говорю…

— Как поживает мой заказ? — перебил ресторатора Мигель. Эта маленькая бестактность в отношении хозяина «Эль Пуэнте» была необходима. Если его не остановить, сеньор Себастьян мог болтать бесконечно долго.

— О, его уже привезли! Исключительный экземпляр этот Четвертый! Я лично следил за разделкой, — толстяк преданно взглянул на Мигеля. — Ну-с. Что бы вы хотели испробовать сегодня? Грудинку, почечную часть или, может быть, филей? Или… — тут сеньор Себастьян закатил глаза и причмокнул губами, — предложить вам область, отмеченную вашим смертоносным эстоком? Эль корасон! Что скажете?

— Да, пожалуй, последнее предпочтительнее, — идея понравилась Мигелю. Было в ней что-то древнее, правильное.

— Что изволите пить?

— Бутылку Gran Sangre.

— Овощи? Зелень? Соус?

— Поганить отличное мясо всякой травой? Святотатство!

— Как скажете, сеньор Мигель. Как скажете, — хозяин принялся отвешивать глубокие поклоны, каждый раз рискуя удариться лбом о край стола. — Ваш заказ будет выполнен незамедлительно. — Он попятился от Кортеро, еще раз поклонился и покатился ко входу в ресторан.

— Что вы имеете против растительной пищи, мистер Кортеро?

Погруженный в воспоминания о минувшем бое, матадор удивленно поднял голову и пожалел, что не заказал у сеньора Себастьяна отдельный кабинет. Особа, только что захватившая место напротив, определенно была журналисткой. Характерный акцент, беспорядок в одежде и бесцеремонность, с какой было нарушено уединение Мигеля, указывали на то, что женщина является уроженкой Соединенных Штатов.

— Я не привык обсуждать свои гастрономические пристрастия с первыми встречными, которые даже не удосужились представиться, — Кортеро холодно взглянул на незнакомку.

— Джулия Прист, репортер. Телеканал Animal Planet, — журналистка протянула руку. Кортеро вскочил и со всей возможной галантностью (уж он-то не нарушит приличий!) поцеловал выпирающие костяшки пальцев на бледной некрасивой кисти американки.

— Что вы себе позволяете?! — Джулия отдернула руку. — Я прогрессивная женщина! Меня унижают ваши средневековые методы ухаживания!

— Но я вовсе не собирался…

— Ах, простите! Я все время забываю, что это не Штаты, — она снова раздвинула губы в профессиональной улыбке. «Надо же! Не треснули! — мысленно восхитился Кортеро. — Должно быть, такой оскал тренируют годами». — Знаете, — журналистка доверительно наклонилась вперед, — у русских есть пословица: «Сколько волка ни корми, все равно по-волчьи выть» — или что-то вроде этого. Дикий народ!

— Ничего страшного, мисс Прист. Я понимаю. — Мигель очень надеялся, что после его слов разговор будет окончен. Как он ошибался!

— Отлично! — Американка повернулась в сторону зеленой изгороди, отделявшей ресторанный дворик от улицы. — Билли, иди сюда, мистер Кортеро согласился дать нам интервью!

Над кустами поднялся здоровенный негр в красной бейсболке и майке «Чикаго Булле» — очевидно, он прятался там, пока Джулия вела переговоры. На плече великана примостилась камера.

— Перед вами человек, работа которого состоит в том, чтобы убивать несчастных животных на потеху толпе. Само слово «матадор» переводится с испанского как «тот, кто убивает», — затараторила Джулия по-английски. Кортеро неплохо знал этот язык, но виду не подал. «Значит, будем выть по-волчьи», — решил Мигель.

— Скажите, мистер Кортеро, вам не жаль быка, когда вы пронзаете его шпагой?

— На бойнях каждый день забивают тысячи быков. У нас с торо на арене равные шансы.

— Но разве это не та же самая публичная бойня?

— Ни в коем случае. Это тавромахия, ритуальный поединок. Битва с Врагом.

— Врагом? Каким еще врагом?

— У рода человеческого есть только один Враг.

— Терроризм? — неуверенно предложила Джулия и почему-то оглянулась на своего спутника.

— Вы не ходите в церковь?

— Что за вопрос? Конечно, хожу, — обиделась Джу-лия. — Между прочим, последние исследования установили, что женщины на десять процентов более набожны, чем мужчины.

— Так вот, когда торо выходит на арену, он становится одержим бесами. Если он повергнет человека, то будет терзать его так долго, как только сможет. Своим уколом я освобождаю животное от дьявольского присутствия.

— А потом поедаете его?

— Не только я. После боя мясо продается в рестораны. Кстати, не желаете ли присоединиться?

— Боже упаси! Я вегетарианка!

— Что ж, никто не совершенен.

— Как вы относитесь к португальской корриде? — решила сменить тактику американка.

— Жестокая бессмысленная забава, как вы говорите, «на потеху толпе», — последнюю фразу Мигель произнес по-английски. Видно было, что Джулия удивлена, но не обескуражена. «Похоже, чувство стыда им ампутируют перед зачислением в штат», — решил тореадор.

— Но они же не убивают животных!

— Это не совсем так. Представьте себя быком. Вы молодой эль торо в расцвете сил. Ваши рога — несокрушимый камень, ваши мышцы — древесные корни, ваше дыхание мощно и жарко. А еще у вас здоровенный эль конто! Вы можете представить, что у вас эль конто, мисс Прист?

— Всем известно, что женское воображение на пятнадцать процентов богаче мужского. Конечно, я могу представить! — фыркнула журналистка.

— Так вот, вы находитесь в загоне, но все равно чувствуете запах телок, преследующий вас от самой ганадерии. Вы мечтаете о том, как доберетесь до них и покроете всех до единой.

Но тут звучат трубы. Электрические разряды, причиняя боль, направляют вас по темному коридору. Двери открываются внезапно. Вам в глаза бьет слепящий белый свет, а вслед за ним приходит звук. Рев тысяч глоток обрушивается на вас подобно горной лавине. Прямо перед вами — виновники всех бед. Вы абсолютно уверены — это они. И тут зло входит в вас, прямо в кровь, в сердце. Вы бросаетесь вперед. Растоптать, порвать, пронзить рогами. Но враги оказываются ловкими. Они уходят от удара, заставляя инерцию тащить вас по арене. Наконец вам удается развернуться. Вы испытываете гнев и снова бросаетесь в бой. Через некоторое время вы начинаете уставать, а враг все так же ловок и неуязвим. Вы напрягаете уставшие мышцы тела и бросаете его в полет. Будь перед вами стена из бетона, и она бы не устояла. Но враги снова ускользают. Их оружие рассекает воздух совсем рядом, а вы не можете повернуться, не можете поднять голову, потому что мышцы на вашем загривке разорваны пиками кавалейро. Вы понимаете, что они могут убить вас в любой момент. Это эль Диабло коварно покинул вас, как он покидает всех своих приспешников. Место кровавой ярости занимает страх и смертный холод. Вы смирились со своей участью, а значит, умерли. Еще совсем недавно вы — король, переполненный жизнью, а теперь раздавленное несчастное существо, готовое к смерти. Во времена Франко нечто подобное устраивали пленным коммунистам. Бык в тораде не погибает, но вскоре умирает сам, либо его забивают на мясо после боя. А теперь скажите мне, мисс Прист, какая коррида гуманней?

— Браво! Брависсимо! Вы не только воин. Вы поэт! — Мигель удивленно заморгал. Нахальную журналистку и чернокожего оператора точно ветром сдуло. Теперь на их месте находились два презабавных субъекта. Один из них был высок ростом и до крайности худ. Желтоватая бледная кожа туго обтягивала острые скулы долговязого. Продолговатую голову с крупным острым носом венчала невероятной высоты и пышности шевелюра зеленых волос. Напарник зеленоволосого казался ребенком по сравнению со своим высокорослым товарищем. Его кожа, неестественно бледная, казалась прозрачной — если присмотришься, можно различить артерии. Маленький носил короткие аккуратные усики и старомодное пенсне в серебряной оправе. Красноватая башня его шевелюры была вполовину ниже, чем у напарника, свисая по краям длинными бордовыми дредами.

Одежда незнакомцев выглядела если не форменной, то, во всяком случае, однообразной. Нечто вроде фраков, надетых поверх длиннополых плащей. Что касается расцветки, то здесь превалировал зеленый во всем многообразии оттенков.

— Сеньор Латук, — представился долговязый, — а это — сеньор Брокколи, мой компаньон, — маленький с достоинством поклонился. — Мы ваши большие поклонники.

— А где Чиполлино и кум Тыква? — усмехнулся Кортеро и тут только заметил странную вещь. Своих собеседников он видел четко, а вот пейзаж за их спинами исказился, укрытый мерцающей полупрозрачной завесой. В этом странном переливчатом мареве угловатый профиль городских крыш, по которым Мигель любил лазать в детстве, неожиданно разгладился, а кое-где, наоборот, протянулся к небу тонкими острыми спицами, на концах которых набухли сверкающие янтарные капли. Даже непоколебимая громада арены казалась какой-то нездешней.

— Чиполлино? — Сеньор Латук удивленно посмотрел на своего компаньона.

— Сеньор Мигель шутит, — пояснил начитанный Брокколи. — Наши имена и внешний вид вызвали у него ассоциации с персонажами старинной сказки моего соотечественника Джанни Родари. Впрочем, вы могли бы и сами посмотреть информацию об этом в сети.

— Я очень старомоден, — вздохнул Латук. — Привык обращаться с вопросами к людям.

— Чем обязан, господа? — Мигеля уже начинали раздражать эти диалоги на пустой желудок. И куда это запропастился сеньор Себастьян?

— Мы хотели бы предложить вам контракт, — сеньор Латук наклонился над столом. От него пахло морковным соком.

— У меня есть агент, обращайтесь к нему. Где-то тут была его визитная карточка, — Мигель потянулся к нагрудному карману.

— Это необычное предложение, господин Кортеро. Крайне необычное, — Латук сделал большие глаза и многозначительно поднял вверх костлявый указательный палец.

— Вот как?

— Да! — с жаром поддержал напарника Брокколи. — Я бы даже сказал — исключительное. Ни один тореро, да что там — ни один человек не получал такого предложения.

— В чем же соль?

— Мы уполномочены предложить вам пересечь океаны времени, чтобы продемонстрировать свое несравненное искусство перед потомками, — торжественно провозгласил Брокколи.

— Иными словами, отправиться в будущее, — Латук взмахнул зеленым рукавом, указывая себе за спину. — Двести лет вперед.

Мигель хотел было посмеяться над этими странными чудаками. Очевидно, он стал жертвой розыгрыша. На время феррий в город приезжали тысячи уличных лицедеев. Он открыл рот, чтобы дать наглецам соответствующую отповедь, да так и застыл, не в силах поверить. Дело было в том, что пейзаж за спинами изможденных пришельцев наконец прояснился.

— Это… Это, — задыхаясь, произнес Мигель.

— Да. Именно туда нам предстоит отправиться, если вы, конечно, согласитесь.

И тут странное спокойствие снизошло на матадора. Словно он снова оказался на арене. «В конце концов, это всего лишь тварный мир. Пускай и старше на 200 лет, — подумал Мигель. — Господь посылает мне испытание».

* * *

Оглядеться по сторонам ему не дали. Как только Мигель перешагнул порог между настоящим и будущим, Латук и Брокколи взяли его под руки и стремительно повлекли к транспортному средству, напоминающему гигантскую фасолину.

— Вам не стоит показываться на людях до срока. Мы хотим, чтобы ваше появление произвело настоящий фурор! — долговязый беспокойно оглянулся и нетерпеливо дернул тореадора за рукав. — Прошу вас, скорее в машину.

— Неужто я так отличаюсь от своих потомков? — удивился Мигель, устраиваясь на мягком сиденье.

— О! Различий хватает. Одни сразу бросаются в глаза, другие — скрыты. — Латук устремил свои нервные тонкие пальцы к панели управления, и фасолевидный аппарат стал медленно подниматься в воздух. Пейзаж за окном напомнил Кортеро фотоколлаж: часть знакомых зданий и сооружений как будто аккуратно вырезали ножницами, а на их место «вклеили» совершенно невообразимые конструкции. Эта принужденная эклектичность наблюдалась не только в архитектуре. Длиннополый костюм прохожего, отмеченный знакомым логотипом, древняя кованая вывеска над входом в новую аптеку, изящный фонарь на углу, превращенный в фонтан, — эти вехи повседневности выглядели привычными и новыми одновременно, точно нерадивый актер-многостаночник наложил один грим поверх другого и под ярким румянцем Арлекина показалась бледная щека Пьеро.

От причудливых форм и необычных сочетаний цветов у пришельца из прошлого рябило в глазах. Однако вскоре аппарат поднялся достаточно высоко, чтобы пугающее разнообразие слилось в единое желтоватое, подсвеченное вечерним солнцем варево, над поверхностью которого то и дело всплывали неоновые пузыри рекламных аэростатов. Ведомый Латуком аппарат поднимался все выше, и вскоре стало ясно, что целью путешествия является одна из янтарных капель на вершине здания-иглы, вокруг которого медленно двигались в ленивом хороводе светящиеся буквы английской надписи «The Highest Hotel».

* * *

В апартаментах, куда компаньоны доставили Мигеля, пахло свежими огурцами. Комната походила на супницу, которую неведомый шутник увеличил до размеров банкетного зала, а вместо крышки приладил стеклянный купол. И все это на высоте шестисот метров над землей! За стеклянной преградой, впаянные в янтарную беспредельность заката, роились тысячи летающих машин. Потоки транспорта, плавно обтекающие зеркальные обелиски высотных зданий, походили на косяки экзотических рыб, скользящие между коралловых башен.

— Итак, вы хотите, чтобы я бился на арене? — Мигель с трудом оторвал взгляд от потрясающей панорамы города.

— Именно, — Брокколи сцепил тонкие пальцы. — Наше шоу называется «Ланиста» и посвящено древним силовым состязаниям.

— Но почему выбор пал на меня? Почему вы не обратились к Эль Фанди или, скажем, Ривере? Да что там Ривера. С вашими возможностями вы могли бы заполучить самого Хуана Бельмонте!

— Без сомнения, все они достойные тореро. — Латук поднялся и нервно заходил по комнате. — Но у вас, помимо несомненных достоинств матадора, есть нечто, чего не было у этих выдающихся бойцов.

— Вот как? И что же это?

— Вы убежденный мясоед. Ненавистник растительного рациона.

— И это все?! — Мигель ошарашенно уставился на долговязого.

— Этого более чем достаточно, — улыбнулся Брокколи. — Сеньор Кортеро, прошло двести лет, вы оказались в эпохе победившего вегетарианства. Появление на арене веганофоба из варварского прошлого произведет потрясающий эффект на публику!

— Значит, в Испании больше не едят мяса? — Мигель загрустил. Похоже, приличный ужин откладывался на долгий срок.

* * *

Оказалось, что проблему с отсутствием мясных блюд для гостя из прошлого компаньоны решили заранее. Синтезировали пищевую массу и, словно скульпторы, вылепили из нее свиные окорока и куриные грудки. Правда, первые обладали легким привкусом патиссонов, а вторые отдавали клубникой.

После ужина Мигеля повезли смотреть бои. Городская арена, камни которой помнили гладиаторское «Ave Caesar!..», перенесла очередные два столетия с невозмутимостью старого легионера, терпящего трудности дальнего марша. Изменилась конструкция сидений, впадину сцены накрыл зеркальный купол, а сложенные из огромных блоков стены оживились пестрыми полотнищами рекламных голограмм, но основу составлял все тот же старый, надежный камень. Мигель просунул руку прямо сквозь мерцающий бренд кока-колы и нежно погладил шероховатую прохладную поверхность, нащупал углубление, оставленное пальцами тысяч тореро со времен легендарного Пепе-Ильо.

— Прошу сюда, — Латук открыл неприметную дверь и сделал приглашающий жест. Матадор вошел в комнату и тут же отпрянул назад. Прямо на него надвигался некто, причем с явно агрессивными намерениями, и только мгновением позже, по характерному мерцающему ореолу, обтекающему фигуру незнакомца, Мигель понял, что это голограмма.

Матадор шагнул в сторону, чтобы получше рассмотреть призрачного поединщика, и удивленно присвистнул. Воин у двери оказался женщиной. Сухонькая старушка, облаченная в кожаный доспех, воинственно размахивала здоровенным трезубцем, зажатым в правой руке; в левой пожилая воительница держала сеть наподобие рыбацкой.

— Знакомьтесь. Бесстрашная Доротея Хиерра, вдова пчеловода и почтенная домохозяйка, — Латук вошел в комнату вслед за Мигелем. — Откат!

Изображение, послушное команде долговязого, уменьшилось, открывая противоположную сторону арены. И тут тореадора ожидал очередной сюрприз.

Противников у воинственной Доротеи было двое. Справа на женщину наступала внушительных размеров стиральная машина, слева хищно щелкал крышкой посудомоечный аппарат.

— Борьба с бытовым рабством! Прекрасная аллегория! — рядом со своим долговязым компаньоном восхищенно застыл Брокколи.

Между тем ситуация на арене стремительно менялась. Бытовые приборы атаковали, одновременно метнув в сторону человека длинные провода. В воздухе хищно блеснули вилки-набалдашники. Но домохозяйка была начеку. Увернувшись от одного черного щупальца и отбив второе трезубцем, старушка рванулась вперед и резким движением набросила сеть на стиральную машину. Шарообразные грузы, окаймляющие края ловчей снасти, тотчас присосались к поверхности арены, обездвиживая противника. Машина дернулась несколько раз, пытаясь вырваться из западни, но, осознав тщетность усилий, замерла, только тревожно перемигивались огоньки на приборной панели да хищно поблескивала в свете прожекторов рельефная надпись «Bosh».

Однако дело было еще не кончено. Электронная посудомойка снова атаковала. Крышка аппарата отворилась, и в Доротею полетели белые диски тарелок. Старушка едва уклонилась от столовых снарядов, и тут провод стиральной машины, который до этого тихонько лежал на арене, вскинулся раненой змеей и стремительно подсек ноги женщины. Домохозяйка упала. На заднем плане раздался приглушенный рев трибун. Посудомоечная машина приблизилась, собираясь, как видно, добить противника, и напоролась на брошенный умелой рукой трезубец. Аппарат остановился. Из пробитого корпуса повалил дым. Засверкали электрические разряды.

Старушка поднялась с земли, с достоинством поклонилась рукоплескающим зрителям и удалилась из поля обзора камеры.

— Какое зрелище! — разволновавшийся Брокколи извлек из кармана ослепительно-белый платок, снял пенсне и принялся ожесточенно протирать запотевшие линзы.

— Жутковато, напоминает ночной кошмар, — усмехнулся Мигель. Он подумал о том, что поторопился подписать контракт, не удосужившись прочитать все пункты до конца.

— Думаете, это кошмар? А что вы скажете насчет рассерженного пожарного робота или дикого карьерного грузовика?

— И все же это не настоящий противник. Разве может электронная марионетка сравниться с живым хищником?

— Вот тут вы ошибаетесь, сеньор Кортеро, — с жаром возразил итальянец. — Искусственный интеллект, управляющий действиями наших псевдобестий, не считая легкой корректорской настройки, является точной копией психоматриц реальных животных. Например, госпожа Хиерра сражалась с комодосскими драконами.

— Но зачем такие сложности? Не проще ли использовать оригиналы?

— К сожалению, нет, — Латук развел руками. — Нормы общественной морали в наше время очень жестко регламентируют подобного рода забавы. Хорошо еще, что нам пока удается сдерживать защитников прав электроприборов.

— Ребята из ЗАПРЭЛ весьма неприятные субъекты, — закивал головой Брокколи. — Так и норовят учинить какую-нибудь пакость! В прошлом месяце они разгромили супермаркет — освобождали партию новых тостеров.

— С чем же предстоит столкнуться мне? — Мигель представил себе, как вонзает эсток в кухонный комбайн, и внутренне содрогнулся.

— О! В вашем случае нам удалось добиться существенных послаблений.

— Значит, все-таки бык?

— Вне всяких сомнений, — Латук взглянул на напарника, и тот утвердительно кивнул.

— Но как быть с моей квадрильей? Вы ведь не стали переносить сюда всю команду.

— Боюсь, такая масштабная трансакция нам не по карману, — скромно потупился Брокколи. — Что, если вам набрать рекрутов из числа гладиаторов? Все они опытные бойцы с хорошими рекомендациями.

Мигелю оставалось лишь пожать плечами. На каждом шагу будущее подбрасывало ему неприятные сюрпризы. Сначала это дурацкое вегетарианство, а теперь еще отсутствие обученной команды. Но настоящий мужчина, а тем более тореро, никогда не уклоняется от вызова.

В течение следующих трех часов матадору посчастливилось лицезреть дюжину претендентов, демонстрирующих различные стили ведения боя и типы оружия, которым они крушили, резали и прокалывали корпуса своих механизированных противников. Случалось, что человек проигрывал поединок. Поражение засчитывалось, если псевдобестии удавалось коснуться определенных точек, отмеченных на чувствительных доспехах неогладиаторов. Как только это происходило, электронный арбитр, контролирующий поединок, отключал машины.

Все это время Мигель мучительно пытался выбрать. В конце концов он остановился на прыгучих близнецах Руккола, с успехом одолевших громадного робота-пожарного, за ловкость и способность работать в команде и, к собственному удивлению, на госпоже Доротее за меткий глаз и умение обращаться с древковым оружием. Кроме того, Мигель надеялся, что вдова пчеловода сможет управиться с тяжелым плащом-капотой так же легко, как она управлялась с сетью.

Утро в будущем началось точно так же, как и двести лет назад. Крепкий сон матадора был варварски нарушен неуемными компаньонами. Ровно тем же самым любил заниматься агент Кортеро, особенно когда дело касалось хорошего заработка. Мигель спросонья даже назвал Латука «Энрике», добавив к этому несколько весьма крепких выражений, чем ввел долговязого в крайнее смущение.

После завтрака (суррогатная яичница с поддельным беконом и мнимыми кровяными колбасками по вкусовым качествам почти приблизилась к оригиналу) Мигелю были представлены его избранники. Братья Руккола — их звали Цезарь и Август — сильно смущались, все время держались за руки и постоянно улыбались, демонстрируя жутковатую синхронность мимики. Боевая домохозяйка, напротив, была раскрепощена и общительна. Поинтересовалась половой ориентацией Мигеля и, получив «натуральный» ответ, удовлетворенно кивнула, а затем выстрелила в собеседников пламенным монологом о трудности вдовьей жизни и повышении цен на жилье в Галисии.

Выяснилось, что члены новой квадрильи всю ночь провели в гипномашине, впитывая знания о корриде, но нуждались в пояснениях живого профессионала. Кроме того, необходимо было выработать стратегию боя.

— У нас нет времени на тренировку, поэтому прошу слушать меня очень внимательно, — Кортеро испытующе посмотрел на сидящих перед ним людей, но те как будто не выразили особого беспокойства. «Это потому, что они думают, будто встретятся на арене с очередной механической подделкой», — решил матадор, и ему стало немного не по себе. — Как вам уже известно, коррида делится на три терции. Первая терция — терция копий — самая важная из всех. Именно в ней формируется программа будущей победы. Кроме того, бык при выходе на арену еще не ослаблен и атакует в полную силу. Вы должны быть готовы к самым разным неожиданностям…

* * *

— …И наконец, главный сюрприз сегодняшнего вечера! Гость из далекого варварского прошлого. Убийца быков и пожиратель мяса. Встречайте! Мигель Ко-о-о-ртеро!

Арена ревела и сияла, песок ослепительно блестел в свете тысяч ламп. На огромных экранах, парящих под куполом, размахивал руками разодетый в пух и прах Латук. Мигель сделал несколько шагов навстречу шуму и свету, вызывая новую волну криков. Вслед за ним из тени выступили члены квадрильи. Под звуки пасадобля они начали ритуальный обход арены. В воздухе над трибунами вспыхивали яркие бутоны цифровых фейерверков, на головы матадора и его спутников, подобно снежинкам, сыпались голографические цветы и серебряные звезды. Когда процессия поравнялась с воротами, откуда должен был выступить бык, Мигель что есть силы вдохнул воздух, пытаясь уловить запах противника, но ничего не почувствовал.

— Я думаю, вам будет приятно узнать, что председателем на сегодняшней корриде сам верховный диетолог Испании, многоуважаемый сеньор Энсалада! — продолжал итальянец. — Он прервал свою вечернюю медитацию, чтобы дать команду к началу состязания.

Под звуки аплодисментов над ареной появилось узкое бледное лицо с глазами навыкате, тонким нервным ртом и горбатым носом.

— Приветствую вас, сограждане! — простуженно просипел верховный диетолог. — И пускай сражение начнется!

— Аплодисменты верховному диетологу! — взревел Брокколи, и трибуны послушно отозвались.

— А теперь, друзья, вернемся к нашему герою. Мы встретились с ним 200 лет назад в ресторане, где сеньор Мигель заказал сердце убитого им быка. Уподобившись дикарю-каннибалу, он хотел съесть сердце своего врага, чтобы забрать его силу. Вот что ответил господин Кортеро, когда ресторатор предложил ему зелень, — тут на экранах возникли привычная обстановка заведения Сеньора Себастьяна и Мигель собственной персоной. «И где они только откопали эту запись», — подивился Кортеро.

«Как можно портить отличное мясо всякой травой?» — вопросил теле-Мигель в пространство. На мгновение в амфитеатре воцарилась тишина, а затем трибуны сотряс слитный вопль гнева и возмущения.

— Да-да, друзья мои! Мне понятны ваши эмоции. Но помните, что дело происходило два века назад, когда многие люди еще не знали, что вегетарианец на 50 процентов счастливее и здоровее мясоеда. Сегодня мы предлагаем вам взглянуть на противостояние человека и его предрассудков, чтобы воочию убедиться, как труден путь к самосовершенствованию!

Не успела отзвучать последняя фраза, как над ареной запели трубы и двустворчатые ворота Быка, украшенные багряными лентами и цветочными гирляндами, принялись медленно раскрываться. В темноте коридора что-то грузно шаркало и ворочалось. Мигель и Доротея подняли свои капота: им предстояло встретить животное первыми. Братья Руккола оседлали странные двуногие конструкции, призванные заменить лошадей. Близнецы должны были выполнить обязанности пикадоров.

Когда ворота открылись во всю ширь, Мигель затаил дыхание. «Ни одной ганадерии на территории Испании не осталось. Это к гадалке не ходи, — подумал он, раскрывая капоте навстречу темному зеву коридора. — Постойте-ка! Да есть ли у них вообще быки?» До сих пор он как-то не задумывался над этим. И теперь здравая, но не слишком своевременная мысль возникла перед матадором во всей своей пугающей наготе. «Проклятье! Почему все самое важное приходит на ум в момент, когда уже ничего не изменишь!» — пронеслось в голове Мигеля, прежде чем Враг выступил на свет. А когда это наконец произошло…

Амфитеатр неожиданно замолчал, и в установившейся тишине было слышно, как госпожа Хиерра тихонько матерится сквозь зубы да скребут песок лапы механических скакунов.

Напротив Мигеля возвышалась гора темно-красной влажной плоти. Чудовище походило на огромную мясистую луковицу, отрастившую несколько толстенных щупалец. Ни глаз, ни ушей, ни тем более рогов и копыт у существа не наблюдалось. А вместо рта хищно зияла влажной темнотой горизонтальная щель. Монстр раскачивался из стороны в сторону на своих отростках-ходулях, точно наполненный газом истукан из карнавального шествия. Время от времени блестящие бока твари спазматически сокращались, и тогда на песок с чавканьем выплескивались сгустки вязкой слизи.

— Не пугайтесь, господа. Перед вами вовсе не инопланетный монстр и не порождение ночных кошмаров, — раздался над ареной бодрый голос Латука. — Это всего лишь доставленный из прошлого и увеличенный в несколько раз ужин нашего славного матадора. Сердце быка!

— Сеньор Мигель, прошу вас не беспокоиться, — ожил микроскопический передатчик, спрятанный в ухе тореадора. Брокколи говорил быстро, глотая окончания. — Я понимаю ваше негодование, но поверьте, это лучшее, что мы можем предложить в сложившейся ситуации. На нас оказывают давление, сеньор Латук пытался…

— Это подождет! — рявкнул Кортеро. — Скажите только, как нам справиться с этой… с этим.

— О! Тут все просто. У «Сердца» есть несколько уязвимых точек. В верхней части расположены узлы, отвечающие за маневренность, эффект от их уничтожения сходен с эффектом от прокалывания хребта. Чуть ниже проходит линия болевых датчиков, которые можно будет поразить бандерильями. И, наконец, центральный процессор, так сказать, сердце «Сердца». Он находится в ране, нанесенной вашим эстоком. Видите эту жутковатую дыру? Как только вы уничтожите основной координирующий узел, связи гибкого наноскелета разрушатся и «Сердце» превратится в обычный кусок мяса.

— Надеюсь, мои товарищи получат ту же информацию?

— Уже получают! Кроме того, все узлы будут слегка подсвечены. С трибун этого не видно, а вам поможет не промахнуться. Да! И не забывайте: во всем остальном, кроме внешнего вида, — это самый настоящий бык! Удачи!

Брокколи отключил связь, и в то же мгновение, словно эхо прозвучавшего пожелания, над головой матадора прогремело раскатистое «С богом!» от сеньора Латука.

Матадор вступил во внутренний круг арены, вознося беззвучную молитву Святой троице, рядом неспешно развернула свой капоте Доротея. Тем временем титанический орган пришел в движение: сначала медленно и грузно, а затем все быстрее, он устремился в атаку. Сближение было стремительным, но Мигель все же успел отметить, что движения нелепой «луковицы» действительно напоминают разгон настоящего торо. Это выглядело смешно и в то же время жутко, словно какой-то шутник обрядил боевого «рогача» в карнавальный костюм. В следующие несколько секунд тореадор действовал рефлекторно, встретив монстра серией отточенных «Вероник». Классический прием удался на славу. «Сердце» послушно двигалось за плащом, а когда Мигель, расхрабрившись, перевел капоте за спину и блестяще провел «Гаонеру», устремилось в заданном направлении: прямиком к госпоже Хиерра. Старушка полностью оправдала надежды матадора. «Вероники» в ее исполнении выглядели несколько резче, чем это было необходимо, но достаточно, чтобы увлечь чудовище за собой.

Когда утомленный монстр рванулся-таки во внешний круг, братья Руккола без труда вонзили свои пики в светящиеся мишени. Очевидно, торо, дух которого обитал в гигантской мышце, не относился к храбрейшим из своего рода. Поминутно содрогаясь и прихрамывая, оставляя за собой целые лужи слизи, «Сердце» проковыляло к вратам Быка и замерло там, тяжело привалившись к стене арены.

Все шло так, словно состязание отрепетировали заранее. Мигель даже подумал, что его противником управляет оператор. Учитывая то, как вольно обращались с правдой Латук и Брокколи, такую возможность не стоило исключать. Однако его помощники сработали блестяще, и тут не могло быть никакого подлога. Неогладиаторы оказались настоящими профессионалами. Матадор с теплотой взглянул на своих подопечных.

Протяжный вой больших труб и гул барабанов отметили начало терции бандерилий. Теперь быка надлежало «развеселить» с помощью тонких, украшенных разноцветными лентами копий. Цезарь и Август — в каждой руке по копью — принялись обходить «Сердце» с флангов, а пожилая воительница, так и не выпустившая из рук капоте, вновь развернула двуцветный плащ и устремилась в лобовую атаку. Сам Мигель приближался к противнику, отставая на два шага от героической вдовы, готовый в любой момент подстраховать старушку.

Приближение квадрильи не осталось без внимания. Тварь отлепилась от стены и угрожающе зашевелила своими щупальцами. Эта позиция выглядела нетипичной для быка. Настоящий браво, который к этому моменту уже оправлялся от удара, непременно атаковал бы человека с капоте либо одного из бандерильеро. Что-то явно шло не так, и Мигель окончательно уверился в этом, когда пятна-мишени на шкуре псевдобестии неожиданно замигали, а затем и вовсе погасли. Матадор крикнул близнецам, чтобы они остановились, но те были уже слишком близко. И тут враг атаковал. Одно из щупалец-сосудов плюнуло в Цезаря сгустком слизи, да так прицельно, что попало в голову низкорослого бандерильеро, отчего тот выронил оружие. В то же мгновение Август метнул одно из своих копий, использовав его как дротик. Тщетно. Неповоротливая с виду туша стремительно отклонилась в сторону и тут же ответила резким хлестким ударом, сбив Августа с ног.

Теперь братья были беззащитны, и монстр мог легко разделаться с ними, но «Сердце» осталось неподвижным, точно никак не могло выбрать, с какого из поверженных врагов начать.

— Торо! Торо! — взревел Мигель, вызывая противника на себя. Монстр медленно и как будто неуверенно двинулся в сторону матадора, а затем вдруг резко рванулся вперед. Вот это уже было похоже на обычное поведение «рогатого». Кортеро легко ушел от удара и вонзил свои бандерильи туда, где в начале терции видел светящееся пятно.

Очевидно, одно из копий достигло-таки цели. «Сердце» содрогнулось, сбиваясь с шага, изменило направление и устремилось к госпоже Хиерра. Домохозяйка невозмутимо и вполне успешно применила свой капоте, направив монстра в противоположный от ворот Быка конец арены.

— Друзья, соблюдайте спокойствие. У нас чрезвычайная ситуация: сбой программного оборудования, — раздался в голове Кортеро голос Латука. Очевидно, долговязый говорил сразу для всех. А вот включившийся секундой позже Брокколи обращался только к Мигелю.

— Сеньор Кортеро, на сервер арены совершена хакерская атака. Злоумышленники из ЗАПРЕЛ пытались взять контроль над системой управления псевдобестиями. Нам удалось отразить нападение, но некоторые программы оказались повреждены.

— Что с быком? — быстро спросил Кортеро. Он оглянулся назад — близнецы были на ногах. Август слегка прихрамывал и держался за поврежденное плечо, госпожа Хиерра была по-прежнему невозмутима и готова к бою.

— Ядро программы уцелело, но ряд командных модулей, отвечающих за моторику, интерферировал с переферийными контурами соседних кластеров, — затараторил Брокколи, — что в свою очередь вызвало…

— Короче! — взревел Кортеро, который уже представлял, что сделает с коротышкой итальянцем и его напарником, когда доберется до них.

— Манера атаки! Наш бык на время может стать тигром, или, скажем, питоном, или богомолом, как это случилось, когда он атаковал господина Августа.

— И что вы от меня хотите? Я тореадор, а не змеелов!

— Мы способны прекратить бой, но это будет полный провал. Верховный диетолог почтил нас своим присутствием, а тут такое… позор! Сеньор Кортеро, умоляю вас, помогите. По гроб жизни будем обязаны, по гроб жизни!

— А не пойти бы вам к туркам, синьор кресс-салат?

— Все, что угодно! — взмолился Брокколи. — Любые деньги, мясная диета… излечение от всех болезней!

— Вы искушаете меня, точно Мефистофель… Хорошо! Как одолеть быка, который не бык?

— Нет-нет, внутри программа сохранила целостность. Вам нужно лишь воззвать к быку, и он поднимется из глубины, захватит контроль. Это случилось, когда вы воскликнули «Торо!».

— Значит, мне нужно заставить его вспомнить, кто он на самом деле?

— Именно! Вспомнить! Какое верное слово!

— Хорошо, я попробую, но если вдруг что-то пойдет не так, вам придется остановить бой.

— Можете быть уверены в этом. Не могу выразить, насколько мы признательны вам, сеньор Кортеро! — в голосе итальянца была такая неподдельная, чистая радость, что Мигелю даже стало как-то неудобно. На мгновение он почувствовал себя капризной примой, отказывающейся петь из-за крохотного пятна на платье.

— В таком случае отключайтесь и молитесь, чтобы у меня все получилось!

В юности Мигель скептически относился к цыганской школе корриды. Древнейшая из существующих в Испании техник тавромахии была обставлена невероятным количеством ритуалов, отягощена множеством примет и суеверий. Цыганский тореро мог отменить поединок из-за целого ряда причин, иные из которых человек со стороны счел бы малозначительными и даже смехотворными. На глазах у Мигеля знаменитый ром-быкоборец отказался выходить на арену из-за того, что в одеждах зрителей преобладал желтый цвет, в другой раз поводом стала неправильная форма облаков. Однако именно цыгане в незапамятные времена привозили диких быков и забивали их для аристократов так, чтобы кровь поверженных животных не была отравлена страхом. Основанное на многовековом опыте учение включало в себя ряд тайных приемов, которые использовались вместе с обычными уловками тореадоров. Среди прочих бережно хранимых секретов был Танец. Не традиционный пасодобль, а нечто дикое, первобытное. В свое время Мигеля обучили Танцу, но он долгое время не применял его. А когда применил, резко изменил свое мнение о цыганской корриде.

Отследить начало Танца мог разве что опытный тореро из цыган. Зрителям на трибунах была доступна только внешняя часть происходящего. На их глазах Мигель начал медленное приближение к противнику. С каждым шагом движения тореадора становились резче, а шаги шире. Руки резали воздух, вздымаясь лопастями ветряной мельницы, корпус отклонялся то вправо, то влево, подобием метронома. Перемена, произошедшая с мужчиной, казалась зловещей, точно жестокая королева крыс превратила прекрасного принца в деревянную куклу-щелкунчика. Главной целью этой необычной метаморфозы было захватить внимание быка, а затем на время погрузить животное в подобие гипнотического транса. Обычно так поступали с «робкими» торо, кровь которых могла быть испорчена предсмертным ужасом. Сейчас танец должен был вызвать подавленное «эго» быка из забытья.

«Где же ты, «рогатый»?» — шептал матадор, наблюдая, как «Сердце» выпрямляет свои сосуды-подпорки и резко бьет воздух верхними «щупальцами», будто встает на дыбы, а затем припадает к земле, словно тигр, изготовившийся к прыжку.

Демонстрация обличий закончилась неожиданным рывком к центру арены. Поступь и странные резкие выпады, которыми сопровождался путь гигантской мышцы, ничуть не напоминали быка. «Провал! — Мигель похолодел. — А что, если Брокколи не успеет отключить программу?» Однако Танца не прекратил.

«Сердце» продолжало приближаться. Теперь в его движениях наметилась целеустремленность. Очевидно, одной из сущностей удалось захватить контроль над телом. Дело было за малым — узнать, кто рулевой.

Мигель сам шагнул навстречу псевдобестии. Сейчас или никогда!

* * *

— Эт-то называется тек-кила, в ваше время ее еще не изобрели. Или изобрели? — Латук в задумчивости навис над столом и точно бы выронил тяжелый графин, если бы его низкорослый товарищ не перехватил сосуд, взяв на себя обязанности кравчего. Удивительное дело: маленький, щуплый Брокколи должен был давно упасть от лошадиной дозы алкоголя, но выглядел куда бодрее своего напарника. Зато братья Руккола уже давно лежали без чувств в совершенно одинаковых позах. Только на плече у Августа темнел здоровенный синяк. Госпожа Хиерра в попойке участвовать отказалась и, разом опрокинув вдовьи сто грамм, отбыла в неизвестном направлении.

Мигель лежал, закинув руки за голову, на неудобном стручковидном диване и смотрел на звезды, которые сияли над прозрачным куполом отельной «супницы» непривычно близко и пугающе ярко. Брокколи что-то долго и непонятно втолковывал ему про недавно открытые свойства света и линзовидные тела в атмосфере… Матадор не слушал, вспоминая подробности минувшей схватки и пытаясь понять, отчего в груди поселилась такая щемящая невыносимая тоска. Он испытывал азарт и наслаждение боем, когда «Сердце», завороженное Танцем, наконец ответило на его игру. Во время третьей терции Мигель настолько увлекся трюками с малым плащом-мулетой, что временами видел под складками и скользкими боками псевдобестии настоящего быка. Однако с того момента, как матадор повторно вонзил эсток в сердце Четвертого, ощущение собственной чужеродности в этом странном, бестолковом, неправильном мире постоянно нарастало. Не помогли ни восторженные крики толпы, забывшей о «кровожадном мясоеде из варварского прошлого», ни молитва, ни изрядное количество выпитого алкоголя. Дело было сделано, и никакие чудеса уже не могли удержать Кортеро в будущем. «Вот оно что! — осенило матадора. — Воину Господню не престало вкушать плоды наслаждений из рук маловерных». Он резко поднялся, стараясь сохранить равновесие. Немного постоял, ожидая, когда мир вокруг наконец перестанет вращаться, и шагнул к столу. Брокколи повернулся на звук шагов.

— A-а, сеньор Мигель! Вы отдохнули? Знаете, я хотел вам сказать: то посвящение, что вы прочитали сеньору Энсаладе после поединка, оно было такое… такое экспрессивное, дикое. Весьма впечатляюще. Полагаю, вы дали начало новой стихотворной традиции. Впрочем, все новое — это хорошо забытое… а давайте-ка еще по одной?

— Отправьте меня домой, — матадор постарался, чтобы его голос прозвучал уверенно и внятно.

— Э-э… домой? — Брокколи удивленно воззрился на матадора. — Позвольте, но у нас же впереди обширнейшая программа! Путешествие к центру земли, отдых на марсианских озерах. А как же ваши интервью? У нас же завтра несколько интервью! Сеньор Латук, скажите же ему!

— А? Интервью-ю? Да! У нас завтра их куча, целая чертова куча… — очевидно, последняя фраза окончательно подорвала силы долговязого шоумейкера; он замолчал и тихо осел на пол, откуда еще некоторое время раздавались чуть слышные шорохи, а затем послышался свистящий с пришепетыванием храп.

— Домой! И немедленно! — взревел Коретро, сгребая итальянца в охапку.

— Только без рук! Прошу вас! Я все сделаю! — испуганно завопил Брокколи, трепыхаясь в железных объятиях матадора. Он уже успел изведать на себе гнев Мигеля, который, как только остался с компаньонами наедине, бросился на них не хуже дикого быка.

* * *

Машина медленно погрузилась в облако мерцающих огней, миновала тихие, заросшие мягкой травой улицы старого города и опустилась перед темнеющей громадой старинного здания. Мигель узнал абрис ресторации сеньора Себастьяна. К удивлению Кортеро, заведение работало. Неисправная голограмма над входом подмигивала поздним посетителям красноватым «Е1». У входа за столиком сидел еще один полуночник. Света было маловато, и Мигель никак не мог разглядеть лицо незнакомца. Было в нем что-то знакомое.

— Вот ваш столик, прошу сюда, — Брокколи опустился на стул перед матадором. — Прежде чем вы отправитесь, нужно утрясти ряд формальностей.

— Скажите, где мне поставить подпись, я не собираюсь читать всякие бумаги!

— Нет-нет, достаточно отпечатка вашего большого пальца вот здесь, — итальянец извлек из кармана маленькую плоскую карточку, замешкался. — Может, все-таки передумаете?

Мигель выхватил у Брокколи маленький квадратик и с силой вдавил палец в шершавую поверхность.

В то же мгновение темнота вокруг принялась сворачиваться, точно лепестки гигантского цветка. На мгновение остановилась, превратившись в ореол мрака, обтекающий нелепую маленькую фигурку итальянца, а затем растворилась в мягком свете летнего вечера. Мигель был дома. И тут брови матадора поползли вверх. Он наконец понял, кого напомнил ему сидящий за столом посетитель.

Эпилог

Сеньор Латук присел за столик, как раз туда, где еще пять минут назад сидел Мигель Кортеро, взглянул на компаньона абсолютно трезвым насмешливым взглядом, улыбнулся.

— Вот видишь, все получилось, а ты боялся.

— Больше всего я беспокоился из-за сеньора Себастьяна и этого чертова памятника, — Брокколи указал подбородком туда, где сидел у стены безмолвный посетитель, — мне пришлось потратить немало усилий, прежде чем он согласился передвинуть эту махину.

— Да уж! Старик ненавидит перемены. Говорит, «на традициях держится мир». А как он похож на своего предка!

— Зато у этого изваяния с реальным Кортеро сходство слабое. И все же был шанс, что он узнает… — Брокколи поднялся и подошел к столику у стены, наклонился над неподвижной фигурой. — Эге, да тут еще и надпись с датой. «Моему другу и завсегдатаю… Мигелю Кортеро. Пусть земля ему будет пухом. Себастьян Дельгадо». Печально.

— Что печально? — Латук удивленно взглянул на своего товарища.

— Мы ведь обманули его. Помнишь, когда он спросил: «Почему выбор пал на меня?»

— Я сказал ему правду.

— Но не всю. Не всю. Самое главное осталось несказанным.

— Человеку не дано узнать день собственной смерти, — веско сказал Латук. — Во всяком случае, от естественных причин. И потом, возьми мы кого-нибудь другого, мог нарушиться естественный ход истории. Побывай я в будущем — непременно проговорился бы.

— Наверное, ты прав, — кивнул Брокколи. — В конце концов, такова его судьба. Смерть от инфаркта. Для мужчин того времени — обычное дело.

— И знаешь, что интересно, — оживился Латук. — Эта журналистка, американка, все это засняла на видео, а потом использовала в веганской пропаганде в США. Из серии «Смотрите! Вот что бывает, когда ешь только мясо».

— Куда интереснее другое, — Брокколи поправил пенсне, поднял голову и пристально посмотрел в лицо напарника. — Когда врачи сделали вскрытие, то обнаружили, что наш знакомый страдал необычным для его профессии заболеванием, которое и вызвало приступ.

— Ну и что? — пожал острыми плечами Латук.

— А то, что в народе такой недуг называется «бычье сердце»!

— Господи! — долговязый испуганно уставился на памятник. — Слушай-ка, поехали отсюда, а то мне что-то не по себе.

— Нельзя уходить не попрощавшись, — Брокколи схватился за свою пышную шевелюру и одним движением сорвал ее с головы. Латук последовал его примеру.

Оба глубоко поклонились сидящему за столом бронзовому матадору. И если бы на месте памятника был настоящий Кортеро, то он непременно удивился бы, узрев бледные, чисто выбритые лысины компаньонов с маленькими, аккуратно подстриженными пучками морковной ботвы.

Елена Первушина

Принцесса Ирэн

— Ирэн!

Александр открыл дверь плечом, свалил пакеты на полу в прихожей. Шампанское, торт из «Метрополя» со взбитыми сливками и свежей клубникой, толстая форель, которая еще десять минут назад плавала в бассейне. Сегодня он собственноручно сделает ее на гриле с лимонным соком и зеленью. Именно так, как любила Ирина. Именно так, как любит Ирэн.

— Ирэн!

Новогодний подарок — унибук с квант-процессором и лазерным дисплеем — остался лежать на заднем сиденье машины. Но главный подарок — тонкое золотое колечко с бриллиантом — Александр всегда носил с собой, в кармане пиджака. Уже несколько месяцев.

Семнадцать лет Ирэн исполнилось в конце октября, как и ее матери, но Александр точно помнил, что впервые поцеловал семнадцатилетнюю Ирину под новогодней елкой. Ему хотелось, чтобы и на этот раз все было так же. Ну или почти так же. Разумеется, на это раз все будет происходить не в тесной хрущевке Ирининых родителей, и уж точно не будет Вредного Севы — одноклассника Александра и старшего брата Ирины, который зашел в самый неподходящий момент и зааплодировал. Нет, на этот раз никто не помешает.

Одно останется неизменным: Вертинский будет, томно грассируя, петь — совсем как тогда, двадцать пять лет назад:

Я безумно боюсь золотистого плена

Ваших медно-змеиных волос.

Я влюблен в ваше тонкое имя, Ирэна,

И в следы ваших слез, ваших слез…

— Ирэн! Дочка!

Ответа не было. Наверняка опять нацепила наушники и рубится с приятелями в сетевую игру. Пора бы уже повзрослеть! Александр повесил на крючок куртку, скинул ботинки, сунул ноги в тапочки, поднялся на второй этаж и постучал в дверь комнаты дочки.

— Дорогая! Я дома!

Нет ответа. Александр взялся за ручку и потянул дверь на себя. Она поддалась как-то странно легко. Александра ожгло мгновенным страхом, когда тяжелая дубовая панель соскользнула с петель и начала падать на него. К счастью, он успел отскочить, и створка лишь слегка чиркнула его по лицу, вдавив титановую оправу очков в переносицу. Александр заорал, но крик тут же превратился в жалкое бульканье, когда кровь наполнила нос и рот. Вслепую, вытянув руки, он побрел к ванной, но тут же остановился. Удивительно, но даже в этом состоянии мозг работал четко. Это ловушка. И если его не добили сразу, значит, убийца хочет обставить все как несчастный случай. Следовательно, в ванную идти нельзя — там наверняка ждут. А идти надо в другом направлении. Александр повернулся и тут же наткнулся на косо стоящую поперек коридора дверь. Времени на раздумья не было. Александр встал на четвереньки, поднырнул под препятствие и бросился в свою спальню. Там, в тайнике у изголовья кровати, лежал заряженный револьвер. Вот именно, что лежал. Теперь его не было! Это плохо. Совсем плохо. Это означало, что за нападением стоит кто-то из своих. Кто-то, кто вхож в дом. И… Ирэн! Что они сделали с Ирэн?! Александр разорвал наволочку, прижал к лицу, пытаясь хоть как-то унять кровотечение. Переносица сломана? А, ладно, сейчас это неважно. Сейчас главное — найти хоть какое-то оружие. Ага! Огнетушитель в кладовке! Правда, придется снова выйти в коридор, но в него не выстрелили, пока он сражался с дверью, будем надеяться, пронесет еще раз.

Однако стоило Александру ступить на ковер, как под ногой с громким хлопком взорвалась петарда. Теперь ему было не до таинственных нападающих. Пусть сидят в своей ванной хоть до Второго пришествия, если им так нравится! Хромая, он выбрался в коридор, достал огнетушитель из кладовки (слава богу, больше на него ничего не свалилось!) и минут десять сражался с языками пламени. И только когда огонь погас и остался только едкий дым, Александр услышал, как внизу, в кабинете, сигналит комп.

Ну разумеется! Как же он не догадался? В доме никого нет. И не было с самого начала. Эти мерзавцы расставили по дому ловушки и похитили Ирэн. И теперь они будут требовать выкуп. Значит, так: главное сейчас, чтобы они поверили, что он сбит с толку, раздавлен болью и страхом, что готов выполнить любые их требования. Что, впрочем, будет несложно.

Держась обеими руками за перила, Александр спустился вниз. Каждый шаг отдавался болью в голове и обожженной ноге. Ничего. Это даже хорошо. В кои-то веки нужно выглядеть жалким — и вот тебе пожалуйста. Нет, он все-таки везунчик. Как был, так и остался. И значит, он и сегодня обязательно выпутается и выпутает Иринку… То есть, тьфу, Ирэн! С Иринкой как раз не получилось. Александр остановился в дверях кабинета, переводя дыхание. Удивительно, боль от воспоминаний оказалась сильнее реальной боли. Комп надрывался. Александр стиснул зубы. Ничего, подождут! У них есть то, что нужно мне. Но и у меня есть то, что нужно им, — деньги. Значит, подождут.

Он упал в кресло, ткнул в клавиатуру и тут же получил легкий удар током. По экрану побежала строка: «Включи режим видеоконференции!» Эти сволочи закоротили клавиатуру! И сейчас у него не было времени разбираться, как именно они это сделали. И они это знают, сволочи! Чертыхаясь и плача от пульсирующей боли, он набрал нужную последовательность команд. Экран засветился. Это была Ирэн. Отлично! Они хотят показать, что она жива. Значит, действительно хотят переговоров.

Ирэн сидела за столиком в полутемном помещении. Судя по обстановке — в дешевом интернет-кафе, стилизованном под бар из «Сталкера». Хороший выбор. Таких сейчас в столице не меньше сотни. Придется потратить несколько часов, чтобы его отыскать. Но все это так неважно! На экране — Ирэн. И она жива. Александр перевел дух.

Боже, в каком она виде! Волосы выкрашены в платиновую седину, на щеке — новая татуировка: змея, обвивающая весы. Всякий раз, когда Ирэн учиняла над собой подобное, Александр чувствовал настоящую физическую боль — девчонка уродовала прекрасное непорочное тело Иринки. Александр понимал, что в этом проявляется обычный подростковый бунт, и все же, когда Ирэн сделала пирсинг, он не удержался и избил ее. Приятели-геймеры ее подговорили, не иначе. Лузеры, бесполезный мусор! Нужно было сразу избавиться от них, но Ирэн устроила после разбора голодовку, и он решил, что разумнее будет подождать немного и они сами ей надоедят.

Иринка была настоящей женщиной — милой, чистой, домашней. От нее пахло ванилью и мятой, и даже косметику она умела наносить так, чтобы выглядело совсем незаметно — только чуть подчеркивала огромные синие глаза да пухлые губы, созданные для поцелуев. А Ирэн! Это то, чего он не смог ей дать. Ни он, ни все те бесчисленные визажисты и стилисты, которых он нанимал для нее. Александр надеялся, что когда Ирэн наконец полюбит, женственность проснется в ней. Но даже сейчас, глядя на нее, он задыхался от любви. Она — самое дорогое, что у него есть. Он заплатил за нее огромную цену. И горе тому, кто попытается ее отнять!

— Привет, папа! Вижу, ты уже нашел мои подарки!

— Ирэн! Дочка! Как ты? Что они сделали с тобой? Только ничего не бойся, я вытащу тебя!

Тогда, восемнадцать лет назад, они были на вечеринке, и Ирина пожаловалась, что ей нехорошо. Александру нужно было еще кое с кем перетереть, и он отправил Иринку домой с шофером. Машина встала в пробке. У Иринки оказалась внематочная беременность. Ребенок разорвал маточную трубу и вызвал профузное кровотечение. Ирина потеряла сознание. Пока «Скорая» пробивалась к ней через запруженные улицы, Ирина умерла.

С первой секунды после того, как Александр об этом узнал, ему не давала сойти с ума только уверенность в том, что он найдет способ все исправить. Он всегда получал то, чего хотел, — деньги, уважение, любовь. Иринку. И еще раз он сумел прогнуть мир под себя. Вышел на китайскую фирму. Отдал им практически все, что у него тогда было. И получил именно то, что хотел. Ирэн. А деньги потом пришли снова. Деньги — дело наживное.

— Успокойся, папа. Никто ничего со мной не сделал. Я все сделала сама.

— Ирэн! Ирина! Ты что? С ума сошла? Они заставляют тебя говорить это?

— Слушай меня внимательно, папа. Никто ничего меня не заставлял. Это я сняла дверь с петель. Это я подложила петарду под ковер. Это я закоротила твою клавиатуру. Не спорю, это мальчишество. Но мне хотелось хоть чем-то отплатить тебе за себя и за маму, прежде чем мы расстанемся навсегда. Мне хотелось сделать тебе больно.

— Ирина! Что ты несешь?!

— Я все знаю, папа. Я нашла дядю Севу. Он сказал, что мама умерла от внематочной беременности. На маленьком сроке — всего два или три месяца. Так что я при всем желании не могла быть дочкой моей мамы. Но откуда тогда такое сходство? Такое волшебное сходство — как две капли воды? Тогда я взломала твои записи. Я проследила твою сделку с китайцами семнадцатилетней давности. Ты очень тщательно затирал записи, но все и всегда оставляет следы. Главное — внимательно искать. И когда я нашла данные, я кое-что вспомнила. Как в детстве няня читала мне сказку. Про короля, у которого умерла любимая жена и оставила маленькую дочку. И потом, когда дочка выросла и стала копией матери, король захотел жениться на ней. И она, чтобы оттянуть время, попросила у него платья цвета солнца, цвета месяца и цвета времени. И пока он выполнял ее желания, она убежала из дворца. Ты тогда выбросил книжку и выставил няню. Сказал, что она развращает меня… Ты клонировал маму, да, папа? Ты вырастил меня, чтобы я заменила ее? Чтобы ты мог жениться на мне, жить долго и счастливо? Как ты понимаешь, этого не будет никогда. Ты меня больше никогда не увидишь. Кстати, извини, я немного пощипала твои счета. Это мое приданое, мои платья. И, пожалуйста, не пытайся отследить мои переводы. Все равно не сможешь. Я все-таки многому от тебя научилась. И не пытайся меня найти. Сейчас я просто презираю тебя. Но если ты попробуешь снова вмешаться в мою жизнь, я объявлю тебе войну. Прощай!

Экран погас.

Одна странная мысль не давала покоя Александру: где-то он все это уже слышал. Не слова, нет. Но тон, интонация… Разумеется, это не Иринка. Его любовь никогда и ни в чем ему не перечила. А вот он… сам… Да! Точно! Это он! Так он сам разговаривал с отцом, прежде чем уйти от него навсегда. Только это слово — «мальчишество» — тогда сказал отец.

Александр наконец понял, что произошло. Понял, как обманывался все эти семнадцать лет.

Он-то думал, что воспитывает идеальную жену, а на самом деле воспитал второго себя. Себя в теле Ирины. И теперь этот альтер эго говорит, что презирает и ненавидит его. Александру вдруг захотелось пойти в прихожую, открыть торт из «Метрополя» и ткнуться лицом в прохладную белоснежную массу. И чтобы Вертинский тихонько пел:

А крылатые брови? А лоб Беатриче?

А весна в повороте лица?

О как трудно любить в этом мире приличий,

О как больно любить без конца…

И дрожать, и бледнеть, и не сметь увлекаться,

И, зажав свое сердце в руке,

Осторожно уйти, навсегда отказаться…

И еще улыбаться в тоске.

Не могу! Не хочу! Наконец — не желаю!

И, приветствуя радостный плен,

Я вам сердце со сцены, как мячик, бросаю.

Ну, ловите, принцесса Ирэн!

Максим Хорсун

Крепость отчаяния

Я боюсь уснуть. Боюсь, что мой сон снова превратится в вечность.

…Наверное, все-таки это был вирус, — кто теперь разберется? Внутриклеточный паразит с чудовищными мутагенными свойствами. Инопланетная штука, конечно же. «Подарочек» от наших гостей.

Вирус с одинаковым успехом коверкал геномы животных и растений, кроил и перекраивал клетки людей. Меня начинает мутить, стоит только подумать о том, что эта дрянь сидит и во мне. Жрет изнутри. Но назначение вируса — не убивать. Гости не задавались целью стерилизовать планету. Они изменяли и продолжают изменять биосферу, превращая Землю в копию своей планеты. С такими же гнилостно-фиолетовыми лесами, с кочующими по степям стадами огромных перекати-поле из пульсирующих амеб, с такими же…

Впрочем… Им понадобились сотни лет направленных мутаций, чтоб реализовать замыслы. У гостей было время ждать, и они ждали. До тех пор, пока Земля окончательно не подготовилась к встрече с ними.

До этих дней.

Люди… Люди гибли от не совместимых с жизнью мутаций, вымирали во время эпидемий, вызванных изменившейся микрофлорой. Позднее, погрязая в варварстве, люди умирали от отчаяния, голода и войн. Войн друг с другом и с племенами многочисленных, приспособившихся к обновленному миру мутантов.

Но вымерли не все. Нескольким горсткам выживших удалось объединиться. На троны сели новые короли. На руинах городов выросли исполинские крепости. За их стены ушли последние люди, чтобы укрыться от мира, сделавшегося чужим, уже без надежды вернуть его себе когда-нибудь вновь.

Эту историю рассказал мне Корво, владыка твердыни Шамураман — крепости на севере долины Междуречья.

А началась она двадцать лет назад. Тогда Корво был наследником трона. Этот крепкий пятилетний мальчишка не расставался с деревянным мечом, но спешил спрятаться среди нянек, чуть заслышав вой рыщущих под стенами нелюдей.

Довелось ему однажды играть на холодном полу секретного зала. Обычно за обитую сталью дверь имели право входить король Гриф, брат короля — Айну Борода — да несколько, как объяснили наследнику, «самых смелых воинов». И старый Хро… но он, кажется, там жил. Именно так: ел, спал среди разноцветных проводов, колб и мало кому понятных приборов.

Но сегодня произошло что-то необычное: в секретный зал вошли все, кто пожелал. Даже женщины отвлеклись от рукоделия и столпились возле дверного проема.

Лысый Хро сидел, сгорбившись, у верстака и нервно вертел верньеры рации. С ним творилось неладное. Старик то громко молился богам человеческим, то приглушенно рыдал, то в который раз начинал выкрикивать: «Алькатрас, отзовись же! Алькатрас, Шамураман взывает!» Корво полагал, что Хро шаманил.

За спиной Хро стоял, неестественно выгнув спину, король Гриф. Рядом переминались с ноги на ногу «смелые воины». Корво не помнил ни лиц, ни имен тех людей. В память врезались лишь темные, нависающие над ним фигуры.

— Чего на полу забыл? — Дядя Айну наклонился к наследнику. — Брысь к нянькам!

Корво сжался в комочек. Он очень боялся дяди, в особенности — его рыжей клочковатой бороды.

— Отставить! — пророкотал король басом. — Сын, ко мне!

Корво резво вскочил на ноги. Бросился к отцу и прижался к его бедру. Король взъерошил ладонью русые волосы сына. Обнимаясь с отцовской ногой, Корво думал, что Гриф — самый могучий король в мире. Как легко защитил его от злого дяди! Борода даже пискнуть не посмел!

Став юношей, Корво осознал эту сцену по-иному. Наверняка король Гриф был напуган, хотя внешне ничем не выдавал свой страх. Все-таки — вождь, владыка. Только этот жест — нет, не ласка, а скорее инстинктивное желание защитить детеныша, удержать его в момент опасности рядом с собою, а когда настанет время — заслонить грудью…

— Алькатрас пал! — провозгласил король. Хро отстранился от рации и посмотрел на Грифа бесцветными, полными слез глазами. По залу пронесся шелест вздоха, взрослые застыли с опущенными головами. — С этого часа Шамураман — последняя твердыня людей, — продолжил король, — на континенте и за океаном. А мы, вероятно, — последние люди.

Вот этого Корво было не понять. Тем не менее мрачная торжественность произнесенных королем слов напугала ребенка сильнее всего. Сильнее, чем встопорщенная борода дяди Айну, чем почерневшие лица воинов, чем плач старого Хро.

Неожиданно для себя Корво оттолкнулся от отца и, прошмыгнув мимо женщин, бросился прочь из зала.

«Мы последние люди! Последние люди!» — звучал в голове голос короля.

Его нашли через час в одной из теплиц на крыше крепости. Корво крепко спал на грядке с томатами, и поразительно устойчивые к мутациям муравьи и кузнечики возились у него в волосах.

Няня отругала мальчишку в пределах дозволенного, отряхнула одежку наследника.

А потом отвела к отцу.

Корво шел через силу, он часто моргал и норовил свернуть в противоположную сторону. Он полагал, что сейчас его будут бранить, а может — даже накажут плетью.

Отец посадил его к себе на колени.

— Здравствуй, самый быстрый меч в Шамураман! — прошептал Гриф сыну на ухо. Корво застенчиво отодвинулся, соскользнул с колен. — Сегодня я вместе с отрядом храбрецов отправлюсь в Алькатрас, — продолжил король. — Это крепость за океаном, и она больше, чем наша. Когда-то давно твой дед — мой отец — привел оттуда твою бабушку. И не только наш род связан с Алькатрасом кровью… Поэтому мы спешим на помощь тем, кто, быть может, еще надеется на наши мечи.

Корво слушал отца вполуха. Он смекнул, что Гриф его наказывать не собирается, перевел дух и стал присматриваться к разобранной королевской винтовке: фамильное оружие лежало на черно-зеленом полотне знамени Шамураман. Корво сделал украдкой шажок, еще один… Теперь он мог дотянуться до приклада, исписанного оберегающими рунами и именами богов человеческих.

Отец встал у мальчика за спиной.

— А когда мы с тобой постреляем, папа? — спросил наследник робко.

— О! Это хорошее оружие, — ответил отец немного невпопад. — Автоматическая винтовка… в мире мало таких осталось. Я вернусь… Если вернусь из похода… и мы вместе полетим охотиться на ветровиков, а может — на нильских кракодраков.

Корво завороженно пересчитал пальцем блестящие патроны.

— Но если же богам человеческим будет угодно, чтобы я не вернулся… — король вздохнул. — На этот случай я расскажу тебе то, о чем бы следовало молчать. До поры до времени: пока ты не повзрослеешь.

— А из нее можно пробить ветровику панцирь? — винтовка занимала Корво несравнимо сильнее, чем отцовские откровения.

Король усмехнулся.

— Ты еще такой несмышленый! Я собирался доверить тебе это гораздо, гораздо позднее… — он наклонился к уху Корво. Наследник поморщился: от отца крепко пахло брагой. — Даже если подтвердится, что мы — последние люди, — проговорил громким шепотом Гриф, — и все крепости пали под натиском выродков… Наша история не закончится на этой земле. Нет-нет, мой мальчик! Глубоко в подвалах Шамураман скрыта наша надежда…

Из Алькатраса король Гриф не вернулся. Дядя Айну забрал последний летающий диск и отправился с небольшим отрядом на поиски. В конце концов он принес Корво отцовский двуручный меч, фамильную винтовку и печальные известия.

И месяца не прошло с тех пор, как крепость захлестнула лавина нечисти — самых ужасных мутантов, которых когда-либо порождала больная Земля. В этих зверях уже давно не осталось ничего человеческого — лишь когти, клыки и жажда крови. Выродки захватили подвалы Шамураман и нижние этажи. Потерявшие страх ветровики оккупировали верхний уровень крепости, а в летающем диске устроили гнездовье.

Вышло так, что люди оказались полностью отрезанными от мира. Однако мудрые строители крепости предусмотрели и такой поворот событий: осажденных некоторое время могли прокормить тепличные комплексы и каскады висячих садов. А разрушить водопровод у мутантов просто не хватило ума.

И все же люди, запертые на нескольких уровнях, понимали, что срок, отпущенный им богами человеческими, уже подошел к концу.

О том, что было дальше, Корво рассказал мне вскользь.

Я понял лишь, что они смогли продержаться дольше, чем ожидали, чем позволяли ресурсы. Я узнал, что брата короля Грифа — дядю Айну, как до сих пор называет его Корво, — разорвали мутанты в одной из бесчисленных битв за очередной этаж, галерею, террасу или зал.

Корво очень рано стал королем. Возможно, лишь это его спасло. Кто знает? Прошел бы год-другой, и он не вспомнил бы о «надежде Шамураман», о байке, которую поведал дышащий перегаром отец.

— Да нет же! — возразил Корво, едва я высказал ему свое предположение. — Был еще старик Хро! Он тоже оказался посвященным! Умер Хро, когда мне было восемь лет. И перед смертью он рассказал всякого… — Корво зажмурился, словно решил припомнить то обстоятельное, перенасыщенное информацией прощание. Договорил сиплым голосом: — Я не поверил ни единому его слову. Поверишь такому! Но нас очень крепко прижало…

— Не умирай! Говори!

— Она существует… мы ее видели! — наконец произнес Овен. Он лежал на полу в луже дымящейся крови. Рядом на коленях стоял Корво. Король Корво. В трех шагах от них валялась изрубленная туша гоблина: косматый мутант принадлежал к самому распространенному виду поселившейся в Шамураман нечисти. Еще двух мертвых гоблинов воины из дружины Корво пинками отправили вниз — по ступеням винтовой лестницы на захваченные этажи. Старший из воинов — однорукий Шейм — бросил вслед за трупами две зажигательные гранаты в глиняной оболочке. На лестнице заревело жаркое пламя: всем известно, что покрытые густой шерстью гоблины до смерти боятся огня.

С первого взгляда было ясно, что Овен не жилец: на шее — рваная рана, в виднеющемся позвоночнике застрял сломанный клык гоблина.

— Что вы видели, Овен? — Корво стиснул плечи умирающего. Дымка беспамятства в глазах Овна стала прозрачнее.

— Небесную ладью… — выдохнул раненый и улыбнулся синими губами.

Корво вскочил на ноги. Значит, его не обманывали! Рассказанное старым Хро и отцом — не сказка!

Два дня назад десять человек по приказу короля Шамураман отправились в экспедицию на «дно» твердыни через обжитые мутантами подвалы. Назад вернулся один воин, преследуемый ордой обезумевшей нечисти.

— И еще… — прохрипел Овен. — Валет тоже жив…

Корво снова склонился над раненым.

— Где же он?

Валет был лучшим стрелком в крепости. Известие о том, что Валет спасся, обрадовало Корво.

Овен нахмурился и сплюнул кровь.

— Остался там… в подвалах… — лицо умирающего исказилось. — Сбрендил он! Совсем рехнулся, дурак несчастный! — Овен схватил за запястье Корво ледяной ладонью и отрывисто заговорил: — Он единственный… из нас, кто побывал… внутри ладьи. Сам пошел… Выскочил… Кричит: «Они не люди! Они не люди!»… И давай из автомата — по нашим. Рейми сразу и уложил. Стикса тоже пришлось оставить… В общем, только мы с Коей смогли уйти.

— Кто — «не люди», Овен?

— Сначала мы сражались с гоблинами… — голос раненого стал слабеть. — Затем с тварями без лиц… у которых вместо пальцев щупальца до пола, а потом…

— Кто — «не люди»?! Ты слышишь, Овен?!!

Овен поглядел на короля неожиданно ясным взглядом.

— Я ведь честно служил твердыне?

Корво поджал губы и кивнул.

— Тогда освободи… меня! Боги человеческие… уже заждались… мою душу.

— Ты заслужил покой! — сдавленным голосом произнес Корво и перерезал Овну горло.

Совет держали здесь же. Корво не видел смысла собирать всех в тронном зале: к чему церемонии, когда их осталось — три десятка душ? Это — вместе с двумя старухами и пятью калеками. Почти все обитатели Шамураман стояли в тот момент с оружием в руках: охраняли вход на лестницу, со стороны которой все отчетливей доносилась возня гоблинов. Дети в их мире больше не рождались. Молодой Корво был одним из последних, кто появился на свет не инопланетным чудовищем. О своих троих отпрысках, двое из которых уродились гоблинами, а третий — червем, он постарался забыть, после того как собственноручно сбросил их с крепостной стены.

Корво вытер с лезвия ножа кровь Овна, поглядел на своих воинов. Владыка размышлял…

Среди них были и пять молодых женщин — все в кольчугах да с ружьями. Корво знал, что их тела покрыты бороздами уродливых шрамов от сабельных когтей и зубов гоблинов, — как он сам с головы до ног, как каждый из мужчин.

— Висячие сады давно не дают урожаев! — начал речь Корво. Воины уныло закивали. — Нет больше ни пшеницы, ни томатов! Нет даже вонючего чеснока! Животные не спариваются друг с другом, и мы вынуждены добивать последних свиней. Вы все знаете, что еды у нас осталось дня на два… если, конечно, мы не станем поедать туши мертвых гоблинов. Не знаю, как вы, но я этого делать не стану!.. — Корво замолчал, переводя дыхание. Посмотрел на покойника Овна, на Аннетку, так и не сумевшую родить ему наследника, на седобородого Шейма. — До поры до времени я полагал, что выбор у нас невелик: погибнуть от голода или в зубах у гоблинов, которые не пропускают ни дня, чтобы не утащить кого-нибудь в подвалы на потеху прожорливым детенышам!

Шейм выхватил из-за пояса топор, подбросил, ловко поймал. Корво же продолжил:

— Но сегодня нам приоткрылся еще один путь! — Он понизил голос, заговорил почти шепотом: — Это то, о чем рассказал мне перед смертью отец. Вы слышали Овна — она действительно существует! Небесная ладья! На ней мы можем отправиться туда, куда пожелаем!

Шейм перестал забавляться с топором.

— Даже если ладья отыщется… — прохрипел он своим страшным голосом (в давнем бою на крыше ветровик едва не откусил ему голову). — Какой в ней прок? Куда нам податься? В разоренный Алькатрас? Кругом ведь выродки да твари!

Корво возражать не стал.

— Поверь, я даже не смею надеяться, что мы сможем найти не измененные, прежние земли. И едва ли мы где-нибудь отыщем людей. Но остались же, наверное, тихие острова, где выродков мало или где они не успели приобщиться к человечине. Быть может, мы разыщем старые, покинутые крепости, где остались запасы еды и оружие. Где не высохли висячие сады.

— А как мы сможем поднять ладью в воздух? — посыпались вопросы. — Да, король, как? Ведь никто из нас не умеет обращаться со сложными машинами!

Корво развел руками.

— Верно. И я не умею. Но говорю вам: надо пробиваться к ладье сейчас, пока мы не ослабли от голода! Пока у нас остались патроны!

— Как скажешь… ты — король, тебе лучше знать, — подмигнул Шейм. — Как по мне, то мы давно уже побратались с богами.

— Никто особенно не спорил, — рассказывал Корво. — Собирались недолго. Чего было тянуть? Гоблины атаковали нас каждый день, и мы постоянно теряли людей. Через неделю могло оказаться, что в поход идти уже некому.

— Последний крестовый поход, — пробормотал я.

— Чего? — переспросил Корво. Мотнул головой и тут же продолжил: — Против гоблинов у нас была одна верная стратегия…

Они шли через загаженные гоблинами залы тесным строем — прямоугольным каре. В первом ряду, на флангах и в заднем ряду шагали воины с горящими факелами на копейных древках. Как я уже говорил, гоблинов огонь ужасал. «Факельщики» были готовы в любой момент отбросить древка и взяться за мечи. За ними следовали стрелки. В их рядах шел и Корво.

Вторжение людей на нижние этажи вызвало грандиозный переполох среди выродков. Сотня гоблинов пятилась, отступая от жара факелов. Еще добрая сотня тварей преследовала людей, держась на приличном расстоянии.

Уж не знаю, не преувеличивал ли Корво число мутантов, но я будто вижу эту картину его глазами: трепещущее пламя разгоняет мрак; из мрака скалятся звериные морды. В глазах мутантов — лютая ненависть. Ведь человек — их естественный враг, соперник в экологической нише. Гоблины воют — не рычат, не шипят, не ворчат, а именно воют — замогильно, будто они не из плоти и крови, а нежить из страшных сказок. Вот только косматые ублюдки — не духи. И не животные. Они вооружены короткими копьями с костяными наконечниками. Гоблины кидают их в «факельщиков», но те облачены в самые прочные кольчуги и поэтому почти неуязвимы. В толпе гоблинов-самцов мелькают самки с обвисшей грудью. Они такие же сильные и злобные, как и самцы… а может, даже злобнее. Самки с упоением швыряют в людей кирпичи и куски бетона…

Когда Корво понял, что он привел людей в ловушку, было уже поздно отступать. Да и на что надеялся этот молокосос? Пройти открыто через кишащий тварями многоуровневый лабиринт Шамураман? Со старухами и калеками?! Мальчишка — одним словом! Отчаявшийся юнец!

Они прошли половину пути. Остался лежать с размозженной головой Райсо. Пришлось добить получившую копьем в горло Лалаку. Но все-таки они продвигались вперед.

Западное крыло крепости было практически разрушено во время короткого правления дяди Айну. Именно здесь кипели самые жестокие бои, рвались гранаты, бушевали пожары, сотнями гибли люди и тысячами — мутанты. По этим коридорам шесть лет назад выродки растянули кишки Айну.

Коридоров, кстати, уже не осталось. Лишь несущие стены и балки, среди которых гулял ветер. Отряду Корво было нужно пробраться через разрушения к вершине контрфорса. А дальше — спуститься в подвал по тайному тоннелю.

На них напали сверху — через дыру в перекрытии между этажами. Прямо на центр каре, где плелись старухи и калеки, обрушился поток мохнатых тел. И тогда выяснилось, что хваленая стратегия не стоит выеденного яйца. Огнестрельное оружие вмиг стало бесполезным.

Корво отшвырнул винтовку, выхватил меч. Он видел, что по балкам, зажав копья в зубах, мчит на четвереньках полчище выродков. Не было счета мохнатым, лоснящимся тушам.

Хаотичные выстрелы, безумные выпады. Не бой, а мясорубка…

Как-то случилось, что Корво и еще трое воинов оказались у самого контрфорса. В одном из выживших Корво не без облегчения узнал Аннетку.

А на обгоревшей балке, что узким мостиком соединяла контрфорс с разрушенным уровнем, Корво увидел израненного Шейма.

— Бегите, глупцы! — прохрипел старик своим страшным голосом и взорвал на себе все гранаты с зажигательной смесью одновременно. Столб огня отгородил Корво от мутантов. Таким образом, люди выгадали несколько драгоценных секунд на то, чтобы укрыться в душной темноте секретного хода.

В каменной кладке не хватало блока. Из лазейки в стене вырвался клуб пыли, а затем — десяток проворных крыс. Крысы мгновенно растворились в темноте подвального зала. И только шорох когтистых лапок да полоумное бормотание выдавали их присутствие.

Следом за крысами из тоннеля выбрался Корво. Король Шамураман был облеплен грязью до потери облика. В одной руке он сжимал погнутый меч, а в другой — факел. За стеной послышался кашель: Аннетка, Мамонт и Рим добрались вместе с Корво до подвалов.

Король огляделся.

Стены, сложенные из грубо отесанных блоков, подпирали невидимый в темноте потолок, свисали никому не нужные грязные веревки, пол же был погребен под грудами высохших останков. Костяки людей лежали вперемешку с покрытыми облезшей шерстью мумиями гоблинов.

— Гробница? — предположил шепотом Мамонт.

— Скорее — давняя сеча, — ответил Корво. — Люди и выродки смешались своими костями…

— Да, владыка, — протянул Мамонт. — Крепкая смесь получилась…

— Смотрите: почти новое ружье! — Аннетка вытянула из-под мумии дробовик с отпиленным прикладом. — Я видала такое. Им владел один из тех, кого ты отправил в подвалы… Быть может — Клим, а может — Хашшан.

— Похоже на то. Вот только ни Клима, ни Хашшана здесь нет, — сказал Корво, — этим покойникам — лет и лет. — Он принял из рук Аннетки оружие, окинул его взглядом доки. — Думаю, оно нам пригодится.

— Владыка, нам в ту сторону, — Мамонт указал на провал в противоположной стене: оттуда сочился ощутимый сквозняк.

— Идемте же! — Корво проверил казенник дробовика. — Рим, послушай: у тебя остались патроны к…

— Погоди-погоди, король, — проговорил до сих пор молчавший Рим. В его пальцах неожиданно сверкнуло железо. Воин с силой швырнул через зал метательную звездочку.

Корво отшатнулся; оружие, предназначенное разить исподтишка, рассекло воздух в дюйме от его носа. Взрезало свисающую с потолка веревку: одну, вторую, зацепило третью. Лениво, подобно гигантским аскаридам, «веревки» зашевелились. А затем словно кто-то отпустил растянутую пружину: «веревки» нырнули в скрывающую свод темноту. Скрылись с глаз; исчезли.

— Боги человеческие! — успел бросить Мамонт. Он уже сжимал в мощных лапах топор с зазубренным лезвием.

Окруженный вихрем щупалец, под ноги Корво упал самый отвратительный мутант из всех, что ему доводилось видеть.

Телосложение человека, но ноги — вывернуты коленями назад, вместо пальцев на руках — щупальца (те самые «веревки»), вместо кожи — черный хитин. Голова — глянцево блестящий шар: ни органов чувств, ни пасти. Не лицо и даже не морда, — Корво глядел на гладкую поверхность и видел свое искаженное отражение.

Перед Корво мелькнуло щупальце, и он отступил, но недостаточно проворно: в лицо словно ткнули раскаленным прутом.

— Их здесь — уйма! Бежим!! — это уже кричала Аннетка. Послышался влажный шелест: засевшие под сводом нелюди принялись отваливаться, как упившиеся кровью клещи. Да только с той разницей, что эти «клещи», наоборот, были голодны и… Нет, просто — голодны. Всегда одинаково голодны.

Корво глядел, не отводя глаз, на безликого мутанта. Молодой король сжимал дробовик — ему бы бросить бесполезную железку да взяться за меч, только Корво почему-то медлил. Скула, к которой прикоснулось щупальце, налилась жаром и стала пульсировать.

Щелкнуло, зашипело. Голова мутанта разделилась на четыре сегмента. Раскрылась сложная пасть паразита.

Проворный Мамонт отпихнул загипнотизированного короля и, недолго думая, ударил топором прямо в присоски и сосательные хоботки разверзнутой глотки выродка. Чудовище конвульсивно вытянуло щупальца. Затем попыталось дотянуться до Мамонта, невзирая на то, что его «голова» рассечена надвое. Гоблины, к слову, так себя не вели…

— Мы будто ошпаренные ринулись через зал, — рассказывал мне Корво. — Они спрыгивали с потолка, их было много. Мы уклонялись от щупалец и на ходу рубили головы… — он улыбнулся. — Впрочем, такие танцы мы умели плясать с детства.

Последний коридор шел ниже основного уровня подвалов. Этот путь привел Корво и его людей к кормовым дюзам шаттла: к «небесной ладье».

Космический корабль, спрятанный в подземном ангаре на закате цивилизации, не просто сохранился; его основные системы продолжали работать в дежурном режиме. И это было действительно чудо. В открытом шлюзе горел свет, аппарель оказалась услужливо опущенной…

Корво, Мамонт, Рим и Аннетка застыли, потрясенные увиденным. Корпус огромной машины занимал почти все пространство подземной пещеры. Плоскости широченных крыльев нависали над людьми, упирались в скалу пола мощные гидравлические «лапы».

— Ну вот, мы ее и нашли… — пробормотал завороженный Корво. — Что ж… теперь — только вперед. Только вперед!

— Нет! — вдруг вцепилась в его руку Аннетка. — Корво-Корво! Это спящий бог человеческий! Послушай, давайте уйдем отсюда! Оставим его в покое!

— Нет, это невозможно, — мотнул головой король.

— Я чувствую!.. Нас кто-то поджидает! — призналась Аннетка.

Корво не стал слушать свою подругу, хлопнул ее по плечу и зашагал к аппарели. Аннетка покорно замолкла, прижала к груди винтовку и поспешила следом за повелителем.

— Идемте, друзья, — проговорил Корво, — будьте уверены: если мы проживем сегодня, то завтра о нас споют все скальды, которые только остались на Земле.

Они подошли к аппарели и остановились в лучах света, льющегося изнутри «небесной ладьи». Корво с благоговением оглядел арку входа, предназначенную как будто для великанов.

В этот момент в освещенном шлюзе возник силуэт.

— Они все — не люди!!! — раздался истошный вопль, а следом грянула автоматная очередь.

Корво отпрыгнул от аппарели. И Рим отпрыгнул, и Аннетка. Только Мамонт остался лежать на том месте, где его прошили полдюжины пуль. И выражение искреннего восхищения «небесной ладьей» навсегда застыло на простом лице воина.

Король упал в груду чьих-то костей. Ощупал пылающую огнем ногу: шальная пуля вырвала из икры клок мяса. Он уже кое-что понимал. Не совсем все, но…

— Валет, отставить! — закричал Корво, когда выстрелы прекратились. Он лежал на боку и обеими руками зажимал рану. — Валет, мы — свои!

Приподнял голову над полом. Совсем чуть-чуть. Чтоб только взглянуть одним глазом.

— Да кто меня все время спрашивает?!

Корво успел уткнуться лицом в кости: сумасшедший стрелок снова выдал истеричную очередь. Когда визг рикошетов пошел на убыль, король Шамураман поспешил отползти от освещенной площадки перед аппарелью. Отпихнув лежащие на пути скелеты, навстречу ему поползла Анетка. Она без слов протянула Корво его фамильную винтовку.

В то же время Валет решил перезарядиться. Когда новый магазин встал на место, а пальцы стрелка легли на затвор, некое подобие просветления снизошло на больную голову Валета.

— Сдается, здесь был мой владыка… Ох, я несчастный!

— Валетик! — прозвал Корво. Он пополз, лавируя среди скелетов; король выбирал позицию, с которой ему будет виден шлюз, но сам он останется в тени.

— Знаешь, владыка, ведь они все — не люди, — обреченно признался Валет.

— А кто же тогда? — полюбопытствовал Корво.

— Не знаю, — растерянно ответил Валет. Наконец Корво четко увидел силуэт полоумного стрелка; прижал приклад к плечу, прицелился. Он бы мог уже выстрелить, но ему хотелось дослушать признание до конца.

— Выродки… ублюдки… нечисть… — продолжил Валет. — Наверное, это они во всем виноваты. Мы-то думали, что они на небе, а они — под землей. Затаились здесь, под нашими ногами, твари. Ждут и наблюдают.

Корво спустил курок. Ружье щелкнуло вхолостую.

Дуло автомата Валета повернулось в нужную сторону.

— Они окружили нас, владыка, — эти выродки. Вот, вижу, залег один. Думает, я не замечу… Но ты же знаешь, как я их, ублюдков, замечаю, Корво?

Корво схватился за затвор, но механизм винтовки, что веками служила его роду, безнадежно заклинил.

На аппарель взлетела хищная тень. Это Рим, вооруженный двумя серповидными клинками, набросился на стрелка. Валет успел выпустить несколько пуль «в молоко», затем он и Рим упали, покатились вниз по аппарели. Корво, хромая, бросился к ним.

На секунду он опешил: кто из двух косматых, бородатых, одетых в окровавленное тряпье воинов Рим, а кто — Валет? Взмахнул винтовкой, ударил прикладом раз, ударил другой… Оружие разразилось адским грохотом, из дула вырвался полуметровый язык пламени. Что-то пропело, опалив висок; и уха — как не бывало. Хорошо, Аннетка подоспела, иначе оглушенный Корво так и рухнул бы без чувств.

— Чего бить-то? Зачем стрелять? — Рим отбросил Валета и поднялся. — Мертв он, владыка! Успокоился…

Наконец они попали внутрь корабля. Надежная бортовая система, основанная на плазменных процессорах, заключенных в вакуумное ядро, очнулась после долгой летаргии. Приглашая, открыла перед Корво и его людьми все двери. Она привела их ко мне…

Этот отсек был для них такой же «лавкой чудес», как и весь корабль. Только здесь они увидели то, что заставило их, не сговариваясь, опуститься на колени.

— Боги человеческие… — прошептала Аннетка.

— Но ведь… но ведь они же — не люди! — изумился Корво.

Двумя рядами вдоль переборок стояли полупрозрачные капсулы, обвитые паутиной кабелей. Сквозь муть стекла Корво увидел скрюченные тела существ, которые не могли родиться в их мире.

Конечно, они не могли быть людьми.

Я, подполковник ВВС Евразийского альянса Александр Цейс, очнувшись от затянувшегося криогенного сна, смог наконец открыть глаза. Моя нервная система все еще была «завязана» на бортовой компьютер шаттла. «Плазма» гнала через меня поток микроразрядов, выполняя программу экстренного пробуждения. Не перестаю удивляться: прошло столько лет, а она сработала, как полагалось! Или мне попросту невероятно повезло…

Я сразу сообразил, что произошло непредвиденное. Что я не на борту «Ноя», который должен был транспортировать меня — замороженного, мертвого — к самому Эпсилону. Что я почему-то еще нахожусь на безымянном шаттле, предназначенном для перевозки криогенных капсул к точке Лагранжа, в которой дрейфовал «Ной».

Передо мной — полуслепым, беспомощным после «смерти» в анабиозе — застыли трое созданий, место которым определенно было не на этой планете.

Жутко худые карлики со страшными асимметричными лицами. Одетые в нелепые лохмотья и вооруженные чем-то архаичным.

Много воды утекло, прежде чем мы с Корво смогли найти общий язык. Но это не главное. Главное, что мы договорились. Ведь важно не то, как мы выглядим, а то, что мы оба считали себя людьми. Мы смогли понять, что находимся в одинаковом положении и что нам выгодно сотрудничать. Вместе мы расчистили выход из ангара, я поднял шаттл в воздух и направил его на северо-восток — туда, где раньше была моя родина.

В криогенных капсулах находятся четверо моих коллег. Если верить «плазме», их можно в любой момент вывести из анабиоза… но я пока не решаюсь их «воскрешать». Еще две криокапсулы давно разгерметизировались, и заключенные в них люди погибли. Я решил не оставлять мертвых в подвалах Шамураман — похороню там, где мы решим остановиться.

Я знаю, где можно отыскать топливо для шаттла, я знаю, где проводились эксперименты с анабиозом, мы обязательно проверим лаборатории — может, найдем еще пригодных к «воскрешению» людей.

Я знаю, где хранится самое мощное из созданного человеком оружия. Когда гости прибудут за планетой, за нашей планетой, мы найдем, чем поумерить их аппетит. И если вы читаете эти строки, значит, надежда осталась.

Елена Красносельская

На границе миров. Числа

Течением невидимой реки вливается в сознание пульсация, Антон ее ощущает — четкая, ритмичная, дробящая время. Интересно, здесь есть время?

В ответ, словно зыбь, эхо многоточием — четверти, восьмые, шестнадцатые…

Здесь нет гор, нет рек и озер. Небо? Сочится легким светом, седой младенец. Яркими цепочками вспыхивают числовые ряды. Он закручивает их в спирали, и те отражаются замысловатыми пейзажами, дробясь и исчезая где-то впереди, — узор по абстрактной канве, догадка о том, чего мы не знаем.

Здесь все движется, но жизни нет. Странный мир.

А может, это он — странный? А мир как раз такой, каким и должен быть.

Он здесь — наблюдатель, случайный или нет, не ему решать. Но все же…

…он пытается понять этот мир…

…он ведет с ним свой диалог…

…он молчит вместе с ним.

В итоге — легкий привкус бесконечности. И скрежет алмазов, зажатых в руке…

Напрасно я начал рассказ с этого момента. Нужно вернуться на несколько недель назад, к началу событий.

Антон заслоняет глаза ладонью, щурясь в ярких лучах полуденного солнца — золотой раскаленной монетой оно сверкает на чистом листке неба. Он поднимает руку, привлекая внимание людей, стоящих позади, — утомленные жарой, все быстро умолкают, и в тишине становится слышен шум трамвая, ползущего где-то за углом.

Медлит, прислушиваясь к далеким звукам, затем резко опускает руку — начали! Кто-то командует — три, четыре! — и охрипшие от надрыва голоса начинают скандировать:

— Опасность! Синтез — безумие!

Антон подхватывает:

— Опасность! Синтез… безумие!

Он смотрит вверх, на окна здания Института, надеясь, что их акция протеста наконец привлечет к себе внимание. Вчера никто не вышел. Сегодня? Кто-то невидимый дает ему веру в себя: «Ты сможешь! Ты знаешь то, чего не знают другие!»

Жаркий воздух струится над раскаленным асфальтом, смягчая графику обнаженных зданий. И те колышутся, словно призраки, но не тают в лучах солнца. Антон складывает ладони рупором, выкрикивая слова протеста. Его голос тверд, как никогда.

Он знает — истинная роль чисел скрыта от глаз, но именно они вносят порядок в царящий во Вселенной хаос, именно они управляют миром, находясь при этом за кулисами. Стремятся к совершенству и безупречности, лепят красивую игрушку.

Для кого предназначена эта игрушка? Кто играет с ними в такие игры?

В мире чисел, как и в мире людей, есть свои «короли». Их влияние очевидно: «король» ϖ моделирует взрыв, формирует круги на воде, изгибает и укладывает русло любой реки так, как считает нужным, — ровно в 3,14 раза длиннее, чем она могла бы течь напрямик от истока к устью. «Король» Непера e — двойник «короля» ϖ — заворачивает раковину моллюска в форме графиков степеней 2,71, обернутых вокруг своей оси. «Король» Грэхема замахивается на бесконечность, «король» Фейгенбаума 4,66 создает узоры из хаоса, «король»… Их слишком много на один наш мир.

Взаимосвязь между числами и природой к концу двадцать первого века приобрела агрессивные черты, стала угрозой для свободного развития человека. Информационные сети сформировали лого-простор — еще одну оболочку вокруг земного шара. Человеческий разум и цифровые технологии неразрывно сплелись, обнялись так крепко, что и не поймешь, где кончается реальность и начинается мир чисел. Опасная сеть… если лого-простор можно назвать сетью, вернее — КОКОН. Виртуально-математический, он словно губка вбирает в себя человеческий разум. Сначала интернет-сеть, затем — фрактальная и, наконец, нано-трековая. Каждая последующая — чуть сложнее, чуть плотнее предыдущей.

Любая сеть — это ловушка для кого-то.

Разве к тому стремилось человечество, чтобы кто-то мог контролировать свободу мысли? Импульсы переноса информации (треки) круглосуточно пронизывают невидимыми иглами мозг человека. Они подключают его к лого-простору — доступному, манящему, открывающему все новые возможности и в том коварном.

Антон скандирует, срывая голос: «Свобода!» Когда, в какие времена между словами свобода и жизнь не ставился знак равенства? Трековое безумие посягнуло на самое ценное, что есть у человека, — независимость! Кто-то (кто?) направляет его взгляд, уводит в свой мир, подталкивает к принятию нужных решений. А кто знает, что ему нужно?

В сетевой структуре ЧИНа (числового информационного навигатора) каждый человек имеет свой цифровой код-импульс, или трек, при помощи которого он выходит в информационный простор. В любой точке, в любое время он — часть системы. Человеко-единица… или ноль, как в двоичной системе… или мнимая единица, добавка к реальности.

Антон математик и видит мир именно так, через призму секундо-цифр.

— Человечество в опасности!

Вот за окном мелькнуло чье-то бледное лицо — прячется? И еще громче Антон, с надрывом:

— Человечество в опасности!

Директор НИИЧ стоял у окна, следя за действиями демонстрантов. Сквозь плотно закрытые окна доносились обрывки фраз (хлестких, словно ладонью по щекам); далеко внизу, перед зданием колыхалась людская масса, на ее фоне белыми пятнами выделялись развернутые плакаты. Директор с беспокойством глянул на помощника:

— Опять начали. Вы узнали, кто стоит за этим безобразием?

Тот закрыл папку, прокашлялся басом, прикрывая рот двумя длинными, тощими пальцами:

— Антиглобалисты. Требуют прекратить разработки. Руководит акцией Антон Сикорский, молодой математик. Его идеи нашли поддержку среди широких слоев населения, как видите.

— Нашли поддержку! Истинность математической теории не зависит от чьего-либо мнения, — пожал плечами. — Что ж за идеи?

— Если в двух словах, он заявляет, что Синтез числа опасен, — ученый представил в формулах так называемую вложенную вселенную и математически доказал ее влияние на нас.

Директор прошелся вдоль стола, остановился перед моделью единицы, нарисованной на стекле, разглядывал, щурясь.

— А как это связано с нашими разработками?

Помощник, сам похожий на единицу — тощий, длинный, с острой торчащей бородкой, — ответил резко, словно был уверен в том, что говорит:

— Прямо. Числа существуют как реальные объекты. Синтезировав структуру числа, мы откроем канал для поглощения нашего мира. Сейчас две вселенные существуют в равновесии, мир чисел присутствует рядом, влияет на наш мир, и только. Наш Синтез может запустить механизм роста числовых структур, а это — как цепная реакция, ее потом не остановить.

Директор скептически поднял бровь:

— Может — не может, гадание на кофейной гуще. Не хотелось привлекать внимание к Проекту, тем более на последней стадии Синтеза. Ты же знаешь, могут возникнуть трудности, связанные с финансированием.

Надрывно зазвонил телефон, директор торопливо подошел к столу, тяжело опустился в кресло и лишь потом поднял трубку.

— Ильчевский слушает.

— Виктор Андреевич, что там у вас происходит? — голос в трубке был властным, с нотками раздражения. — Я думал, вы сами можете справиться с возникшими трудностями, но, видно, ошибся.

— Здравствуйте, Герман Адамович, — поморщился, — мы как раз сейчас занимаемся этим вопросом. Ситуация под контролем, повода для волнений нет.

— Кое-кто так не думает. — Герман Адамович выдержал паузу, и директор отчетливо представил, как тот жует губами сигару, наверняка кубинскую. — Слишком большие интересы стоят на кону, и многие ждут результатов… и отдачи… от вашего проекта. Вернее, от нашего проекта. Что там у вас?

— Антиглобалисты…

— Эта акция, — перебил его Герман Адамович, — вызвала большой резонанс в обществе и спровоцировала демонстрации в других странах. Если вы в ближайшее время не найдете точки соприкосновения, боюсь, придется пересмотреть наши с вами договоренности. Вы ведь дорожите своим креслом?

— Я справлюсь. — Короткий разговор оборвался гудками.

Директор поднялся из-за стола, кинул коротко:

— Приглашайте Сикорского.

Когда Антон Сикорский ступил под своды Института, он испытал некоторое благоговение перед величием математической мысли, присутствующей в нем. На стенах в золоченых рамах висели портреты выдающихся математиков, и Антону показалось, что они провожают его взглядом строго и чуть насмешливо. Он был здесь впервые — исследования, проводимые под грифом «Секретно», делали Институт закрытым.

Научно-Исследовательский Институт Чисел (НИИЧ) занимался технологиями происхождения и развития числа. В его стенах было несколько лабораторий, секторов, отделов и других научных подразделений. Здесь абстрактные идеи обретали жизнь, появляясь на свет в виде новейших технологий.

Лаборатория № 6 находилась в правом крыле Института. Она занималась решением отдельных научных проблем и была одной из немногих в мире, где на протяжении последних двадцати лет проводились исследования в области математических структур. Иными словами, в лаборатории пытались создать число как объект.

Указать на опасность этих разработок, повернуть их в другое русло и было целью проводимой антиглобалистами акции.

Антон переступил порог кабинета директора Института и с первого взгляда попытался оценить собеседника.

Директор НИИЧ Виктор Ильчевский был человеком науки — живые глаза, потертый костюм, остренькая бородка на бледном лице. Немного белого, немного черного, зеленый фон — пожалуй, так, если нарисовать портрет на бумаге. Антон решил, что сумеет его убедить.

Большие числа наполнены глубоким внутренним содержанием. Они конечны и определены математически абсолютно точно. Большие числа — это результат борьбы между порядком и хаосом, это они определяют суть бесконечности.

Разговор длился уже более получаса.

«Умный молодой человек, — думал директор. — Выскочка? Не похоже. Смотрит открыто, прямолинеен. Костюм, галстук цвета… жженой глины, такие носили еще в мою молодость. Заметно волнуется, напорист». Чутье подсказывало, что Сикорский прав.

Антон старался сохранять спокойствие — он заикался и вынужден был говорить медленно, не сбивая дыхания.

— Как только вы синтезируете структуру числа, вы откроете д… доступ к автоматической настройке-кодировке импульсов человеческого мозга с импульсами трековой сети. Вы лишите человека свободы выбора. Ваша система Кокона уже позволяет моделировать мир, подчиняя жизнь биологическую жизни технологической. Но при возникновении числа как объекта мы окунемся с головой в мир математический, и он нас перемелет, поглотит. Проект финансируют бизнесмены, они д… далеки от языка формул и беспокоятся только об увеличении сферы собственного влияния, но вы — ученый и не хуже меня знаете, что математика — это нечто большее, чем наш реальный мир. Математическая истина приложима к физическому миру, и вы сейчас пытаетесь п… привнести информационные процессы в живые системы, а это уже — биоинформатика.

— Что вы предлагаете? Закрыть Проект? — директор устало поднялся из-за стола. Он подошел к окну и посмотрел вниз, на демонстрантов. — Вы же не уйдете просто так, я знаю.

— Я говорю сейчас о том, что человек — не наноструктура, и хочу напомнить о «темной энергии», спрятанной внутри Вселенной. Не станем ли мы тенью н… настоящих процессов, проходящих в ней? Помните, бесконечность — это ноль. У каждого вещества есть видимая внешняя и невидимая внутренняя сторона.

— Вы говорите о математике…

— Где математика, там и число. Не стоит создавать то, что должно находиться по ту сторону н… нашего мира, это может быть опасно. Пространственная структура Числа не должна затронуть материальную основу нашего мира.

— Бросьте! Вы знаете одни только формулы, и ничего об окружающем мире.

— Мне не нужно ходить на край света за тайной. В этих формулах — весь наш мир.

Антон говорил искренне, не отрывая взгляд от собеседника, и директор смягчил тон беседы:

— Ваши домыслы ничем не обоснованы — всего лишь предположение.

— А что, если нет? Приостановите Проект, д… дайте нам возможность «провести разведку» — мы предлагаем познать Число через игру ума.

Директор перебил:

— Шутите? Закрыть Проект, чтобы играть с кем-то?

— Или с чем-то. Мы и сейчас в игре, считайте, что от вашего решения зависит ее исход. Мы можем сделать единственно верный ход и выиграть — шах и мат. А можем ошибиться и п… проиграть.

Диалог перерос в спор, два математика словно боксеры на ринге — лицом к лицу, разгоряченные спором. Никто не хотел уступать.

— Это не шахматы, чтобы обдумывать позиции.

— Как знать, как знать. Современная игра в шахматы — лишь исчезающе малая часть абсолютных супершахмат. Она наполнена глубоким внутренним содержанием и эстетически безупречна. Итак, считайте, что вам н… надо сделать решающий ход, поэтому не торопитесь синтезировать структуру Числа — этим вы запустите механизм поглощения.

— Почему поглощения?

— Назовите мне самое большое известное число.

— Но зачем?

— Потому что его не существует! Не может существовать в принципе. Прибавьте к самому большому числу единицу, и оно станет еще больше. П… поняли? Числа растут.

— Не хочешь ли ты сказать, что единица — это мы? То есть наша Вселенная?

Виктор Ильчевский не боялся ошибок и промахов, он привык принимать решения сам. Состоявшийся накануне телефонный разговор с Германом Адамовичем, магнатом, финансирующим Проект, внутренне покоробил ученого — директор не любил, когда на него давили. Ссориться с могущественной стороной ему не хотелось, но и поступаться жизненными принципами Ильчевский не собирался.

В какой-то момент Система определяет готовность к самостоятельному развитию пространственной структуры Числа.

Наступает момент, когда можно говорить о его переносе в Систему.

Заложено основание, наращен объем, сформирован каркас. Как только откроется доступ к плоскости переноса, законы сбора единиц в Число соединят его с Системой — и бесконечный ряд станет больше еще на единицу.

Остается сделать последний ход. Разум уже готов стать сложноподчиненным. Свобода? Разум не думает о ней. Никогда. Воспринимает как должное.

Исследования в области эффективного описания математических объектов и процессов, а также исследования в области биоинформатики, проводимые в Институте, двигали прогресс вперед. Они были эффективны, востребованы временем и обществом. Но и не согласиться с претензиями демонстрантов Ильчевский, конечно же, не мог — в душу ученого закрались сомнения; какие-то неясные, не сформировавшиеся еще мысли тревожили сознание. Как поступить?

Взгляд упал на картину, висевшую напротив письменного стола, ее подарили директору на юбилей. Друзья шутили — мы дарим твой портрет, так схожи были характер ученого и пространственное искусство. Абстракции — глубинные структуры мира. Не важно, что видим мы, важно, чем это является и как влияет на нас. Абстракция, масло по холсту — их тысячи, таких произведений. Техника написания и состав красок были новы — немного песка, взятого с побережья Австралии (песок с тонкой структурой, струящийся, словно шелк), немного древесной трухи (привезенной с Крымских гор), что-то еще. Ильчевский помнил, как принял ее из рук художника и долго всматривался, угадывая в абстракции осколок детства — песочница ломаной линией, оранжевое пятно ведра с лопаткой. Художник возмутился — да это ж горы! Вот солнце, скалы, вот виноградники в долине. Ученый помнит, как вдруг увидел все это в один миг, словно откровение.

Вот так и в жизни, думал он, очевидное лежит на ладони, а он упускает его, не хочет видеть, скользит мимо. Что есть число? Абстракция. Числа влияют на нашу жизнь, проникают во все процессы и явления. Дробят целое и отмеряют порциями. Все есть число. Тогда и оно должно иметь форму, некий образ, но какой? Вселенная-спутник?

Структура Числа обретает реальность, возникает горизонт событий, который изолирует Вселенную, определяя ее новое значение. Так образуются Большие Числа.

Все как обычно, у бесконечности не бывает сбоев, скоро она станет больше еще на единицу.

— Вы д… должны немедленно прекратить Синтез, — все твердил Сикорский.

Директор смотрел в этот миг на картину и понял все. Вот оно — осколок детства в песочнице, и тут же горы, солнце. Одно таит в себе другое. Вселенная-спутник, вложенная в нашу Вселенную. Чем он рискует? Пусть Сикорский со своей командой проведет в шестой лаборатории ряд тестов. Несколько дней приостановки Синтеза погоду не сделают, разве только… он может поплатиться карьерой.

Он ученый. УЧЕНЫЙ. И даже неверные гипотезы приносят пользу науке.

— Так что вы предлагаете? — директор уселся за стол.

После тишины и спокойствия долгого перелета выход в зал прибытия — словно прыжок в воду с головой. Шумная, почти праздничная атмосфера аэропорта вызвала у Марины улыбку, и она с интересом огляделась, отыскивая в толпе встречающую сторону.

Антон махнул ей рукой.

Она его узнала и, подхватив сумку, шагнула навстречу — даже в строгом деловом костюме она выглядела живо. За спиной девушки маячили четверо сотрудников Внешнеэкономической Ассоциации «Алмаз», все как на подбор — одинаковые двухметровые охранные машины. После короткого приветствия группа вышла из здания аэропорта.

— Привезли? — не удержался Антон.

— Привезли, — кивнула Марина. — Согласно твоим расчетам. Ты когда был у нас — в марте? Ну, так он был еще младенцем! За четыре месяца он значительно вырос и стал настоящим красавцем!

Микроавтобус института подрулил к самому входу. Водитель помог загрузить вещи, захлопнул за пассажирами двери и вывел машину на дорогу, ведущую в город.

В институте их уже ждали. Недолгий переход из главного здания в крыло шестой лаборатории, сухие приветствия, небольшая передышка.

— Мы с вами счастливчики, — Антон заканчивал настраивать уловитель симметрии. — В д… двух шагах от тайны, чувствуете?

— Не будь так уверен. — Марина держала в руках алмаз, любуясь красотой кристалла. В лучах солнца он переливался всеми цветами радуги, отражаясь цветными бликами на девичьих щеках. Сколько он влюблен в Марину? Два, нет уже два с половиной года.

Он смотрел, как солнечные лучи трогают ее волосы цвета меда, ложатся золотом на ресницы. Почему он до сих пор не принял никакого решения?

Антон подошел к девушке и заглянул в глаза:

— Марина, в… выйдешь за меня замуж?

Она повернула удивленное лицо, вспыхнула и опустила глаза:

— Я подумаю…

Ильчевский подошел к назначенному времени, без опозданий, но и не заранее. Он поддержал идеи молодого ученого, дав возможность провести «разведку» или, как тот сам назвал свой эксперимент, провести игру ума. Побывал в Министерстве, использовал личные связи, надавил на нужные рычаги, задействовал скрытые резервы. В итоге была создана временная группа по «конкретному вопросу», получившему гриф «Секретно» и статус государственного. Синтез Числа был приостановлен.

Директора сопровождали двое — женщина с подвижным лицом, ее каблучки звонко стучали по кафельным плитам лаборатории, и представительный мужчина с саркастической манерой общения. Они прибыли из Министерства еще утром.

— Старший научный сотрудник Ассоциации «Алмаз» Марина Левий, ее помощники, — представил Антон присутствующих. — И наконец, виновник торжества, супералмаз «Ферзь».

— Почему Ферзь? — удивился Ильчевский.

— Игра пространственных отношений. Как в шахматах, мы сделаем ход королевой.

Директор улыбнулся.

— Ну, Ферзь так Ферзь.

Супералмаз был выращен специально для игры. Внешнеэкономическая Ассоциация «Алмаз» занимала на рынке свою нишу промышленного производства синтетических алмазов. Эти кристаллы притягивали к себе человечество во все времена. Они сверкали гранями на тонких женских пальчиках и удивляли своими возможностями в промышленном применении — алмазные микросхемы давно стали основой электроники. В середине двадцать первого века алмазу уделили пристальное внимание и ученые. Некоторые считали, что своим глубоким эффектом воздействия он обязан природе своего происхождения.

— Кристаллы пространства, — произнес Антон, наблюдая, как супералмаз помещают в камеру нагревания.

— Мне кажется, их влияние на человека преувеличивают, — возразила женщина из Министерства, разглядывая свое кольцо.

— Все, что видится нам в игре кристалла, отражается внутри нас н… независимо от нашего чувственного восприятия, — ответил ей Антон.

— Так ли велика эта связь с пространством? И тем более с числами? — солнечный луч сверкнул на ее пальчике.

— Она очевидна. Кристаллы — это застывшие точки пространства. Еще Аристотель писал: «Точка есть единица, имеющая положение, единица есть точка без положения». Из одного вытекает другое. Вот вам и связь. Весь мир — это развернутая система единиц, их совокупность. В любой точке число просто обретает форму, некий образ.

Мужчина из Министерства подался вперед, рассматривая камень, с сожалением заметил:

— Он действительно сейчас станет куском графита?

Антон объяснил:

— Да. Он был выращен специально для этого эксперимента. В момент перехода произойдет перестройка кристаллической решетки, исчезнут прежние связи между атомами, возникнут новые. В какой-то момент, п… пускай на миг, но атомы станут свободными, — он выпрямился, расправил плечи, словно утверждая сказанное. — Свобода — ускользающая единица, она присутствует и в нашем реальном мире, и в мире Чисел.

— Почему ускользающая? — удивилась женщина.

— Представьте, что вы в мире Чисел, в числовой вселенной. М… момент скольжения единицы от одного числа к другому и есть свобода числа.

— Это трудно представить, — она поджала накрашенные губки, — даже если числовая вселенная существует, как вы определите ее реальность?

— Придется пожертвовать алмазом — наш ход d8 на d5, например. Попробуем захватить центр игровой доски. Кстати, шахматные доски имеют центр симметрии, как и все в этом мире.

— Все шутите, — улыбнулся Ильчевский. — В Министерстве подумают, что мы устраиваем шахматные турниры.

Антон засмеялся, разряжая обстановку, и директор подумал, что у парня есть стержень, если в такой ответственный момент его не покидает чувство юмора.

— Знаете, иногда приходится жертвовать фигурой, чтобы улучшить свою позицию. А пока… мы проигрываем, нас давят.

Марина поддержала молодого математика:

— Это не важно, потерять алмаз. Важно подтвердить существование чисел как объектов.

— Хорошо, начинаем!

— И напоследок, — представитель Министерства щипал острый подбородок, — хотел бы я знать, как мы увидим числа.

— Эхо. Эхо-эффект, — перехватила вопрос Марина. — Каждый человек имеет свое поле звучания, на уровне микромира. Мы отразимся внутри числа — уловитель симметрии направит свободное звучание поля в структуру кристалла, и в момент перехода алмаза в графит, когда в решетке возникнет состояние свободы, оно прикоснется к ускользающей единице. В этом наш ход.

— Мы увидим единицу? — настаивал тот.

— Ну почему же сразу — увидим. Математика — искусство простора, мы почувствуем число на уровне пространственных ощущений, отразимся в нем. — Она достала из кармана крохотное зеркальце и подставила его под солнечный луч, и тот вспыхнул в ее ладошке маленьким солнцем.

— Но это так абстрактно! — разочарованно протянул представитель Министерства. Он сморщился, словно что-то кислое попало ему на язык. Кислота недоверия.

— Вся сложность мира заключается в его простоте. В этом вся суть, — успокоил его Ильчевский. — Просто доверьтесь своим ощущениям.

— А если ничего не получится?

Антон подошел к столику у окна, взял небольшой мешочек и высыпал его содержимое себе на ладонь. Алмазы вспыхнули в солнечных лучах, притягивая взгляд. Яркие, неподвижные точки.

Марина вдруг ответила за Антона:

— Получится! Если все готовы, начинаем!

Когда в Системе происходит сбой, она посылает импульс поиска ошибки.

Где-то появилась свобода выбора, а это — угроза для всей Системы. Нельзя нарушать порядок. Кто-то вступил в игру? Это тоже часть игры.

Иногда стоит пожертвовать малым, единицей в числовом множестве бесконечности, чтобы не проиграть в большем. С учетом потенциальной возможности использовать эту единицу дальше…

Числа — глубинные структуры бесконечности.

Яркими цепочками вспыхивают числовые ряды — скользяще тонкие, гибкие и растяжимые нити. Чьи-то миры. Антон взглядом закручивает их в спирали, и они отражаются замысловатыми пейзажами, дробясь и исчезая где-то впереди — узор по абстрактной канве, догадка о том, чего мы не знаем.

Он внутри единицы.

Странный мир Чисел.

А может, это наш мир странный? Не похожий ни на что.

Несколько недель спустя…

— Антон Андреевич, согласны ли вы взять в жены Марину Аркадьевну?

— Д… да.

— Марина Аркадьевна, согласны ли вы…

В зале официальных церемоний тесно, негде яблоку упасть. Виктор Андреевич Ильчевский сидит во втором ряду. Яркая полоса галстука подчеркивает особенность происходящего, сверкают начищенные туфли. Он в хорошем настроении.

— И все-таки какая замечательная штука жизнь! — поворачивается он к сидящей рядом с ним молодой женщине. — Странное чувство — чувство судьбы, когда знаешь, что этого дня могло ведь и не быть. Наш мир был на грани поглощения цифровыми технологиями. Человеко-цифры… просто безумие какое-то. Как подумаешь, что могло бы случиться, заверши мы программу Синтеза, так даже мурашки по телу.

— Да.

— Очень хочется узнать, как устроена числовая вселенная.

— Работы на много лет, придется потерпеть.

— Антон заслужил эту должность, правда? С ним нелегко иметь дело, но он умный парень. Заместитель директора НИИЧ, и это в двадцать восемь лет!

— Тихо вы! — возмутились сзади. — Самый ответственный момент, а они разговаривают!

В полной тишине торжественно звучит:

— …объявляю вас мужем и женой! Можете поздравить друг друга.

Ильчевский, наклонившись к соседке, тихонько завершает беседу:

— Жизнь продолжается. Вы любите шахматы?

Майк Гелприн, Наталья Анискова

Однажды в Одессе

Страшным выдался год тысяча девятьсот восемнадцатый от Рождества Христова, а следующий, девятьсот девятнадцатый, еще страшнее.

Кровью измарала Россию война, мертвечиной выстелила. Раздорная война, несправедливая. Гражданская.

На кремлевском троне волдырем гнойным вспух Нестор Махно — самодержец, Батька Всея Руси. Хамовитый, наглый, крикливый. Анархист. Узурпатор.

Гуляли батькины хлопцы с размахом. Грабили, насиловали, резали. С боем брали города. Жгли села. Расстреливали. Шашками пластали. На севере хлестались в конных лавах с красными бандами Ульянова-Ленина. На западе отжимали к Дону, добивали франтоватых добровольцев Деникина. На востоке гнали за Урал Колчака и Каппеля. А на юге… на юге все было кончено.

Южные города один за другим пали под копыта махновских коней. Бабьим воем зашелся отданный на три дня на разграбление Новороссийск. Кровью умылся и захлебнулся в ней Екатеринодар. Сотнями, тысячами сколачивали гробы в Геленджике и Анапе. А в Одессе…

А в Одессе сидел Лева Задов. Наместник Батькин, градоначальник. Хорошо сидел, прочно, уверенно. Кривя страшную, одутловатую от пьянства рожу, брезгливо подписывал расстрельные приказы. Жрал от пуза и надсадно хрипел, мучая девочек, которых таскали ему с Пересыпи и Молдаванки.

Мазурики, уркаганы, домушники, фармазоны и марвихеры стекались под Левино крыло со всех городов и весей. Хорошо жилось лихим людям в Одессе, вольготно, сладко. Зашел с бубнового марьяжа — и пей, гуляй, рванина, нет больше законов, нет кичманов, нет городовых и околоточных.

С уголовниками Лева ладил. Хотя и не со всеми. С форточниками, клюквенниками, мойщиками, щипачами — да, с дорогой душой. Если ты разбойник, насильник, убивец, то ты свой в доску. Даже если простой жиган. Только не контрабандист. Контрабандистов Задов не жаловал и полагал запускающими руку в карман. В свой карман, в собственный.

Впрочем, контрабандистов никогда не жаловали. Ни при какой власти. При безвластии тоже.

* * *

Ранним утром, когда на Молдаванке уже закрылся последний шалман и оборвалась азартная игра на барбутах, прошел по Мясоедовской тертый человек Моня Перельмутер по кличке Цимес. Был Моня низкоросл, коренаст, по-коршуньи носат и мелким бесом кучеряв. Еще он был молчалив, неприветлив и небрит. А еще Моню Цимеса знали. Те знали, кому надо. И были те, кто надо, людьми сплошь серьезными, обстоятельными и со средствами.

Одолев Мясоедовскую, свернул Моня на Разумовскую. Упрятав поросшие буйным волосом кулаки в карманы и надвинув на глаза кепку, миновал два квартала. Быстро оглянулся, прошил улицу колючим взглядом. Ничего подозрительного не обнаружил и нырнул в глухой дворик с греческой галерейкой, заросшей диким виноградом.

Здесь Моню ждали, здесь был он, несмотря на неприветливость и угрюмость, гостем желанным, потому что имел с обитателями двора дело. И было это дело прибыльным, а значит, угодным богу и для людей полезным.

— Това..г? — коротко осведомился заросший бородой по самые глаза сухопарый мужчина в черном потертом лапсердаке со свисающими из-под полы молитвенными веревками.

Моня молча кивнул.

— Это хо..ошо, — одобрил наличие товара бородатый. — И хде он?

Моня так же молча указал пальцем вниз. Жест означал, что товар в надежном месте, под землей, в катакомбах.

— Това..г нужен завт..га, — деловито сообщил бородатый. — Возьму сколько есть. Под ..гасчет.

Моня опять кивнул. Звали бородатого Рувим Кацнельсон, с Моней он работал не первый год. И раз сказал «под расчет», то расчет будет, можно не сомневаться. Впрочем, можно было не сомневаться, окажись на месте Рувима любой другой, кто Моню Цимеса знал. Потому что не рассчитаться с ним делом было не только рисковым, но и смертельно опасным, а значит, глупым и для здоровья не полезным.

— Есть одно дело, — понизив голос, сообщил бородатый Рувим. — Не очень коше..гное.

Моня вопросительно поднял брови. Некошерные дела были его специальностью, так что Рувим мог бы об очевидных вещах и не упоминать.

— Деньги хо..гошие, — изучающе глядя Моне в глаза, сказал Кацнельсон. — Очень хо..гошие деньги, чтоб я так жил. Се..гьезные люди платят.

— Шо за дело и сколько платят? — подал наконец голос Моня. О серьезных людях он спрашивать не стал: кто именно платит, его не интересовало.

— Догово..гимся, — бормотнул Кацнельсон. — А дело такое: надо сплавать до Ту..гции и об..гатно. По..гожня-ком, без това..га.

— Шо за цимес плыть без товара?

— Надо отвезти туда кое-кого. На бе..гегу вас вст..гетят наши люди. Заплатят золотом, а задаток, если уда..гим по ..гукам, я вам впе..гед уплачу. Есть, п..гавда, сложности.

— Шо за сложности? — нахмурился Моня. Сложностей он не любил, особенно лишних, тех, без которых можно обойтись.

— Для таких па..гней, как вы, — пустяки, дай вам бог здо..говья. В общем, ночью делать надо. И поцам этого шмака не попадаться. Иначе…

Рувим не договорил. Что «иначе», было понятно без слов. Шмаком называл он градоначальника Льва Николаевича Задова, а поцами — отирающуюся вокруг Левы вооруженную банду.

— Я поговорю с компаньонами, — поразмыслив с минуту, сказал Моня. — Завтра дам тебе знать за этот цимес.

Он повернулся и, не прощаясь, двинулся прочь. Выбрался на Разумовскую, глядя себе под ноги, побрел по ней в сторону Большой Арнаутской.

— Эй, гляди, жидок, — услышал Моня хрипатый голос за спиной. — А ну, ходи сюда до нас, жидок.

Моня вполоборота оглянулся. Его нагоняли двое конных. Бурки на груди распахнуты, папахи заломлены, морды красные, испитые. Одно слово — анархисты. Моня остановился, окинул обоих угрюмым взглядом. Шагнул назад и оперся спиной на обшарпанную стену видавшей виды двухэтажки.

— Пальто сымай, — тесня Моню мордой коня, велел усатый молодец с нехорошими водянистыми глазами. — И шибче сымай, не то шлепнем.

— А можа, его наперед шлепнуть, а потом сымать? — хохотнул второй. — Слышь, жидок, жить хочешь?

Моня кивнул. Жить он хотел. А расставаться с пальто — нет.

— Разойдемся, — предложил он. — Я пойду, а вы ехайте себе дальше.

— Во же наглый какой жид, — удивленно ахнул усатый и потянул с бока шашку. — Во же наглюка.

— Ладно, ладно, сымаю, — сказал Моня примирительно. Он расстегнул пуговицы, повел плечами, сбросил пальто и, повернув его изнанкой к себе, протянул усатому. Револьвер системы «Наган», с которым Моня Цимес не расставался и который клал под подушку, засыпая, скользнул из внутреннего кармана в кулак.

Резкий, отрывистый треск разорвал утреннюю тишину, эхом отражаясь от стен, прокатился по Разумовской. Конные еще заваливались, когда Моня, зажав простреленное в двух местах пальто под мышкой, сиганул в ближайший переулок. Опрометью пронесся по нему, проскочил под арку проходного двора, за ним следующего, потом еще одного.

С полчаса Моня петлял по Молдаванке. Затем отдышался, критически осмотрел отверстия в многострадальном пальто, крякнул с досады — хорошую вещь испортили, турецкой кожи, контрабандный товар. Напялил пальто на плечи и застегнул пуговицы. Еще через десять минут Моня Цимес пробрался в старую полуразвалившуюся нежилую хибару на Дальницкой, разбросал обильно покрывающий занозистый дощатый пол мусор и исчез с лица земли. А точнее — с ее поверхности. Проделанный в гнилых досках люк был «миной» — началом тайного подземного хода. И вел ход туда, где для контрабандиста — дом родной. В катакомбы.

* * *

В квартирке на втором этаже дома Папудовой, что на Коблевской улице, не спали до утра. До утра светился ночник, чуть подрагивая, и хмельной грузчик, топая в Баржану, заметил, глядя на абрикосовый прямоугольник окна:

— Н-не спят, курвячьи курвы…

— Видать, не до сна им, — согласился попутчик, такой же портовый работяга.

И вправду, обитательнице квартиры было не до сна. Полина Гурвич, бывшая солистка одесской оперы, мерила шагами спальню, вздрагивая на каждый шорох. Еще полгода назад певица, известная чудным голосом и красотой на всю Одессу, блистала на сцене и чаровала в жизни. Ныне же, загнанная, объявленная в розыск, скрывалась по наемным углам.

Полина безостановочно теребила концы черной кружевной шали, то связывая их узлом, то развязывая и, кажется, не замечала, что под ногами валяются шпильки из прически. Темные, как соболь, волосы до пояса окутывали хозяйку. И в раскосых слегка глазах, и в широких скулах Полины тоже было что-то соболье, диковатое — так дохнуло на ее лицо далекой монгольской кровью.

Оконное стекло коротко звякнуло раз, другой. Полина подбежала, раздвинула тяжелые шторы на четверть ладони. Рассмотрела метившегося камешком бородача. Махнула ему, пальцем указала за плечо, в сторону входной двери. Выскочила из спальни, пробежала по коридору и быстро защелкала хитро устроенными замками.

— Ну, как?! — набросилась она с вопросами на вошедшего. — Договорились?

— Ша, Поленька, не гони лошадей, — жестом остановил ее Рувим Кацнельсон.

Полина, сжав кулачки с концами шали, умоляющенетерпеливо смотрела на гостя.

— Мой п..гиятель погово..гит за это дело со своими д..гузьями, и к ночи все ..гешится. Поплывете в Стамбул, никакой шмак тебя там не достанет.

— А если они не согласятся?

— Д..гугих найдем.

Полина заперла за Рувимом дверь и обессиленно прислонилась к стене. Уехать, уехать, поскорее отсюда. Этот город наобещал когда-то Полине счастье и обманул, взамен ничего не дал…

* * *

Моня нашарил на выступе огарок свечи, зажег его и двинулся вперед. План ему не требовался — эту ветку катакомб Цимес знал, как свой карман. Ориентировался по приметам, стороннему глазу не видимым: здесь ниша, там выступ, еще где — копоть на стене.

Катакомбы в Одессе появились еще при Алексашке Освободителе. Тогда в них добывали камень-ракушечник для строительства. Начали добычу камня от села Усатова, а затем подземная сеть разрослась, протянулась под всем городом. Коридоры вились, петляли, расцветали в галереи и увядали в узкие, едва проходимые лазы, отстреливали побеги шурфов и штолен, щерились черными ртами провалов и ходов.

У одного из ответвлений Моня остановился. Он всегда останавливался здесь, когда случалось идти этим путем. Постоял с минуту молча, насупившись. Тянулось ответвление в часть катакомб, знающими людьми называемую Мешком. Гиблым местом был Мешок, проклятым, славу имел нехорошую, и говорили про него разное. Не возвращались оттуда людишки, кто по глупости сунулся. И кто по необходимости — тоже не возвращались. Савка Крюк на что фартовый был жиган, а сгинул в Мешке вместе со своей бандой, когда от погони уходили. Восемь человек было, люди отчаянные, лихие. Ни один не вернулся, даже костей не осталось.

Поговаривали, что унес Савка под землю золотишко, много унес, сколько на горбу сдюжил. И поживиться тем золотишком желающих было немало. Лезли охотники за Савкиным добром в Мешок, кто в одиночку, кто с друзьями да с подельниками. Никто не вернулся, даже те, кто веревкой обвязывались, а верный кореш конец той веревки в зубах держал. Моня как раз держал. А на другом конце Янкель был. Брат его. Старший.

Моня Цимес сглотнул слюну. В который раз вспомнил, как ослабела, провисла тогда веревка. И как он орал, надрываясь, в пустоту ведущего в Мешок провала. А потом вытягивал веревку, судорожно, отчаянно, сбивая костяшки пальцев об известняк. И вытянул-таки. Обрывок. Как ножом срезанный.

Добравшись до склада, Моня посвистел условно, дождался ответного свиста и шагнул в черный косой проем. Когда-то здесь был забой — брошенный, а ныне обжитый, превращенный в комнату с куполообразным потолком, почти в залу. Один его угол занимали коробки и тюки, в другом стоял продавленный диван, бронзовый столик и пара разномастных кресел. В креслах и расположились компаньоны Цимеса: Лука Ставрос и Николай Краснов. Компаньоны резались в буру. Ставрос, зловещего вида здоровенный грек, растерянно смотрел на карты, выложенные на столе, и теребил серьгу в ухе. Краснов, загорелый до почти ассирийской смуглоты блондин, откинувшись на спинку кресла, бесстрастно разглядывал потолок.

— На шо игра? — поинтересовался Моня.

— На малый интерес, — сообщил Краснов, не теряя почти английской невозмутимости.

— И как, ваше благородие?

— Не везет.

Был Краснов из дворян, в свое время воевал, офицерствовал. На память от войны остались перечеркнувший грудь косой сабельный шрам да небрежное, ленивое хладнокровие. Краснова подобрал Ставрос, которому приглянулось, как тот стреляет. А стрелял Николай мастерски — навскидку, на звук — с двух рук, не меняясь в лице, не целясь и не промахиваясь.

— Тут дело образовалось.

— Ну? — повернулся к Моне Лука. Краснов поднял вопросительно брови.

— В Турцию и обратно, порожняком. С пассажиром.

— Гонорар? — лениво осведомился Краснов.

— Пока не знаю. Рувим всякий халоймес предлагать не станет. Платят золотом, с задатком. Но могут быть сложности.

— Что за сложности?

— Например, пострелять придется.

— Это можно, — отозвался после минутного раздумья грек. — В кого?

— Как придется.

— Тоже можно. Фелюга на месте, поплывем.

Фелюгой называл Лука Ставрос неприметный, но вместительный баркас с обшарпанными бортами и покосившейся рубкой. Баркасом все трое владели совместно и неказистый внешний вид поддерживали намеренно. Мотор на баркасе был, однако, отменный, его Луке под заказ доставили из Греции родственники. Они же, несмотря на родство, содрали приличные деньги, но мотор того стоил и за три ходки окупился.

— Так шо, соглашаться? — Моня поскреб трехдневную щетину и сплюнул в угол. — Ты как, благородие?

— Отчего ж нет, — кивнул Николай. — Соглашайся, конечно.

* * *

Пробудившись, Лева Задов первым делом схватился за раскалывающуюся от скверной похмельной боли голову. Затем перелез через задастую и грудастую, похрапывающую с присвистом брюнетку, попытался вспомнить, кто такая, не вспомнил и, бранясь вслух, потащился к дверям. Увесистым пинком их распахнул и вывалился в прихожую.

Зяма Биток, состоящий при Леве ординарцем, начальником штаба и вообще правой рукой, при появлении начальства вскочил, сноровисто наполнил огуречным рассолом пузатую расписную кружку, молча поднес.

— Чего слыхать? — Задов с трудом зафиксировал кружку в трясущихся с перепою руках.

— Грицка с Панасом шлепнули.

— Что?! — Лева не донес рассол до рта. — Как шлепнули? Кто?!

— Постреляли, — доложил Зяма. — Оба еще тепленькие. Кто, неведомо, но, говорят, видели там одного.

— Какого «одного»?

— Пока не знаем. Но узнаем.

Был Зяма человеком основательным и дотошным — если сказал, что узнает, можно было в том не сомневаться. Лева, кривясь от горечи, опростал кружку с рассолом, закашлялся. Биток вежливо похлопал ладонью по спине. Кашель прекратился. Лева шумно отплевался, затем отхаркался.

— За бабу что слышно? — спросил он.

— Ищем бабу.

— Ищем, свищем, — передразнил подчиненного Задов. — А толку?

— Найдем.

Лева смерил Битка недовольным взглядом. Бабу найти было необходимо, и как можно скорее. Казалось бы, чего проще: ее каждая собака в Одессе знает. Еще бы, не шикса какая-нибудь с Привоза, а настоящая актриса. Хотя… В том, что настоящая, Лева в последнее время сомневался. Слишком оборотиста для оперной певицы оказалась Полина Гурвич. Впрочем, полукровки — они такие. Сами евреи говорят, что полжида это как два целых.

— Ты вот что, — произнес Лева решительно. — Хлопцам скажи, что кто бабу найдет, тому от меня будет приятно. Так и передай. И вот еще: если живьем не дастся, пускай ее где найдут, там и шлепнут, понял? И за этого разузнай, который Грицка с Панасом. Все понял?

Зяма кивнул и, вышибив задом входную дверь, удалился. К обеду он вернулся, выставил из дома утомившую начальство грудастую брюнетку, откупорил заткнутую тряпицей бутыль с мутной жидкостью, разлил в граненые стаканы и доложил:

— Панаса с Грицком уже отпели.

— За помин души, — Лева покрутил нечесаной башкой, опрокинул в рот стакан с мутной жидкостью. — Ну? И кто их заделал?

— Есть один такой. Фамилия ему Перельмутер, но зовут больше по кличке — Моня Цимес. Человек, говорят, серьезный и из серьезной семьи. Я его старшего брата знал, Янкеля, гоп-стопником тот был, известным. Сгинул где-то, а Моня теперь вроде как заместо него. Только на гоп-стопы не ходит, коммерцией занимается. Той, которая без вывески.

— Без вывески, говоришь? — Лева поморщился. — Ты за бабу хлопцам передал?

— Передал.

— Так сходи еще передай. Теперь за этого Моню. Чтобы как появится, с ним церемоний не разводили.

— Легко сказать — появится. Он наружу-то вылезает как крот из норы, раз в год по обещанию. Погуляет мало-мало, нырнет под землю, и нет его.

— Так пускай из-под земли выроют, — саданул кулаком по столешнице Лева.

— Такого выроешь. Хотя… Говорят, что у него дела тут с одним. Есть такой, зовут Рувим Кацнельсон. Человек божий. И я подумал, надо бы поставить за этим Рувимом ноги.

— Да ставь хоть что, — досадливо буркнул Задов. — Хоть ноги, хоть руки. Результат чтоб был!

* * *

Вечер стоял мирный, по-довоенному томный. Молодцевато глядел с пьедестала Дюк Ришелье, по-старому ворковали голуби, а город насквозь пропитался запахом осеннего палого листа. И ночь спустилась на Одессу такая же тихая, прозрачно-ясная, с деликатными фонарями и с морским шорохом.

Запряженная парой не слишком резвых жеребцов биндюга, скрипя рассохшимися рессорами, протащилась по Ольгиевской. На углу с Коблевской биндюжник, до ассирийской смуглости загорелый блондин в белой холщовой рубахе, придержал коней.

Бородатый сухопарый мужчина в черном лапсердаке и черной же широкополой шляпе отделился от стены углового дома, сделал десяток быстрых шажков и оказался перед повозкой.

— Вам п..гивет от А..гона, — сообщил бородатый. — Я — ..Гувим.

— Надеюсь, Арон здоров, — отозвался на пароль загорелый биндюжник. — Садитесь.

Бородатый скользнул в повозку. Через мгновение она тронулась и потащилась по Коблевской.

У дома Папудовой пассажир вылез, биндюжник остался на козлах. Рувим подобрал с земли пригоршню мелких камешков, примерился, запустил один в окно второго этажа.

Через пять минут в дверях показалась женская фигурка. Биндюжник гулко сглотнул слюну, когда тусклый свет из окна упал девушке на лицо.

— Неужели это вы, Полина? — тихо спросил он.

— Вы меня знаете? — встревоженно отозвалась девушка и шагнула ближе. — Боже мой! Николя… Вы…

— А ну, стоять! — не дал Полине закончить фразу голос из темноты. — Стоять, сучьи дети!

Биндюжник с нехарактерным для людей его профессии именем Николя, не изменившись в лице, обернулся на голос. Из ближайшего двора, на ходу срывая с плеч винтовки, бежали трое.

— В телегу! — коротко бросил биндюжник. — Быстро! Ну!

Девушка, оцепенев от страха, не сдвинулась с места.

Бородатый Рувим шарахнулся к стене, неразборчиво забормотал молитву.

Оттолкнувшись, биндюжник слетел с козел, рывком распахнул дверцу повозки, подхватил Полину, забросил ее внутрь.

— Стоять, гад!

Николя оглянулся. Троица была уже в двадцати шагах. Передний еще бежал, двое остальных наводили берданочные стволы.

Биндюжник, так и не изменившись в лице, пал на одно колено. Полы холщовой рубахи распахнулись, наган, казалось, сам прыгнул в левую руку, маузер — в правую. В следующий момент винтовочные выстрелы слились с пистолетными. Захлебнувшись кровью, сполз по стене Рувим Кацнельсон.

Николя в подплывающей красным на левом плече рубахе вскарабкался на козлы. В три приема развернул повозку. Гикнув, пустил жеребцов по Коблевской. Двое берданочников лежали на мостовой навзничь, третий трудно отползал в подворотню. Николя на ходу пустил в него пулю и погнал биндюгу по ночному городу в сторону порта.

* * *

Сквозь топот копыт послышался скрежет ветвей по борту повозки. Снова эти акации… Николай скрипнул зубами.

По весне Одесса утопала в кремовых цветах, опадающих наземь и шуршащих папиросной бумагой по мостовой. Сладко-пряный запах акаций кружил голову и сподвигал горожан на романтические глупости.

В мае четырнадцатого подпоручик Краснов не чурался ни глупостей, ни романтики. Как-то вечером они с приятелем, поручиком Архипенко, катались в пролетке — с Николаевского бульвара на Французский и обратно. Болтали, разглядывали проходивших и проезжавших мимо дам, раздумывали, где поужинать нынче. Война была уже объявлена, и эшелоны отправлялись один за другим на фронт. На ускоряющем жизнь вокзальном ветерке, который засквозил по Одессе, подобное мирное времяпрепровождение казалось украденным у настоящего, полуреальным.

Закатное марево выпустило навстречу пролетку, в которой сидели две хорошенькие девушки — одна в белой шляпке, другая в розовой — смеющиеся, беззаботные. Архипенко приветствовал дам как знакомых.

Пролетка ли замедлила ход, или время так растянулось — Николай не понял. Он до неприличия долго разглядывал девушку в белой шляпке, не в силах отвести взгляд.

— Кто это? — поинтересовался Краснов, когда пролетки разъехались.

— Дочь Гурвичей, ты ведь знаком. А тот розанчик — их племянница из Киева, Полина. Кажется, студентка консерватории…

В следующий раз Николай встретил эту девушку через неделю — в летнем саду устроены были танцы. На эстраде расположился оркестрик, поле вокруг обычно отводилось для танцующих. Краснов заметил «белую шляпку» издали. В каждой черточке, в каждом движении ее полно было неизъяснимой манкости — словно ниточку натягивало, вынуждая Николая идти к ней.

— Вы позволите? — На его счастье, зазвучал как раз новый вальс.

— Да…

И прохладные пальчики — в ладонь, и гибкая талия — под руку, и аромат — в голову… Краснов не помнил больше никаких подробностей того вечера совершенно. Помнил только, что проводил Полину и пошел бродить по городу, хмельной от восторга.

Они уговорились встретиться через день.

А назавтра полк, в котором служил подпоручик Краснов, отправили на фронт.

И вот сейчас Поленька там, за спиной. И все несбывшееся, все отмечтанное и запертое во времена оны на замок снова берет его прохладными пальчиками за запястья.

* * *

Зяма Биток спал чутко — приобрел эту привычку за беспокойные годы под Левиным началом. Ворвавшийся к Зяме посреди ночи вестовой не успел еще, закончив короткий доклад, отдышаться, а Биток был уже на ногах, одет и при кобуре с маузером.

— Точно она? — отдуваясь, пытал Зяма вестового. — Обознаться не мог?

— Она, — осенил себя крестом тот. — Такую ни с кем не попутаешь. Мы ее сразу узнали, как из дому вышла. А Стас, покойник, и говорит…

— За Стаса потом. Что за Кацнельсона скажешь?

— Так шлепнули ж его, Кацнельсона.

Зяма сложил в уме фрагменты нехитрой мозаики. Убитый Кацнельсон знался с контрабандистами. Операцию по вывозу Полины Гурвич наверняка организовал он. Значит…

Через пять минут в казармах протрубили подъем. Еще через час два катера, каждый с дюжиной вооруженных людей на борту, отвалили от портовых причалов и вышли в море.

* * *

Краснов столкнул в воду легкий остроносый ялик. Запрыгнул на борт и, усевшись на банку, взялся за весла. Выть хотелось от боли в простреленном плече и от нехорошего, душу давящего предчувствия.

— Николя! Вы ранены, Николя? — растерянно спросила Полина.

Краснов не ответил. Сжав зубы, он принялся выгребать от берега. Левая рука не слушалась, весло шаркало лопастью по воде, ялик не хотел держаться на курсе, упорно косил влево, рыскал, раскачивался.

— Я не знаю, как вас благодарить.

— Не будем об этом, — Николай, не удержавшись, закряхтел от боли.

Минут десять провели молча. Краснов, теряя силы и кровь, ожесточенно гнал ялик на тусклый свет масляного фонаря метрах в трехстах от берега.

Когда до фонаря остались считаные гребки, Николай свистнул. Ему незамедлительно ответили, луч заметался по воде, нащупывая ялик. Краснов зажмурился, бросил весла, поймал брошенный с баркаса конец, закрепил за банку.

— Николя, вас надо перевязать. Вы весь в крови, — ахнула Полина.

— Вы умеете делать перевязки?

— Когда-то умела.

— Ладно.

— Сюда ехайте, — предложил угрюмый голос с баркаса. — Благородие, да ты никак ранен? А это шо за цимес? Готене, то ж баба. Лука, эй, Лука!

Едва оказались на борту, Лука Ставрос ухватил Краснова за грудки.

— Ты кого нам привез? — грек оскалился, яростно метнулась золотая серьга в ухе. — Кого привез, спрашиваю?

— Кого надо, того и привез.

— Одурел? За бабу уговора не было. Баба на борту — к беде! Я выхожу из дела. Твой богомольный дружок, — Лука обернулся к Моне Цимесу, — нас подставил.

— Ша! Благородие, тебе задаток Рувим уплатил?

— Не успел. Убили Рувима.

Моня Цимес хакнул, покрутил головой, сплюнул за борт.

— Божий человек был. И ладно, с мертвых спросу нету.

— Нету, — подтвердил Лука. — И с нас теперь нету.

— А с нас есть, — Моня поскреб щетину. — С нас спрос остался, мы слово давали. Выбирай якорь.

— Ничего я не буду выбирать. Я… — Грек отпустил Краснова, обернулся к Моне, сжал кулаки и вдруг, наткнувшись на мрачный, исподлобья, взгляд, осекся и сник. Таким взглядом Моня Цимес смотрел на человека, прежде чем с ним разобраться. Нехорошим был взгляд, мрачным и стылым, Луку передернуло, он закашлялся и отступил назад.

— Зовут вас как, дамочка?

— Полиной.

— Я — Моня Цимес. Благородие шо, знакомец ваш?

— Мы знакомы, — Полина кивнула.

— Ну так и шо вы стоите? Его перетянуть надо.

* * *

Изобретение механика Ивана Кулибина, заклятый враг контрабандиста — прожектор — нашел фелюгу, едва вышли в фарватер. Через мгновение к нему присоединился второй, зашарил по бортам, ударил по глазам стоящего за штурвалом Луку и заметался по палубе.

— Ядрена мать! — Грек заложил вираж, развернул баркас параллельно берегу. — Баба на борту, я же говорил… Суки!

Прожекторы не отпускали, один теперь словно приклеился к фелюге, другой кругами плясал по воде.

— Уйдем. — Моня Цимес с наганом в руке подскочил к греку, приобнял за плечи, заглянул в глаза. — Уйдем, иначе хана.

Лука не ответил. Заскрежетал зубами с досады, ощерился и рванул штурвал. Баркас заложил новый вираж и устремился в открытое море.

Что уйти не удастся, Моня понял довольно скоро. Прожектора приближались. Один, сзади, неустанно догонял, другой заходил сбоку — наперерез. Отрывистый звук винтовочных выстрелов вплелся в натужный рев мотора, но пули пока еще не достигали баркаса, не долетали, тонули в море.

— Разворачивай! — рявкнул Моня в ухо Луке. — Здесь нас всех постреляют.

— Куда разворачивать?! — вызверился на Моню грек.

— К берегу.

— Там верняк постреляют.

— Можа, не успеют. Уйдем в катакомбы.

— Куда уйдем? — Лука матерно выбранился. — Там везде глухие ходы. Нас задушат.

— Можа, еще не задушат. Разворачивай, я сказал. Благородие, баба хде?

— В трюме.

— Бери винтарь. Как подойдут, бей по прожекторам.

— Не попаду. При такой качке не попаду.

— Попадешь, иначе хана.

Прожекторы удалось подбить лишь у самого берега, и на палубе наконец стало темно. Пули хлестали по бортам, впивались в обшивку рубки.

— Держись! — заорал с кормы Моня. — Сейчас врежет!

Баркас с ходу вонзился в дно. Луку грудью приложило о штурвал, отбросило, швырнуло на палубу, прокатило по ней, вмазало в борт. В голове взорвался сгусток боли.

«Уходим, — схватившись за голову, разобрал Лука. — Благородие, живой? Бабу выводи. Уходи-и-им!»

Как прыгали с палубы в воду, как под выстрелами шлепали к берегу и как один за другим ныряли в черную раззявленную пасть грота, Лука не запомнил. Он пришел в себя, лишь когда треск выстрелов стих и наступившую густую черную тишину пронзил скрипучий глумливый голос.

— Попались, курвячье семя. Теперь не уйдете.

* * *

Моня Цимес, привалившись спиной к шершавой холодной известняковой стене, в который раз пересчитал патроны к нагану. Пересчитывать их было ни к чему, патронов как было шесть штук, так и осталось, но занять себя чем-то следовало, и он пересчитывал. Минуты утекали одна за другой, втягивались в подземелье, исчезали в нем бесследно, и их становилось все меньше, а через час, когда истечет срок ультиматума, не останется совсем.

— Сдадимся, — тоскливо предложил Лука. — Жить больно хочется. Расшлепают нас.

— Нас так и так расшлепают, — невозмутимо сказал Краснов.

— Если сдадимся, может, и не станут. Или… — Лука покосился на Полину, которую Краснов обнимал за плечи, — или ее сдадим. Зяме она нужна, не мы. Сдадим ее, а сами здесь отсидимся. Не полезут они к нам, надо им это. Жить-то всем хочется.

— Ну что, надумали? — донесся глумливый голос со стороны входа. — Выходите по одному. Не тронем.

— Может, нырнем? — Краснов обернулся к Моне и кивнул на узкий, косо уходящий под землю лаз, из которого тянуло сыростью и еще чем-то затхлым, неживым.

— Лучше уж к стенке. Это Мешок, оттуда не возвращаются. Брат мой там сгинул. И остальные. Все, кто сунулся. Лучше уж от пули.

Лука истово закивал, соглашаясь.

— Отпустите меня, — Полина, сбросив руку Николая с плеча, поднялась. — Вы правильно сказали, им нужна я. С вами им делить нечего.

— Сядьте, Поля, — Краснов, расставшись с обычной невозмутимостью в лице, криво улыбнулся. — Я так считаю. Кто желает сдаться, пускай идет. Кто не желает, тот остается. Я — остаюсь. Мы остаемся, — поправился он, вновь притянув Полину к себе.

С минуту молчали. Тишина давила на виски, залепляла ноздри, ввинчивалась в ушные раковины.

— Ладно, — сказал Моня Цимес, отвалился от стены и встал на ноги. — Сдаемся. Ты прости нас, благородие. Пойдем мы.

Лука вскочил.

— Сдаемся! — закричал он, приложив руки ко рту. — Ваша взяла. Не стреляйте, выходим!

Лука, не оглядываясь, ринулся на выход. Моня, угрюмо потоптавшись на месте, пошагал за ним.

— Вот и все, — сказал Николай бесстрастно, когда шаги ушедших стали не слышны. — Хочу спросить: зачем вы им, Поля?

— Я расскажу. Позже. Давайте спускаться, — Полина кивнула на лаз. — Другого выхода нет.

— Там тоже нет. Только смерть. Вероятно, мучительная. Говорят, что… Всякое говорят. Вот, возьмите пистолет, у меня есть еще один. Хотя если говорят правду, мы не успеем даже застрелиться. Пойдемте. Да, и это оставьте здесь, — Николай кивнул на миниатюрную дамскую сумочку, которую Полина прижимала к груди.

— Там, — Полина опустила глаза, — документы. Важные.

— Кому они теперь важны. Пойдемте, Полина. Я буду спускаться первым, вы…

— Первым — я, — не дал закончить фразу голос из темноты. — Вы оба — за мной. Ну, шо расселись?

Моня Цимес, неслышно ступая, приблизился к лазу, хмуро его осмотрел.

— Ты что же, решил вернуться?

— Выходит, решил.

— Почему?

— Да так, — Моня смерил Краснова угрюмым взглядом. — Хочется сдохнуть красиво.

— Красиво не получится.

— Тогда как получится.

* * *

Первые полчаса двигались ползком. Затем лаз расширился, и стало можно разогнуться, а затем и выпрямиться. Моня остановился, заозирался по сторонам, описывая круги зажатым в кулаке огарком свечи.

— Там, сзади, было ответвление, — сказал Николай. — Шагах в двадцати.

Слова прозвучали тяжело, гулко и неразборчиво — расплылись, отраженные от стен эхом.

— Вернемся, — подумав с минуту, предложил Моня. — Надо сделать зарубку. Кто знает, сколько нам тут плутать, пока не подохнем.

Полина вздрогнула. Ей было страшно: жутко, отчаянно страшно.

— Не надо возвращаться, — быстро сказала девушка. — Пойдемте дальше.

— Ладно, здесь побудьте, — Моня обогнул Полину и зашагал назад. — Ох, готене!..

— Что случилось? — обычным бесстрастным голосом спросил Краснов.

— Сам погляди.

Краснов, взяв Полину за руку, потянул ее за собой. И поглядел.

— Н-да, — протянул он. — Вот оно, значит, что.

Проход, из которого они пару минут назад выбрались, исчез. На месте уходящего косо вверх лаза была теперь лишь сплошная, глухая стена.

— Сколько времени мы уже здесь? — с дрожью в голосе спросила Полина.

— Не знаю. Час, может быть, полтора. Интересно, как там Лука. Живой ли.

Моня сплюнул.

— Наверно, живой.

Он не ошибся. В это время Лука Ставрос был еще жив. Раздирая руками простреленную грудь, он корчился на прибрежной гальке. Луку Зяма приказал расстрелять сразу после того, как убедился, что остальные трое исчезли. Жизнь не хотела покидать Ставроса, она упорно цеплялась за его могучее загорелое тело. Зяма мелкими шажками приблизился, навел маузер, выстрелил Луке в лицо. Наклонился, выдрал из уха золотую серьгу и упрятал за пазуху.

* * *

К концу третьих суток истончился, дрогнул и иссяк огонек с огарка последней свечи. Моня Цимес добрался на заплетающихся ногах до очередной, в уродливых известняковых наростах, стены, опираясь на нее спиной, сполз на землю и положил рядом с собой Полину. Она была без сознания уже сутки, и тащили они ее на себе по очереди, меняясь каждые полчаса.

— Надо пожрать, — сказал Моня, отхватил ножом кусок рукава от пальто, разодрал надвое, половину протянул Краснову. Пальто было то самое, турецкой кожи, контрабандный товар, и левый его рукав уже съели.

Николай, давясь, набил рот отрезом от правого, принялся остервенело жевать. Проклятое пальто было совсем несъедобным, даже разжеванная в кашицу, турецкая дубленая кожа не шла в горло, и ею приходилось отплевываться. Левую руку Краснов давно уже не чувствовал, на ее месте угнездился жгут выматывающей ноющей боли. Правая пока еще действовала, но с каждым разом прижимать ею к себе бесчувственную Полину было все тяжелее. Николай сам не понимал, как до сих пор умудрился не выронить ее и не упасть навзничь рядом.

— Надо попить, — сказал Моня, прикончив кусок рукава. Поднялся, на ощупь нашарил на стене влажный участок, тщательно вылизал, перешел к следующему. — Еще сутки, и все, — сказал он, осушив очередной, пятый по счету, кусок стены. — Нет смысла, благородие.

— В чем нет смысла?

— Ее надо бросить. С ней мы не дойдем. Сдохнем.

— Мы по-любому не дойдем и сдохнем. Только сделать это надо как люди. С честью.

— С честью, — задумчиво повторил Моня Цимес. — У нас с тобой разная честь, благородие.

— Честь у всех одна.

Моня помолчал. Затем поднялся, сбросил пальто, помогая себе ножом, разодрал по шву пополам. Бросил половину на землю, другую зажал под мышкой.

— Разойдемся, — предложил он. — Жратву я вам оставил. Пойду.

— Ступай, — Краснов опустился рядом с Полиной на землю. — И жратву свою забирай. Тебе она еще пригодится. А нам ни к чему. Ну, что стоишь? Иди!

— Зла не держи, — сказал Моня, насупившись.

— Может, еще и помолиться за тебя? — усмехнулся Краснов. — Убирайся! — заорал он внезапно. — Пошел вон!

* * *

Штабс-капитан тайной службы его императорского величества Болотов растасовал колоду, дал подснять поручику той же службы Лешко и раздал. За сегодня они расписывали втроем уже пятую пулю — кроме преферанса, делать на посту было нечего.

— Шесть пик, — открыл торговлю профессор Шадрин и от души хлопнул себя по щеке. — Проклятые комары.

— Шесть треф, — поручик Лешко поворошил уголья в костре. — Давайте после сдачи прервемся, господа. Картошка, знаете ли, спечется.

— Пас, — отказался от торговли Болотов. — Когда спечется, тогда и прервемся. Ваше слово, профессор.

Шадрин потеребил редкую поросль на макушке и застыл, отрешенно глядя в небеса. Болотов переглянулся с поручиком — профессор был со странностями. Впрочем, они все со странностями, взять хотя бы того, который был месяц назад. Шадрин хотя бы в преферанс умеет, хорошо, сучий сын, играет, а тот, как же его… Тверский, Дверский, Шмерский, тьфу, не запомнить никак. Так тот не то что в преферанс, в дурачка не мог, и хлопот от него было столько, что Болотов хотел на прощание поцеловать увезшую профессора бричку.

— Профессор! — гаркнул наконец уставший ждать поручик.

— А? — Шадрин спустился с небес на землю. — Простите, господа, задумался. Шесть треф здесь.

— Шесть бубен.

— Здесь.

— Червей.

— Червей, червей, — рассеянно рассматривая свои карты, повторил профессор. — Я вот думаю, черви там такие же, как у нас?

— Где «там»?

— Действительно, — согласился профессор. — Где «там», это вопрос.

Болотов устало вздохнул. Беда от этих московских ученых. И от питерских тоже. Вот раньше было просто. Был приказ его императорского величества — всю преступную дрянь, которая к ним проникает через… через эту, как ее…

— Через что нам они к нам проникают? — вслух спросил Болотов. — Не могу запомнить, будь оно проклято.

— Через аномальные зоны, — напомнил профессор.

— Благодарю вас. Так вот, был раньше приказ, — Болотов не заметил, что продолжает рассуждать вслух. — Всю шваль, которая к нам сюда лезет через ненормальные зоны, — стрелять. Сколько себя помню, так было. И при отце моем, и при деде. И за милую душу — стреляли. Кого сначала допрашивали, а кого — так. И вдруг новый приказ. Усиление постов деятелями от науки. Вот скажите, профессор, для чего вы здесь?

— Я… Я, собственно… — замялся Шадрин. — Понимаете…

— Нет, — отчеканил Болотов. — Не понимаю. Ваш предшественник, как его, Тверский, Зверский…

— Анатолий Ильич Езерский, — подсказал Шадрин. — Замечательный ученый, прекрасный теоретик и практик.

— По-вашему, он замечательный. А знаете, что через его замечательность двое голубчиков у нас едва не сбежали?

— И что? — профессор бросил карты. Рассеянность слетела с него, заменившись сосредоточенностью и серьезностью. — Куда они едва не сбежали?

— Куда-куда, — в сердцах передразнил Болотов. — Откуда пришли. Хорошо, не успели натворить тут дел.

— Откуда пришли, это вряд ли, — увесисто сказал профессор. — По последним данным, вряд ли.

— Пускай вряд ли, — согласился Болотов. — Какая разница. Вам что, важно, откуда эта сволочь берется?

— «Важно» не то слово, — сказал Шадрин твердо. — Это чрезвычайно важно, штабс-капитан. Вы даже не представляете насколько. Особенно в связи с последними разработками академии. Возможно, в ближайшем будущем мы сможем перемещаться между мирами. Возможно, даже завтра. Не просто уходить неизвестно куда и не возвращаться, а целенаправленно посещать другие реальности.

— Другие что?

— Вы не поймете. Сведения, которые поступают от людей, выброшенных аномалией к нам, чрезвычайно важны. Понимаете — чрезвычайно. Их преступная сущность по сравнению с этими сведениями не имеет значения. Главное, что они — носители информации. Бесценной информации, заметьте.

— Бесценной, — хохотнул Болотов. — Где, кого и когда ограбили или пришили? Вот скажите, профессор, какого черта они отправляют преступников к нам, вместо того чтобы расстреливать их у себя, на месте? Они что же, считают, мы должны делать за них их работу?

— Видите ли, — профессор замялся, — существует гипотеза. Смелая, конечно, и никем не доказанная. Гипотеза, что никто преступников к нам не ссылает.

— Как это не ссылают? — ахнул поручик Лешко. — А что, их сюда на курорт посылают? На воды?

— Согласно этой гипотезе они проникают к нам по собственной воле. Видимо, аномальные зоны в их реальностях сопряжены с некой выгодой для того, кто в них забрался. И с опасностью. Поэтому проникают в зоны люди сплошь рисковые, лихие. Другими словами, криминальные элементы и бунтари. А порядочные в зоны не суются. Из боязни, из-за суеверий, возможно, из-за недостатка информации.

— Ладно, профессор, — поднял руки вверх Болотов. — Все это крайне интересно, конечно, только для военного человека, присягавшего на верность государю, — без разницы. Давайте, господа, картошка уже, должно быть, спеклась. Нарежьте-ка буженинки, поручик. Посидим, выпьем за здравие государя грамм по сто-двести, закусим, преферанс подождет.

Выпить и закусить, однако, не удалось. Едва Болотов разлил по стаканам из пузатой бутыли с двуглавым орлом на этикетке, из охраняемого объекта донесся характерный гул. Производился он новомодным акустическим устройством, улавливающим и усиливающим звуки человеческих шагов.

— Один, — прислушавшись к тембру и громкости гула, определил Лешко. — Идет тяжело, видимо, как все они, обессилел. Хотя… — поручик прислушался тщательнее. — Возможно, не один, а двое, но первый тащит второго на себе. Очень уж грузно ступает.

Болотов кивнул, соглашаясь, и потянулся к заряженному ампулами с парализатором духовому ружью.

* * *

— Вот это номер, — присвистнул поручик Лешко, выудив из миниатюрной, с ладонь, дамской сумочки стопку дымчатых прямоугольных пластинок. — Ничего не понимаю. Взгляните, штабе.

— Да что тут понимать? — Болотов одну за другой просмотрел пластинки на свет. — Это фотографические негативы. С агентурными сведениями и компроматом. Возможно, с разведданными. Дамочка, попросту говоря, — шпион.

— Вы что же, — ошеломленно спросил Лешко, — полагаете, они забросили к нам разведчиков?

— Полагаю, — сказал Болотов жестко. — И еще полагаю, что это дело не в нашей компетенции. Надо радировать в Москву, пускай разбираются.

— Постойте, — Шадрин протестующе поднял руку. — Дайте-ка, я взгляну.

Профессор перебрал стопку фотопластинок, пристально вглядываясь в каждую.

— У страха глаза велики, — сказал он наконец. — Это действительно похоже на компромат. Только к нашей реальности не имеющий никакого отношения. Собран он на господина Задова Льва Николаевича. Который, судя по всему, работал на некую разведку. А в настоящее время стал заметной политической фигурой. Только к нашей реальности и нашей политике не относящейся. Так что…

— Это меняет дело, — после минутного раздумья сказал Болотов. — Вы уверены, профессор?

— Практически уверен. Разумеется, до тех пор, пока не отпечатают позитивы, окончательные выводы делать рано. Однако уже сейчас можно утверждать, что этот Задов из той реальности, где власть в России захвачена анархистами. Посему, господа, можете поступать с пришлыми обычным порядком, как только придут в себя.

Болотов с Лешко переглянулись. Обычный порядок означал пристрастный допрос с последующим уничтожением. Лешко отвел глаза первым и выразительно посмотрел на лежащую на траве навзничь девушку.

— Ничего так, — озвучил общие мысли Болотов. — Если отмыть, будет вполне хороша. Вы как, профессор?

Шадрин брезгливо поморщился и отрицательно покачал головой. Все-таки нравы у этих уездных вояк отвратительные. Хотя… их можно понять. Два месяца безвылазного дежурства на объекте в глуши, в тридцати с лишним километрах от Одессы. Шадрин вскорости уедет в Москву, к молодой жене, а штабе с поручиком останутся здесь кормить комаров.

— Этот еще часа два-три не очухается. — Болотов небрежно ткнул носком сапога в бок рослого, в коросте из грязи и спекшейся крови блондина. — Возможно, не очухается вообще. Побудьте пока тут, профессор, дамочку мы забираем. Приглядывайте. Если что, кричите, мы будем неподалеку.

* * *

Лениво вороша догорающие поленья в костре, Шадрин размышлял о том, как по приезде в Москву непременно пойдет в Сандуны, затем славно пообедает в «Эрмитаже» на Неглинке и только потом уже займется отчетами и, наконец, засядет за монографию.

Монография писалась уже многие годы и называлась «Сопряжение реальностей». Переходы — обладающие аномальными свойствами подземные зоны — были шадринским коньком. Переходами их реальность, материнская, была связана с полудюжиной дочерних. В материнской реальности исторические процессы протекали стабильно и эволюция шла по пологой восходящей линии. В дочерних — стабильность постоянно нарушалась социальными взрывами и катастрофами, в результате развитие шло по спирали. Социальными взрывами дочерние реальности были обязаны несовершенным законам и излишнему гуманизму власть имущих. Как следствие, в них появлялись бунтари — незаурядные личности, способные изменить ход истории и временно отклонить эволюцию в сторону. Всякие там Пугачевы, Кромвели, Гарибальди, Ульяновы-Ленины…

Шадрин поморщился. Бунтарей он не жаловал, а порождаемые ими кровавые нарушения стабильности — тем паче. В конечном итоге исторические процессы в реальностях выравнивались, сглаживались и становились параллельными тем, что происходят в материнской. Однако страшно даже подумать, какой ценой достигалась стабильность там, где бунтарей вовремя не прибрали к ногтю.

На прохладном, сдобренном запахом печеной картошки воздухе думалось хорошо. Размышлениям несколько мешал назойливый комариный гул, но за проведенную здесь неделю Шадрин с ним свыкся, смирился и научился не обращать внимания как на нечто неизбежное. Не обратил он внимания и на то, что в гул внезапно вплелся новый звук, более густой и прерывистый. Звук шел от выхода из объекта, и будь на месте профессора Болотов или Лешко, они бы мгновенно определили, что именно он означает.

Шадрин рассеянно выудил из золы картофелину, обжигая пальцы, освободил от кожуры, потянулся за солью.

— Руки в гору! — резко сказал кто-то у него за спиной.

Профессор выронил картофелину, оглянулся и едва не закричал от ужаса. На него наводил устрашающего вида ствол кучерявый чумазый молодчик, до глаз заросший буйной щетиной и с кожаным свертком под мышкой.

— Дернешься — шлепну, — сообщил молодчик. — Баба хде?

Внешность молодчика не оставляла ни малейших сомнений в том, что шлепнуть для него дело плевое и привычное.

— Т-там, — ощутив жгучее желание оказаться отсюда километрах в пятистах, махнул рукой профессор. — Э-э…

— С кем?

— М-м… Э-э…

— Шо ты мекаешь? — рявкнул молодчик. — Жить хочешь?

Профессор закивал. Жить он очень хотел.

— Тогда веди, — приказал молодчик и, подумав, добавил: — Шлимазл сучий.

* * *

Шалея от страха, Шадрин обреченно смотрел, как троица расправляется со съестными припасами.

— Государь, говоришь? — с набитым ртом осведомился курчавый молодчик. — А Батьки Всея Руси нету?

— Н-нету. Вы м-меня убьете?

Молодчик, проигнорировав вопрос, с чувством отхлебнул из пузатой бутыли с двуглавым орлом на этикетке, протянул бутыль блондину и принялся набивать рот бужениной.

— Свинину-то нехорошо, Моня, — упрекнула молодчика девушка, которая отмытая действительно оказалась вполне хороша, как и утверждал покойный Болотов.

— Бог простит, — махнул рукой молодчик. — Жрите ужо побыстрей, шо ли. Уходить надо.

— Куда спешить, — невозмутимо возразил блондин. — Отдохнем, сил наберемся. Этот господин не опасен.

— Я б его таки шлепнул, благородие, — не согласился молодчик. — Мало ли шо. Да и дружки его заждались ужо. На небесах. А уходить по-любому надо.

— Уйдем. Хотя, если верить этому господину из Москвы, неизвестно куда мы отсюда угодим.

— Куда-нибудь да угодим. Жратвы теперь завались. Пушки хорошие, патронов много. Не пропадем.

— Ладно. Вы обещали мне кое-что рассказать, Полина, — обернулся к девушке блондин.

— Да, — Полина опустила голову. — Только я подумала: наверное, лучше вам этого не знать, Николя.

* * *

Полгода назад Полина Гурвич, солистка одесской оперы, а заодно агент французской разведки, была приглашена на прием, который давал новый градоначальник. Прием — громко сказано, попойка отличалась от кабацкой лишь размахом. Самогон рекой, крики, сальные взгляды… Тем не менее требовалось отсидеть за столом положенное, «сделать уважение» новой власти. Полина и сидела, до тех пор пока не увидела, как в залу входит человек, материалы на которого она собирала. Человек, так же как и она, работал на «Второе бюро», но потом открестился и сдал прежним властям полевых агентов. Полина встречалась с ним дважды, передавала документы и фотографии. Рыхлый, мордастый, запитый — этот человек всегда вызывал у нее брезгливость.

— Кто это? — поинтересовалась Полина у соседа по столу, взглядом указывая на мордастого.

— Лев Николаевич Задов, градоправитель наш.

На секунду взгляды Гурвич и Задова встретились, затем градоначальник отвернулся. Через десять минут Полина бежала с приема через окно в дамской комнате.

* * *

— Уходим, — Моня навьючил на себя рюкзак с провизией. — Показывай вход, сволочуга, — махнул он стволом перед носом Шадрина.

— Я м-мог бы, — профессор запинался от страха, — м-может быть, э-э. Если в-вы останетесь… Ок-казать вам протекцию.

— Вот уж не стоит. — Блондин заткнул за пояс револьвер Болотова, подумав, приладил по соседству пистолет Лешко. — Кстати, почему у вас пришлых расстреливают?

— Н-не знаю. Но д-думаю…

— Ну-ну, смелее, — подбодрил блондин.

— Думаю, потому, что к-крамола заразна. У н-нас, видите ли, нет анархистов, эсеров, н-националистов…

— А евреи есть? — хмуро осведомился кучерявый Моня.

— У нас г-говорят «жиды». Жиды есть.

— Шлепнул бы я тебя, — мечтательно поведал Моня. — Ладно, живи. Показывай, хде вход.

* * *

Страшным выдался год тысяча девятьсот девятнадцатый от Рождества Христова, а следующий, девятьсот двадцатый, еще страшнее.

Шестая армия Южного фронта под командованием товарища Фрунзе готовилась к прорыву через Сиваш, начало которого, по слухам, ожидалось со дня на день. Бойцы Третьего краснознаменного полка Моисей Перельмутер и Николай Краснов сидели у общего костра, молчали, прислушивались к разговорам.

Был боец Перельмутер невысок, плотен, по-коршуньи носат и мелким бесом кучеряв. Еще был он немногословен, неприветлив и вечно небрит. И было в нем вороватое что-то, лихое, бандитское. Прошлое свое скрывал, и что связывало его с широкоплечим, до ассирийской темноты смуглым Красновым, оставалось неизвестным. Батальонный комиссар давно присматривался к обоим и пролетарским чутьем распознавал если не врагов, то в лучшем случае попутчиков. Мутных, временных. Ставить их к стенке, однако, комиссар не спешил. Храбрости был боец Перельмутер необычайной и отваги отчаянной… А Краснов, тот стрелял. С двух рук, на звук и навскидку, не меняясь в лице, не целясь и не промахиваясь. И таскал за собой бабенку. Тоже мутную, как и он сам, хотя и смазливую. И кем ему та бабенка доводилась — неизвестно. Вроде бы спали, как муж с женой, вместе, а на людях друг дружке «выкали».

— Всякое бывает, — прихлебывая чай из алюминиевой кружки, степенно рассказывал Ванька Глебов, бывший черноморский матрос. — Вот случай был. Встали мы на якорь возле городишки одного. Названием Новый Афон. А был у нас на коробке один местный, все пещеры нахваливал. Хорошие, дескать, пещеры, красоты необыкновенной. Давайте, мол, слазаем. Уговорил. Отпросились мы на берег впятером, на сутки, и в те пещеры полезли. В общем… — Глебов замолчал.

— Ну, дальше что было? — подбодрил рассказчика Краснов.

— А дальше чертовщина началась. Полезли мы туда впятером, а вернулись всего двое. Остальные как под землю провалились. Искали мы их потом трое суток.

Пока еще двоих недосчитались. Тоже как сквозь землю. Раз — и нету людишек. Как не бывало.

— Как, говоришь, городишко тот назывался? — угрюмо спросил боец Перельмутер.

— Новый Афон, а что?

— Да так.

Той же ночью бойцы Перельмутер и Краснов исчезли из расположения Третьего краснознаменного полка Шестой рабоче-крестьянской армии Южного фронта под командованием товарища Фрунзе. И бабенка красновская с ними сгинула. Комиссар, которому доложили утром, затвердел лицом, выматерился пространно. Зря не прислушался к классовому чутью, к пролетарскому, и всех троих не расшлепал.

* * *

— Уходить надо, — хмуро сказал Моня Цимес, когда, пробравшись по лесной тропе, оставили позади полковой обоз. — Дрек эта, как ее…

— Реальность, — подсказал Краснов.

— Она. Хде искать этот Афон, благородие?

— Новый Афон на Кавказе, — ответила за Краснова Полина. — Только я думаю, ни к чему нам туда. Все они друг друга стоят. Реальности.

— Пожалуй, да, — невозмутимо согласился Краснов. — Есть конкретные предложения, Поля?

— Есть. Можно уехать, эмигрировать.

— Куда же?

— В Париж. Попробуем пожить там. К тому же под городом есть катакомбы. Вернее, были. В нашей реальности.

— Значит, должны быть и здесь. Хорошая идея, мне по душе. Ты, Моня, как?

Моня Цимес помолчал. Угрюмо поворошил палую осеннюю листву носком сапога.

— Разойдемся, — предложил он. — Вы ехайте себе в Париж, а я пойду.

— Куда ты пойдешь?

— Не знаю. Можа, в Афон. Можа, в Одессу вернусь. Можа, еще куда. Хочется пожить красиво.

— Красиво здесь не получится.

— Тогда как получится.

— А нас, выходит, бросишь? — Полина подошла, положила ладонь Моне Цимесу на предплечье. — Как мы без тебя? Ты ведь наш… — Полина замялась и смолкла.

— Талисман, — подсказал Краснов.

— Да. Наш с Николя талисман.

Моня засопел, нахмурился.

— В Париже евреи есть? — спросил он, глядя в сторону.

— Евреи? Есть, конечно, евреи везде есть.

— Ну, тогда ладно.

II. НФ — это очень весело…

Дмитрий Казаков

Пойте, струны!

Мы живем ради мгновения, когда заключенный в нас бог проснется. Но даровано оно немногим.

Тарн Вегиец

Консоль вызова у меня настроена так, что и дохлого поднимет.

Вот и в этот раз когда заорала, стены моего кораблика вздрогнули, ну и я вместе с ними. Сел на кровати и взгляд на экран. Что там — сообщение от диспетчерской службы или вызов от пиратского звездолета, сослепу принявшего меня за грузовоз с набитыми оружием трюмами?

Вот и не угадал. Частный звонок.

Я слез с койки и поплелся к консоли. Голосовое управление, зараза, позавчера отказало, а на починку денег нет. Да и вообще стены рубки, она же жилая каюта, выглядят помятыми, кое-где пласталь осыпалась. В рецуркуляционной системе навечно поселился мерзкий запах паленой резины, а в писке бортового координатора слышатся истеричные нотки.

Стар мой верный кораблик. Ох, давно пора ремонт сделать!

Экран осветился, и на нем возникла жуткая рожа в тюрбане и бороде. М-да, так любят украшать себя типы с окраинных планет, куда в свое время докатилась волна колонизации с Махди-Пять. И чего ему надо? Хочет продать мне тонну гашиша или пригласить на семейный праздник?

— Орфея ли почтенного имею честь я лицезреть? — спросила рожа.

— Ага, — ответил я без энтузиазма.

Ну да, зовут меня так. Мама с папой прозвали, пусть им на том свете икнется.

— О, тогда к почтенному Орфею у меня есть ничтожнейшая просьба, да благословит ее Всевышний и приветствует… — заявила рожа, сверкая глазами, и я приготовился слушать.

Где просьба, там и работа. А где работа — там и деньги.

Вскоре стало ясно, что на связь со мной вышел помешанный на конях торговец, облапошивший каких-то бедолаг в Гончих Псах и по моде собственной планеты возжелавший заполучить по этому поводу хвалебную песню!

Я для виду поломался, поторговался, а потом согласился.

Куда деваться? Жрать-то надо. И топливо покупать, и струны для лиры, и корабль ремонтировать.

Торговец в тюрбане и бороде сгинул с экрана, а я приступил к производственному процессу. Это только дураки думают, что стихи сочиняются так — трах, бах, муза прилетела, хвостиком махнула, и все готово. Нет, тут все куда хитрее. Да и тяжелее, это уж точно.

Пыхтел я час, пыхтел второй, истерзал клавиатуру, а результатом стала песня, начинавшаяся с жуткой фразы «Чалый звездолет, всхрапывая и тряся соплами, пятился от Гончих Псов…».

За такую я бы себя сам высек.

Прочие строки выходили не лучше. Казались тухлыми, словно дождевой червь, пролежавший на солнцепеке не один час. От одного взгляда на этот творческий выкидыш начинало тошнить…

И зачем только я взялся за это дело?

Да пропади в недрах сверхновой тот хитрозадый любитель лошадей!

Все время, пока я насиловал собственный мозг, голова невыносимо болела, словно в ней поселился змей-камнеед с Антареса-Девять и грыз неподатливую костную корку, с наслаждением вонзая в нее тупые зубы…

Сейчас бы полежать. Дать башке отдых.

Консоль оповещения взвизгнула, давая понять, что мы производим контрольный выход в открытый космос.

Корабль тряхнуло, и взгляд мой невольно упал на иллюминатор.

За ним серебрятся содранной с рыбьего брюха чешуей звезды. Меж ними лужами разбавленного молока вращаются туманности. Пульсары пульсарят, сверхновые взрываются. Космос. Дом родной для бродяги.

Вот и мотайся по нему туда-сюда, с фестиваля на конвент, с праздника на юбилей, «рожай» всякую хрень вроде этой поэмы. И платят за нее не так много, и о покое приходится только мечтать…

Ох, тяжела ты, аэдская доля!

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Аэды: профессиональные сочинители и исполнители песен, образуют неформальную корпорацию. Распространены по всей Галактике. Отличительным знаком их звездолетов является нарисованная на опознавательном поле фига — символ независимости и наплевательского (пофигистического) взгляда на жизнь. А. считаются неприкосновенными, и даже пираты стараются их не трогать.

* * *

Песня сочинена и отправлена. Получатель, судя по лошадиному оскалу на смуглом лице, остался доволен. Связь, слава Хранителям Галактики, не подвела. Но голова меньше болеть не стала. Змей-камнеед обзавелся потомством, и уже вся дружная семейка глумится над моим черепом…

Был бы я талантлив, сочинил бы песню о гнедом звездолете и подкованных соплах за час. Но я — обычен, скучен, словно маленькая белесая звезда без планет. Потратил целый день.

С ужасающим кряхтением я вытащил тело из кресла и направился в санитарный блок. Пол приятно холодил ноги, сквозь него чувствовалось гудение корабельных двигателей. Верно служат, старички, несут меня через подпространство на самый край Галактики, на Хирею…

Туда, где каждый новый монарх-правитель при восшествии на престол проводит фестиваль аэдов, большой, знаменитый, громкий во всех смыслах этого слова, яркий и грандиозный.

И с призом.

Тот, кто исполнит лучшую песню, получит денег столько, что на пару новых звездолетов хватит. Да еще прославится на всю Галактику. В общем, счастье — по полной программе.

Того, кто на предыдущем фестивале победил, так и прозвали — Радаст-Счастливчик.

А я чем хуже? Орфей-Счастливчик! Звучит ведь? Звучит!

В санитарном блоке из зеркала на меня глянула невзрачная физиономия, похожая на недопеченный блин, местами поросший белесой щетиной. Сверху этого безобразия колтуном торчали русые волосы, а из середины подгнившими маслинами блестели глаза…

Тьфу! Прозвание Орфей-Урод куда больше соответствует истине.

Пришлось утешаться. Самостоятельно.

Я буркнул:

Славься в веках ты, аэд преотвратный!

Лучший из всех, что по звездам шныряет!

Возглашенное славословие самочувствия не улучшило, а вот лицо в зеркале стало меняться. Обзавелось носом-репкой, рыжей бородой, а само как-то вытянулось и побледнело. Глаза стали зелеными, как изумруды.

— Выходи, Ерофеич, — сказал я сердито. — Тоже мне, нуль-шишига нашелся…

— А скорость света-то падает! — выдал Ерофеич обычную присказку, выбираясь из стены космолета.

Маленький бородатый старичок, одет в рванье. Встретишь такого на любой планете — примешь за бомжа. Вонять он должен — как помойка. А ведь нет. Ничем не пахнет.

— Ладно тебе, — сурово ответил я, скрывая радость. — Пойдем лучше песню сочинять… Для фестиваля.

Я развернулся, зная, что нуль-шишига последует за мной. Очень уж любопытен. И песни любит. За ними в гости и приходит.

Впервые он появился у меня на корабле много лет назад, и поначалу я решил, что сошел с ума. Но потом привык, и мы стали друзьями. Пусть твердят яйцеголовые умники, никогда не нюхавшие дальнего космоса, что нуль-шишиг не бывает.

Не буду я их разубеждать.

Ерофеич — так называю его я. Настоящего имени старого пройдохи человеку не произнести, а кто выговорит — язык вывихнет.

А сам он приходит когда хочет и уходит — в любой момент. Вакуум и расстояния для него не помеха. А по возрасту он, как я понял, немножечко моложе нашей Галактики.

Завидуйте, какой у меня приятель!

— Что за песня-то? — поинтересовался нуль-шишига, усаживаясь прямо на пол.

Человеческие условности ему — до фени. Захочет — на потолок сядет.

— Хвалебная, для правителя нового, что вот-вот займет хирейский трон, — с тоской вздохнул я, рассматривая стоявшую на подставке лиру. Дорогую, купленную в те времена, когда я был на коне. Три комплекта струн с тех пор сменил. Надо бы еще один купить. Эх, как победа-то нужна…

Ладно, сначала слова.

— Так в чем дело? — нуль-шишига усмехнулся, показав острые зубы, белые, как мрамор. — Начни так: славься, владыка ты наш благородный, покоя планеты надежный оплот, рука твоя мощная, силой налитая, нас к торжеству и победе ведет…

— Не, это занудно, — покачал я головой, опускаясь в кресло. — На погребальный гимн похоже… И любой мой, — я скривился, — коллега с этого стартует. Лучше вот так: эй, чувак, погляди на меня, я правитель, делай, как я! Делай, как я!

— М-да, — нуль-шишига мерзко захохотал, отчего у меня закололо внутри головы. — Это ты где, на Гарлеме-Тринадцать такие стишата научился сочинять? Споешь подобное на Хирее, тебя взашей попрут…

И то правда. Попрут. Пинками по филею, так сказать.

Попробуем по-другому.

— Муза, гнев ты воспой правителя многообильной Хиреи! — возопил я так, что Ерофеич подпрыгнул. — Что страх необорный внушает властителям многих планет!

— Нет, сегодня ты не в форме, — покачал головой нуль-шишига. — Повторяешься, как начинающий графоман. Давай лучше выпьем. Для сугреву. А то за бортом абсолютный нуль. У меня перцовка есть…

Огромная бутыль, извлеченная неведомо откуда, матово блеснула.

Я не стал спрашивать, где он взял бутылку. Ясно ведь, не купил.

А стены, замки и сигнализация для персонажей космического фольклора — не помеха.

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Нуль-шишига: персонаж космического фольклора. Разумен. Обитает в черных дырах, может принимать человеческий облик. Свидетельства о встречах с н.-ш. многочисленны, в том числе и на планетах, и в открытом космосе, но наука существование н.-ш. не подтверждает.

* * *

А на посадочном поле — суета. А на посадочном поле — толкотня. Больше сотни кораблей, самых разных форм, но все — с кукишами на обшивке. Красными, как кровь, зелеными, словно листва, черными, словно космос…

Моя фига желтая, цвета кожи человека, переболевшего болотной лихорадкой с Сириуса-Два. Ничего, сойдет.

Меж кораблей — люди. Точнее — аэды. Бегают, обнимаются, ругаются. Кто-то струны дерет, голос пробуя, кто-то встречу отмечает. Прямо из горла с закуской на газетке. Все как обычно. Тоска.

Голова вновь болела. Уговорили мы с нуль-шишигой бутылку. Ой, хорошо посидели! А когда он уходил, странную фразу бросил. «Готов ты проснуться», — сказал и исчез куда-то. В черную дыру, должно быть, ускакал. По скорости света горевать.

Пока я над Ерофеичевой загадкой думал да похмельем маялся, песню сочинить так и не успел.

Прилетел потому что.

За иллюминатором — планетка сапфиром на бархате космоса возлежит, а мониторы планетарной обороны, каждый с астероид размером, толстенные орудия на меня наводят. Так, для порядка.

Хирея.

— Это ты, Орфей, — сказал кто-то скучным, до боли в ушах скрипучим голосом, возвращая меня от недавнего прошлого к настоящему. — Как здоровьичко?

— Не дождетесь, — повернувшись, я встретился взглядом со старым знакомым. Только головная боль помешала мне узнать его по голосу. Гистольф Тощий, лучший аэд Семи Бронзовых Солнц. Высок, худ, словно дистрофик, нос торчит, ножа острее. И презрение — в каждом жесте, в каждой части тела, даже в растопырке пальцев…

И правильно. Ему есть чем гордиться. Не то что мне.

А пахнет от него — духами. Сильно. Как от девки продажной.

Противно!

— Привет, Гистольф, — говорю. — И ты тут?

— Все тут, — махнул он рукой. — Все лучшие. Так что тебе ничего не светит.

— Это мы посмотрим, — отвечаю, а сам чувствую — злиться начинаю.

— Многопочтенные аэды! — голос прогремел над посадочным полем, сильный, хорошо поставленный. Никак в приемном зале космопорта объявился распорядитель праздника. И решил нас поприветствовать, давая мне миг справиться со злостью. — Через час вас ждут в Изумрудном дворце для проведения жеребьевки…

— Ну ладно, Орфей, — на лице Гистольфа — уверенность в собственной победе. И не напрасная. Это в разговоре голос у него хрипит, а когда поет — звенит. Не хочешь — заслушаешься. — Желаю тебе удачного жребия. Может, хоть не опозоришься, как на Тенеболе…

Я кулаки стиснул, но стою, молчу.

Уел меня Тощий. По делу. Плохо тогда получилось, ой плохо…

Песню я сочинил на праздник Тысячи Звезд, что проводится на Канопусе-Восемь и посвящен божествам — покровителям Галактики, прилетел. А как петь начал — слова забыл. Начисто. Тухлыми яйцами птицы Рух закидали. А уж они воняют! Позорище!

Ладно, чего теперь переживать. Поздно.

Собрали нас в кучу, засадили в несколько аэробусов и отвезли во дворец.

Да не в простой, а в Изумрудный. Все здесь зеленое, от пола до потолка. Для глаз приятно. Но голова болеть даже больше стала. Странно.

У каждой двери — стража. Почетная. Рожи — красные и широкие, как подносы, плечи — впору великанам. Сами — в панцирях золоченых, на поясе — мечи в серебряных ножнах. Да не лазерные, обычные.

Пусть по космосу летаем, Галактику от края до края прошли — старину все равно чтить надо. Вот мы, аэды, кто с лирой, кто с гитарой, кто с бализетом. И ничего. Прекрасно звучим!

Для жеребьевки принесли здоровенный котел. Высыпали в него сто семнадцать стальных пластинок с номерами. Подходи — выбирай. Пробуй удачу певца.

Вот и мой черед.

Рука скрывается в утробе котла, словно в брюхе беззубой исполинской жабы. Кисло пахнет медью.

Жребий ткнулся в ладонь. Ну что, посмотрим?

— Сто семнадцать, — объявляю, а сам глазам не верю. Последний — ничего себе! Последнего точно запомнят, и о его успехе (или провале?) будет помнить каждый. Да, вот повезло! Другой бы радовался, а мне плакать впору.

— Многопочтенные аэды! — а это вновь распорядитель. Высок, собой красив, в багряных одеждах. И голосище — ого-го! — С завтрашнего утра вы будете чествовать Его Мощь и Красоту хвалебными песнями. Кто победит — получит награду, кто оскорбит сиятельный слух — будет брошен прожорам…

Ну и титул у местного правителя. Дурацкий. Или это только мне так кажется?

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Прожора: хищный зверь, обитает на Хирее. Семейство — двоякожрущие, род — проглоты. Имеет две пасти по разным концам тела, которые одновременно служат отверстиями для выброса фекалий. Отличается толстой шкурой и крупными размерами.

* * *

Распорядитель высок и красив, а вот монарх будущий плюгав на диво.

Даже отсюда, с дальнего конца зала, видно. Сидит на троне Его Мощь и Красота, пыжится. Трон большой, роскошный, из червонного золота. А принц — малоросл да толст. Прямо планетка на ножках. Ходит, наверное, смешно. Жаль, я этого не видел.

А перед троном, стоя на полу, малахитовыми плитами выложенном, очередной аэд разоряется, струны дерет. Сто шестнадцатый. Следующий — я.

Ох, болит моя голова. А поджилки — дрожат. Песни так сочинить и не удалось. Некогда было.

Поселили нас в отдельное крыло дворца, и к каждому на ночь по рабыне прислали. Гостеприимцы. Чтоб их…

Поспать-то толком не удалось с утехами ночными, не то что слова хвалебные приготовить. Те, кто посдержанней, может, и отказались, время провели в творческих мучениях, а не в банальных наслаждениях. Да куда уж мне…

Ничего, как-нибудь. Сымпровизирую.

Мелодичный звук гонга отразился от стен. Место перед троном опустело. Аэда увели в неприметную дверь. К славе? К прожорам?

Моя очередь.

Медленно и торжественно шествую по залу. Хорошо, что он длинный. Надуваю щеки, пыжусь, а мысли мечутся мелкими рыбешками, снуют туда-сюда. Как петь, о чем петь?

О величии нового правителя? Споешь об этом, правильно споешь — и будет всю жизнь Его Мощь и Красота к величию стремиться…

Сложишь настоящую песню о победах и воинской славе — проведет правление в войнах с соседями.

Упомянешь богатство и изобилие — будет новый владыка Хирейский только о деньгах и думать…

О чем петь? И как? Чтобы правильно!

Жаль, что не каждый из правителей Галактики при восшествии на престол песен требует.

Вот и трон. И плюгавец на нем.

Что петь?

Что-то дернулось в груди. Поднялась из глубин души паника и тут же сгинула, растворилась в серебристой волне спокойствия. И я ощутил идущий изнутри взгляд, острый, сильный. Словно кто-то другой смотрел из глазниц бесталанного аэда Орфея.

И голова болеть перестала. Словно исчезла.

Ожили руки, огладили струны. Поплыл по залу напев моей лиры. И ответил ей — голос. Мой и не мой. Сильный. Чужой.

— У меня нет слов, чтобы достойно спеть про нового владыку Хиреи, — сказал я, дивясь произнесенному. — Все слова бессильны. Поэтому я просто сыграю. Так, как сумею.

Заструились струны, запели. Пальцы мои шевелились сами по себе, рождая странный, чудовищный по красоте мотив. Ознобом отдавался он в позвоночнике и холод порождал в сердце.

Они смолчали, хотя я нарушал правила. Я должен был петь. А пели — струны.

В один момент я понял, что слышу всех вокруг. Громко сопело тщеславие в груди сидевшего на троне человечка, выла сворой голодных волков алчность в сердцах аэдов за стеной, мерзко хихикали мелкие мыслишки в головах придворных, что толпились у стен…

В чем дар аэда — в том, чтобы петь? Или в том, чтобы слышать?

Мои струны пели. Нет, не мои. Просто струны. Заглушая сопение, вытье и хихиканье, вкладывая в души людей — свое звучание. И менялись лица, становясь строже, спокойнее. Люди во дворце начинали прислушиваться к происходящему внутри, и это делало их другими…

И я знал: у них в сердце этот мотив будет теперь звучать всегда.

Взвизгнули струны и лопнули…

Никто не пошевелился, пока я шел к выходу. Никто не остановил меня, пока я добирался до звездолета. А награда — зачем она мне теперь?

* * *

Из Большой Метагалактической Энциклопедии:

Орфея синдром (новая запись) — необъясненный случай массового помешательства. Произошел на Хирее в 10457 году у. л., во время певческого фестиваля при восшествии на престол Архада Седьмого. Помешательство спровоцировала музыка аэда по имени Орфей. Вскоре после этого правитель Хиреи сделал свою планету закрытым миром. О дальнейшей судьбе самого Орфея сведений нет.

* * *

Внутри меня пусто. Как в склепе. Точно в разграбленной могиле.

Все. Я сделал то, что должен. Дальше незачем. Сочинять, двигаться, дышать.

Впервые нуль-шишига, которого я зову смешным именем Ерофеич, молчит, придя ко мне. Он сидит на консоли «вызов», и та молчит. Он все знает, и он со мной согласен. Да, сделал. Да, незачем.

Мой корабль нацелен точно в сердце звезды со странным именем Менада. Лететь мне осталось недолго. А дальше — смертоносное пламя. Ведь зачем жить, если я больше не смогу петь? Так, как пел перед троном из червонного золота.

Лира стоит на подставке, и струны ее порваны. Все. Ей тоже суждена гибель.

Я не могу больше петь, но дар слышать остался. Но в космосе — совсем иные звуки. Нежно шептала мне вслед Хирея, плакали светом золотые, серебряные и зеленые звезды, пели модницы-кометы, выставив распушенные хвосты. Яростно ревела Менада, готовясь ко встрече со мной.

И нуль-шишиги шуршали в черных дырах, сетуя на падение скорости света…

Алексей Волков, Андрей Новиков

Будьте осторожны!

Когда корабль начал торможение, а до Тумбы оставалась неделя полета, Хануфрий Оберонович Парсалов вызвал в кают-компанию всю нашу группу практикантов астроучилища и с какой-то непонятной озабоченностью спросил:

— А как у вас со стрельбой, ребята?

Мы промолчали. Никому не хотелось признаваться, что за все время учебы нам так и не довелось взять в руки бластер, хотя мы успешно сдали на экзамене его устройство. Парсалов нахмурился, застегнул до конца молнию на своей потертой куртке из афудиловой кожи и решительно произнес:

— Как ответственный за вашу практику, официально объявляю, что курсант, не сдавший лично мне зачет по стрельбе, на Тумбу не ступит. К занятиям приступаем сегодня же. В трюме номер два я оборудовал учебный тир.

Вскоре мы убедились, что Хануфрий Оберонович постарался на славу. Как мы узнали позднее, он тайком протащил на корабль списанный учебный тир для обучения десантников Дальней Разведки. Мишени в нем были разные: бегающие, прыгающие, ползающие, летающие и размерами от мухи до пурда. Теперь скуке между вахтами пришел конец. Все свободное время мы проводили в тире, и даже ночами нам снилось, что мы продолжаем стрелять лежа, сидя, стоя, на лету, держа учебный бластер руками, ногами, зубами… Любой промах приводил обычно спокойного Парсалова в ярость, и он, размахивая перед носом мазилы нещадно дымящей трубкой, орал:

— Раззява, забодай тебя комар! Чтоб ты три раза вошел в гиперпространство и два раза вышел! Черную дыру тебе в карман, хрумпль ты альдебаранский! Вот выскочит на тебя из кустов хвостозуб, и промазать не успеешь! Будешь у меня всю практику у киберповара клиренс чистить!

В общем, загонял он нас так, что ни у кого не хватило ни сил, ни времени заглянуть в справочник и узнать, с какими же чудовищами мы будем воевать на Тумбе. Лишь накануне посадки, когда вся группа на последнем издыхании сдала на «отлично» экзамен неумолимому Хануфрию Обероновичу и собралась перевести дух в кают-компании, обсуждая планы увлекательной охоты на Тумбе и уже в мечтах изумляя подруг шкурами зубастых инопланетных хищников, ввалился мрачный Педро и выдохнул:

— Нас обманули!

Оказалось, что на Тумбе нет ни единого хищника свирепее зайца и крупнее суслика, а самое грозное оружие там не бластер, а мухобойка. Но сил возмущаться у нас не осталось, и мы молча разбрелись по каютам.

Посадка прошла без происшествий. Корабль мягко опустился на живописную поляну, и мы собрались у выходного люка, где нас ждал Парсалов в своей неизменной куртке. На поясе у него висели два мощных десантных бластера, а весь облик выражал странное сочетание озабоченности и решительности. Рядом с ним на столике была аккуратно разложена дюжина бластеров в кобурах.

— Через две минуты проверка готовности оружия, — сказал Хануфрий Оберонович и решительно встал между нами и люком.

Мы быстро нацепили бластеры и выстроились перед ним.

— Достать оружие, проверить заряд батареи, установить непрерывный разряд на максимальной мощности, — приказал Парсалов.

Все послушно, хотя и с недоумением, выполнили приказ. В моей душе закопошились сомнения. Конечно, справочники не врут, но…

— Объявляю порядок выхода, — отчеканил Парсалов. — Первая шестерка с оружием на изготовку выстраивается полукругом возле люка. Затем выхожу я со второй шестеркой, и занимаем круговую оборону. Соблюдать максимальную осторожность и бдительность. Приказываю немедленно и без моей команды уничтожать любую движущуюся цель, даже если она размером с комара. Далее будем действовать по обстановке. Первая группа — на выход!

И он шагнул в сторону.

Я был в первой шестерке. Люк отполз в сторону, и мы сбежали по пандусу в траву, держа бластеры на изготовку. Через несколько секунд за спиной раздался топот, и вторая шестерка замкнула кольцо.

Наступила мертвая тишина. Я напряженно вглядывался в кусты недалекой кромки леса, каждую секунду ожидая нападения. С полминуты все было спокойно, но вдруг в ближайшем кусте что-то шевельнулось. Не раздумывая, я нажал на спуск. Мощный луч бластера срезал и куст, и стоящее рядом дерево, которое с треском и грохотом рухнуло в кустарник. Оттуда взвилось потревоженное комариное облако, и началось…

Когда первая волна нападавших комаров была сожжена в воздухе и засыпана скошенными деревьями, а над чащей с басовитым гудением поднималось второе комариное облако, стоящий в центре круга Хануфрий Оберонович обреченно вздохнул и дрогнувшим голосом произнес:

— Забодай меня комар!

За время полета мы неоднократно слышали эту фразу, но неподдельная тревога, прозвучавшая в голосе Парсалова, заставила меня обернуться. Наш бывалый начальник являл собой удивительное зрелище. На голове у него был шлем от скафандра высшей защиты с опущенным, несмотря на жару, щитком. В левой руке он держал большой круглый щит, в котором я с недоумением узнал крышку от кастрюли, а в правой намертво стиснут бластер, ствол которого нервно ходил по сторонам.

— Не отвлекаться! — рявкнул Парсалов. Я немедленно повернулся и начал бдительно вглядываться в комариную тучу, которая постепенно втягивалась обратно в лес.

Когда последний комар исчез, Хануфрий Оберонович с грохотом отбросил крышку от кастрюли, стянул шлем и, засовывая бластер в кобуру, с облегчением скомандовал:

— Отбой!

Он обессиленно уселся на травку в тени корабля и достал дрожащими руками заветную трубку. Мы, так ничего и не поняв, подошли ближе.

— Хануфрий Оберонович, а зачем это?.. — не выдержал Педро и слегка пнул носком ботинка крышку от кастрюли.

— Так надо, — отозвался Парсалов и окутался облаком дыма. — Для вас же старался. На сей раз обошлось…

— Да что обошлось, Хануфрий Оберонович? Комары здесь, что ли, особенные?

— Не в комарах дело. Туг длинная история. Да вы садитесь, ребята. Тоже, наверное, переволновались.

И Парсалов глубокомысленно смолк.

Повторять приглашение ему не пришлось. Мы расселись вокруг. Каждый понимал, что сейчас мы услышим одну из тех удивительных историй, о которых в нашем училище ходили легенды.

— Давно это было, — вымолвил Хануфрий Оберонович, любовно прихлопнул расположившегося было на кончике его носа залетного комара и с какой-то непонятной нежностью отбросил в сторону бренные останки. — Летел я тогда… Впрочем, не важно куда. Рейс был долгий, консервы мне порядком надоели, а тут подвернулась неподалеку, парсеках в пяти, обитаемая планета — одна из наших колоний. Ну, я и махнул к ней. Решил отведать чего-нибудь вкусненького, да и горючим подзаправиться не помешало бы. Помню, только подлетел, попросил разрешения на посадку, а диспетчер как-то странно отвечает:

— Вашему кораблю посадку разрешаю.

Долго я думал — почему кораблю, а не мне, но потом махнул рукой. Сел, как всегда нормально, огляделся. Космопорт как космопорт. Только вышел — подъезжает ко мне машина, а из нее — диспетчер и сразу спрашивает:

— Вы у нас первый раз?

— Первый, — говорю. — Мне бы дозаправиться… — и только хотел сказать «горючим», как диспетчер подскочил ко мне и рот зажал. Я даже опомниться не успел, а он в ухо как гаркнет:

— Хотите жить — молчите!

Тут мне не по себе стало. Куда я попал? На планету пиратов, что ли? Тут отпустил он меня и палец к губам приложил.

— Сейчас я вам все объясню… — говорит.

— Да что тут объяснять? — взорвался я. — Думаете, на такое хамство управы не найдется, забодай меня комар?!

Диспетчер в ту же секунду в лице переменился. «Ага, испугался!» — думаю и только хотел еще что-то сказать, да тут меня что-то в живот ка-ак ударит! Сейчас-то я знаю, что спасла меня только куртка из афудиловой кожи. С тех пор ношу ее не снимая. А тогда, признаться, было не до размышлений. Отскочил я в сторону, смотрю — прямо на меня пикирует комар, да такой, что и в кошмарном сне не привидится: рогатый, с кулак величиной, и хобот у него соответствующий. Вы, ребята, мою реакцию знаете, но честно скажу, до сих пор удивляюсь, как я тогда от него увернуться сумел. Врезался он с разгона в борт корабля да хоботом в обшивке и застрял. Я, понятно, не растерялся и башмаком его добил. Стою в одном башмаке, трясущимися руками трубочку набиваю, а рядом бледный диспетчер таблетку под язык сует:

— Я же предупреждал… Идите за мной. Только молча.

Привел он меня в космопорт, завел в комнатку и сунул брошюрку какую-то.

— Ознакомьтесь, — говорит. — Потом приму экзамен.

Прочел я название и от изумления башмак вместо трубки ко рту поднес. А название это до сих пор помню: «Краткая инструкция по технике безопасности нахождения на планете Блямба разумных существ, использующих для коммуникации модулированные колебания звуковой частоты в диапазоне 0,1 — 20 килогерц».

И вот что я прочел.

Планета Блямба ничем не отличалась от других земных колоний, разве что некоторой склонностью ее обитателей к невинному хвастовству и цветастым оборотам речи. И вот такая безобидная, на мой взгляд, особенность характера обернулась для них трагедией. Некий изобретатель, имя которого аборигены по ряду соображений держат в тайне, решил осчастливить всех своих соотечественников. После восемнадцатилетней упорной работы он продемонстрировал высокой комиссии собственноручно построенную машину исполнения желаний. Машина была уникальна во многих отношениях. Энергию для работы она черпала из окружающей среды, а создаваемое ею мощное логополе позволяло услышать высказанное вслух желание в любой точке планеты (о чем изобретатель по рассеянности забыл сообщить комиссии) и немедленно исполнить его, причем буквально, за что высокая комиссия назвала ее «конкретизатором». И вот…

— Нам бы такую машину, — мечтательно произнес Педро.

— Вот-вот, и я тоже, когда инструкцию читал, сказал негромко: «Вот бы и мне на корабль такой конкретизатор», — отозвался Парсалов. — Жаль только, что диспетчер не слышал.

И он замолк.

— А дальше что было?

— Дальше? Ну, так вот, пока эти ученые мужи развлекались, забрасывая машину самыми невероятными пожеланиями, конкретизатор охватил своим логогюлем всю планету и принялся усердно выполнять все желания подряд. Историки до сих пор с содроганием вспоминают тот черный день, оставивший глубокие раны в душе каждого блямблянина. В соответствии с высказанными пожеланиями люди проваливались сквозь землю, сгорали со стыда и на работе, давились самыми невероятными предметами от котлет до железобетонных блоков, лопались как мыльные пузыри, пропадали пропадом, становились прозрачными, шли туда, куда их посылали, превращались во что угодно, начиная с драных козлов, гадюк и свиней и кончая старыми вешалками, испарялись без следа, сотнями ложились в гроб в белых тапочках, погибали, задавленные грудами выброшенных товаров, в схватках с зеленым змием…

Вести об этих несчастьях дошли до комиссии не сразу. И тогда потрясенный всепланетной трагедией старейший академик в сердцах прошамкал изобретателю: — Чтоб ты провалился со своей машиной!

Что и было немедленно исполнено.

С тех пор машина вместе с изобретателем находится в недрах планеты. Все попытки извлечь ее на поверхность и уничтожить оказались безуспешными. Выросло уже второе поколение блямблян, которым с детства внушают, что, прежде чем что-то сказать, надо крепко подумать. Но несчастные случаи до сих пор происходят. Особую же опасность представляют всякого рода туристы, которые не умеют держать язык за зубами.

Когда я кончил чтение, диспетчер положил передо мной бланк и угрюмо произнес:

— Прочтите и распишитесь.

Бланк оказался распиской в том, что с правилами техники безопасности я ознакомлен и за сохранность моей жизни администрация планеты ответственности не несет. Я собрал все свое мужество и расписался. Диспетчер с уважением посмотрел на увесистую подпись, с трудом поднял ее обеими руками и положил в сейф.

Я молча подал диспетчеру руку и вышел из космопорта. До города было несколько километров. Мимо по дороге проносились машины с надписью «Такси». На крыше и заднем бампере у них зачем-то было приварено по большому железному крюку. Я несколько минут простоял с поднятой рукой, но ни одна не остановилась. К счастью, проходивший мимо абориген понял, что я приезжий, и показал, где стоянка.

Столбик с табличкой «Такси» я увидел издалека. Под ним стояло несколько мужчин, с азартом размахивая спиннингами. Подойдя ближе, я разглядел, что на конце лески вместо блесны привязан крупный магнит. Двое в сторонке терпеливо пытались набросить петлю лассо на крюк, приваренный к крышам проезжающих такси. Делали они это довольно умело, но им упорно не везло. Не успел я удивиться, как один из «рыбаков» ловко метнул магнит, и тот прилип к дверце проезжавшей машины. Она тут же остановилась, а счастливчик передал спиннинг следующему в очереди, отцепил магнит, сел в машину и уехал.

«Да, оригинальная планета», — подумал я, разглядывая табличку «Ловля такси сетями и капканами запрещена». Дождавшись своей очереди, я с четвертой попытки накинул лассо, передал конец веревки следующему ловцу и подошел к такси.

— Подбросьте до города, — попросил я, открывая дверцу.

Таксист как-то странно посмотрел на меня, молча вылез, подошел, крепко вцепился в мою одежду и, крякнув от натуги, выполнил мою просьбу.

Долетел я быстро, и спасло меня только то, что приземлился я на клумбу. Отряхнувшись, я, прихрамывая, зашагал по улице, разглядывая дома и прохожих. Город оказался самым обычным, какой можно встретить на любой обжитой землянами планете. Но вот прохожие…

Поначалу я шарахался, но потом пообвык и уже мог без содрогания смотреть на человека со светящимся фонарем под глазом или на другого, чьи уши были обильно увешаны лапшой. Лапша напомнила мне о цели моего прилета, и я зашел в первый попавшийся ресторан. Соседом по столику оказался полноватый мужчина. Он нетерпеливо ерзал на стуле, непрерывно поглядывая на часы.

Через несколько минут он вздохнул, достал из кармана коробочку и вытряхнул из нее в стоящую на столе рюмку небольшого, но симпатичного червячка. Мужчина с грустью посмотрел на него, еще раз с надеждой окинул взглядом зал в поисках официанта, но так и не обнаружив его, смахнул набежавшую слезу, вытащил флакончик с прозрачной жидкостью и решительно вылил его содержимое в рюмку. Червячок подергался и затих. Я с ужасом глядел на все эти манипуляции. Неужели выпьет? Но мой сосед с явным облегчением откинулся на спинку стула и, заметив мой недоуменный взгляд, добродушно поинтересовался:

— Вы, я гляжу, приезжий. Давно прилетели?

— Утром, — отозвался я и в свою очередь спросил: — Вы мне не объясните, для чего вы все это проделали? Это что — местная традиция? — я кивнул на соседний столик, где среди тарелок стояла рюмка с таким же червячком.

— Да какая там традиция, — махнул рукой сосед. — Пока официанта дождешься, хочется хоть червячка заморить.

Я уже открыл было рот, решив поинтересоваться, чем именно морят червячка, но тут появился долгожданный официант, поставил перед моим соседом полдюжины тарелок и небрежно спросил:

— Что будете заказывать?

— Значит, так, — бодро начал я. — На закуску — селедку под шубой, потом… — Я задумался. — А хнапсы есть?

— У нас все есть, — молвил официант, черкая карандашом в блокноте.

— Тогда парочку хнапсов в томате, цыпленка под белым соусом, кофе… ну, и корзиночку с кремом.

— Ждите, — буркнул официант и удалился.

Я посидел немного, поглядывая по сторонам, и тут мне пришла в голову интересная мысль.

— Послушайте, — обратился я к соседу, — насколько я понял, на вашей планете исполняется любое высказанное вслух желание. Так не проще ли пожелать себе чего-нибудь на обед дома, чем идти для этого в ресторан?

— Можно и так, — согласился сосед, со вкусом обгладывая ножку зюзюкса. — Просто желание, связанное с материализацией пищи, выполняется гораздо медленнее, а кроме того, ее все равно потом надо готовить. Можно, конечно, заказать уже поджаренную, скажем, курицу, но кулинарные способности конкретизатора, мягко говоря, невелики, и в ресторане ее приготовят гораздо вкуснее. А где именно ее съесть, принципиальной разницы нет.

Помню, насторожила меня фраза насчет кулинарных способностей конкретизатора, но не успел я ее толком обдумать, как в дальнем конце зала появилась целая процессия. Впереди шел принявший мой заказ официант, толкая перед собой тележку, накрытую большой лохматой шубой. Еще двое несли по большой кастрюле, а замыкала шествие официантка с двумя изящными плетеными корзиночками.

— Ваш заказ, — объявил официант, приподнял шубу и поставил передо мной закусочную тарелку с крупной, еще трепыхающейся селедкой.

— Шубу здесь оставить или в гардероб? — осведомился он небрежно.

Я молча кивнул, обалдело разглядывая бьющую хвостом селедку. Официант перекинул шубу через плечо, пожелал мне приятного аппетита и с достоинством вышел из зала.

Пока я вытирал платком попавшие на лицо соленые брызги, на столе появились остальные блюда: огромный помидор, из которого торчали шевелящиеся клешни и хвосты двух хнапсов, полузадохшийся цыпленок, придавленный большой банкой с консервированным белым соусом, и корзиночки — одна с кофейными зернами и другая, заполненная тюбиками с самыми разнообразными кремами: для рук, для ног, для бритья, для чистки обуви и даже от кровососущих насекомых.

Я для приличия посидел немного за столом, ощущая на себе взгляд соседа, потом встал, прихватил корзинку с кофейными зернами (пригодятся) и медленно вышел на улицу.

Есть захотелось еще сильнее, но вернуться в ресторан я не решился и, взяв в булочной батон, умял его в парке на скамейке.

Была у меня в те времена привычка — после еды в зубах поковырять, а зубочистку я, как назло, на корабле оставил. Пошарил я по карманам да сдуру и ляпнул:

— Эх, щепку бы сейчас какую, в зубах поковырять…

Я даже не успел закрыть рот, как желание исполнилось. Рядом затрещало, от скамейки откололась увесистая щепка и острым концом мне прямо в больной зуб, где недавно пломба выскочила. Долго я от нее отбивался, пока не догадался послать ее подальше, но что она к тому времени с моими зубами сделала — лучше не вспоминать.

Доплелся я кое-как до врача. Осмотрел он меня, говорит:

— Несколько зубов придется заменить.

— Вы мне лучше мост поставьте, — говорю.

Тут за окном загрохотало. Выглянули мы — неподалеку огромный мост с места сорвался и медленно в нашу сторону летит. Хорошо, врач вовремя сообразил, велел ему на место вернуться, а то не сидеть бы мне сейчас с вами…

Словом, вышел я от врача и побрел куда глаза глядят. Хожу, вывески и объявления читаю: «Осторожно! В нашем магазине с трех часов выброс товара!», «Прием пожеланий от населения», «Свалка мыслей запрещена!», «Валять дурака только здесь». Под последней табличкой трое мужчин лениво пинали четвертого, на пиджаке которого блестел значок «Дежурный дурак». Прошел я мимо, смотрю — из-за угла какой-то длинный хвост высовывается, вроде крысиного, а к нему люди бегут и каждый норовит поскорее за него ухватиться. Заглянул я за угол — какого зверя ловят? — а хвост в магазине исчезает. Слышу, толпа гудит: «Авосов копченых привезли…» Плюнул я, потому что авосов терпеть не могу, ни вареных, ни копченых, пошел дальше.

Сходил я в местный зоопарк. Чего я там только не нагляделся! И верблюда, что в игольное ушко пролезал за сухарик, что ему зрители бросали, и вошь ядреную с хнапса размером. А мымр там!.. И простая, и болотная, и занюханная — на любой вкус. А лахудру до сих пор с содроганием вспоминаю — страшнее в нашей Галактике ничего не видел… Хотел было згу посмотреть, интересно все-таки, но не довелось — все зги по норам попрятались. Словом, случится на Блямбе побывать, зайдите в зоопарк — не пожалеете.

Находился я там, устал. Решил отдохнуть в скверике у реки. Сел на скамеечку прямо под табличкой «Чтение стихов вслух и пение песен опасно для жизни!» Ну и народ там собрался… Какой-то мужчина раздевал взглядом женщину, та стыдливо прикрывалась руками. Неподалеку сидел один местный, с аппетитом закусывал. Солидный у него был аппетит, откормленный, да и нахал порядочный. Пока этот местный ворон считал да смотрел, как рыбак рыбу без чешуи и хвоста из реки вытягивает, а охотники общипанных уток стреляют, аппетит так свое брюхо набил, что даже мне завидно стало.

Возле другой лавочки трое пузырь давили. Пузырь крепкий попался, так они его стаканами лупить начали. Чем у них дело кончилось — не знаю, так как услышал я дикие вопли. Обернулся — а там четыре здоровенных мужика козла забивают. И забили бы, но тут козел как гаркнет: «Рыба» — и шасть в кусты. А на его место рыбина здоровая свалилась, чуть одного мужика не прихлопнула.

Тут меня по спине что-то стукнуло. Смотрю — а это с соседней скамейки аппетит в меня голодный взгляд бросил. Пора, думаю, на корабль. Вскочил и пошел на остановку электробуса. Слышу, догоняет меня кто-то, да догнать не может. Оборачиваюсь — а это мои часы отстали и семенят следом. Подобрал я их, на руку надел и стрелки подвел. А тут и электробус подошел.

Доехал я быстро, оформил документы, иду к кораблю. Как раз неподалеку дальняя экспедиция отправлялась. Провожающие толпятся, космонавты руками машут. Потом построились они в ряд, бросили на планету прощальный взгляд и скрылись в люке. Кто-то в форме бережно погрузил прощальные взгляды на тележку и повез к стоящему неподалеку зданию с вывеской: «Музей прощальных взглядов космонавтов».

Прочитал я эту вывеску и решил, что с меня хватит. Забрался в свой корабль, задраил люк и стартовал с предельным ускорением. Лечу — благодать: говори что хочешь. Ну, я и говорю:

— Вот теперь можно хоть поесть с аппетитом.

Вдруг дверь в рубку открывается, входит какой-то толстяк с наглой рожей и с порога:

— Что есть-то будем?

— А ты кто? — спрашиваю.

— Как это — кто? Сам же звал.

Вспомнил я тут, чего пожелал, когда инструкцию читал, и бегом в трюм. Точно — стоит, родимый, только лампочками помаргивает. А аппетит следом приплелся и бубнит:

— Есть пошли… есть пошли…

Представил я, какая жизнь меня ждет, и решил — будь что будет, но на корабле я не останусь. Загрузил я в аварийную капсулу продуктов и кислорода побольше и стартовал. Крикнул только кораблю на прощание:

— Да пропади ты пропадом со своим конкретизатором и аппетитом туда, где не ступала еще нога человека!

И он пропал. А меня на четвертые сутки рейсовый лайнер подобрал…

Хануфрий Оберонович умолк и задумчиво посмотрел на заходящее солнце.

— Одно плохо, — печально промолвил он, набивая свою трубочку. — На каждой необитаемой планете приходится теперь меры предосторожности принимать. И вы, ребята, помните, что никто не знает, куда мой корабль с конкретизатором занесло. Осторожность, сами понимаете, еще никому не навредила.

И Парсалов, прихлопнув очередного комара, исчез в облаке дыма.

Алексей Волков, Андрей Новиков

На войне как на войне

Практика на Тумбе была в полном разгаре. Каждый день, нацепив на спину контейнеры для образцов и обвесившись геодезическими приборами, мы выходили из корабля на сбор ценнейшей информации, уже занесенной во все справочники. Каждый вечер мы с горечью убеждались, что справочники не врут, и единственным утешением для нас являлись контейнеры, до отказа набитые насекомыми, растениями и камнями.

Проползла неделя, и мы впервые за все это время собрались в кают-компании и с азартом набросились на те развлечения, которые до чертиков надоели нам за время полета. Витька с Педро, позабыв обо всем на свете, рубились в четырехмерные шахматы, в которых фигуры через произвольное время исчезали из одного места игрального куба и, поболтавшись в небытие, внезапно появлялись в другом, попутно меняя то цвет, то значение. Ниубий, сопя от усердия, пополнял свою коллекцию бабочек-катамаранов, прикалывая отдельно правое тельце, отдельно левое, отдельно перемычку, стараясь не помять шесть боковых крылышек и седьмое на перемычке.

Остальные практиканты, разбившись на две четверки, самозабвенно играли в космический бой, барабаня по клавишам терминалов, а я, отключившись от всего, с наслаждением погрузился в замусоленный том древнейшего фантаста Александра Волнова «Галактика принадлежит нам». Этот роман я с большим трудом выпросил перед отлетом у прадедушки и сейчас уже проглотил на одном дыхании первую книгу — «По следу Гырдля» — и был на середине второй — «Гырдль разбушевался». Ничто уже не могло оторвать меня от бессмертных строк: «…он знал, что подлый наймит врага скрывается где-то на звездолете и уже убил часового у корабельного склада постельного белья, но отвлекаться не было времени. Крейсера под пиратским флагом уже охватили всю переднюю полусферу и вели беглый огонь из тяжелых восьмидюймовых орудий. Болванки ядерных снарядов со зловещим воем проносились в пустоте и падали на звезды за кормой, сбивая с них протуберанцы. Одна из них сбила корабельный флаг, но отважный Добров, невзирая на обстрел, поднял новый, и алый стяг гордо развевался под напором встречного вакуума. «Кто же убийца? — напряженно думал Впередов, ловя в перекрестье прицела сверхмощной электромагнитной пушки флагманский корабль Гырдля. — Может, Предателев? А где, кстати, он? Ладно, выясним потом… Главное, не отвлекаться…» В этот момент тяжелая рука легла ему на плечо, и он понял, что коварный убийца стоит сзади…»

Тяжелая рука легла мне на плечо, и я вздрогнул. «Конец», — мелькнула мысль, но сзади пахнуло знакомым дымком, и у меня сразу же отлегло от сердца.

Хануфрий Оберонович со своей неизменной трубочкой внимательно изучал мою книгу.

— Ерунда, — изрек он наконец свое мнение. — Разве так воюют? Атомные болванки какие-то… Страшнее пишущей машинки оружия нет. Это я на себе испытал. Довелось мне как-то одному с целой планетой воевать…

В кают-компании мгновенно воцарилась мертвая тишина. Двенадцать пар сгорающих от любопытства глаз уставились на Парсалова.

Хануфрий Оберонович немного помолчал, потом вздохнул и, бросив: «Погодите, я сейчас», вышел.

Я уже давно заметил, что привычная обстановка космического полета изменила характер Парсалова. Молчаливый на Земле, здесь он стал намного разговорчивее и иногда даже без нашей просьбы делился с нами своим богатым опытом.

Вскоре дверь кают-компании открылась и появился Хануфрий Оберонович с пухлой папкой под мышкой. Он бережно положил ее на стол, развязал тесемки и вынул пачку обгорелых листков явно неземного происхождения.

Парсалов сел в свое любимое кресло и, не спеша набив любимую трубочку, начал:

— Давно это было. Обследовал я тогда звездное скопление в созвездии Хвостозуба. Программа была напряженная, времени мало, и на планеты я не садился; делал вокруг каждой десяток витков, запускал зонды, собирал информацию — и дальше. И вот сижу я как-то вечерком в рубке, трубочку покуриваю и разглядываю на экране, что мне телекамеры зонда показывают. Только зонд ниже облаков спустился, как внизу в лесочке вспыхнуло несколько огоньков, а через секунду экран погас.

Понял я, что посадки не миновать. Сразу видно — цивилизация попалась. Простым облетом не обойдешься.

Долго я место посадки выбирал. Уж очень не хотелось меж двух огней оказаться. Наконец сел. Вижу: вокруг траншеи понакопаны, воронок тьма, блиндажи разбитые, в общем, все как полагается в цивилизованном мире.

Хожу, здешний уровень развития определяю. До атома они еще определенно не добрались, но уже и автоматы появились, и, по воронкам судя, авиация на должном месте. Одно мне особо не понравилось: трупы лежат неубранные, но, в конце концов, может, у них обычаи такие. А тут блиндаж хороший попался, не в смысле что целый, садануло его как раз порядочно, а штабной. Среди мертвецов ветер бумаги носит, вот эти самые. Подобрал я их, проглядел и вернулся на корабль. Сунул в киберпереводчика всю пачку, и вот что он мне выдал.

Хануфрий Оберонович достал из папки листки с отпечатанными переводами и протянул нам.

— Почитайте пока.

Мы пустили листки по кругу.

Документ первый

Командирам подразделений секретно

15-го пехотного полка 1001-й дивизии

Непобедимой армии Полосатых

Копию — в Военно-исторический архив (ВИА)

Приказ № 31

В соответствии с планом кампании приказываю:

1. Вверенному мне полку завтра 48.X в 13.00 атаковать противника: 1-му батальону в направлении Высокого Провала, 2-му батальону — в направлении Большого Пузыря, 3-му батальону оставаться в резерве.

2. Средства поддержки (артдивизион дивизионной артбригады и дивизион полка) во время 30-минутной артподготовки уничтожат 181 солдата противника, 14 пулеметов и 8 орудий. В районе Большого Пузыря не удастся подавить огонь пулемета на высоте 0.01, который нанесет 2-му батальону огромные потери. Указанный пулемет будет уничтожен только в 18.03 4-м орудием 1-й батареи.

3. За день боя наши потери составят: 1-й батальон: 4 офицера, 10 сержантов, 118 рядовых; 2-й батальон — 11 офицеров, 31 сержант, 293 рядовых; 3-й батальон — 1 офицер, 2 сержанта, 29 рядовых; 1-я батарея — 18 человек и 1 орудие.

Из этого списка каждый третий — убит, остальные — ранены.

Командирам батальонов назначить на предстоящий бой убитых и раненых.

Особое внимание обращаю на недопустимость списывания за счет потерь только нерадивых солдат. И лучшие погибают!

17. Х Командир полка, глик-полковник Скреп

Документ второй

Командиру 15-го пехотного полка секретно

Копию — в ВИА

Донесение

В соответствии с приказом номер 31 в результате проведенного 48.X успешного наступательного боя 2-й батальон вышел в район Большого Пузыря. Потери батальона составили 11 офицеров, 31 сержант и 293 рядовых, из них 3,7 офицера, 10,3 сержанта и 97,6 рядовых убитыми, остальные ранеными. Из общего числа раненых 1 офицер и 10 рядовых ранены условно. Наибольшие потери батальон понес от огня вражеского пулемета на высоте 0.01.

Хочу особо отметить 4-е орудие 1-й батареи, сумевшее уничтожить указанный пулемет.

48. Х Командир 2-го батальона пиг-майор Рандаш

Документ третий

Только для командира 3-го батальона 15-го ПП НАП абсолютно секретно

Копию — в ВИА

Приказ № 33

Сегодня ночью на участке обороны вашего батальона противник проведет успешный разведпоиск, в ходе которого будут захвачены в плен командир пехотного взвода и писарь штаба батальона. В ходе допроса офицер проявит героизм и верность знаменам НАП и погибнет под пытками. Писарь, спасая свою жизнь, раскроет секретные сведения о дислокации наших частей, в результате чего вверенный мне полк к исходу 3.XI будет полностью разгромлен.

План разгрома прилагается.

Приказываю: не позднее 21.30 назначить пленных. За исполнением проследить лично.

1. XI Командир полка, глик-полковник Скреп

Документ четвертый

Командиру 15-го пехотного полка полусекретно

Копию — в ВИА

Донесение

Сегодня ночью на участке вверенного мне батальона противник произвел разведпоиск и, воспользовавшись халатностью боевого охранения, захватил командира 2-го взвода крик-лейтенанта Дрызга и писаря младшего ефрейтора Мрада. Виновные понесут наказание.

2. XI Командир 3-го батальона пиг-майор Ркуль

Документ пятый

В штаб 8-й группы Неодолимой армии Пятнистых полуважно

Копии — в ВИА и архив НАП

Сопроводительное донесение

В соответствии с планом кампании нами к исходу 3.XI разгромлен 15-й пехотный полк противника. При этом, как и предполагалось, захвачено в плен 14 офицеров и 118 солдат, а также канцелярия полка. Все бумаги вместе с данным донесением отправлены 4.XI в 11.00.

4. XI Командир 18-й бригады 6-й дивизии полковник-подгенерал Икал

Документ шестой

Командиру 18-й бригады почти важно

полковнику-подгенералу Икалу

Копию — в архив НАП

Приказ № 2342

За невыполнение приказа № 2336 о потерях при разгроме 15-го полка противника объявляю вам строгий выговор с занесением в личное дело.

Предупреждаю, что, если потери в следующем бою окажутся хотя бы на одного человека меньше, чем предусмотрено, вы будете понижены в звании до лейтенанта-подгенерала. Ваши оправдания и просьба о корректировке плана не принимаются.

Вам было приказано, что бригада должна потерять убитыми 419,7 человека, а реально вы смогли достигнуть лишь 314,2. И это уже во второй раз!

4. XI Начальник 8-й группы НАП генерал-ефрейтор Буркал

Документ седьмой

Начальнику 8-й группы НАП полуважно

генерал-ефрейтору Буркалу

Копию — в архив НАП

Объяснительная записка

Довожу до вашего сведения, что бригада не выполнила план по потерям исключительно по вине противника. С нашей стороны были предприняты все необходимые меры (назначенные солдаты и офицеры были выстроены компактной группой напротив пулеметного дзота противника у юго-западной окраины рощи), но, несмотря на это, 15-й пехотный полк Полосатых не выполнил своих обязательств по халатности оружейнотехнической службы: один из их пулеметов вышел из строя в самом начале боя, а второй перегрелся из-за непрерывной стрельбы и замолчал через 23 минуты.

Ввиду вышеизложенного был нарушен график разгрома, и для наверстания упущенного времени пришлось прибегнуть к уничтожению дзота, не дожидаясь починки вышедшего из строя вражеского пулемета.

Прошу выслать протест в Генеральный штаб Полосатых с указанием недопустимости повторения подобных случаев в дальнейшем.

4. XI Командир 18-й бригады полковник-подгенерал Икал

Документ восьмой

Командиру 18-й бригады важно

полковнику-подгенералу Икалу

Копию — в архив НАП

Приказ № 2346

5. XI в 9.02 противник предпримет внезапный массированный воздушный налет на ваш штаб и полностью его уничтожит.

Наряду с личным составом и вами погибнет Архив бригады.

Приказываю: подготовиться к неотражению вражеского налета. Приказ довести до сведения всех работников штаба под расписку.

5. XI Начальник 8-й бригады генерал-ефрейтор Буркал

Документ девятый

В штаб 8-й группы почти важно

Расписка

Приказ за № 2346 получил в 8.54. Довел до сведения работников штаба в 9.01.

5. XI Командир 18-й бри…

— Последний документ я вытащил из пальцев убитого офицера. — Парсалов заметил, что мы уже заканчиваем читать, и решил кое-что пояснить: — В другой руке у него был зажат пистолет, а рядом валялось нечто похожее на авторучку… — Хануфрий Оберонович задумчиво выпустил клуб дыма и продолжил: — Беднягу миновали осколки, и он, чтобы выполнить приказ, пустил себе пулю в лоб.

На некоторое время воцарилась тишина. Педро, как всегда, нарушил ее первым:

— А что же дальше было?

— Дальше? — переспросил Парсалов. — А дальше услышал я шум мотора. Ну, думаю, видно, решили еще раз отбомбиться, на всякий случай. Двинулся я потихоньку к кораблю, а сам все на небо поглядываю да бластер из кобуры достаю. До корабля, как назло, еще метров двести было, когда увидел я приближающуюся точку. Я даже вздохнул с облегчением: с одним я уж кое-как справлюсь. Только в окопчик спрыгнул на всякий случай, чтобы осколком случайным не задело. Стою, жду. А этот аппарат, что-то вроде вертолета, сделал надо мною круг и сбросил вместо бомбы какой-то пакет с вымпелом. А в пакете том оказалось послание… — Парсалов выдержал паузу. — Мне. Я его наизусть запомнил:

Астронавту-разведчику крайне важно

с чужой планеты

Информация к размышлению

В связи с Вашей высадкой на нашей планете предлагаем следующее:

1. Наша сторона предпринимает атаку Вашего корабля силами 1 (одного) батальона, который Вы уничтожаете имеющимся у Вас оружием на 91,4 %.

2. С целью закрепления успеха Вы на самоходном аппарате предпринимаете попытку захватить ближайший к Вам населенный пункт (карта прилагается), где неосторожно покидаете указанный аппарат и погибаете от пулевого ранения в голову.

3. Через два месяца после предполагаемых событий происходит вторжение карательной Эскадры с Вашей планеты. Следуют ее успехи (разгром 1-й и 2-й армейских групп, захват нашей столицы).

4. При посредстве захваченного у Вас оружия и организации его массового производства на секретных заводах Неодолимой армии Пятнистых с большим трудом удается отбить нападение и одержать победу.

5. Война переносится в космос, постепенно охватывая Галактику.

Для уточнения и детализации плана настоятельно просим Вас связаться с Вашим командованием и в трехдневный срок согласовать ход кампании.

Ответ перешлите в Главный штаб Неодолимой армии Пятнистых.

8. XII С глубоким уважением, начальник Генерального штаба Неодолимой армии Пятнистых генерал-генерал Зыркал

Парсалов умолк, время от времени выпуская клубы дыма и разглядывая сквозь них наши потрясенные физиономии. Потом он внимательно посмотрел на нас и сказал:

— Вот такая произошла со мной история. Как говорили древние: «На войне как на войне». А вы про атомные болванки читаете, которые какой-то болван придумал. Не знает он современного военного дела. Не знает.

— И на вас действительно напали? — не выдержал Витька.

— Еще чего! Я как это послание прочитал, так сразу же в корабль и на полной скорости подальше. С ними только свяжись! Они же нас бумагами закидают! Одна надежда, — и Парсалов устремил задумчивый взгляд куда-то вдаль. — Изобретения по плану не сделаешь, это вам не армию разгромить. Так что в космос они еще не скоро выберутся… Конечно, на Земле про эту планету знают, да и кое-какой опыт борьбы со всякими бумажками у нас имеется, так что в случае чего встретим их как надо. А все-таки иногда как подумаю: «А что, если не справимся?..» А вы как считаете?

И Хануфрий Оберонович выпустил большой клуб дыма в форме вопросительного знака.

Алексей Волков, Андрей Новиков

Преступление и наказание

— Подсудимый, вы признаете себя виновным?

Подсудимый, подавленный громоподобным голосом судьи и серьезностью обстановки, понуро опустил голову и молчал. Казалось, вся его фигура излучает раскаяние и осознание непоправимости случившегося, но рот упрямо разжался и не сказал, а выдохнул только одно:

— Нет.

В зале воцарилась изумленная тишина, настолько глубокая, что, кажется, можно было услышать из заднего ряда биение сердца преступника. Многочисленные слушатели застыли и мучительно размышляли: «Может, я ослышался?»

— Что вы сказали? — Очевидно, эта же мысль посетила и судью. По крайней мере, на какой-то момент он даже потерял частицу своей профессиональной важности и недоступности.

— Нет, — повторил подсудимый и поднял голову. На его лице отражались бушующие внутри противоречивые страсти, но в глазах вспыхнуло сознание своей правоты. Или так только показалось?

Очевидно, нет, потому что прокурор тут же поднялся со своего места и с бескомпромиссностью молодости немедленно заявил:

— Я требую обратить особое внимание на ответ подсудимого. Он не просто совершил неслыханное по, не побоюсь этого слова, жестокости преступление, но и считает себя правым. И непонятно, — его голос загремел под старыми сводами судебного зала, неумолимый, как закон, и подсудимый, не выдержав тяжести этого сурового голоса, опять бессильно опустил голову. — Повторяю, непонятно, как может такой человек жить в нашем обществе!

По залу пронесся дружный вздох людей, которым открыли поразившую их истину. На галерке тут же завязался шумный спор, но спорщики говорили все разом, и понять что-либо было невозможно.

— Прошу тишины, — судья несколько раз ударил молоточком, и этот магический жест немедленно подействовал. Спор оборвался на полуслове, так же резко, как и возник.

— Я протестую, — неожиданно раздался голос адвоката. — Надо сперва выяснить все подробности дела.

— Протест принимается. — Судью тоже покоробило от цинизма подсудимого, но судья был немолод, опытен и старался держаться бесстрастно, как и велит его высокая должность.

Адвокат откинулся в кресле. Ох, нелегкая это работа — защищать заведомого преступника.

— Итак, — судья выдержал эффектную паузу и приступил к допросу с другого конца: — Вы сознаетесь в убийстве Арнольда Смита?

— Да, — без колебаний вымолвил подсудимый.

— Как же так — убить убил, а невиновен? — прокурор не смог удержаться от ехидной реплики, но судья сделал вид, что ничего не услышал.

— Было ли убийство преднамеренным?

— Как? — подсудимый, казалось, не расслышал вопроса.

— Вы обдумали убийство заранее? — терпеливо переспросил судья.

— Нет, — покачал головой подсудимый.

— Вы хотите сказать, что решение убить возникло у вас в последний момент, внезапно?

— Да.

— Почему?

— У меня не было другого выхода, — и подсудимый обвел присутствующих взглядом, в котором сквозил наивный вопрос: «Неужели вы не понимаете?»

— Прошу слова, — неожиданно вступил в допрос адвокат. — Прошу признание подсудимого о незапланированности убийства занести в протокол как смягчающее обстоятельство.

— Протестую, — подался вперед прокурор. — В данном случае важен сам факт убийства, а не его предумышленность или непреднамеренность. Разумеется, подсудимый не мог вытащить потерпевшего Смита из далекого прошлого, если не ошибаюсь, из двадцатого века, с целью убить его в наши дни. Такое и в голову никому не придет. Но в конечном итоге эта злодейская мысль все же пришла к подсудимому, и он ее осуществил.

— Протест принимается, — промолвил судья. — Подсудимый, с какой целью вы перенесли упомянутого Смита в наше время?

— Как? — подсудимый искренне удивился этому вопросу и поначалу даже не нашел слов. — Я, это… Ну, как там… В общем… — ему наконец удалось взять себя в руки. — Хотел исследовать, чем психика человека двадцатого века отличается от психики человека четыре тысячи двести тридцать первого. Кроме того, мне, разумеется, хотелось знать, как поведет себя такой человек, оказавшись в нашем обществе, и насколько он в состоянии перевоспитываться.

— Дальше, подсудимый.

— К сожалению, это оказалось невозможным. У Смита была только одна мысль — захватить власть над миром, и он даже не в состоянии был понять ее абсурдность. Воспользовавшись нашей естественной непредусмотрительностью в подобного рода делах, Смит проник в военный музей, чтобы овладеть хранившимся там оружием и затем диктовать миру свою волю. Необходимо было как-то предотвратить это, — и подсудимый подавленно замолчал.

— Однако, — заметил прокурор, — если вы не смогли его перевоспитать, надо было вернуть Смита в его время, и таким образом проблема была бы решена.

— Поздно, — подсудимый тяжело вздохнул и повторил: — Поздно. Он уже был в музее, и другого выхода не было.

— Мы подошли к самому главному, — судья непоколебимым монолитом вознесся над залом. — Подсудимый, как вы совершили преступление?

Преступник набрал побольше воздуха и выдохнул:

— Я подсунул ему боевую гранату. От старости она была ненадежной, и как только Смит взял ее в руки, грянул взрыв…

— Понятно, — судья зачем-то дотронулся до молотка и тихо добавил: — Но как вы могли…

— Встать. Суд идет.

— Именем Галактической Федерации приговор зонального суда от пятнадцатого ноября четыреста двадцать три тысячи тринадцатого года. За совершенное в написанном им романе «Ответный ход» убийство персонажа данного произведения некоего Арнольда Смита (смотри страницы триста десятая — триста четырнадцатая) и учитывая особую тяжесть преступления, а также повторность намерений (в романе «Планета ураганов» автор едва не убил другого своего героя — астронавта), подсудимый, писатель Линг Транд, приговаривается к высшей мере наказания — двум неделям полного безделия. Приговор обжалованию не подлежит и вступает в силу с момента оглашения.

От тяжести приговора подсудимого, точнее, уже осужденного бросило в холодный пот. Он машинально вынул из кармана платок, но кибер — исполнитель приговора — отнял его и сам вытер лицо писателя. Затем, не выпуская из манипулятора стакана, кибер напоил Транда водой, поправил ему галстук и, легко приподняв, вынес из зала.

Высшая мера вступила в свои права.

Николай Немытов

Ойц, ваш космос!

— Дедушка Трофим, а почему ты голенький на макушке?

Старик закатил глаза, словно хотел обозреть собственную плешь.

— Это от шлема мыслеуправления, — не торопясь ответил он. — Первое испытание. На «ТТ-95». С тех пор… не растут.

— А что такое, — малышка с серьезным видом попыталась повторить слова старика, — шлеп маслоуправления?

— Дура ты, Сонька! — озлился на нее малыш Степа, он был на два года старше и заканчивал первый класс. — Сама ты «шлеп». «Шлем», надо говорить. Шлем мыслеуправления. Дед Трофим силой мысли управлял старт… — Степа запнулся, покраснел от стыда, — стра-те-ги-ческим бомбардировщиком, — по слогам произнес первоклассник и, разозлившись еще пуще, повторил: — Дура ты, Сонька.

Малышка надулась, готова была расплакаться, но старый Трофим погладил ее по головке.

— Не расстраивайся, внученька. Такие слова тебе знать ни к чему.

— Ой, вей! Ви посмотрите на этого кацманафта!

В маленький дворик старого Симферополя вышла Сонина бабушка — Муся Соломоновна Робитман — и тут же уперла руки в боки.

— На самолете ен летал — я вас умоляю! Какой хорошо грамотный хавец! — Муся пощупала простыни, висящие на веревке посреди двора. — Шикер старый! Пьешь шмурдяк свой кацапский — дитю голову не лечи!

Малышка подбежала к бабушке. Та достала из большого кармана передника ириску «Золотой ключик».

— Сонечка, лялечка мое, не слухай ты этого кабыздоха. На-ка вот марципанчика скушать.

Эта колоритная особа приехала в Симферополь два года назад к своей дочери Софочке Гутис, которая второй раз вышла замуж и поселилась по адресу: улица Большевиков, 3. Моложавая теща быстро навела одесские порядки у себя в квартире и в доме в целом. Одни соседи избегали Мусю, считая ее скандалисткой, другие возрадовались, что во дворе наконец-то наведен порядок — ЖЭК делал все, чтобы только не видеть одесситку у себя на пороге, — а третьи, как Трофим Голованов, относились к новой соседке с равнодушием: живет себе Муся в доме и пусть живет. Не мы ее хлебом кормим.

Робитман подошла к деревянному столику, вкопанному в землю, и уселась на скамейку рядом с Трофимом Головановым.

— Вей з мир, старик, и шо ты детям такие гадости лечишь? Надыбал плешь от чужих подушек, а все туда ж — лекчик-кацманафт. У Степки-то ж родитель — испытатель, — Муся сплеснула руками, визгливо засмеялась, — с плешью от шлема воротится. Я вас умоляю!

— Что ж ты мелешь, Муся? — ссутулившись, вздохнул Голованов. — Малых постесняйся.

— Соня, Степа — шкыц отсюда! — прикрикнула на малышей Муся. — Бекицер в песочницу! Да, Стьепка, шоб ты был здоров! Не вздумай кидать салют из песку! Не достираться на вас.

Трофим достал из кармана затертого пиджака старый верный гранчак, из другого кармана небольшой сверток с бутербродом — на ломте черного хлеба «Докторская» по два двадцать. Из-за пазухи на стол перекочевала чекушка «Столичной».

— Ото, — пробурчала Муся. — Вус трапылось? Пора ехать Марс?

Старик посмотрел на нее печальным взглядом и налил в стакан. Он никогда не пил полный гранчак. Когда-то для украшения Степа наклеил на граненый бок стакана переводную картинку: стратосферный комплекс «Тайфун». И теперь сто грамм налитой водки доставали своим краем аккурат до фюзеляжа самолета-носителя.

— Злая ты какая-то сегодня, — заметил Трофим, занюхивая первую бутербродом. — Может, составишь компанию?

— Покорно просим! — фыркнула Робитман, вставая со скамейки, отряхивая для порядка и без того чистый передник. — Вэрэницы ракэт хай без нас от звезды на звезду… Степка! Йклмн! — снова взвизгнула она, но теперь в ярости. — Тебе ж просили, жлобеня кацапское!

— Бабушка! — в восторге воскликнула Соня, щуря глаза, чтобы в них не попал песок. — Первая юпитерианская экспедиция вернулась! Ура!

— Вей з мир! Ойц, ваш космос!

Очередная пригоршня песка взлетела к синему апрельскому небу, изображая салют в честь события шестилетней давности.

Муся погнала нерадивого малыша по двору, угрожая отхлестать снятым передником. При этом она едва не сбила с ног Харитона Борзова — дворового хулигана, вышедшего покурить на свежий воздух.

— Мадам, не бежите так быстро, а то догоните свой инфаркт! — крикнул подросток вслед бойкой Мусе.

Хохоча, он подсел к Трофиму, печально смотрящему на происходящее.

— Не угостишь, дедуль? — с лукавой усмешкой спросил Борзов.

— Тебе — не дам, — ответил старый пилот, чмокая кусом бутерброда.

— Чего ж так-то?

— Тебе скоро на службу в космофлот, — авторитетно заявил Трофим.

Харитон, улыбаясь, покачал головой.

— А мож, в погранцы? Или в ментовку? Я в ментовку пойду — форма, сапоги, волына.

Старик посмотрел на него с пренебрежением.

— Тебя и так давно бы забрали по ту сторону решетки, да до сих пор торцуешь, — Трофим достал «Беломор», вынул из специального кармашка металлическую зажигалку на бензине и закурил.

Харитон прищурился: он бы давно спер эту вещицу, но больно уж она была приметная — с именной гравировкой: «Лучшему летчику-испытателю Трофиму Георгиевичу Голованову от командования ВКС». К тому же воровать в собственном дворе да у безобидного деда — стрем!

Голованов затянулся, пустил дым через ноздри.

— На мотоцикле гоняешь? — продолжил он разговор.

— Ну, гоняю.

— Машину водишь. Сам видел, как ты на двадцатом «жигуленке» отчима лихо рулишь.

— Все-то ты видишь, деда, — Харитон хмыкнул.

— А на турнике «солнышко» крутишь? Быть тебе космонавтом.

Харитон затушил бычок о стол, бросил его в подснежники Муси, припорошенные лепестками цветущего абрикоса.

— Ну-ну, деда Трофим. Накаркаешь.

Дожить до седин — не значит жизнь прожить. В поговорке говорится: «Не столько старые мы, сколько давние». Старик Голованов относился к последним, потому наверно мог предсказывать некоторые события.

В тот вечер Муся Робитман налетела на него едва ли не с кулаками. Она, как всегда, вывесила во дворе стираное белье и, чтобы простыни не мели по земле, подперла веревку шестом. Эту опору и зацепил на свою голову Трофим. Перебрал старик немного, лишку хватил: налил в гранчак выше фюзеляжа самолета-носителя до корпуса «Бурана», закрепленного на нем.

Разъяренная Муся прокляла его до десятого колена и пообещала сдать властям, как «страшного шпиена, разлагающего страшные, таки государственные тайны».

Обычно невозмутимый Трофим вконец расстроился и поспешил скрыться в подъезде. Проходя мимо почтовых ящиков, он вдруг заметил в одном из них темносиний конверт. Такое послание Голованов узнал бы и с расстояния ста метров. Когда же старик осторожно извлек письмо, все догадки подтвердились: на синем фоне выделялось золотое тиснение — пятиконечная звезда с золотыми крыльями и буквами ВКС — Воздушно-Космические Силы.

— Вот оно, значит, как, — пробормотал старик. — Значит, так оно.

Он обернулся: во дворе еще слышны были причитания пострадавшей прачки. Трофим вздохнул и положил конверт в нагрудный карман пиджака.

Письмо для Муси Соломоновны оказалось полной неожиданностью. Из всего сказанного на официальном бланке она поняла только то, что ее срочно вызывают в призывной пункт космофлота: «Явка строго обязательна».

— Ойц, ваш космос! — вздохнула она, но на следующее утро безоговорочно выполнила указанное предписание.

Когда ее пригласили в кабинет, за столом сидел военный с двумя голубыми полосами на погонах и одной золотой звездой поверх полос. Второй военный с четырьмя звездами помельче и двумя красными полосами на погоне курил у окна.

— A-а! Таки здеся сидят товарысчи большие начальники? — удивилась Муся. — Тада тот молодой красивий пуриц — ваша секретарша? Ой, вей! — Она перешла на шепот: — Скажу вам: ен шпиен само натурально. Ен у мене все выцыганил: куда? к кому? зачэм? Я на вас удивляюсь! В таком большом штабе сидит странный штымп и делает морду за простую секретаршу! Кругом-бегом ему пора ехать на кичман!

Военные переглянулись.

— А шо такое? Голосите за геволт, пока этот штымп не сфаловал за весь ваш штаб.

— Это не штымп. Это дежурный, и его обязанность знать, кто и куда идет, — возразил майор, откладывая ручку и пряча бумаги в скоросшиватель. — Вы по какому вопросу, гражданка?

— Ой! Чисто случайному, скажу я вам, товарысч большой начальник, — улыбнувшись, Муся махнула на него руками. — Ви по ошибке впысали Мусю и Мусино фамилие сюда, — она достала из лайковой старомодной сумочки конверт, протянула майору.

Тот извлек повестку, осторожно раскрыл сложенный втрое лист, несколько секунд внимательно изучал его и с удивлением на лице протянул капитану госбезопасности. Кагэбэшник бумагу не взял, а подошел к столу и прочитал, склонившись над плечом майора. Затем они оба уставились на Мусю.

— Так… ото ж, — смущенная пристальными взглядами военных, произнесла Робитман. Она машинально поправила розовую шляпку с вуалью и неуверенно улыбнулась.

— Документы… — майор вдруг осип, словно подавился вишневой косточкой, налил себе из пожелтевшего от накипи графина и глотнул воды. — Документы, — повторил он окрепшим голосом.

Майор долго и внимательно сравнивал данные, указанные в повестке, с данными паспорта.

— Что будем делать? — шепотом спросил он капитана.

— Отправлять, — решительно ответил кагэбэшник.

— Вы с ума сошли? — прошипел майор, с трудом сдерживая крик. — Им нужен космонавт! С меня же шкуру спустят! Надо хотя бы по картотеке проверить.

— Пока проверим — пройдет куча времени, — безопасник ткнул пальцем в компьютер, стоящий на столе возле входной двери: черные полосы копоти украшали корпус процессора. Его давно было пора заменить, но ремонт был предусмотрен один на год и лимит уже исчерпали. Значит, проверять картотеку придется вручную. Майор поморщился от одного воспоминания о пыльном архиве. — А она, судя по повестке, завтра, крайний срок — после завтра, должна быть на Байконуре, — продолжал кагэбэшник. — По бумагам все в порядке? Тогда не вижу причин задерживать призывника. Что они запросили, то и получат. Отправляем!

Прямо по взлетной спецполосе аэропорта «Симферополь» машина подкатила к сверхзвуковому лайнеру. Из открывшейся дверцы поспешно вышел безопасник, а следом за ним…

— Гражданин-товарысч военный начальник, — стенала Муся. — Ви ж тут один военный начальник. Или я ошибаюсь, глядя на столько звезд…

Капитан остался невозмутим: не торопясь, смял «беломорину» и закурил.

— Ви таки много смолите, — мгновенно забыв о своем горе, заметила Муся. — Ви же коцаете свое легкое…

Пилот лайнера «Ту-244», стоящий возле трапа, удивленно вытаращил глаза на диво в розовой шляпке.

— Это… что? — спросил представитель ВКС, обменявшись рукопожатием с кагэбэшником. Встречающий тоже был в чине капитана с красными полосами на погоне, но носил значок космофлота.

— Космонавт, — пожал плечами сопровождающий Мусю.

— Здесь курить нельзя, — машинально заметил вэкаэсник, таращась на гражданку Робитман.

Госбезопасник пропустил его замечание мимо ушей. Он достал из папки синий конверт и протянул коллеге.

— Бумага ваша? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Ваша. Вы призвали Мусю Соломоновну Робитман? Вы.

Представитель ВКС принялся жадно читать документ, надеясь на ошибку, но…

— Сдуреть можно, — вздохнул он, сдвигая фуражку на затылок. — Дай закурить.

— Здесь не курят, — напомнил кагэбэшник.

— Точно! И чего теперь делать, а?

— Ваша задача доставить космонавта по назначению, — отчеканил сопровождающий.

Игра с ошибками делопроизводства начинала его раздражать, и, если сейчас начать разбираться, за месяц не расхлебаешь, да еще сорвешь план полетов в ВКС. За это уж по головке не погладят.

От его тона встречающий капитан невольно вытянулся по стойке «смирно».

— Есть, — тихо ответил он и горячо пожал руку безопаснику. — Спасибо, брат.

Сопровождающий был прав: надо доставить официально призванного космонавта на Байконур, а там пусть разбираются.

— Товарищи, — тихо окликнул их пилот лайнера. — А он… э-э-э… она самолет когда-нибудь видела?

Только теперь до кагэбэшника дошло, что на взлетке странно тихо. Он обернулся. Гражданка Робитман стояла у авто с открытым ртом и остекленевшим взглядом смотрела на лайнер.

— Грузите! Быстро! — прошипел капитан.

— Вы что, с ума тут посходили? — генеральный конструктор вскочил с кресла, когда космонавта привели облачаться в скафандр.

— Хорошо, хорошо, — приговаривала Муся за прозрачной перегородкой. — Еси ви хотите, шобы я влезла в этот лапсердак, я таки влезу. Но то будет уже не Муся Робитман, то будет Эля Шкыц. Ви знали Элю, када она надевает кримпленовый костюм?

Конструктор резко развернулся, дыша яростью, и столкнулся лицом к лицу с генералом КГБ Измайловым.

— Запуск «Пульсара» отменяется, — процедил сквозь зубы генеральный.

Измайлов привычным жестом пригладил зачесанную назад седую шевелюру.

— Не горячись, Георгий Константинович. Не горячись, — отеческим тоном произнес кагэбэшник. — Таково решение Госкомиссии.

— Я не принимал такого решения! — вспылил конструктор.

— Пусть так, — кивнул невозмутимый Измайлов. — Но ты ведь говорил, что «Пульсаром» сможет управлять даже домохозяйка.

Георгий Константинович фыркнул, поджал тонкие губы. Крыть было нечем: говорил на банкете у Хозяина, да еще хвастался, что так и сделает на первом же испытании.

— А меня он, — генерал ткнул пальцем в потолок, — после слов твоих отчитал по полной программе: «Что это американских туристов-толстосумов катаем, а простого советского человека в космос запустить не можем». Даже кулаком по столу постукивал.

Все знали, что Генеральный секретарь ЦК партии начинал стучать кулаком по столу в приступе крайнего раздражения.

— Требую запустить дублера, — попробовал возразить генеральный конструктор.

Измайлов покачал головой:

— Муся Робитман — самая подходящая кандидатура. Она прекрасно перенесла перелет с Байконура сюда, на Луну. Так что решение принято.

Он пожевал губами.

— Что-то имя и фамилия у космонавта, скажем так… не очень.

Георгий Константинович хмыкнул, обернулся к прозрачной перегородке, за которой облаченный в скафандр космонавт сделал первый шаг под надзором инженеров и техников.

— Ну, объявите ее Марией Работниковой, — проворчал конструктор. — Лучше не придумаешь.

С разных позиций видеонаблюдения корабль выглядел одинаково — гантеля гантелей, — только менялись размеры и пропорции. Два шара — двигатели Шпагина — с перекладиной — жилым отсеком.

— Пять минут до старта, — объявили электронные часы.

Генеральный конструктор приблизил одну из камер к борту корабля, провел ее вдоль корпуса жилого комплекса к первому двигателю. На экране монитора мелькнули кривые буквы. Георгий Константинович вернул камеру назад: АНЯЬТАТ — гласила надпись красной краской. Он довольно улыбнулся и услышал за спиной вздох генерала.

— Традиции должны соблюдаться, — пробурчал конструктор.

— Надеюсь, ты не станешь выходить в космос, чтобы помочиться на борт, — тихо ответил Измайлов.

Кто-то прыснул смехом. Операторы ткнулись носами в мониторы. Не дай бог генеральный увидит усмешки на лицах!

Конструктор покраснел, но удержался от резкого ответа.

— Включить связь с космонавтом, — прорычал он.

— …с Сонечкой, лялечкой моей, не попращалася, — зазвучали стенания Муси. — Кто ей даст денежку на марципанчика?

— Муся, вы меня слышите? — окликнул ее Георгий Константинович.

— Та скажите этому жлобыненку Степке, шоб не кидал песок до неба!

— Муся, вы меня слышите? — генеральный повысил голос.

Робитман испуганно вскрикнула.

— Та какой мишинигер горло дерет? Я ж в громошлеме глуха сделаюсь…

— Муся, послушайте последние инструкции.

— Рази ж так можна… — не унималась космонавт.

— Молчать!

Мгновенно воцарилась полная тишина. Робитман замерла с открытым ртом. Георгий Константинович перевел дух и заговорил четко, с расстановкой:

— Запомните одну вещь: что бы ни происходило, не трогайте ничего на пульте управления. Вы поняли? Ничего не трогайте. Кораблем будут управлять… — генеральный запнулся на полуслове, заметив пустой взгляд совсем обалдевшей Муси и сменил интонацию: — Ша, мадам. Картина маслом: я правлю этим шмыровозом, та не дай вам боже шото мацать вокруг себя. Внятно? Ви тока сиди-катайся. Доступно?

Робитман оживилась, моргнула в ответ.

— Ви таки молодец, Мусенька, — похвалил ее конструктор.

— Ой, вей, — облегченно произнесла Робитман. — Муся таки дождалась на человеческих слов.

— Не ревите, Муся. В скафандрэ нету места реветь, — предупредил ее Георгий Константинович.

Космонавт всхлипнула.

— Прекрати реветь, дура, — зло отчеканил генеральный и выключил связь с кабиной.

— Ноль! Старт!

Несколько секунд ничего не происходило. И вот…

— Вей з мир! Ви это видите?! У вас крыша уехала! И де тот дурной кровелыпик, шо крыл корабель? Люди, шо ви уставились на Мусю, как на рыбу в продтоварах? Мене туды тянеть! Ой, вей! Тута стены крутить! Вей-вей! То уж не Муся — обжимки! Я вам скажу — полный радикулит!

Первый двигатель из шара превратился в острую иглу, вонзился в зенит. Жилой комплекс вытянулся следом.

— Вей з мир! Люди, и де мои ноги?! Не Муся — сплошная железная дорога на Амур! Там у низу шото едет! Ойц, ботинки!

Второй двигатель резко подпрыгнул следом за жилым комплексом, как бумажный шарик на резинке, и корабль «Крузенштерн» проекта «Пульсар» исчез с экранов.

Генеральный конструктор стоял, склонившись над своим монитором, смяв в кулаке дымящуюся папиросу.

— Финишная точка? — глухо спросил он оператора.

— Чисто, — ответил тот дрогнувшим голосом.

Прошла пропасть времени — в реальном мире секунд десять, — когда на мониторах, следящих за финишем вне плоскости эклиптики, появилась серебряная запятая: шар первого двигателя с вытянутым «хвостом» жилого комплекса. Следом быстро подтянулся второй двигатель, и «Крузенштерн» предстал во всей красе.

Георгию Константиновичу показалось, что в ЦУПе невыносимо душно. Он вытер ладонью мокрую шею и просипел в микрофон:

— Космонавт, доложите обстановку. Муся, вы слышите меня? Доложите обстановку!

— Я вас умоляю, какая тута обстановка! Ни шухлядки, ни столика. Железяки, пипики, фанарыки…

— Как вы себя чувствуете? — прорычал генеральный конструктор.

— Как в костоправа Груберта! То ж тянеть и крутыть…

— Чтоб тебя, — пробормотал Георгий Константинович и обернулся к оператору слева.

— Показатели в норме, — быстро ответил тот.

То, что с Мусей все в порядке, видно и так, но мало ли. Может, ее говорливость — последствие шока. Впрочем, состояние космонавта ничего не меняло. Корабль нужно было возвращать, несмотря ни на что.

— Готовить к возвращению, — распорядился генеральный конструктор.

— Вус? Опять? — взвизгнула Муся. — Ойц! Я таки против! От Муси и кецика не останется!

Конструктор выключил связь. Муся кричала, дергаясь в кресле, но бездушные люди в ЦУПе делали свое дело.

Георгий Константинович прикурил новую папиросу, с удовольствием затянулся и выпустил струю дыма в экран.

— «Крузенштерн» готов!

— Отсчет.

— Поехали!

— Вей з мир! Мамочки, куды улетели мои ноги? — закричала Муся в своей кабине, когда второй двигатель вытянулся в иглу и корабль начал свой обратный путь. — Люди! Здеся хотят Мусиной смэрти! Таки скажите старику Голованову, шо я каялась пэрэд смертю! Вей мэй тухес! Трохым, я писала за тебя государству! Шо ты лечишь секретные секреты! Я хлюздить за Со-о-оны-ы-ы…

Когда технари открыли кабину, Муся сидела, уставившись в одну точку. Она не реагировала на окрики, прикосновения, а когда ее легонько трясли за плечи, голова несчастной моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.

На челнок Мусю Робитман провели под руки: она послушно переставляла ноги, но когда ее оставляли в покое, останавливалась, равнодушная к окружающей суете.

— Спеклась, — доложил инженер генеральному конструктору.

— Ага, — кивнул тот, закурил очередную «беломорину» и откинулся в кресле. Судьба пилота сейчас его мало интересовала.

— Поздравляю, Константиныч, — приветствовал Измайлов, протягивая руку.

Генерал находился в центре все это время, стоял за плечами генерального конструктора тенью государства. Георгий Константинович посмотрел на белую ладонь кагэбэшника. Теперь после такой удачи можно было вслух послать его, но конструктор все же пожал протянутую руку — не первый год вместе. Измайлов улыбнулся в ответ, понимая чувства товарища.

— Будете делать видео? — спросил конструктор, стряхивая пепел в пол-литровую чашку из-под кофе.

— Непременно, — кивнул генерал. — Ребята уже работают. Двойник готов. Ваша-то красавица совсем сникла, а народу нужен герой.

— М-да, — задумчиво произнес генеральный конструктор. — И не только народу.

Словно услышав его слова, зазвонил красный мобильник, лежащий под стеклянным колпаком на пульте конструктора.

— Вот и глас народа, — пробормотал Георгий Константинович.

Он собирался встать, когда генерал принялся оправлять форму и прилизывать волосы, но передумал. Победителей не судят.

— У аппарата!

На экранчике возникло круглое лицо Генерального секретаря ЦК партии.

— Здравствуй, Георгий Константинович! Ты что это своевольничать вздумал? Ты кого в космос запустил? — Хозяин мерно постукивал кулаком по крышке стола.

— Здравствуйте, Сергей Никитич! В космос полетела советская домохозяйка…

— Да по мне хоть дворник! Не юли! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

Конструктор выровнялся в кресле.

— Сергей Никитич, таким образом…

— Ну?

— Мы доказали, что советские космические корабли, даже нового поколения, с установленными на них гипердвигателями…

— Не тяни!

— …просты в управлении и надежны на все сто процентов.

Кулак Генерального секретаря завис в воздухе и медленно опустился. Хозяин смотрел на конструктора в упор, но во взгляде появилось сомнение.

— Корабль имени Крузенштерна удачно прошел через созданный им «прокол» и успешно вернулся на орбиту Луны, — воспользовавшись паузой, закончил доклад Георгий Константинович.

Хозяин хмыкнул, покачал головой.

— И как? Как чувствует себя домохозяйка в невесомости? — поинтересовался он.

Конструктор задумался. Мельком взглянул в монитор, на котором Мусю извлекали из скафандра. Она по-прежнему смотрела в одну точку широко раскрытыми глазами.

— Как полная дура, — ответил конструктор.

Круглолицый захохотал, припечатав ладонью по столу.

Трофим сидел на старом зеленом диване перед отечественным плазменным телевизором. Черно-белый экран размером с книжку увеличивала линза, стоящая на подставке, как когда-то перед первыми ламповыми «Рекордами».

«Абдулла! Ты же знаешь — я мзду не беру, — ответил Павел Артемьевич матерому басмачу. — Мне за державу обидно».

Трофим улыбнулся. Ему нравились слова старого таможенника, нравилась его невозмутимость и богатырская сила. Космонавтам показывали этот фильм перед стартом, а испытателям нет. Где справедливость? Борис Галкин из-за ошибки в расчетах провел месяц на орбите — чем не космонавт? Так нет же.

Голованов вздохнул.

После фильма на весь экран крупными буквами вывели: «Правительственное сообщение». Сменили кого-то на посту? Нет. Об этом просто сказали бы во «Времени». Что-то с Генеральным? Вряд ли. Трофим собрался выключить телевизор, но остановился на полпути. Он клацнул барабаном переключения каналов, чтобы убедиться — на всех одна и та же заставка.

— Говорят все радиостанции Советского Союза! — бодро приветствовал страну диктор.

— Значит, все живы, — пробормотал Трофим.

— Экстренное сообщение! Сегодня, двенадцатого апреля Н-цтого года, в День космонавтики, в нашей стране осуществлен запуск первого в мире гиперпространственного корабля «Иван Федорович Крузенштерн» — первого корабля серии «Пульсар». Космический аппарат, — на экране появилась серебряная гантель корабля, — проткнул пространство и удачно финишировал в заданной точке. Через десять минут корабль совершил обратный маневр, вернувшись на орбиту Луны. Первым гиперкосмонавтом Советского Союза стала простая домохозяйка Мария Работникова.

На экране показали большой цуповский экран с кричащей в кабине корабля Мусей.

— Я приветствую весь советский народ с очередной победой! — звучало с экрана.

— Ага, — хмыкнул Голованов, читая вопли соседки по губам. — Вот, значит, кто на меня кляузы катал. Эх, Муся, Муся.

На экране возникла дикторша.

— Советская наука отмечает сегодня великую победу! Простой советский человек, женщина из рабоче-крестьянской семьи, мать пятерых детей, успешно справилась с заданием партии и правительства!

Трофим покачал головой: Хозяин наверняка готовил к полету какого-нибудь своего любимчика. Прищурив правый глаз, Голованов подсчитал что-то, загибая пальцы. Да ведь сыну Генерального секретаря двадцать девять и он в звании полковника авиации. Вот кого обскакала Маня!

— Маша Работникова доказала свое право быть космонавтом! Вся советская страна приветствует первого гиперкосмонавта!

На экране гиперкосмонавт выходил из челнока в шлюз лунной базы. Он приветствовал всех встречающих взмахом руки и широкой открытой улыбкой. Мельком показали генерального конструктора, стоящего в толпе инженеров и техников.

Голованов вздохнул и налил полный гранчак с «горкой». Весь комплекс «Тайфун» пошел ко дну.

— Ну, за тебя, Константиныч, — пробормотал бывший летчик-испытатель.

— С праздничком, Муся.

Трофим уселся за дощатый стол и водрузил на него армянский коньяк в пять звездочек.

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся Советская страна,—

неслось от площади Ленина.

Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути,—

летело с площади Советской.

— Вот и Первомай, — вздохнул Голованов, расставляя стопочки.

— Ну, за Май! — провозгласил он и выпил коньяк залпом, как водку.

Муся не поддержала соседа. Она молча сидела на лавочке, склонив голову чуть набок, глядя сквозь Трофима.

— О-о. Так не годится, — заметил старый кацманавт. — Давай-ка, Мусенька, я тебе пособлю.

Он взял стопочку с коньяком, которую налил для любезной соседушки, сунул ей в руку.

— Это ж лекарство, Муся. Простое лекарство, — приговаривал Трофим, помогая ей пить.

Робитман после выпитого поморщилась, смахнула с блюдечка ломтик огурца и проглотила целиком. Впервые за много дней послеполетной реабилитации в желтых глазах Муси появился интерес. Она внимательно посмотрела на бутылку, налила себе без посторонней помощи и, к удовольствию Трофима, залпом осушила стопочку.

— Ай да Муся! Ай да умница!

Он повторил себе, причмокнул в задумчивости.

— Ты уж прости меня, старого дурня, — вздохнул Голованов. — Нас на спецподготовке учили разным делам. На случай, если аппарат упадет на территорию сопредельного государства. Например, упадем где-нибудь в Техасе, в их гребаной Америке. И что? Потому учили стрелять, прятаться, даже — кхем! — документы подделывать.

Трофим цыкнул стертым зубом. Мимо стариков пронеслись малыши: Соня и Степа держали в руках красные флажки, на которых золотой краской была изображена Спасская башня и красовалась надпись: «1 Мая».

— Ура! Ура! — горланила малышня, махая флажками.

Старик улыбнулся им вслед и продолжил:

— Повестка-то пришла Харитошке Борзову. А ему… рано еще ему. Я решил — хай погуляет парень. Да и разозлила ты меня в тот день сильно. Очень уж… сильно.

Трофим налил по третьему кругу.

— Память у меня фотографическая. Ты вот как-то оставила сумочку на столе, все белье поправляла. Я и поинтересовался твоим паспортом, — старик вздохнул. — Ты уж прости, а? Мы ж теперь с тобой пенсионеры союзного масштаба. Коллеги, так сказать.

Мусины зрачки расширились. Старая одесситка постепенно пришла в себя, вцепившись пальцами в крышку стола.

— Ты это… Ты чего, Муся? Ты выпей, что ль.

— Кабыздох-х-х, — прошипела Муся Соломоновна Робитман.

— Мусь, ты чего… — Трофим чуть отстранился.

Гиперкосмонавт и домохозяйка в одном лице стала подниматься с лавки, сжимая кулаки.

— Муся!!!

— Ори за геволт, старый шикер! Скидавай лапсердак! Ща твой тухес на кецыки пойдет!

Хук справа опрокинул Трофима Голованова на спину.

Как говорят в Одессе

ОЙЦ — трагедия в жизни.

ХАВЕЦ, ХАВЧИК — специалист. Иначе говоря, тот, кто в своем деле собаку «схавал».

ШИКЕР — пьяница.

ШМУРДЯК — крепленое домашнее вино «на продажу».

МАРЦИПАНЫ — нынешнее значение — «деликатес».

ВЕЙ 3 МИР — восклицание, соотв. русскому «Боже мой!», буквально: «Больно мне!» (ивр.).

БЕКИЦЕР — скоренько, быстренько.

ВУС ТРАПЫЛОСЬ? — вус — что. Буквально: Что случилось?

ПУРИЦ — человек с очень высоким самомнением.

ШТЫМП — человек, кадр, персона.

КРУГОМ-БЕГОМ — в общей сложности.

КИЧМАН — место не столь отдаленное (от Магадана).

ГВАЛТ, ГЕВОЛТ — караул!!!

ФАЛОВАТЬ — совращать с пути истинного.

КОЦАТЬ — пробивать, разбивать.

ЛАПСЕРДАК — пиджак-полупальто.

МИШИГИНЕР — немножко больной на голову.

ОБЖИМКИ — остатки.

ШУХЛЯДКА — шкафчик, ящичек.

КЕЦЫК — кусочек.

ТУХЕС — место, откуда растут ноги.

ХЛЮЗДИТЬ — бояться, пугаться.

Анна Семироль, Юлия Ойдинская

Дикий, дикий космос

— Ну, Славо, ты еси Дурославо! — сказала она.

Славик обиженно засопел, поерзал в кресле и на всякий случай засунул руки под себя.

— На себя смотри, суслозаяпавлиноуткоеж! — пафосным басом произнес он. — Я тут над вами босс, а вы вообще груз, который я сопровождаю к ветеринару! Так что сама не тр… не хр…

Лексикон Славика дал сбой, перед глазами появился треклятый «эррор 404», в ушах пискнуло, накатил страх… Как всегда в такие моменты, потянуло на Украину. Кибермозг выдал серию картинок с пухлыми дивчинами в венках из ярких лент и перезагрузился.

— …Зело повезло нам с проводником, — услышал Славка голос Шокомундра. — Языка рускаго не разумеет. Рекли же ему из ЦУПа: «Воскорми бучелобрилупусов и ничего не касайся ни десницею, ни шуйцей». Так нет же — потребно ему доказати, что человек есть князь во граде эволюции.

— Коли не ясти тебе, ироду, лишенных потрохов огурецев морских да иных гадов, не быть нам посланы к ветеринару-лекарю, — со сдержанной обидой отозвалась Исмергла. — Сидючи во клетцех, конструировали бы очередной смарт-хаус. А ныне вот наслаждайся полетом во компании окаянного покорителя эволюционного Эвереста.

— Сама дура, — прокомментировал Славик, с кряхтением вставая с кушетки. — Вам ЦУП управление доверил, навигацию, расчеты… А всю грязную работу на меня свалили! Сортир за вами вычисти, шерсть вам расчеши, корму насыпь! А вы еще и издеваетесь, животные позорные!

Бучелобрилупусы переглянулись. Шокомундр встряхнул игольчатыми крыльями. Исмергла изменила цвет носа со спокойно-бежевого на сконфуженно-розовый. Славик устремил страдальческий взор в иллюминатор. До Вои Витту оставалась неделя полета.

«Как я все это выдержу? С этими животными невозможно общаться. Их не интересует ни выпивка, ни порно, ни сетевые игры. И речь. Какой дебил обучал их этому якобы русскому языку? — тоскливо думал Славка. — А хотя… Командование доверило мне конвоировать этих тварей лишь потому, что с ними никто другой бы не справился! Вот оно что!»

Младший помощник четвертого заместителя секретаря начальника отдела Сервисного Обслуживания Космической Особой Линии приободрился, гордо вздернул подбородок вверх, треснулся макушкой о панель управления «походной кухней» и жалобно взвыл.

«Походная кухня» запыхтела и явила на свет бутерброд с ветчиной и запечатанную чашку кофе.

— Ярославо, а нельзя ли нам таки вкусить от хлебов наших? — вежливо поинтересовался Шокомундр.

Готовить бучелобрилупусам еду было лень. Надо было оторвать зад от мягкого кресла, достать пакет с сухпайком, заварить его особой жижей, предварительно получив ее путем цепочки дурнопахнущих химических реакций… Славик застонал от жалости к самому себе.

— Сожрите по бутерброду с ветчиной, а? Ну хоть раз!

— Вкушая не вкусих животных плоть. Мы не едим подобных нам, — мягко сказала Исмергла.

— Угу. Вы их объедаете, — ядовито ответил Славик и поплелся бодяжить реактивы.

Он вытащил из морозильной камеры кусок пожелтевшего сала, с ностальгией понюхал его и положил на место. «Сало без горилки — пустая трата места в желудке и никакой эстетики», — философски рассудил Слава.

«Пить надо меньше, — с укоризной заметил кибермозг. — Ты же на работе!»

— Обращайся ко мне «мой господин», — огрызнулся Славка. — И вообще: ИскИн не должен упрекать своего хозяина. Твоя обязанность — подсказывать и находить оптимальные решения проблем.

«Пропорции реактивов и корма помнишь, мой господин?» — тон кибермозга Славке не понравился.

— Прекрасно помню и без тебя! И зачем мне вообще тебя навязали?

«ИскИны моей модели — незаменимые помощники и подсказчики в трудных житейских ситуациях, — забубнил кибермозг. — А также Джи-Пи-эС навигаторы, психологи, программы для обучения иностранным языкам…»

Славка гневно зарычал и взялся за пакет с сухпайком для бучелобрилупусов. Кибермозг испуганно пискнул и ребутнулся.

…Виделась беленая хата, чубатые хлопцы, уминающие сало. Славку снова неудержимо рвало на Украину.

— Надо его перепрошить, — простонал Славик, придя в себя. Обвел взглядом отсек и удивленно спросил: — Э, а че сирена орет и свет мигает?

— Сие полный перке зовется, — подал голос Шокомундр, мельтеша лапами над пультом управления кораблем. — Ты, хороняка, потрох сучий, куда корм еси всыпал?

— Куда надо, туда и всыпал! А че?

— Срамной уд через плечо!!! Тьфу, чрез рамена!!! Мы терпим несчастие великое!

В отсек ворвалась Исмергла, тащившая скафандры, и все трое бросились одеваться. «И куда ж я корм-то всыпал? — пытался вспомнить Славка. — Как не вовремя кибермозги сбойнули!»

Корабль трясло, отовсюду сыпались куски пластика, мелкие железки и всякий мусор: несвежие носки, прилепленная на потолок жвачка, упаковка от чипсов, замацанные порнооткрытки, клочья шерсти бучелобрилупусов (Шокомундра, судя по агрессивной черно-желто-белой расцветке) и кнопки от клавиатуры. Славка защелкнул гермошлем, забился в угол и предался страданиям.

— Вашу же мать! — взвывал он. — Ну за что мне, мирному работнику СОКОЛа, вершине эволюционного процесса, такие напряги?! Ни тебе о девках помечтать, ни в картишки перекинуться, ни спиртиком желудок протереть! Одни страдания среди кошмарных растительноядных животных, одни лишения и ребуты кибермозга! Не таких приключений душа жаждала, когда я в космонавты подавался!

— Святославо, тебя во дружину космическую взяли из жалости, — прокомментировал Шокомундр.

— Не лжесвидетельствуй, тварина! — от возмущения Славка автоматически перешел на мерзкий суржик, свойственный бучелобрилупусам. — Меня взяли в космонавты потому, что я неприхотлив к еде и разумом тверд!

— Точнее, глава твоя есть кость, а кишки суть лужены, — уточнила Исмергла с безопасного расстояния.

Славка бы ей ответил, но тут корабль тряхнуло, и он прикусил язык.

— Ы-ы-ыыы! — проскулил венец эволюции, что при иных обстоятельствах означало бы «Припланетились!».

Планета, на которую сел звездолет, была красивой.

Розовое небо с величественными облаками, похожими на горы сладкой ваты. Блестящая изумрудная листва громадных деревьев с узорчатой корой. Шелковистая трава под ногами, покачивающиеся на ветру красивые цветы — словно нарисованные на страницах яркой детской книги.

И широкая полоса выжженной земли, тянущаяся за кораблем.

— Узри, некрасиво получилось сие, — печально сказала Исмергла, созерцая вывороченные вековые деревья и трупы маленьких зверюшек. — Изяславо, думаешь, они от деревьев смерть приняли… или се воздействие лихое частот низких?

— Сие есть обморок, — констатировал Шокомундр, обнюхав голубое опоссумоподобное существо. Оно лежало в зарослях мелких лиловых цветов, картинно раскинув лапы. На мордочке застыла сардоническая улыбка.

— От обморока разве дохнут? — недоверчиво спросил Славка. — Хотя эти, может, и дохнут.

— Аз возьму образец для разъятия! — оживилась Исмергла и шмыгнула в люк корабля — не иначе как за контейнером для биоматериала.

— И вас называют высокоразвитыми негуманоидами? — заворчал Славка. — Говорил же: вскрытие. Вскры-ти-е. «Разъятие», мать вашу хвостатую…

Труп «опоссума» открыл глаза, завопил, поменял цвет на нежно-оливковый и скрылся в кустах на опушке леса.

— Мнится мне, туземцы речь русскую разумеют, — хмыкнул Шокомундр. — А меж тем аз, вкусих воздуха здешнего, разумею, что чист он сверх меры, для легких наших посему не годен, и даже, яко яд, пагубен. Пойду-ка аз SOS подам ЦУПу.

Он опустил щиток скафандра и, смешно перебирая шестью тонкими лапками, посеменил к кораблю. Славка остался стоять на поляне, раззявив рот.

«Лучше молчи, — посоветовал кибермозг. — Я вижу, какими словами ты готовишься выразить свое восхищение этим миром».

— Как красиво! — громко и пафосно произнес Славка назло кибермозгу.

Перегрузка во время экстренной посадки дала о себе знать, и Славик потопал к ближайшим кустам.

«Фу, как неэстетично!» — прокомментировал кибермозг.

— Когда люди этого, как его… а, Колумба! Короче, когда люди Колумба открыли Америку, они тоже справляли на земле обетованной естественные потребности, — явил бездну своих знаний Слава. — К тому же кусты любят полив. Как и все растительное.

Поливаемый куст почувствовал неладное, обратил к Славке прекрасные нежно-сиреневые цветы и осыпался в одно мгновение.

— Досадно, — сконфуженно произнес покоритель космоса, застегивая соответствующий клапан на скафандре. — Нервные опоссумы, нервные кусты…

«Не шатался бы ты по окрестностям, — предупредительно вставил кибермозг. — Здесь могут водиться тигры».

— Лучше бы тут водились туземки с вот такими вот! — Славка очертил в воздухе женские параметры своих грез. — И вообще: надо разобраться, куда мы попали и что тут есть поесть.

Он медленно двинулся через лес, обсуждая сам с собой, что бы ему хотелось обнаружить в этом красивом ярком мире.

— Клетчатые кролики? Возможно, они съедобны, — рассуждал Славик, провожая взглядом стайку маленьких пушистеньких созданий в лилово-розовую клеточку. — Можно их поймать, спилить дерево — во-о-он то, побольше. Запалить нехилый костер. Кролей освежевать, из меха сделать теплые носки. Интересно, они не будут вонять? Ненавижу, когда носки воняют. Но еще больше ненавижу их стирать. Настоящий космонавт выше всего этого и не опускается до бытовухи. Он стремится к звездам и порабощает миры. Я порабощу этот мир! И всех кроликов пущу на носки!

Он запнулся о торчащий корень и плюхнулся в траву носом вниз.

— ***!!! — гневно прорычал поработитель кроликов, вставая. Обнаружив, что при падении на колене сверхпрочного скафандра образовалась дыра, продолжил: — ***! *******! и все вы — ****!

Земля гулко ухнула и содрогнулась. Славик в испуге присел на корточки, захлопнул скафандрово забрало и на всякий случай прикрыл голову руками.

«Довыпендривался?» — злорадно вякнул кибермозг.

— Все нормально, — промямлил Славка. — Ну, тут бывают землетрясения. Видимо. А где их не бывает? Че все сразу на меня-то валить?

Прихрамывая и сетуя на неудачное падение, он пошел дальше. Лучи местного светила пробивались сквозь листву над головой, играли на травяном ковре бликами. В задраенном скафандре стало жарко, у покорителя просторов галактики вспотели уши. Помучившись, выбирая между осторожностью и комфортом, Славка все-таки поднял щиток шлема и снял перчатки. Стало гораздо легче и приятнее. Любования красотами мирка возобновились с новой силой.

— Эй, мозги! — воззвал Славка к ИскИну. — Куда мы попали?

«В связи с отсутствием доступа к Сети я не могу предоставить запрашиваемую информацию, мой господин».

— Угу. Как «не могу», так сразу «мой господин», — обиделся Славка. — А как гадости говорить, так никакого почтения к носителю сверхразума! А это че за ягоды?

«Одно точно — это не волчанка. Хотите откушать?»

Славка вспомнил сказку, которую мама читала ему в детстве. Там у голодного коротышки после поедания неизвестных ягод выросли ослиные уши. Дегустировать красивые алые шарики сразу расхотелось. «А ну как от них грудь растет?» — тревожно подумал Славка.

— Так, я тут уже час гуляю, а до сих пор не оставил свой след в истории планеты! — спохватился он.

Еще полчаса великий космонавт тщательно вырезал на коре громадного дерева надпись «Родина начинается с марша!». Пришлось вспомнить школьные уроки труда и окончательно вспотеть в проклятом скафандре.

— Ошибки проверь, — небрежно бросил он кибермозгу, любуясь на дело своих рук.

«Осмелюсь высказать свое ни к чему не обязывающее мнение, но лозунг смахивает на нацистский — это раз. И порча деревьев — акт вандализма. Это два. Посему ошибка — само…»

— Зануда, — надулся Славка. — Нет в тебе никакой гордости за страну!

«Я сделан в Китае», — скромно сообщил кибермозг.

«Дешевка», — презрительно подумал Славка.

«Я заменяю тебе отсутствующий интеллект, — обиделся ИскИн. — И кроме упреков и угроз переформатировать, ничего не получаю взамен».

— Не ври! У тебя доступ к потаенным уголкам моего сознания! Ты знаешь все мои жизненные планы, цели, перио… при…

«Приоритеты. Да. Семь терабайт порнографии, которыми ты забиваешь оперативную память, — это потаенные уголки твоего сознания? И ты еще жалуешься, что я плохо работаю, мой прекрасный белый господин?»

Славка глубоко задумался над тем, как бы ему самому работалось, когда кругом одна порнуха.

— Ты должен быть счастлив! — уверенно сказал он. — Когда вокруг сиськи — это прекрасно!

«Не сиськи, а молочные железы».

— Зануда и ботан. Не лезь мне в душу с орго… офро…

«Орфографическим словарем».

Славка угукнул и поломился сквозь кусты — исследовать планетку дальше. Он почти завидовал клетчатым кроликам, не отягощающим свой разум никакими киберпримочками.

— Удалилося чудище сирое лесное, — удовлетворенно отметила Исмергла. — Смердит, аки стадо кравобуйвопытных. Возопить о помощи удалось?

— Не вопрошай лучше. Этот блядолюб мерзкозадый раскурочил еще и систему межгалактической связи.

Шокомундр был сильно не в духе. Он сломал шестнадцать игл на втором хвосте, и меньше всего его интересовало, что воздух в прямом смысле сотрясается от его ругательств. Из пульта управления слышался жалобный писк: Исмергла выгребала когтями из-под остатков клавиатуры ингредиенты неудавшейся трапезы.

— …учие рога! — со злости вставила она несвойственный восточный суффикс в ругательство. — И пищи насущной лишил, ворозь рода нашаго, Сиськослав окаянный!

Безрадостная перспектива встала перед бучелобрилупусами в полный рост: ядовитый воздух, отсутствие пищи, да еще эти странные колебания почвы и воздуха…

— Спасательный центр ЦУП, вопрошаю ответ. Мы претерпеваем крушение. Местонахождение неведомо, будьте милостивы пеленговати сигнал сей. Повторяю…

Местное светило третий час торчало в зените. Славка тащился по тропинке в одном исподнем, волоча за ногу благоухающий потом скафандр.

— Я бы сейчас не отказался от бутылки чего-нибудь. Например, Асти Мартини. Но только после ведра воды и дохлой кошки.

«Зачем тебе дохлая кошка, збоченец?» — напряженно поинтересовался кибермозг.

— Я выпью полведра воды и буду макать туда кошку.

«С какой целью столь сложные махинации?»

— Да скучно мне тут! — взвыл Славка. — Лес да лес кругом! Путь далек лежит! А мне еще возвращаться к этим…

Он мотнул головой в сторону, откуда шел. «Интересно, а чем Шокомундр и Исмергла занимаются? Корм-то я им так и не дал». Перед глазами пронеслась жуткая сцена: бучелобрилупусы, давящиеся кусками звездолета.

«Может, вернемся?» — робко предложил кибермозг.

— Нет, — устало отмахнулся Славка. — Так быстро они не смогут сожрать звездолет. А я еще не поработил никого. Так что идем дальше.

Неожиданно лес перед ними расступился, являя взору роскошный пустынный ландшафт: кактусы-канделябры, лениво парящий в небесах не то кондор, не то птеродактиль, головы каких-то грызунов, торчащие из-за кучки камней. На большом плоском камне лежала толстая короткохвостая ящерица цвета свиноговяжьей сардельки. Судя по запаху, ящерица жарилась, а грызуны наблюдали за процессом.

При виде человека грызуны отчаянно зачирикали, из-за каменной кучи выметнулось тело, длинное, как у таксы, но увенчанное пятью грызуньими головами. Зверь схватил ящерицу, поднял задними лапами тучу пыли, и исчез прежде, чем до ушей Славика донеслось его прощальное «Мип-мип!».

— Фигасе голову напекло! — восхищенно выдохнул покоритель диких планет. — Слышь, мозги! Как думаешь: лезть в скафандр или бросить его тут к едрене фене и идти по пустыне в сапогах, трусах и майке?

«Если оставить скафандр тут, ты сможешь без труда опознать место, где ты вышел из леса. Но если бы ты сейчас видел себя со стороны…»

— А! — отмахнулся Славка.

Он отстегнул от скафандра шлем, водрузил его на голову, вооружился флягой с остатками воды и с упорством носорога рванул вперед через пустыню.

— Я назову это место Глючной Долиной Сарделечных Ящериц, — гордо сказал он. — А если короче, то просто Песочницей.

Часа через полтора первопроходческий энтузиазм заметно поиссяк. Славка уныло тащился по пустыне, волоча ноги. Забрало скафандра клацало в такт шагам, песок в сапоги уже не набивался — высыпался обратно через край.

— Настоящий исследователь космоса — пример всем. Любит родную академию, уважает старших по званию. Предан Родине, руководящей партии и существующему политическому строю, — бубнил Славка, продвигаясь в глубь пустыни. — Космонавт равняется на героев войны и труда, чтит память Первопроходцев. Космонавт — лучший в исследованиях, труде и спорте. Космонавт — честный и верный товарищ, всегда смело стоящий за правду. Космонавт — друг космонавтам и детям слаборазвитых стран… Эй, мозги! По-моему, мы топчемся на месте.

«Почему ты так думаешь?»

— Вон кактус. Когда я дойду до него, будет еще один такой же. Нас водит кругами местный леший.

Кибермозг молчал. Не то перегрелся, не то расстроился из-за того, что не мог нагуглить, кто такой леший. Славка сел, стащил сапоги, высыпал из них песок и напялил наоборот: правый сапог на левую ногу, левый — на правую.

— Овечья морда, — пафосно и громко объявил Славик. — И овечья шерсть!

«Гореслав, тебе надо выпить воды, — забеспокоился ИскИн. — Ты перегрелся и начинаешь бредить».

— Молчи там, мозгоклюй! — огрызнулся Славка сердито. — Не знаешь, как леших ублажать принято, — не лезь. Так… Лешие еще любят голую грудь. Раз женщин рядом нет, грудь будет моя.

Видимо, зрелище поросшего густым волосом мужского торса настолько деморализовало местного лешего, что через сто метров пустыня кончилась. Внезапно.

— Гля — салун! — возвопил Славка. — Ущипни меня, мозги! Это ж натурально салун!

Вместо щипка кибермозг наградил его небольшим судорожным припадком, а когда Славик пришел в себя, коварно спросил: «Ну, убедился, что не спишь? Вижу, что убедился. Вперед же, мой прекрасный белый господин!»

— Пива! — стонал великий исследователь слаборазвитых планет, пошатываясь на ходу.

Ноги несли его сами. По пыльной грунтовой дороге шагать было легче, чем по песку. Вид словно сошедших с экрана вестерна домишек придавал сил. А когда по ушам резанул истошный женский визг, Славик окончательно воспрянул духом и помчался к салуну галопом.

— Негодяи! Да чтоб вы все подавились этой коробочкой! — доносилось из салуна возмущенное классическое сопрано. — Как не стыдно! Высокоразвитое общество? Жмоты! Да чтоб вам вместе с вашими шаманами на прыщи подростковые изойти! Чтоб вам бытовую технику всю жизнь без коробок продавали, а воду — без бутылок! Вот вам, жадные твари!

Взлетая на крыльцо салуна, Славик услышал звон бьющегося стекла, выстрелы, визг, звуки короткой, но отчаянной борьбы, а спустя секунды из распахнувшихся дверей салуна ласточкой вылетела заплаканная пышногрудая блондинка в костюме из латекса. А так как летела она точнехонько на Славку, ему ничего не оставалось, кроме как подхватить ее на руки.

— Е! — восхищенно выдохнул наш супермен, фокусируясь на восхитительной груди дамы.

Кибермозг выдал нарезку кадров из одного ролика, содержащегося в папке «Азиатские киски», и ушел в глубокий ребут. И лишь чрезвычайная стойкость не позволила Славке потерять сознание и впасть в бред про Украину.

— Там эта… Есть че? — спросил Славка хриплым от волнения голосом.

— Заноси! И продолжим! — властно скомандовала обладательница бюста Славкиной мечты.

Великий поработитель всея галактики с радостью подчинился.

Поврежденный второй хвост Шокомундра ощутимо ныл. Пара сломанных игл забилась под панцирь и больно натирала. Исмергла, тихо шипя, возилась с травмированным товарищем. От непривычного состава атмосферы у нее першило в горле, а от скверного настроения нос приобрел синевато-желтый оттенок.

— Аще не познаем, как в пригодность привести систему связи, нам, друже, космоздец. Ниспослав, псинорылое отродье, погубил все… кх-хх… — она закашлялась.

Шокомундр пытался заставить усталую бучелобрилупуску не драматизировать, что в его устах звучало как «не ропщи!». А поводы роптать были. И час от часу их количество увеличивалось. Попытки вступить в контакт с местными подобиями кроликов и опоссумов провалились: живность разбежалась не столько из страха перед гостями планеты, сколько из-за ощутимых вибраций, расходящихся от упавшего корабля.

— Что за кара на нас обрушилась?! То ли твердь под ногами разверзнуться хочет, то ветр над нами ядовитый веет, — сокрушалась Исмергла.

— Глава твоя от нехватки азота в воздухе отринула право управлять чувствами и членами твоими. И мне все кажется, что земля и воздух суть беспокойны…

— Да ну, уд в уста, издохнем мы, что ли, в этой куче позлащенного и обогащенного ураном металла?! — зашипела Исмергла.

Покореженный дисплей моргнул из-под кучи пластика, и на нем появилось толстое лицо третьего заместителя секретаря СОКОЛа.

— Не ругайся, почтен… сигн… слабый… в… п… ш… как …лько… ожем.

— Возблагодарим же космос и за это. — Шокомундр приподнял здоровый хвост и принялся вытаскивать дисплей из-под обломков пульта.

Салун был набит битком. Все его обитатели выглядели примерно одинаково: угрюмые небритые бугаи в стетсонах, засаленных рубахах и грязных штанах. Пояса оттягивали пистолеты и револьверы запредельно-лохматых годов выпуска. При виде Славки с блондинкой в руках бугаи нервно сглотнули и потянулись к оружию. Славик перехватил свою ношу поудобнее, готовясь отбиваться. «Ноги у нее не тощие, каблуки острые — удары наносить довольно удобно», — прикинул он возможности блондинки.

Мужики замерли и тихо загудели. Славка мужественно сдвинул брови к переносице, прищурил один глаз и выдвинул вперед челюсть. Бугаи напряженно сопели, но с места не трогались.

Прошло полчаса. Противостояние грозило затянуться.

В глубине зала кто-то завозился и пьяненьким голосом вякнул:

— Бармен, пи-и-ива!

Услышав кодовое слово, Славик решительно воткнул блондинку каблуками в пол.

— И че — тут пиво есть? — обмирая в предвкушении, спросил он.

— Мужики, да он свой! — обрадованно пробасил бугаище в ярко-красной рубахе, из-за расстегнутого ворота которой перла густая кудрявая растительность зеленого цвета.

По толпе пронесся вздох облегчения, бугаи принялись жать Славке руку, похлопывать по плечам.

— Откуда будешь, парень?

— С Земли! — гордо выпятив грудь, ответил Славка. — Я конвоировал бучелобрилупусов, ну и мы того… Потерпели бедствие. Починимся и полетим дальше. А это… Пива можно?

— Н-н-нужно! — протиснулся сквозь толпу коренастый бармен в заляпанном когда-то белом фартуке. — За счет заведения!

— И коробочку мою от медали! — неожиданно завопила блондинка.

— Пшла во-о-он!!! — хором заорали посетители салуна.

Толпа мгновенно ощетинилась пистолетами, вилами, револьверами и огнетушителями. Вперед вышел одетый в подобие травяного памперса и бусы сухонький старикашка, седая шевелюра которого полностью соответствовала Славкиным представлениям о божьих одуванчиках. Дед воздел к потолку сухонькие лапки, и салун огласило душераздирающее обращение к местному Творцу с просьбой освободить планету от «этой страшной женщины».

Знаменитый спаситель блондинок всех размеров и мастей нахмурился.

— Ну вы че — девушку обижать? Не мужики, что ли? Нашли с кем драться.

— Я победила, а они коробочку от медали не дают, — всхлипнула дама, прячась за Славкиным плечом. — Я честно победила! Я чемпионка трех галактик по танцам на столе!

Славик почувствовал себя сильным и мудрым воином, защитником слабых телом и умом. Погладил блондинку по роскошным локонам, подмигнул.

— Сейчас решим, цыпа. Мужики! Ну отдайте даме коробочку!

Дед в памперсе внезапно воссиял:

— А ты возьми ее с собой. Вместе с коробочкой, а?

«Мирослав, тут какой-то подвох кроется!» — подал голос кибермозг.

«Форматну», — зловеще подумал Славик.

— А чем она вам тут не угодила?

Мужики помялись немного, потом кто-то ответил:

— Да имя у нее не по ГОСТу. И истерит много. Вон, девки наши все разбежались от ее воплей.

Главный защитник женщин бросил еще один взгляд на роскошный дамочкин бюст и решительно кивнул:

— А че? Заберу!

— Ур-р-рааааа!!! — взвыла толпа и потащила Славку к барной стойке.

Ему выделили лучший стул, чистую литровую кружку и тарелку чего-то жареного на закуску. Блондинка обвила руками Славкин торс и принялась нежно воздыхать ему в закрытое шлемом левое ухо.

После третьей кружки Славика потянуло на разговоры. Он снял шлем, водрузил его на светлую голову спутницы и спросил:

— Мужики, а вы тут че делаете?

— Бизнес у нас тут, — важно ответит Вислозадый Люк — тот самый верзила в красной рубахе. — Здесь водятся роскошные кролики, которые не только два-три кило нежнейшего мяса, но и дорогущие клетчатые меховые носки, модные сейчас аж на трех планетах Лямбды Лебедя.

— Клетчатые?! — Славка поперхнулся от возмущения. — Розово-лиловые такие?

— Ага! — согласились мужики.

— Блин! Черт! Екарный бабай! Это ж моя идея! — обливаясь пивом, завопил Славик. — И когда вы ее успели спереть?

«Говорят, у дураков мысли сходятся», — вкрадчиво заметил кибермозг.

— Не кипешуй! — добродушно посоветовал Вислозадый Люк. — Присоединяйся к нам, кролей тут на всех хватит! Кстати, как тебя зовут, космонавт?

— Слава я. Фамилия — Галай. Двадцать семь лет. Подразделение СОКОЛ, — буркнул Славка, а сам подумал: «Я просто обязан поработить эту планету!»

— А я — Хаиста Паска, — подала голос блондинка. — Активистка, спортсменка и просто красавица!

— Угу, — откликнулся Славка, жуя жаркое.

— А у нас тут галай — это минимальная единица интеллек… — вякнул чей-то голос в толпе. Договорить ему не дал одиночный выстрел.

— Нечего, — буркнул одуванчиковый дед, пряча в складки памперса громадный револьвер.

— Плохой человек был, — согласился Люк. — Ругался иногда.

— Ругался? Ну, мужик же! — удивился Славка и задумался: странный салун, и не матерится никто…

— Бронеслав, ты на-н-на-елся? — широко улыбаясь, спросил бармен и, после того как Славка кивнул, задал еще один вопрос: — Чего бы тебе еще хотелось?

Великий знаток галактического мата напрягся, вспоминая свои последние желания.

«Молчи про порабощение планеты!» — взмолился кибермозг.

— Ну… Мне бы ведро побольше, — краснея, попросил Славка. — И кошку… киску.

— А в-в-введро зачем? — удивленно спросил бармен.

— Ну… Чтобы кошка того… мокрой стала.

— Ага… — бармен сделал всепонимающее лицо. — Есть тут у меня одно в-в-ведро. Д-д-двуспальное. Проследуйте за мной, господа. Во-о-от п-по той лестнице.

Хаиста Паска с довольным видом и бутылкой вискаря в руке побежала вперед. Бармен чуть придержал Славку за локоть и прошептал на ухо:

— Осторожнее с этой женщиной, она б-б-ббб…

— Больная?! — похолодел Славик.

— В-вроде того, — кивнул бармен. — П-п-профурсетка.

Он вложил в Славкину ладонь ключ, похлопал его по плечу и вернулся за стойку. Размышляя о том, что за болезнь такая это самое «профурсетка», Славик поднялся по лестнице и толкнул дверь.

— …коли аз хоть что-нибудь разумею в коннекттехнологиях, то, сидючи на хвостах, нам помощи не дождатися. — Шокомундр прищурился, закончив лекцию по обеспечению транспортной межгалактической безопасности.

Исмерга между тем выковыривала из чудом уцелевшей металлопластиковой посудины массу, в которую превратились реактивы при аварии.

— Шокомундро, услышь! Ежели в массу сию добавити сухого триметилпятьбутаннитрата, то можно и трапезничать! А нитрату расспынного нашим блудодеем Вертиславом тут достаточно.

После получасового разгребания несвежих носков, обломков клавиатуры и обрывков порножурналов бучелобрилупусы впали в грех обжорства, если только можно в него впасть от 275 грамм корма, изготовленного с несоблюдением надлежащих пропорций.

— Но коли я разумею… — начал было Шокомундр.

— Неси сюда хвосты свои. Да надобно отнесть передатчика останки на местность от праха и мерзости свободную.

Дотащить небольшой по человеческим меркам передатчик бучелобрилупусы могли только вдвоем. Йсмергла путалась в четырех лапах, выполнявших функцию задних, а двумя оставшимися вцепилась в металлический край напичканной электродами коробочки. Шокомундр мужественно шагал на трех лапах. Так и вышло, что оба рухнули, споткнувшись о булыжник: Исмерла зацепила его второй лапой, Шокомундр — третьей. После непродолжительного полета то, что было межгалактическим приемником сигналов, приземлилось-таки на «местность от праха и мерзости свободную».

— Камы проклятые! За каким удом… уем… ему надо было взятися на ровном месте, дери его ведмедь во Душу!

Земля знакомо ухнула. На злосчастном камне поступили лиловые буквы незнакомого языка.

— Автоинформатор системы, — Исмергла задумчиво развернула крыло. Она владела техникой идентификации знаков, не входящих в «Список знаковых систем, используемых в межпланетной коммуникации».

— Прочти сие послание, — обратился Шокомунд.

— Аз начах читати, аще ты не узрел! Сим обращаемся ко созданиям гуманоидным и иным, коих на планету сию злой рок занесет. Сквернословие есть грех великый, и мир сей падет от греха сего. Грех придет со стороны иной, и знамя его нести будет светловласая дева с именем паскудным. Человек и тварь человецам подобная! Убоись слов мерзопакостных, мир разрушающих, да изгони из мира сего пришелицу полу женскага с именем непристойным.

— Шутка ли сие есть? — фыркнул Шокомундр. — Камень земляне бысть оставили, точно. Только у них принят обычай поганый: на стенах и камах гадости писати. Дикый мир, дикые людие.

В этот момент передатчик ожил и разразился дикими женскими криками:

— Слава, где ты? Отвечай немедленно! Почему ты не говоришь ничего? Куда ты дел корабль и зверюшек? Мы засекли сигнал! Идем по нему и совсем скоро…

— Прощения просим, дщерь праведна, — пискнула в микрофон Исмергла. — Ростислав еси совершил уход самовольный от места крушения звездолета во дебри планетныя неведомыя. Мы взываем к помощи вашей его поисках и ко спасению корабля.

— Это кто говорит? Имя, звание? — женский голос стал сердитым и напряженным.

— Се груз вещает. Бучелобрилупусами именуемся. Спасите души наши грешныя! Ибо тут дышати нечем и кушать хочется зело!!!

Лампы под мохнатыми абажурами разливали по комнате приглушенный красный свет. Хаиста Паска возлежала среди бордовых подушек на двуспальной кровати под тяжелым бархатным балдахином. На украшенном черными кокетливыми бантиками трельяже стояла початая бутылка виски. Дама, скромно потупив глазки, вертела в руках пустой стакан.

— И где ж ведро? — растерянно пробормотал Славка, оглядываясь по сторонам.

Порноживопись на стенах, тихая музыка, наручники с меховой оторочкой, валяющиеся на ворсистом ковре, тяжелый пряный аромат горящих свечей…

— Мур-ррр… — сладко потянулась блондинка.

«А вот и потенциальная дохлая кошка», — заметил кибермозг.

Славик нервно сглотнул, уронил ключи. И тут же сообразил, что поднять их с пола будет проблематично: одна из оставшихся на покорителе космических далей деталей одежды внезапно стала мала и грозила треснуть в самом потертом месте при неосторожном обращении. Славка покраснел и принялся переминаться с ноги на ногу, смиренно сложив руки чуть южнее живота.

«О великий творец всех миров! Неужели эта женщина прям сейчас вот раз — и станет моей? — возликовала Славкина душа. — Ради того, чтобы попасть на эту планету, где наконец-то исполнится мое заветное желание, стоило несколько лет бороздить этот дикий, дикий космос! Неужели кто-то еще может похвастаться тем, что, пожелав всего лишь ведро воды и дохлую кошку, получил такую… такую…»

«Нефиг, — сурово отрезал кибермозг. — Я не дам твоей душе пропасть! Неизвестно, что за болезнь такая — профурсетка, помнишь? Мадам явно не первой свежести. Мой господин, ты достоин лучшего!»

«Она блондинка с четвертым размером груди и чувственными губами, и мне пофиг, какой она свежести!»

«Борись с соблазном! Вспомни Устав Настоящего Космонавта!!!»

«Иди на …!» — мысленно рявкнул Славка.

— Иди ко мне, мой герой, — сладко пропела Хаиста Паска и погладила себя по соблазнительному бедру.

Одним прыжком Славка оказался возле кровати. Тут ноги его подкосились, и он рухнул на колени.

— Как романтично! — воскликнула дама, прижимая стакан к призывно всколыхнувшейся груди.

«Мстислав, фу!!!» — вспыхнуло в сознании кровавыми буквами. Славка замычал, потряс башкой и на четвереньках принялся штурмовать высоченное ложе. Конечности подчинялись плохо, потому все, чего он добился, было падение блондинки со стаканом с кровати.

— Ах, озорник!

Глаза дамы возбужденно блестели, щеки заливал румянец. Она встала, красиво перешагнула через распростертого на ковре романтика, налила себе полный стакан виски и осушила его одним глотком.

— Ээээ… Мэээ… — выдавил Славик и вдруг сказал чужим, лишенным эмоций голосом: — Раз-раз. Проверка.

— Что ты проверяешь, мой милый?

Золотистые локоны пощекотали щеку, пахнуло алкоголем и терпкими духами.

— Хаиста Паска, значит? — продолжил Славка все тем же механическим голосом. — С какой стороны у тебя фамилия, сколько тебе лет и что ты знаешь об отношениях между мужчиной и женщиной?

— Ой, — испугалась дама. — Какой у тебя странный подход… А давай я тебе лучше станцую? Тут и стол есть, и музыка подходящая…

— Отойди от меня, безграмотная женщина. Сядь прямо, сложи руки на коленях и слушай внимательно.

Блондинка отошла, игриво виляя бедрами, вытащила на середину комнаты стул и села, прижавшись грудью к спинке и призывно расставив стройные ноги. Помутневший Славкин взгляд на миг обрел осмысленное выражение.

— Прочь из моих мозгов! — заорал он, вскакивая с ковра.

Хаиста Паска испуганно ахнула и посмотрела на Славика глазами трепетной лани.

— Не волнуйся, милая, я не тебе, — успокоил ее великий борец с тараканами в голове, но тут его взгляд снова померк.

— Боеслав, милый, что с тобой? — забеспокоилась блондинка, как бы ненароком расстегивая свой латексный костюм.

— Готовясь вступить в интимные отношения, необходимо ознакомиться с понятиями личной гигиены, физиологии полового акта и контрацепции, — лекторским голосом начал Славик. — Желающие вступить в интимную связь должны быть здоровы телом и духом, серьезно настроены на развитие дальнейших отношений и укрепление их официальными узами брака… Да заткнись ты, …!!!

Славик замотал головой, вскочил с места и затопал ногами. Блондинка тут же подлетела к нему, обвила нежными прохладными руками и прильнула к губам страстным поцелуем.

— Мг-мг-мммм… помнить о том, что… мгм-гм-ммм… — снова замычал Славка, лихорадочно шаря по блондинкиным округлостям трясущимися руками и изредка отрываясь от поцелуев. — М-ммм-мм… желаниям партнера. Женщине стоит быть… Ммммм-мм, гм-гм-гм… поведением скромным и видом опрятным… Да как же тебя вырубить, гад!.. Менструальный цикл женщины представляет собой… мммм… Да … твою материнскую плату! Пошел ты на …! От…!!!

Салун вздрогнул, мохнатые абажуры заметались под потолком, словно живые. Дама взвизгнула и выпала из расстегнутой одежды прямиком в гору подушек на лежбище. Бешено вращая глазами и раздувая ноздри, Славка схватил горящую свечу и ткнул ею себе в мягкое место. Раздался дикий рев, запахло паленой шерстью. Мир содрогнулся еще раз, и на розовенькие ушки Хаисты Паски обрушился ужасающий матерный шквал.

Это была песня! Хит всех времен и народов, исключая беременных женщин, детей до семи лет и ханжей. Славка брал самые сложные ноты, перекрывая диапазон самых известных певцов от края до края галактики. Его голос звенел, как хрусталь, ревел бураном, грохотал великим карьерным экскаватором Баггер-288, шипел, подобно Vipera Lebetina[1], завывал пострашнее злодеев в индийском кино. Эмоции хлестали горлом, неслись в пространство бурным потоком, пробивая бреши в хлипкой психике морально неустойчивых и восхищая тех, кто духом силен и разумом крепок.

На третьей минуте тирады Хаиста Паска закатила глаза и погрузилась в спасительный обморок. Кибермозг сдался, пискнул и выдал синий экран смерти. Славка выдал завершающий аккорд, вытер пот со лба и прислушался.

Над крышей сурово гремел гром. Салун ощутимо потряхивало. Этажом ниже слышалась какая-то подозрительная возня, пальба, почавкивание и крики о помощи. Великий победитель ИскИнов нахмурился, посмотрел на бесчувственную женщину, грозно приказал:

— Лежи вот тут и серьги не снимай! — и решительно выбежал прочь.

В салуне веселились и ликовали зомби.

Группа землистого цвета товарищей разной степени разложения в драных одеждах неспешно, но очень целеустремленно напирала на баррикаду из столов и стульев, из-за которой бармен, дед-одуван и несколько посетителей салуна вели по мертвякам прицельную стельбу. Возглавлял компанию зомбей не кто иной, как Вислозадый Люк с изрядной дыркой в черепе.

— Мо-о-оозг! — восторженно ревел он.

Славка икнул и попятился, но оступился и закувыркался по лестнице в гущу событий, оглашая окрестности ругательствами.

— Не смей материться! — завопил дед.

Перепуганному и порядком ушибленному Славке ничего не оставалось, кроме как выломать из перил здоровенную орясину и, орудуя ею, пробивать себе дорогу к баррикаде.

— Помогите! — взывал он к забаррикадировавшимся. — Я боюсь! Я к вам хочу!

— Помогите!!! — отвечали ему из-за горы мебели. — Вытащите нас отсюда! Они нас съедят!

— Мо-о-озг!!! — выли зомби, треща проламываемыми черепами.

Отовсюду к Славке тянулись жадные руки, воняющие нестираными носками, за спиной клацали зубы. От удара орясиной самые несвежие зомбаки разлетались только так. Громыхали, стукаясь о стены и потолочные балки, ломали истончившиеся кости и слабо шевелящимися кучами оседали на полу.

— Мо-о-озг! — жалобно неслось из куч.

Куда хуже дела обстояли со свежеобращенными зомби, которыми стала большая часть посетителей салуна. Эти еще не достигли нужной стадии разложения, потому от удара дубиной не ломались, выли громче всех и лезли к Славке настырнее остальных.

— Да стреляйте же! — орал Славка уцелевшим живым. — Их много, а я один!

— Если мы выстрелим, ты можешь испортиться! — ответили ему.

— А если не выстрелите — испорчусь точно!

В конец орясины впились зубы Вислозадого Люка, и Славка завертелся по салуну волчком, пытаясь стряхнуть его.

— Отвали, Люк! — орал он. — Фу, брось! Перестань! Мы же с тобой пили вместе! Вспомни!

Зомбак лишь с треском грыз деревяшку, бешено вращая глазами, тянулся к Славке волосатыми ручищами и невнятно требовал мозгов. Славик взмок от натуги, пропитанная потом майка треснула на спине. Держать оборону было все труднее и труднее. Утешало одно: остальная зомбомасса предоставила бедного космонавта самому здоровенному своему представителю и снова атаковала баррикаду.

— Лезем в-в-в ок-кно! — услышал Славка голос бармена.

— Точно! Точно! — загомонили остальные. — И что мы сразу не додумались! Шаман пусть лезет первым!

— Нет! — высоким голосом взвизгнул дед. — Я остаюсь! Пророчество должно исполниться! Бегите, спасайтесь!

— А я?! — в шоке заорал Славка. — Возьмите меня с собой!!!

Ответом ему был лишь звон разбитых оконных стекол да осточертевшее заунывное «Мооооозг!». Вислозадый Люк схрумтел уже половину орясины, и его пальцы хватали воздух почти у Славкиного горла.

— Да вашу ж мать! — заголосил Славка. — Какого лешего тут творится? Откуда вы все взялись?

— А не надо было материться! — вякнул из-за горы столов шаман.

— Дед, достал уже своим этикетом! Тут полный перке, а ты со мной приличия разводишь!

Люк отъел еще сантиметров десять деревяшки и вцепился в Славика обеими руками. Тут же баррикада у окна рухнула. Мозгоеды с радостными стонами хлынули в дедовы объятья.

— Мат дестабилизирует основы этого мира! — успел крикнуть шаман, прежде чем его мозги стали достоянием общественности.

— Ааааааааааааааа!!! — завопил Славка, падая. — Не надо! Люк, я твой отец!!!

— Мо-ооооозг! — победно взвыл Вислозадый.

Зомби, радостно квохча, окружили поверженного космонавта. Вонючие пальцы больно дергали за волосы, тащили за уши, тянули за нос. Из осклабленных пастей текла желтоватая слюна. Славка заплакал от страха и отвращения и крепко зажмурился. Меньше всего ему хотелось видеть, как его будут жрать живьем.

Люк поскреб ногтями Славкину макушку, принюхался и разочарованно проныл:

— Не-е-ету… Сво-ой.

— Своооооой! — завыли зомби и, потеряв к Славке интерес, повлеклись к лестнице на второй этаж.

Чудом спасшийся борец с зомбями внезапно вспомнил про Хаисту Паску. Мысль о том, что единственную женщину, которую он почти полюбил, сейчас сожрут, поразила его молнией.

— Вот черт! — воскликнул он, вскакивая. — Если не она, то кто же еще?..

Он не стал развивать мысль до конца и бросился вверх по лестнице, расталкивая зомби.

— Мо-озг! — воинственно орал он, маскируясь под своего. — Мо-озг!

Оказавшись у двери первым, он повернулся к толпе, загородив вход в комнату спиной.

— Мужики, — сказал он умоляюще. — Дайте мне минут десять. Как своих же прошу!

— Сво-о-ой! — одобрительно загомонили зомби и остановились.

Славка мгновенно перенесся в комнату, схватил валяющийся на ковре ключ и запер дверь. Хаиста Паска пришла в себя и смотрела на Славика слегка осоловевшим взглядом.

— Милый?..

Храбрый космонавт перевел дух, раздумывая, как сказать даме, что за дверью жаждут ее мозгов, и выпалил:

— Нам конец!

— Совсем? — грустно спросила блондинка.

— Ну… Мне дали десять минут.

— Успеем! Прыгай сюда!

Рванув на груди остатки майки, Славка прыгнул в горы подушек…

Ровно через девять минут тридцать семь секунд недра салуна потряс неимоверный грохот. Влюбленная парочка застыла, прислушиваясь.

— Что?.. — начала было дама, округлив глаза.

— КГБ!!! Всем бояться!!! — прозвучало громом небесным.

Сорванная с петель мощнейшим ударом дверь едва не погребла под собой Славку с партнершей. В комнату ввалились Исмергла, Шокомундр и бородатая женщина громадных размеров.

— Мамо! — радостно пискнул Славик и зашарил по кровати в поисках трусов.

— Сыночко! — пробасила бородатая леди. — Что ты тут делаешь?

Хаиста Паска издала душераздирающий вопль, указывая на новоприбывших дрожащей рукой, и упала с постели в обморок.

— Гремяславо! Нашел время для блудодейства! Спасатели, храбрые вои, суть прилетели, сбирайся! — заорал Шокомундр, потрясая иглами и забинтованным хвостом. — Тут есть перке планете, а ты!..

В подтверждение его слов здание салуна вздрогнуло, застонало и начало медленно крениться набок.

— Бежи-и-им!!! — заорала бородатая мать, подхватывая сына десницей, а его пассию — шуйцей.

И все побежали.

Максим Хорсун

Империя Козла

Скелет океанского чудища на щебенистом берегу, каркас ребер, обтянутый шкурами, в грудной клетке горят костры… Так выглядит дворец У-Чина Мокрое Копье, царя всех колошмаков Севера, Северо-Востока и Края Земли. Тронный зал вмещает две сотни колошмаков — лупоглазых мохнатых созданий с забавными обезьяньими мордами.

— Если вы полагаете, что Галактика велика и что эту планету попросту не заметят, то вы ошибаетесь, — сказала принцесса Ниана.

Царь почесал за остроконечным ухом; покосился на вельмож. Тревожно было У-Чину, маетно. Принцесса и ее спутники — мрачный воин по имени Воргус и робот, которого так и называли — Робот, возвышались над колошмаками. Принцесса и Робот — на две головы, а Воргус — на все три. Они спустились с небес на втором рассвете — когда голубое солнце взошло над океаном и затмило красное. И весь день колошмаки выслушивают речи незваных гостей…

— Император Галактики, нареченный во всех мирах Козлом, введет в систему легионы, и вы поймете, насколько тесным может быть космос. Ваша планета лежит в стороне от основных трасс, поэтому рука Империи до сих пор не сомкнулась на горле народа колошмаков. Но вскоре все переменится: Козел не успокоится, пока у его копыт не окажется каждый мир, каждая раса, каждое разумное существо! Его аппетитам нет предела. Козел непрерывно клонирует себя и, умирая от старости, передает власть самому себе. Галактика давно забыла, что такое демократия и честные выборы. Порабощая планеты, Козел назначает наместниками своих бесчисленных клонов. Никогда еще Галактика не ведала столь узурпаторского способа правления!

В глазах принцессы Нианы горел священный для колошмаков голубой огонь, поэтому слушали ее северные охотники во главе с У-Чином Мокрое Копье, подняв уши и вспушив хвосты.

— Взываю к вам, славные колошмаки! Гордые воины и умелые охотники! — принцесса прижала руки к сердцу. — Тень межзвездной войны легла на ваш мир! Соседние системы пылают! От поступи легионеров дрожат звезды! — Ниана смахнула одинокую слезу. — Сопротивление борется с Империей Козла! И, сколь ни грозен наш враг, мы побеждаем! Побеждаем, потому что наше дело — правое. Потому что во всех цивилизованных мирах ненавидят Козла и его клонов! Но нам нужны солдаты! Смелые колошмаки! Если бы вы знали, как сильно Сопротивление нуждается в вас — храбрецах, не страшащихся зимних штормов и океанских чудищ. Я надеюсь, что мы с друзьями не зря прибыли на вашу планету! Верю, что, объединив силы, мы скинем с трона Козла и восстановим справедливость в Галактике!

По приказу У-Чина в зал привели многонога ясноглазого. Шаман вскрыл животному брюхо, вынул внутренности и погрузился в их изучение. Ниана и Воргус в нетерпении подались вперед, а Робот, который боялся крови, поспешил отступить к дальней стене зала.

Шаман закончил свое дело. Прошипел предсказание в пушистое ухо повелителя и ушел, поджав хвост. У-Чина окружили вельможи. Ниана и Воргус переминались с ноги на ногу, переглядывались; Робот вошел в режим ожидания и занялся дефрагментацией памяти.

— Козел… — изрек наконец У-Чин. — Звучит неприятно… Мы, пожалуй, дадим вам воинов… Шаманы предрекают суровую зиму на Краю Земли… Поэтому мы не прочь избавиться от лишних ртов… Пройдемся по кочевьям… Оставим только племенных самцов, остальных, пожалуй, отдать не жалко…

— Имперская застава на радарах. Расстояние — пять с половиной «импульсов».

Воргус командовал эскадрильей истребителей Сопротивления. Следом за быстроходными машинами мчал пузатый десантный транспорт. В пространстве господствовал раздувшийся шар горячего газового гиганта, сияла в безопасном отдалении неспокойная белая звезда. Ударная группа Сопротивления двигалась в плоскости эклиптики — навстречу кипящей планете.

— Имперская застава. Визуальный контакт. Расстояние — два «импульса».

Корабли Сопротивления пронеслись над одной из лун — изрытым оспинами кратеров серым шаром. Застава — металлический диск размером с город — дрейфовала на низкой орбите. Плыла по облакам из атомарного железа круглая тень.

Там-Тап Ядовитый Плевок был заключен в скафандр. Скафандр с Там-Тапом и еще две сотни колошмаков были заключены в десантном трюме транспортного корабля. Десантом командовал Робот.

— Две минуты до цели! — прозвучал в наушниках десантников вкрадчивый голос командира. — Активировать системы электронного наведения! Включить защитные контуры скафандров! Применить усиление сервоприводами! Впрочем… Ничего из этого на ваших скафандрах не установлено… Сейчас будет касание!

Аппарель отошла вниз. Там-Тап увидел металлическую долину, уходящую к звездам.

— Ору!!! — раздался боевой клич колошмаков. Две сотни воинов рванули по аппарели вниз. Часть колошмаков была вооружена бластерами и тяжелыми ракетометами, но большинство — копьями с костяными наконечниками и луками: высокотехнологичного оружия на всех не хватило. Гравитация на платформе была низкой, мохнатые десантники остерегались делать резкие движения, потому что магнитные ботинки ненадежно удерживали на поверхности.

— У-у-у! — протянул Там-Тап, когда понял, что вместо неба над их головами — пламенное полотно, сотканное из стремительных туч, гроз и полярных огней. Маленькие черные глазки без белков завороженно глядели на чужую планету. — У-у-у! — снова не смог удержать восклицания молодой воин.

— Там-Тап! — окликнул его один из колошмаков. — Давай чак-чу!

Там-Тап пришел в себя. Вынул плазменную горелку и приварил к металлическому полотну под ногами скобу. Сквозь скобу продели трос, к тросу стали цеплять скафандры. Раз-два, и страховка для колошмаков готова.

Передовой отряд обогнул остывающую руину (истребители Воргуса расстреляли все, что мало-мальски напоминало оборонительные конструкции) и обнаружил наглухо задраенный люк.

— Точка входа определена! — объявил Робот. — Приготовить термические заряды!

— Ору!!! — было ему ответом.

Скобу за скобой приваривал Там-Тап, на флангах работали другие сварщики, сверкали в лучах белого солнца натянутые тросы, колошмаки живо продвигались вперед.

Саперы завершали работу возле люка, когда Воргус вызвал Робота.

— Искажение пространства за дальней луной! — сообщил он. — К заставе приближается объект с массой ноль шесть — ноль восемь.

— О! — обронил Робот и встревоженно поглядел на звезды: одна алмазная искорка стала вдруг расти, обретая форму и объем.

Многогранник, окутанный пламенем тормозных двигателей, на секунду завис над металлической долиной. Затем жестко сел, заставив платформу содрогнуться. Развернулись шесть суставчатых лап, выдвинулись из портов в бронированном корпусе турели.

— О боже! — прошептал Робот. — Это — дройбосс! — Затем обратился к Воргусу: — У нас дройбосс здесь!! Алло, вы слышите — дройбосс!

Шестилапая машина двинулась на колошмаков. Полоснула лучом по платформе, и три десятка десантников сдуло с поверхности потоком металлического пара. Натянулись тросы страховки: еще полсотни колошмаков болтали ногами в пустоте, зависнув над заставой.

— Сконцентрировать огонь из бластеров и ракетометов на левой передней конечности дройбосса! — приказал Робот.

Засверкали темно-красные лучи, рванулись к цели две ракеты и рой оперенных стрел.

— Сконцентрировать огонь на грудной пластине дройбосса! — продолжал командовать Робот, хоть уже и понимал, что стрельба колошмаков не причиняет межзвездному монстру ни малейшего вреда.

Налетели истребители, обрушили на дройбосса ураган концентрированной энергии. Имперская машина в ответ проредила строй истребителей, а затем развернула орудия и вплавила в платформу десантный корабль.

— Его броня слишком крепка для наших бластеров, — сквозь треск помех докричался до Робота Воргус. — Мы ничего не можем поделать! Я отменяю наступление! Всем-всем: возвращаемся на звездную базу!

— О… — удрученно бросил Робот, а затем телепортировался на другой конец Галактики.

Там-Тап сжимал в лапах копье с костяным наконечником. Дройбосс занес над ним бронированную конечность. Молодой воин извернулся и нанес удар, который сделал бы честь матерому охотнику на океанских чудищ…

Император Галактики совещался со своими клонами.

— Формально эта планета присоединена к Империи две с половиной тысячи лет назад, — отчитывался начальник отдела планетарной инвентаризации. — Объект лежит вне плоскости галактического диска, в зоне редко посещаемой и бесперспективной в плане инвестиций.

Козел важно кивнул: он недавно подписал план экономического развития Галактики на пять тысяч лет, и в памяти была все еще свежа работа с документацией.

— На планете колошмаков побывали три научные экспедиции. Было заключено, что этот окраинный мир бесполезен, — продолжил клон, — резолюцию поддержала недавняя имперская инспекция и бюро планетарной инвентаризации. Если бы не досадный инцидент на заставе в Приграничье, на колошмаков никто бы не обратил внимания!

Император снова кивнул, пригладил бородку. Крылья аристократического носа трепетали, на щеках выступили багровые пятна.

— Что ж… — процедил Козел. — Колошмаки сами выбрали свою судьбу. Ведь никто не тянул их за хвост! Подумать только: напасть на заставу! А главное — зачем?

Клоны согласно загудели.

— Кто ближе всего находится к их несчастной планете? — Козел поскреб когтем указательного пальца подлокотник трона.

Ответил начальник отдела имперской обороны и внешней агрессии:

— Крейсерский отряд имени Высокой Доблести!

— Прекрасно. Приказываю перевести крейсерский отряд на орбиту планеты колошмаков, уничтожить инфраструктуру Сопротивления, если таковая обнаружится, а также крупные промышленные объекты аборигенов…

— У колошмаков нет промышленности, — рискнул вставить начальник отдела по сохранению младших рас. Он чувствовал себя ответственным за произошедшее, ведь именно его департамент должен был присматривать за отсталыми цивилизациями и охранять от внешних опасностей.

— Вот как? — удивился Козел. — Ну все равно! Найдите что-нибудь, что можно было бы поэффектнее взорвать. Введите на планету миротворческий контингент: легиона два-три, думаю, будет достаточно. Пусть проведут агитационно-пропагандистские мероприятия. Ответственным назначаю лично… тебя! — коготь указал на начальника отдела имперской обороны и внешней агрессии. — Колошмаки! — Император поморщился. — Ну-ка! Отдел экономики! Налоговая! Какими поборами советуете озадачить наших нерадивых колошмаков?

Клоны стали лихорадочно листать распечатки, в конце концов оба пожали плечами. На бесполезной планете, доля которой теперь решалась в главном зале Империи, не было ничего, что бы заинтересовало чиновников.

— На рудниках работать они смогут? — спросил Козел, раздражаясь. — Смогут? И ладно! Большего от них не требуется. Отправьте следом за крейсерами флот транспортных кораблей. Погрузите всех, кого изловите, в трюмы — и в Черное Облако, искупать вину перед Императором. Ах, колошмаки!

Шахтеры с Дан-делайна IV взяли пришельцев в кольцо. Были работяги грязны, мускулисты и все до одного — сердиты. В руках — молоты и кирки, на приплюснутых головах — видавшие виды каски.

Принцесса Ниана прижала руки к сердцу.

— Мужественные шахтеры с Дан-делайна! Клянусь — мы не враги вам! У нас один общий страшный враг, — принцесса ткнула пальцем в закопченное небо, — и имя ему — Козел! Козел жесток и коварен! Вчера имперские войска оккупировали планету безобидных колошмаков! А сегодня на совете клонов он лишит Дан-делайн всех лицензий! Что вы станете делать, когда на вас свалится нищета и голод? Кого обвините? Принцессу Ниану, которая явилась с предложением объединить силы в борьбе против галактического тирана? Или кровопийцу Козла, что расправился на завтрак с еще одной свободной планетой? Послушайте меня, шахтеры! Там, в космосе, бушует война! И мы — Сопротивление — побеждаем! Дни Козла сочтены! Но нам нужна ваша помощь! Нам нужны вы — храбрые, выносливые и сильные шахтеры! Вместе мы нанесем последний сокрушительный удар и сбросим Козла с его черного трона!

Бригадир шахтеров прищурился. Зажглись шальные огоньки в серебристых глазах. Видел он этих троих. Давным-давно видел. А может, не он сам, но кто-то из предков. Бригадиры с Дан-делайна IV, в отличие от рядовых трутней, обладали мощной генетической памятью.

— Ребяты, хватай-ка этих за бока!

Кольцо сомкнулось в мгновение ока. Ни Воргус, ни Робот не успели ничего предпринять. А жесткие, как железные пруты, пальцы уже терзали Ниану. Упали на землю лоскуты одежды, клочья искусственной кожи. Принцесса Ниана исчезла. Вместо нее остался нагой и недовольный мужчина с бородкой и благородным носом, известным каждому гражданину Галактики.

— Император! — воскликнул кто-то.

— Клон! — уточнил бригадир.

Шахтеры содрали с Воргуса одежду и накладные мускулы, под камуфляжем оказалась та же небезызвестная личность. Повалили Робота, вскрыли позолоченный корпус и вынули на белый свет того же человека — от двух других клонов он отличался тем, что был некогда серьезно покалечен и теперь не мог обходиться без роботизированной системы жизнеобеспечения.

— Клоны! — сплюнул бригадир. — Столько лет прошло… Расплодились. Козлы. Все никак Галактику не поделят!

III. НФ — это очень научно…

Антон Первушин

Полдень космической эры

Научно-фантастический очерк

Zwei Dinge erfüllen das Gemüth mit immer neuer und zunehmender Bewunderung und Ehrfurcht, je öfter und anhaltender sich das Nachdenken damit beschäftigt: der bestirnte Himmel über mir und das moralische Gesetz in mir.

Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне.

Иммануил Кант

«Критика практического разума» (1788)

Сегодня, когда готовится к старту Первая межзвездная экспедиция, имеет смысл окинуть взглядом пройденный нашей цивилизацией путь, вспомнить вехи и этапы космической экспансии, чтобы ретроспективно выделить и описать те направления развития, которые способствовали началу межзвездной навигации. Сразу отметим, что это был очень непростой путь — в прогрессе не бывает простых путей, — однако человечество в очередной раз сумело продемонстрировать присущую ему феноменальную способность использовать ко всеобщей выгоде даже трагические ошибки.

Этап 1. Под знаком Марса

Само здание теоретической космонавтики было построено на целом ряде ошибок.

Следует помнить, что основоположники ракетной техники и теории межпланетных перелетов жили в несколько другой Вселенной, чем мы с вами. Из-за несовершенства инструментов и методов астрономических наблюдений базовые представления о ее устройстве зиждились на модернизированной мифологии и простых домыслах. Люди докосмической эры не были способны зримо представить себе бесконечную пустоту с ее особыми законами, а потому черпали аналогии из повседневной практики. Космическое пространство виделось аналогом океанских просторов — в нем наличествовали верх и низ; невесомость наступала только в точках уравновешивания гравитационных сил; само пространство было заполнено слегка разреженным воздухом, способным поддерживать монгольфьеры и птицеподобные аппараты; все небесные тела, включая Луну и Солнце, считались обитаемыми.

Под влиянием заблуждений был создан и самый первый инженерный проект полета в космическое пространство, описанный французским фантастом Жюлем Верном в дилогии, состоящей из романов «С Земли на Луну» (1865) и «Вокруг Луны» (1869). Если вы внимательно перечитаете эту дилогию, то обнаружите там не только ошибки, привнесенные астрономами того времени, но и собственные домыслы автора. Тем не менее идея полета в космос внутри большого артиллерийского снаряда, снабженная расчетами и псевдоинженерными выкладками, привлекала пытливые умы и вызвала бурную дискуссию среди образованных европейцев, что в конечном итоге привело к появлению серьезных теоретических работ и определению самого быстрого и прямого пути к достижению космических скоростей — ракетная техника. Позднее многие основоположники ракетостроения уверяли, что к звездам их позвали именно романы Жюля Верна.

Впрочем, обсуждение аспектов полета на Луну было лишь частным случаем от более широкой дискуссии — по вопросу установления контактов с «братьями по разуму». Долгое время существование небожителей воспринималось как само собой разумеющееся, однако открытия астрономов, доказавших, что космос является весьма неблагоприятным местом для проживания, поколебали эту уверенность. Возобладала новая концепция, вошедшая в историю как теория Канта — Лапласа. Согласно этой теории, планеты сформировались из вещества вращающейся горячей туманности, окружавшей юное Солнце. При этом считалось, что дальние планеты имеют более почтенный возраст, поскольку за счет центробежной силы удалились и сформировались раньше тех, которые ныне находятся ближе к Солнцу. Таким образом, если брать современную Землю за точку отсчета, то Венера должна быть горячим молодым миром, планетой хвощей и динозавров, а Марс — холодным старым миром, обиталищем древней и мудрой цивилизации.

Эта теория получила косвенное «подтверждение» во второй половине XIX века, когда были открыты марсианские «каналы», созданные якобы местными жителями с целью предотвратить обезвоживание красной планеты. Почти целое столетие научный мир находился в плену иллюзии — хотя попадались и те, кто отрицал наличие цивилизации на Марсе, само существование каналов не подвергалось сомнению.

Соображения о вариантах установления контакта с марсианами легко найти в трудах практически всех основоположников теоретической космонавтики: от Константина Циолковского до Ари Штернфельда. Под знаком красной планеты трудились и первые поколения ракетчиков, поставивших целью преодоление межпланетных пространств. О встрече с мудрой цивилизацией строителей каналов мечтал и советский инженер Фридрих Цандер, разработавший первый технически обоснованный проект марсианского корабля (апрель 1923 года), и американский инженер Роберт Годдард, запустивший первую в истории ракету на жидком топливе (16 марта 1926 года), и немецкий инженер Вернер фон Браун, создавший тяжелую ракету «А-4», впервые поднявшуюся на поистине космическую высоту (17 февраля 1943 года).

К сожалению, величественные мечты о полете к Марсу обернулись кошмаром — в ходе Второй мировой войны достижения ракетчиков использовались исключительно для нанесения урона противнику, причиняя смерть и разрушения.

Тем не менее именно ракетный задел военного времени позволил осуществить первый стремительный рывок человечества к звездам. Хотя война закончилась, противостояние сохранилось. Перед конструкторскими бюро в СССР и США была поставлена задача в кратчайшие сроки создать тяжелые баллистические ракеты, способные доставить термоядерную боеголовку на межконтинентальную дальность. Наибольших успехов в тот период добились две команды конструкторов. Советская — ОКБ-1 под руководством Сергея Королева — создала ракету «Р-7». Американская — группа Вернера фон Брауна, работавшая в Редстоунском арсенале, — построила ракету «Jupiter С». Обе эти ракеты стали космическими носителями. С помощью первой из них был запущен «Спутник-1» (4 октября 1957 года), с помощью второй — сателлит «Explorer 1» (31 января 1958 года).

Хотя к появлению на околоземной орбите рукотворного объекта долго готовились, запуск «Спутника» произвел эффект разорвавшейся бомбы. То, что еще совсем недавно казалось фантастикой, вдруг стало реальностью — началась космическая эра в истории человечества.

Логика военно-политического противостояния подталкивала ведущие мировые державы к завоеванию лидерства в космической сфере. На несколько десятилетий космонавтика стала заложницей государственной пропаганды. Поражения и проблемы замалчивались. Любой успех, даже весьма сомнительный в научно-техническом плане, преподносился как событие мирового значения. Впрочем, в то время действительно произошли события, имеющие мировое значение. Благодаря наличию более мощной ракеты и мобилизационному характеру экономики Советский Союз откровенно лидировал, а его конструкторы словно бы потешались над своими американскими конкурентами, всегда на шаг опережая их. Команда Королева закрепила за собой несколько важнейших приоритетов: первое животное на орбите (Лайка, «Спутник-2»), первая околоземная лаборатория («Спутник-3»), первая искусственная планета («Луна-1»), первое попадание в Луну («Луна-2»), первые снимки обратной поверхности Луны («Луна-3»).

Американцы остро чувствовали свое отставание, но рассчитывали взять реванш в сфере пилотируемых полетов, осуществив запуск человека на орбиту. Но и здесь они оказались вторыми: 12 апреля 1961 года советский летчик-космонавт Юрий Гагарин, пролетев над планетой на корабле «Восток-1», утвердил первенство за своей страной.

Столь скорый и блестящий прорыв в космос породил надежду, что и в дальнейшем ракетчикам будет способствовать успех, а освоение межпланетных пространств, пилотируемые полеты к Марсу и Венере не за горами. Если полистать популярные журналы и специальные издания тех лет, то можно обнаружить удивительную картину: чуть ли не основной темой обсуждения было строительство межпланетных кораблей и звездолетов. Оптимистично настроенные футурологи утверждали, что уже в 1980-е годы будут созданы колонии на Луне и Марсе, а научные экспедиции отправятся в пояс астероидов и к планетам-гигантам. Старт Первой межзвездной экспедиции относили к началу XXI века. Яростную полемику вызывал только один вопрос: откуда будут стартовать межпланетные корабли — с Земли, с высокой околоземной орбиты или с Луны. Всерьез обсуждалась и сущая экзотика: например, малоосуществимый даже по сегодняшним меркам проект космического лифта.

В то же время специалисты, работавшие в реальной сфере, столкнулись с большими трудностями, которые ставили под сомнение многие из разработок теоретиков космонавтики. Картина окружающего мира менялась столь быстро, что конструкторы просто не успевали пересматривать стратегию дальнейшей экспансии. Прежде всего выяснилось, что Землю окружают радиационные пояса, представляющие угрозу всему живому, — большую часть орбит, выгодных для размещения долгоживущих орбитальных станций, пришлось навсегда забыть. Более длительные полеты выявили и коварные свойства невесомости — вопреки ожиданиям теоретиков, ее длительное воздействие на организм не только не способствовало его укреплению и выявлению скрытых возможностей, но и прямо убивало, приводя к разрушению костей и атрофии мышечных тканей.

Однако самый неприятный сюрприз приготовил Марс. Дело в том, что вся космонавтика начального периода строилась на предположении, что если даже красная планета и не заселена «братьями по разуму», она наверняка располагает достаточно плотной атмосферой и водными ресурсами, что сделало бы ее колонизацию хотя и не простым, но естественным процессом. Величайшие ракетчики своего времени, Сергей Королев и Вернер фон Браун, возлагали большие надежды на перспективы освоения Марса — даже Луну они воспринимали только в качестве полигона для отработки технологии дальнего межпланетного перелета. Фон Браун популяризировал свой план полета к Марсу через средства массовой информации. В бюро Королева трудилась особая группа специалистов, занимавшаяся эскизным проектированием тяжелого межпланетного корабля. Победа в лунной «гонке», начавшейся между СССР и США после триумфального полета Гагарина, значила в рамках этой стратегии очень многое. Советский Союз проиграл «гонку» 21 июля 1969 года, когда американский астронавт Нейл Армстронг ступил на поверхность Луны. Однако и победа американцев на том этапе оказалась пирровой. В начале 1970-х годов с борта автоматических станций, запущенных к Марсу, стали поступать качественные телевизионные снимки, сделанные с относительно близкого расстояния, и земляне увидели, что никаких каналов на красной планете нет, а сама она больше напоминает безжизненную Луну, чем Землю. Покорение пустого мертвого мира, находящегося довольно далеко от Земли, требовало совсем иных вложений, на которые США пойти не могли. В конечном итоге отказался от быстрого штурма других планет и Советский Союз.

Этап 2. Орбитальный тупик

В пилотируемой экспедиции на красную планету был бы еще какой-то смысл, если бы на ней удалось обнаружить хоть какие-то признаки биологической активности. Однако после серии экспериментов, проведенных космическими лабораториями «Viking» (лето — осень 1976 года), стало ясно: Марс абсолютно стерилен.

Еще никогда человечество так остро не прочувствовало свое одиночество во Вселенной. На несколько десятилетий в науке возобладали антропоцентрические настроения. Солнечная система была объявлена уникальной. Поиск внеземной жизни сделался уделом маргиналов.

Имелись проблемы и технического плана. Уже в конце 1950-х специалистам стало ясно, что достижение других планет на кораблях, снабженных двигателями на химическом топливе, — длительный и мучительный процесс. Решение нашлось быстро, благо к этому имелись очевидные предпосылки: для межпланетных полетов необходимо использовать атомную энергию (цепного распада тяжелых элементов или термоядерного синтеза легких элементов), однако создание атомно-ракетных двигателей требовало проведения соответствующих испытаний в космосе, что после Договора 1963 года, запрещающего ядерные испытания в трех средах (в атмосфере, в космическом пространстве и под водой), стало практически нереальным. С большими трудностями столкнулись и разработчики систем управления для космических реакторов — электронная база того времени не позволяла создавать достаточно компактные устройства; американская лунная программа «Apollo» проходила на пределе возможностей техники и выявила целый ряд ключевых проблем, которые требовали решения.

Сочетание перечисленных факторов привело к новому пересмотру стратегии, что выразилось в отказе об быстрого завоевания Солнечной системы и в создании инфраструктуры, привязанной исключительно к низким околоземным орбитам. В США появилась пилотируемая космическая система многоразового использования «Space Shuttle», советская космонавтика сосредоточилась на строительстве долгоживущих орбитальных станций. При этом давние конкуренты пытались копировать друг друга: американские конструкторы проектировали орбитальную станцию «Freedom», а советские — многоразовый космический корабль «Буран». Распыление сил и средств, постепенное превращение космонавтики в пристройку военно-промышленного комплекса ставили под сомнение саму возможность дальнейшей экспансии. Впору было говорить о космической «паузе» в истории человечества.

Космическому ренессансу, начавшемуся в конце XX века, способствовали два революционных процесса: бум в области информационных технологий, позволивший создать новые инструменты для познания окружающего мира, и слияние космических программ, ставшее неизбежным после исторического крушения Советского Союза. Новые технологии позволили картографировать Луну и Марс. Изучение красной планеты с помощью мобильных лабораторий давало надежду обнаружить там следы доисторической жизни. Строительство Международной космической станции при всех проблемах благоприятствовало возникновению надгосударственных структур, ориентированных не на решение проблем текущего момента (как было раньше), а на проектирование будущего.

Однако новому расцвету все больше препятствовало сохранение и поддержание технологий вчерашнего дня. Модернизация кораблей «Союз» и «Space Shuttle» лишь ненадолго оттянула неизбежное. Требовались транспортные средства нового поколения на новой аппаратной базе — более надежные и при том более дешевые.

Толчком к глубокой трансформации стала трагедия. 1 февраля 2003 года при возвращении на Землю погиб шаттл «Columbia» и семь членов его экипажа. Катастрофа потрясла весь мир. С учетом того, что ранее, 28 января 1986 года, при запуске погиб шаттл «Challenger», эффективность всей системы была поставлена под сомнение.

Изучив обстоятельства второй катастрофы, правительство США приняло решение отправить уцелевшие шаттлы в музеи и заменить их орбитальным кораблем «Orion» в комплекте с двумя тяжелыми ракетами-носителями «Ares I» и «Ares V». При этом сразу была задана стратегическая цель — до начала 2020 года вернуться на Луну с перспективой подготовки экспедиции на Марс. Правда, было не совсем ясно, зачем лететь на эти два небесных тела, если их гораздо удобнее изучать с помощью дистанционно управляемых роботов, поэтому в качестве пропагандистской поддержки на том этапе использовалась идея о необходимости добычи из лунного реголита изотопа гелия-три, который теоретически мог стать основой для термоядерной энергетики.

Назрела необходимость в переоснащении космической отрасли и в Российской Федерации — наследнице СССР. К сожалению, кадровые и финансовые ресурсы России в начале XXI не позволяли провести быструю и решительную реформу ракетно-космической отрасли, а потому многие амбициозные планы (создание пилотируемых кораблей «Клипер» и «Русь», строительство постоянной базы на Луне, экспедиция на Марс) так и не были реализованы.

Этап 3. Живые планеты

Тем временем взгляды на Вселенную продолжали меняться. Цивилизация вновь входила в эпоху Величайших открытий, сравнимых по значимости с открытиями Христофора Колумба и Исаака Ньютона.

Первым открытием в этом ряду считается обнаружение Барсума. В 2012 году американская мобильная лаборатория «Curiosity» высадилась на поверхность Марса, в кратере Холдена. Именно там орбитальный аппарат «Mars Reconnaissance Orbiter» заснял так называемые мегабрекчии — природные образования, которые могли сформироваться под воздействием вымершей фауны. Гипотеза астробиологов блестяще подтвердилась. Изучение мегабрекчий открыло нам поистине удивительный мир доисторического Марса.

Древняя фауна красной планеты оказалась весьма разнообразной: сегодня нам известно более двухсот видов живых существ, обитавших на ней. Локализовано три области, богатые окаменелостями: в кратере Холдена, в предгорьях вулкана Олимп, в разломе Долины Маринера. Каждая из этих областей связана с определенным историческим периодом в эволюции на Марсе, которые в общей сложности охватывают около трех миллиардов лет и называются Эрой Барсума (так называли свой мир марсиане из романов американского писателя Эдгара Берроуза). Установлено, что два миллиарда лет назад на Марс упал один из его крупных спутников — Танатос, что привело к глобальной катастрофе с последующим вымиранием местных форм жизни. Несмотря на то что земным ученым приходилось иметь дело лишь с окаменелостями, сам факт существования иной биосферы перевернул представления о ее распространенности во Вселенной и давал надежду обнаружить другие живые миры.

Открытия в кратере Холдена породили настоящую Барсум-манию. Известнейшие университеты и богатейшие корпорации соревновались за право финансировать подготовку и запуски новых исследовательских аппаратов к красной планете. В кратчайшие сроки были реализованы проекты, на которые два десятилетия элементарно не находилось денег. В 2015 году к Марсу отправилась флотилия из всевозможных роботов, которым предстояло реконструировать доисторическую инопланетную жизнь.

Пилотируемая космонавтика в те годы переживала не самые лучшие времена. Американские шаттлы уже не летали, и поддержание Международной космической станции зависело исключительно от российских кораблей устаревшего типа: пилотируемых «Союзов» и грузовых «Прогрессов». При этом Россия чрезвычайно зависела от внешнего финансирования. Было очевидно, что с появлением на орбитах американского корабля «Orion» российская космонавтика станет не нужна и постепенно сойдет с исторической арены. Барсум-мания, в которую оказались вовлечены и граждане России, придала этой космонавтике неожиданный толчок. Был наконец доведен «до ума» и запущен в межпланетное пространство аппарат «Фобос-грунт». Кроме того, выяснилось, что в России имеются серьезные наработки по марсианскому кораблю и ядерному двигателю для него. Западные инвестиции оживили полумертвые проекты, и в январе 2017 года на орбиту был выведен первый модуль-прототип будущего тяжелого межпланетного корабля «Аэлита».

Тогда же еще раз была пересмотрена стратегия американской космической программы. В 2009 году группа независимых экспертов выдвинула свой альтернативный план освоения Солнечной системы «Гибкий путь», указав, что Луна и Марс не могут быть достигнуты в обозримом будущем без выделения дополнительных ресурсов. На основе имеющегося задела и выделенных средств можно было надеяться лишь на одиночные миссии без высадки на поверхность планет. В качестве альтернативы авторы «гибкого» плана предлагали осуществить ряд интереснейших научных миссий: полеты в точки Лагранжа, облетные пилотируемые экспедиции к Венере и Марсу, экспедиции с высадкой на ближние астероиды (из групп «амуров», «атонов» и «аполлонов»), на Фобос и Деймос. К моменту запуска модуля-прототипа «Аэлиты» альтернативный вариант американской программы стал общепризнанным. Первой целью для высадки экипажа корабля «Orion-10» был определен небольшой астероид — 1991 VG, орбита которого почти совпадает с орбитой Земли. Помимо научных задач, экспедиция должна была проверить гипотезу, будто бы этот странный астероид является то ли зондом инопланетян, то ли третьей ступенью одной из ракет-носителей, использовавшихся в ранних лунных полетах.

Гипотеза не подтвердилась — 1991 VG оказался десятиметровой каменной глыбой, которую, очевидно, выбила из коры Луны залетная комета. 20 октября 2017 года впервые в истории на поверхность астероида ступил астронавт — афроамериканка Джанет Эппс.

Сегодня высадки на малые тела Солнечной системы исчисляются уже сотнями и вряд ли кого-нибудь способны удивить, однако в то время очередное достижение вызвало всемирное ликование, сравнимое с восторгом 1960-х по поводу полетов первых советских космонавтов. Последовали другие экспедиции к ближним астероидам — некоторые из этих небесных камней оказались богаты различными рудами, что в перспективе давало возможность использовать их для создания космической инфраструктуры.

Впрочем, самое значительное событие века состоялось в следующем, 2018 году. В точку либрации L2 был выведен европейский космический телескоп «Darwin», способный обнаруживать землеподобные планеты у соседних звезд. Произведя калибровку телескоп приступил к наблюдениям, и открытия посыпались как из рога изобилия. Планеты, размеры которых были сопоставимы с земными, выявляли десятками. Но наибольший интерес вызвала одна из четырех планет ближайшей звезды — альфы Центавра А (Толиман). Было установлено, что эта планета (Толиман-Б), находящаяся на расстоянии 0,9 астрономической единицы от своего светила и имеющая массу 1,2 земной, обладает плотной атмосферой. Через некоторое время удалось снять подробные спектры этой атмосферы, и астрономы были потрясены — робкие ожидания обернулись сенсацией. Кислород, водяные пары, небольшие количества озона и метана — все эти «метки» указывали определенно: Толиман-Б не только благоприятна для жизни, на ней уже есть жизнь!

Отныне и навсегда вера сменилась точным знанием: мы не одиноки во Вселенной! Планету в итоге назвали Эдем, хотя в популярной литературе закрепилось более простое и емкое название: Alive (Живая). А у пилотируемой космонавтики появилась большая и понятная цель, сродни Марсу в начале XX века, — обитаемый мир у ближайшей звезды.

Сенсационное открытие затмило Барсум-манию. Начался очередной лихорадочный пересмотр космических программ. В это время новый президент России объявил, что приоритетной задачей нации в научно-технической сфере является подготовка полета к Марсу с высадкой космонавтов на поверхность Фобоса. Целью этой необычайной экспедиции было заявлено возведение на естественном спутнике красной планеты автоматизированной базы, которая могла бы принимать участников будущих миссий, осуществлять многолетний мониторинг марсианской поверхности, ретранслировать данные, которые поступали от многочисленных роботов, накапливать образцы марсианского грунта и окаменелостей для последующей пересылки на Землю.

Из-за значительного отставания России в сфере высоких технологий проект выглядел утопическим, однако к делу подключились крупнейшие французско-германские корпорации, по разным причинам оставшиеся в стороне от марсианской программы США. Модули корабля «Аэлита» запускались с космодрома Куру ракетами «Союз-2» и «Ariane 5». Поскольку грузоподъемность этих ракет оставляла желать лучшего, пришлось сделать восемнадцать запусков, прежде чем корабль был полностью собран. Затем начался многомесячный процесс подъема корабля на высокую орбиту. «Аэлита», снабженная ядерным реактором и электроракетными движителями, стартовала летом 2022 года.

Путь к Марсу оказался труден, за 240 суток полета экипажу из четырех человек пришлось совершить 150 ремонтных операций разной степени сложности. И все же 9 марта 2023 года на поверхность Фобоса ступил человек — российский космонавт Александр Хохлов.

«Аэлита» вернулась с триумфом, но, как это уже случалось ранее, результаты ее оказались мало востребованы, что нанесло тяжелейший удар по космонавтике России. От окончательного угасания этот национальный сегмент земной ракетно-космической индустрии спас только созыв Всемирного Конгресса по подготовке Первой межзвездной экспедиции, для участия в котором были приглашены российские ученые и конструкторы.

Этап 4. Вакуумные цветы

В 2020-е годы значительный толчок к развитию получила не только космонавтика, но и технологии создания управляемой среды обитания.

Революционные успехи генной инженерии породили новый вид человеческой деятельности — синтетическую биологию. Ученые научились создавать формы жизни, вероятность возникновения которых в процессе естественной эволюции близка к нулю. В свою очередь синтетическая биология стимулировала пробуксовывавшие нанотехнологические проекты, предложив изящное решение проблемы саморепликации наноботов: микроскопический робот заменялся на микроорганизм, который можно запрограммировать на определенный вид деятельности. Однако прямая замена породила новые проблемы: нанобиотехнологические системы были нестабильны в условиях агрессивной земной среды, они в прямом смысле болели и умирали. Как это ни парадоксально звучит, но наиболее благоприятной средой для существования синтетических биосфер оказался космос.

Эксперименты на Международной космической станции показали, что некоторые типы микроорганизмов, спор и личинок выживают в жестких условиях космической пустоты. На основе этого опыта удалось создать нанобиотехнологические комплексы типа «Ephemer», способные не только жить и размножаться в космосе, но и выделять чистые химические элементы в качестве продуктов жизнедеятельности. При этом «эфемеров» достаточно обеспечить лишь некоторым количеством катализирующих веществ и непрерывным потоком света.

В сочетании с нанофабриками «эфемеры» давали уникальный инструмент по преобразованию малых небесных тел и созданию развитой межпланетной инфраструктуры. Была возрождена к жизни концепция «вакуумных цветов» («Spacebloom») — саморазвивающихся систем, перерабатывающих материал астероидов в чистые вещества. Добыча этих ресурсов была затруднена из-за того, что орбиты большинства малых тел Солнечной системы пролегают далеко от Земли, однако довольно быстро удалось запустить «вакуумные цветы» второго поколения — использующие для своего роста и синтеза заданных веществ космическую пыль. Сегодня эти полуживые фабрики снабжают ресурсами внеземные колонии и межпланетную транспортную сеть.

Однако самым «лакомым куском» для мировой космонавтики стала Церера. Сегодня известно, что ее покрывает стокилометровый слой водного льда — по общим запасам воды эта маленькая планетка превосходит Землю. А вода — самое ценное вещество в межпланетной среде, поскольку может служить не только в качестве ресурса для систем жизнеобеспечения, но и как идеальный источник для водород-кислородной топливной смеси. Было совершенно очевидно, что в рамках подготовки Первой межзвездной экспедиции освоение Цереры — неизбежный этап.

Существовавшие к началу 2040-х годов космические транспортные средства не могли обеспечить масштабную колонизацию Цереры: при использовании электро-ракетных двигателей или солнечных парусов полеты туда и обратно могли отнять годы. И тогда конструкторы вспомнили о взрыволетной схеме.

Еще в 1950-е годы участники американского проекта «Orion» показали, что для движения межпланетного корабля можно использовать не только реактивную тягу, но и реакцию от взрыва за кормой. При этом нет необходимости брать с собой в космос большой запас топлива, который составляет большую часть массы классической ракеты — достаточно миниатюрных ядерных зарядов в специальной оболочке. Вещество оболочки, превращающееся в момент взрыва в раскаленный металлический пар, и служит той силой, которая толкает корабль вперед.

Разумеется, чтобы защитить корабль с экипажем от удара, между ним и зарядом располагается плита-отражатель и многоступенчатая система амортизации, а их создание — сложнейшая инженерная задача. Однако и она была решена в кратчайшие сроки — начала приносить плоды международная кооперация: первые отражатели выпустили немецкие технологи, серьезный задел по амортизатору обнаружился у российских физиков, миниатюрные ядерные заряды имелись в американском стратегическом арсенале. Согласованная отмена Договора 1963 года, запрещающего ядерные взрывы в космосе, позволила провести испытания демонстраторов и прототипов. Строительной площадкой для взрыволетов была выбрана Австралия, благодаря ее удаленности, малонаселенности и колоссальным запасам урановых руд.

Малый грузовой взрыволет класса «Thunder» стартует непосредственно с Земли — с космодрома на полуострове Кейп-Йорк в северо-восточной части Австралии. До высоты пятнадцати километров его поднимает гелиевый аэростат, затем начинает работу ядерно-импульсный движитель. Частые взрывы урановых зарядов, эквивалентные по мощности 100 тоннам тринитротолуола, выводят корабль на геосинхронную орбиту, где находятся три международные станции: «Альфа», «Бета» и «Гамма». Корпус малого взрыволета и его груз массой 2000 тонн используются для строительства больших взрыволетов класса «Galloping» массой 16 000 тонн — межпланетных кораблей, рассчитанных на двадцатилетнюю эксплуатацию. Большие взрыволеты доставляют грузы и космонавтов на Цереру, где осуществляется подготовка двух звездолетов. Перелет в одну сторону занимает всего двадцать девять дней — о подобной технике пионеры ракетостроения могли только мечтать.

Таким образом, одно из маргинальных направлений в космонавтике стало к середине XXI века основополагающим. Этому прежде всего способствовало изменение взглядов на окружающий мир, который оказался куда более причудливо устроен, чем полагали астрономы и фантасты XX века.

Этап 5. Стрела познания

Очевидно, не имеет смысла в подробностях описывать здесь современную ситуацию в космонавтике — любой из вас может легко и немедленно войти в популярную сеть Всемирного Конгресса по подготовке Первой межзвездной экспедиции и ознакомиться с материалами произвольного уровня сложности. Ограничимся перечислением достижений общего плана.

В настоящий момент в космосе живет и работает свыше пяти тысяч человек. Базы постоянного присутствия построены на Луне, Фобосе и Церере. Общее количество «вакуумных цветов», развернутых в межпланетном пространстве и на астероидах, достигает сорока тысяч единиц, около восьмидесяти процентов функциональны. Поддержание внеземной инфраструктуры обеспечивает занятость тридцати миллионам человек на Земле. При этом космическая индустрия остается одной из наиболее прибыльных отраслей производственного сегмента мировой экономики. Сверхчистые материалы, системы связи, дешевая энергия, высокие технологии двойного назначения находят повсеместное применение, делая нашу жизнь более комфортной и безопасной. Профессии космонавта и космического инженера переживают пик популярности в молодежной среде. Не остается в стороне и сфера развлечений. Барсум-парки и Эдем-сады имеются практически в любом городе с населением свыше полумиллиона. Низкие околоземные орбиты отданы под туристические корабли и отели.

Разумеется, в центре внимания остается строительство звездолетов, которое продолжается вот уже четырнадцать лет. После дискуссий им были присвоены имена «Icarus» и «Daedalus». Древний миф очень близко описывает дальнейшую судьбу этих кораблей. Каждый из них представляет собой глыбу льда массой в миллион тонн, отколотую от реликтового ледника Цереры. На каждом установлены двадцать ядерных испарительных движителей, организуются обитаемые базы, склады и терминалы для космических челноков. «Icarus» отличается от «Daedalus» тем, что является беспилотным кораблем и при нормальном течении миссии навсегда останется на гелиоцентрической орбите Толимана в качестве форпоста землян в другой солнечной системе (в случае непредвиденных проблем он станет резервным кораблем). Первоначально выйдет на эту орбиту и «Daedalus». Орбиты звездолетов будут лежать вне «пояса жизни», поскольку внутри его лед начнет плавиться под воздействием солнечного нагрева. Изучение Эдема будет осуществляться в течение десяти лет — дистанционно с использованием самых совершенных автоматических средств. Высадка космонавтов на Эдем не предусматривается, однако (опять же на случай непредвиденных обстоятельств, представляющих прямую и явную угрозу жизни экипажа) разрабатывается схема эвакуации с корабля на планету с использованием двух малых взрыволетов класса «Runner», снабженных десантными модулями.

Первая межзвездная экспедиция стартует в 2070 году и при разгоне кораблей до 0,2 световой скорости займет в общей сложности 37 лет. В полет к Толиману отправятся восемьдесят молодых семейных пар (в возрасте от 22 до 30 лет), имеющих склонность к полиаморным связям. Все они должны пройти добровольную стерилизацию, однако на Земле каждый из участников экспедиции оставляет свой генетический материал, и в зависимости от их желания, которое может возникнуть уже в процессе полета, здесь будет проведено искусственное оплодотворение — заботу о детях в таком случае берет на себя Всемирный конгресс и утвержденные космонавтами родственные семьи. Таким образом, участники экспедиции могут уверенно рассчитывать на здоровое потомство, даже находясь вдалеке от дома.

Особое значение психологи придают необходимости обеспечить широкополосную двустороннюю связь кораблей с Землей — экипаж «Daedalus» должен находиться в непрерывном контакте с человечеством, чтобы не выпасть из культурного контекста своей эпохи. Задержка прохождения радиосигнала, которая будет увеличиваться по мере удаления звездолетов, в данном случае не играет заметной роли — современные информационные потоки достигли такой плотности, что человеческий мозг запаздывает в переработке актуальной информации, даже если он получает ее непосредственно. Таким образом, обеспечив надежный обмен данными с членами экипажа, мы дадим им возможность остаться деятельными членами земного сообщества.

Следует признать, что в настоящее время человечество не способно вести дополнительные исследования Солнечной системы без ущерба для строительства звездолетов. Огромный интерес представляют спутники планет-гигантов (например, Европа, покрытая подледным океаном, — астробиологии надеются обнаружить там экзотические формы жизни) и планетоиды пояса Койпера (они могут многое рассказать астрофизикам о юности Солнечной системы), но им придется подождать — возможности экономики Земли не безграничны.

В то же время, несмотря на очевидные достижения космической индустрии, постоянно слышны голоса, требующие законсервировать или вообще свернуть программу постройки звездолетов. Дескать, этот проект не только отбирает ресурсы у человечества, но и может быть опасен своими последствиями. Приводятся самые разные доводы в пользу этой точки зрения, однако мы остановимся только на самом значимом из них — утверждении, будто бы такие межзвездные полеты противоречат природе человека, его морали и нравственности.

Это утверждение в корне неверно. Во второй половине XX века была сформулирована концепция «стрелы познания», описывающая суть и природу способности человека к познанию и, как следствие, к преобразованию мира. В основе этой концепции лежит философия Иммануила Канта, который ранее доказал, что мы не можем мыслить произвольно, просто приращивая новое знание к старому, процесс познания обращен в будущее, но базируется на прошлом. Расширяя знания о Вселенной, мы с их помощью не только совершенствуем наше общество, но и следуем важнейшему моральному закону — соединяем в непрерывном творческом акте прошлое с будущим, великое чудо мира с великим чудом души.

На разных этапах нашего развития появлялись разные мотивы для совершения этого творческого акта, пронзающего человеческую историю подобно стреле, но звезды были всегда, стремление к ним наполняет смыслом жизни тех, кто был до нас, и тех, кто будет после нас. Ведь самый главный вопрос звучит очень просто: если мы не летаем к звездам, зачем нам нужен моральный закон?

Сергей Васильев

Современная наука

Перед вами очередной, апреле-майский, номер еженедельной on-line газеты «Современная наука и техника». Мы желаем нашим читателям интересного досуга, новых знаний, любопытных сведений и иной попутной информации, связанной с новейшими исследованиями.

Тема номера: Двери как они есть.

Новейшие технологии

Эпоха открытых дверей

Представляем вашему вниманию статью нашего специального корреспондента, написанную по итогам ежегодной Научно-технологической конференции. Вы можете ознакомиться с докладом, прочитанным известным профессором Артемом Беспалых на открытой сессии, проходившей в последний день конференции в Большом зале.

Полноприсутственная версия

Видеоверсия

Аудиоверсия

Полная текстовая версия

Сокращенная текстовая версия

Комментарий (выбрать форму комментария)

Внимание! Вы выбрали полную текстовую версию

Тема моего доклада — «Поле односторонней проницаемости в современную эпоху». Возможно, такая тема покажется кое-кому странной, ведь применение поля широко и многообразно, а новых открытий в этой области не было в течение последних десяти лет. Что нового может вам сказать докладчик? Что?

Разберемся. Для начала — с терминологией. Так как поле односторонней проницаемости привычно вошло в наш быт, то нет смысла отказываться и от общеупотребительного названия поля — «дверь». Изучение этимологии данного слова не входило в мою задачу, тем более что любой человек прекрасно представляет себе дверь, каждодневно пользуясь ею. Что далеко ходить — вы сами сюда попали с ее помощью.

Тем не менее, пользуясь такой, казалось бы, простой вещью, мало кто задумывается о том, как же все это происходит. Поэтому рискну начать с истории вопроса, уделив ей несколько больше времени, чем полагается по регламенту.

Вероятно, многие, если не все, уверены, что поле односторонней проницаемости было всегда. Разумеется, это так и есть. Но узнали мы о нем не так давно, даже с точки зрения продолжительности жизни человека, — около пятидесяти лет тому назад. Мной найдены документы, неопровержимо свидетельствующие, что поле было открыто одним из легендарных первопоселенцев на Луне — Арсланом Меликовым. Случайно это произошло или преднамеренно, в результате продолжительных и целенаправленных исследований, — неизвестно. Известен результат. Поле односторонней проницаемости.

Физика явления в данном докладе не рассматривалась. Если есть желание более досконально разобраться в вопросе, прошу обратиться к специальным работам: фундаментальной «Односторонней проницаемости» Семена Лежнева, парадоксальной «Механике проникновения» Василия Кирпичева и многим, многим другим, которые каждый может найти по соответствующим ссылкам. Если вкратце, то поле напрямую связывает две удаленные друг от друга области пространства, смыкая их в одной плоскости. Полю присущи определенные физические параметры: напряжение, упругость, анизотропность, цветность. Но в жизни мы используем лишь один параметр — проницаемость. Остальные либо нами игнорируются, либо мы пытаемся их компенсировать.

Посмотрите на дверь. На любую. Что мы видим? Нет, не поле. На самом деле мы видим обычную стену, на которой закреплен контур. Вот в этом контуре и появляется поле односторонней проницаемости. Разумеется, за пятьдесят лет с момента изобретения контур весьма сильно изменился. Как с точки зрения потребления энергии, так и с точки зрения эстетики. Про безопасность я уже и не говорю.

При включении контура все, что находится перед ним, неумолимо затягивается в поле. Чем плотность вещества меньше, тем с большей скоростью. Первыми, разумеется, проходят газообразные вещества, что наиболее заметно стороннему наблюдателю, особенно если с потоком газа подхватывается не закрепленный на поверхности легкий предмет. Например, стоящий перед дверью человек. По сути, он вдувается в дверь. Однако кроме моментального прохождения газа в пространстве, непосредственно примыкающем к полю, происходила весьма значительная эмиссия твердых веществ. Что выражалось в потере массы и возникновении на внутренней поверхности передающей камеры характерного муарового рисунка. Я имею в виду — в начале исследования поля. Сейчас, разумеется, большинство негативных эффектов устранено. Или сведено к минимуму.

Парадоксальность поля заключается в том, что энергия, необходимая для перемещения предметов на сверхдальние расстояния, значительно меньше, чем при перемещении на малые и сверхмалые расстояния. Теоретически, при перемещении на бесконечную дистанцию энергии не требуется вовсе. Однако любые перемещения всегда конечны, да и куда бы мы переместились? В область, где уже не существует Вселенная? Да, я согласен, что этот вопрос может быть вынесен на философские дебаты. Мы же вернемся к теме нашего доклада. Данный эффект, я имею в виду обратно пропорциональные расстоянию затраты энергии, обусловлен так называемой упругостью поля односторонней проницаемости. И именно это свойство поля не позволяет нам в полной мере использовать его во всех сферах нашей жизнедеятельности.

Но это еще не все!

Перемещение объекта в поле всегда прямолинейно, что зачастую создает значительные проблемы при перемещении на дальние и средние расстояния. Я имею в виду проблемы ориентации дверей. Если с настройкой в пределах одного гравитационного массива, например планеты, затруднений обычно не возникает, то при использовании дверей на дальние расстояния возможны сбои при определении координат пункта назначения. Представьте. Вы набираете код для перемещения на сигму Короны, а попадаете вовсе на бету Кара. И вас вместо приятного тепла встречает жесточайший холод. Более того, вы можете попасть в незаселенное космическое пространство, что повлечет за собой неминуемую смерть, необходимость возрождения клона и безусловную потерю некоторой части вашей личной информации.

Кроме того, при вероятном сбое в энергогенераторе вас может зашвырнуть вместо соседней комнаты в совершенно неизведанную область, из которой невозможно выбраться. А есть ли среди вас граждане, готовые совершить самоубийство ради возвращения домой? Ведь всегда есть риск невозрождения.

Да, это проблемы. И проблемы практически не решаемые, потому что вероятность нежелательного исхода вовсе не равна нулю. А кому в нашем обществе хочется рисковать своим здоровьем ради неизвестного результата? Даже риск должен быть обоснован.

Если же риск невозможно прогнозировать, то желательно его устранить вовсе.

Вот мы и подошли к основной идее моего доклада. Что может послужить альтернативой полю односторонней проницаемости? Что заменит дверь? Только дверь, обладающая двусторонней проницаемостью!

Назовем ее д-дверью, чтобы не путать с обычной.

Рассмотрим вначале физику такой двери. Она наипростейшая! Никаких полей, никаких энергоустановок! Никакого контроля! Простая механика. С основами каждый может ознакомиться в соответствующих трудах профессора Яблонского, например в его книге «Теоретическая механика». Данная книга находится в разделе «Антикварная литература», но в последнее время пользуется значительной популярностью у читателей, что не может не радовать. Если вкратце, то возможность применения д-дверей основана на вращательном возвратно-поступательном движении ограниченной плоскости относительно вертикальной оси.

Нашей лабораторией разработана общая концепция эксплуатации д-дверей на основе фундаментальных исследований и натурных опытов, проводимых нами в течение всего прошлого года.

Результаты исследований просто поражают!

В отличие от двери д-дверь вообще может не потреблять сторонней энергии. Достаточно минимального воздействия рукой в направлении, перпендикулярном оси д-двери. А, как мы помним, именно чрезмерная энергоемкость дверей малого радиуса действия больно бьет по нашей экономике.

Д-двери требуют минимального обслуживания. Все обслуживание сводится главным образом к устранению избыточного трения в местах крепления плоскости д-двери к ее контуру, путем смазывания оси вращения техническими маслами.

Да, производство технических масел еще недостаточно развито, но их требуется не так уж и много. В крайнем случае можно использовать природные масла повышенной ректификации.

Конечно, существует проблема прорезки проемов в существующих пластолитовых стенах. Однако что мешает сооружать необходимые проемы в процессе возведения зданий? Да, такие проемы всегда будут стационарны, но в этом тоже есть плюсы! Например, широко известны случаи, когда граждане не могли выйти из дому, так как их близкие снимали контур и перемещали его в другие места. В случае же со стационарной д-дверью такое в принципе невозможно без сложного технического решения.

Рассмотрим и другие недостатки д-дверей, которые может предложить уважаемая аудитория, а также определим и обоснуем пути устранения этих мнимых недостатков.

Проникновение нежелательных граждан? Достаточно поставить на д-двери код распознавания, и д-дверь не будет открываться перед незнакомцем.

Интересный вопрос. Так как проницаемость двусторонняя — какова вероятность столкновения двух людей, желающих одновременно воспользоваться д-дверью? Скажу вам так: она достаточно мала. Здесь вступают в силу временные параметры, зависимость площадей примыкающих к дверям помещений, количество людей и тому подобные признаки, слабо поддающиеся учету. Однако все эти проблемы можно решить разом, если применить звуковую либо световую сигнализацию, включающуюся в момент подхода человека. Причем ее можно настроить таким образом, что сигналы при подходе разных людей тоже будут различны. Заметив сигнал, например красный, человек приостановится, пропуская идущего ему навстречу, которому в данный момент зажегся зеленый сигнал, и никакого столкновения не произойдет.

Герметизация помещений? Да, это наиболее существенная проблема. Тем не менее она вполне решаема. Всем известно, что помещения, в которые попадают из других миров, всегда снабжены тамбурами, служащими защитными буферами, в случае проникновения чужой атмосферы, вредной для жизнедеятельности человека. Конечно, на малых расстояниях такой опасности быть не может, но возможно сооружение аналогичных тамбуров для изоляции внутреннего пространства здания от внешней среды. Кроме того, использование современных материалов позволит свести к минимуму проникновение атмосферы из внешней среды.

Очень хороший вопрос, показывающий, что здесь собрались специалисты, а не праздная публика. Материал, из которого может изготавливаться д-дверь. Я скажу вам так — материал может быть любым. Абсолютно! В том числе и натуральным, природным. Если экстраполировать развитие д-дверей, то можно представить, что и здания с д-дверями будут возводиться из натуральных материалов — камня, глины, может быть даже древесины! Хотя это дело отдаленного будущего, но почему бы не помечтать?

Установка д-дверей. Как уже отмечалось, д-двери могут устанавливаться в заранее устроенный проем, в том числе и в пластолите. Да, я интересовался технической возможностью устройства проемов. Она есть и даже не требует переделки технологического оборудования. Зато какой простор для творчества! Любой проем можно оформить индивидуально! Мы наконец избавимся от обезличенности современных зданий с их глухими стенами, когда, выйдя из него, даже не представляешь, в какой из разноцветных башен ты проживаешь. Конечно, есть небольшая сложность в установке д-дверей на верхних этажах. Но что мешает устройству современного подъемного оборудования? Технически — ничего. Кроме того, такое оборудование может навешиваться не только снаружи, но и внутри, чтобы заодно была решена проблема герметизации, о чем ранее упоминалось.

Что же может повлечь за собой техническое воплощение данных идей? Представляется, что вместо окон, которые сейчас могут показывать абсолютно любой пейзаж, будут устраивать, так сказать, д-окна, показывающие именно то, что находится снаружи здания. Уверяю вас — это не менее занимательное зрелище. Кроме того, в какой-то мере решится проблема избыточного потребления энергии, так как д-окна, кроме эстетической функции, будут служить и для освещения внутренних помещений. Да-да, я проверял — в среднем не менее половины суток во внешнем пространстве преобладает так называемый «световой день». Таким образом, будет осуществляться весьма значительная экономия энергоресурсов.

Нашей лабораторией произведены все необходимые расчеты эффективности нововведения по установке д-дверей. На основе расчетов можно сделать недвусмысленный вывод о пользе и даже необходимости ввода в эксплуатацию нового способа перемещения между близко расположенными объемами пространства. Все это есть в приложении к докладу. Кроме того, там вы сможете найти специальные выкладки о продолжительности эксплуатации д-дверей, данные о проводимых испытаниях, а также другую полезную информацию для тех, кто заинтересовался этим вопросом.

В заключение я хотел бы поговорить о психологических моментах применения д-дверей. В современную пору всеобщей изолированности, когда даже близкие люди постоянно находятся в разных помещениях и зачастую общаются с помощью коммуникативных устройств, д-двери наверняка привнесут нечто новое. А именно. Д-дверь может быть как закрыта, так и открыта! Да-да. Если соседние помещения объединены в некую общность открытым проемом, то люди психологически станут ближе, что повлечет за собой стабилизацию эмоционального фона и неосознанное чувство радости.

Открытая д-дверь — вот залог процветания общества! Фактор, который встряхнет все наше общество и послужит стимулом к дальнейшему процветанию и совершенству! Грядет новая эпоха!

Да, разумеется, все это следует оценить, рассмотреть с точки зрения многочисленных воззрений и бытующих представлений. По крайней мере, нами предложен путь, реально ведущий к оздоровлению современного общества. Не побоюсь предсказать, но именно с сегодняшнего дня мы можем считать, что настает новая эпоха — эпоха открытых дверей!

Напоследок я продемонстрирую вам действующий образец д-двери. Да-да. Он тут есть и ведет во внешнее пространство. И вы лично убедитесь в его безопасности и эффективности. Прошу вас. Д-дверь испытана и надежна в эксплуатации. Чтобы развеять все ваши сомнения, я воспользуюсь ею сам. Внимание!..

Как сообщает наш корреспондент, Артем Беспалых взялся за выступ, расположенный на плоскости д-двери, и потянул его на себя. Плоскость д-двери повернулась, и на несколько секунд можно было разглядеть нечто синее в верхней части открытого проема, зеленое — в средней и коричневое — в нижней. Что именно — читатели могут сами строить догадки. Присылайте ваши варианты. Наиболее интересные и оригинальные будут опубликованы в нашей газете.

Профессор помахал рукой собравшимся, улыбнулся, шагнул в открытый проем и закрыл за собой д-дверь.

Где в данный момент находится Артем Беспалых, редакции неизвестно. Вероятно, все еще в области, называемой «внешним миром». Поиски незадачливого профессора продолжаются. Остается надеяться, что Артему все же повезет и он наткнется на один из ранних образцов дверей, которые еще устанавливались во «внешнем пространстве». Ведь у нас в наличии имеется всего один экземпляр д-двери, который ради обеспечения безопасности и контроля был вынут из стены и поставлен под охрану, а проем в пластолите заделан.

О дальнейшей судьбе профессора Артема Беспалых и его изобретении мы расскажем в следующем номере.

Медицина и общество

Распечатанный

На прошлой неделе, в связи с программным сбоем, был распечатан человек. Социальная принадлежность его устанавливается, так как он явно не подпадает под закон о клонировании мыслящих существ.

Гражданин А. получил незначительную бытовую травму и обратился в ближайший амбулаторный пункт по месту жительства. Так как потеря пальца относится к легким травмам, у гражданина А. взяли образец его стволовых клеток, оформили генетическую карту и поставили палец на распечатывание на достаточно современном объемном принтере — «Нева-Ресурс-5».

Однако ночью была организована хакерская атака на амбулаторию. Программа по распечатыванию не получила необходимого сигнала об остановке печати в момент полного восстановления утраченного органа. В результате печать продолжалась всю ночь.

Когда оператор амбулаторного пункта пришел утром на работу, то увидел, что принтер уже допечатывает неизвестного гражданина и вмешиваться в процесс не имеет никакого смысла. Гражданин А., позднее явившийся на контактную операцию, опознал в распечатанном себя. Первым делом он возмутился и с криками «это мое личное имущество!» попытался отрезать от распечатанного палец, чему помешала бригада амбулатории и вызванный наряд сотрудников службы по наведению порядка.

После того как вновь была запущена программа на печать, гражданин А. успокоился и принял в качестве компенсации извинения сотрудников амбулатории. Ему была сделана внеплановая контактная операция, а также предоставлена карта постоянного посетителя со скидкой пятьдесят процентов на все последующие услуги.

Тем не менее гражданин А. отказался забрать с собой распечатанного гражданина А.-прим, ссылаясь на семейные проблемы. Гражданин А.-прим временно находится в помещении амбулатории. Ему предоставлена материальная помощь в соответствии с пунктом закона о перемещенных лицах, не имеющих документов.

Наибольшую пикантность в создавшейся ситуации имеет тот факт, что гражданин А.-прим считает себя единственным и правомочным представителем самого себя, а гражданина А. называет «клоном, жуликом и похитителем его личности с целью воспользоваться всеми благами настоящего гражданина».

Остается только гадать, каким образом у распечатанного гражданина оказалось мышление и память гражданина А. и кого из них действительно считать полноправным гражданином, а кто — всего лишь копией.

Градостроительство

Куда идут дома

Никто не будет спорить, что реклама — неотъемлемый признак современной цивилизации. Не будь ее — откуда бы мы узнали, что именно нам нужно? Однако все хорошо в меру. В последнее время реклама шагающих домов заполонила все информационное пространство. Где бы вы ни были, упоминание о шагающих домах неизменно попадет в поле вашего внимания. При этом достоверная информация о домах нового типа отсутствует.

Разобраться в ситуации и выяснить перспективы нового метода домостроения наш корреспондент попытался в беседе с исполнительным директором широко известной строительной фирмы «ЗемСтрой» Рафаилом Альбертовичем Абсалямовым.

— Уважаемый Рафаил Альбертович, наших читателей, безусловно, интересует вопрос о шагающих домах. Все видят рекламу. Но никто не знает — насколько можно доверять рекламе в такой специфической области. Как вы можете прокомментировать современные тенденции градостроительства?

— Начнем с того, что фирма «ЗемСтрой» не занимается выпуском и оснащением шагающих домов. Вы вправе спросить, почему такая, не побоюсь этого слова, солидная фирма, как наша, осталась в стороне от, казалось бы, столь перспективного направления в современном строительстве? И я вам отвечу. Основой нашего процветания является стабильность. Это не значит, что мы отказываемся от новаторства. Напротив! Мы всецело приветствуем его. Но все новшества проходят у нас многочисленные испытания. Только после всесторонних проверок и установления безусловной безопасности для жизни и здоровья человека мы принимаем новшества к реализации в наших проектах.

— Не следует ли из ваших слов, что испытания шагающих домов вы проводите прямо сейчас?

— Именно так! На данном этапе уже можно делать предварительные выводы о перспективах шагающих домов, об их нише в общей системе домостроения. Остаются неисследованными лишь незначительные частности, которые не могут в целом повлиять на наше решение. А именно: будем мы строить такие дома или не будем.

— Так каков ваш ответ?

— Нет, не будем. Рассмотрим ситуацию на рынке. Дома массовой застройки, как и раньше, составляют основную долю во всей системе домостроения. Что отличает их от остальных? Вовсе не конструктивные особенности, как можно подумать. Нет. Основная их характеристика — дешевизна. Планировки таких домов — стандартные. Квартиры-ячейки все одинаковые, снабженные простейшей моделью двери. Жители таких домов зачастую и не знают, в каком районе Земли находится их дом. Им это и не нужно. Какая разница — что за стенами, если человек никогда не покидает их? Если, пользуясь дверью, попадает сразу из своей квартиры-ячейки на место службы или на массовое мероприятие? Причем чем дальше находятся точки входа-выхода, тем большая получается экономия энергоресурсов.

Именно такие дома предпочитает строить «ЗемСтрой». Конечно, некоторая часть домов относится к так называемой элитной застройке. Но чем она, по сути, отличается от массовой? Только планировками, более комфортными условиями проживания, неким дополнительным пакетом услуг. Например, обязательными видовыми окнами в каждом помещении, исключая помещения санобработки. Но ведь каждый вправе украсить свое жилье согласно личным вкусам: нарисовать на стенах, что ему вздумается, повесить собственные картины или распылить обои. Это не возбраняется. Наоборот, это приветствуется! Самовыражение людей — важная составляющая любого психологического тренинга.

— Хотелось бы вернуться к шагающим домам и указать их место в современном мире.

— На мой взгляд, ажиотаж, поднятый вокруг шагающих домов, — искусственен и не связан с действительными потребностями общества. Да, это шаг от современного, не побоюсь этого слова, закостеневшего состояния в отрасли. Но куда сделан этот шаг? Вперед? Нет. Скорее, вбок. По сути, это побочный побег на древе градостроительства. Он интересен своей необычностью, оригинальностью и непривычностью. Им можно восхищаться, можно презрительно отворачиваться, но разовьется ли из него крепкий ствол, противостоящий натиску жизни, или побег зачахнет — покажет только время. На мой взгляд, есть тенденции к вырождению идеи шагающих домов.

— В чем они проявляются на данном этапе? Судя по отзывам информагентств, эти дома приобретают все большую популярность.

— Это взгляд стороннего наблюдателя, искусственно поддерживаемый производителями шагающих домов. Я же говорю с точки зрения специалиста, постоянно отслеживающего тенденции рынка. Собственно, в этом и заключается моя работа. Так вот. Шагающие дома перестали1 пользоваться популярностью у покупателей. Наметился явный спад в продажах. С чем это связано? В несоответствии запросов и цены. По сути, покупатель за большие деньги получает то же, что он и так бы имел, купив стационарный дом за гораздо меньшую сумму. Единственное отличие — в психологической составляющей. Являться владельцем шагающего дома — престижно и модно. И эта идея лоббируется производителями шагающих домов, имеющих поддержку в правительстве. Иначе никто бы и не стал покупать их продукцию.

Кроме того, я считаю сам термин «шагающий» неправильным и не отражающим сути движения дома. На самом деле дома движутся на тщательно сбалансированной гусеничной подвеске, попросту ползут. Но никто же не станет покупать «ползающий» дом. Правильный термин ассоциируется с неприятными существами: змеями, червяками, гусеницами… Довольно неприятно чувствовать себя в большом червяке, особенно если этот червяк пытается с тобой общаться, не всегда понимает твоих желаний и доставляет тебе разные неудобства. А их немало. Но, как вы понимаете, продать что-то, рекламируя его недостатки, невозможно в принципе. Поэтому недостатки, заложенные еще на стадии проектирования, тщательно замалчиваются. Их как бы не существует. Конечно, если дотошный покупатель начнет спрашивать, ему честно все объяснят и предупредят, как поступать в той или иной ситуации. Но покупатель же не имеет ни малейшего понятия — о чем спросить!

— В чем же вы видите недостатки шагающих домов?

— Главный недостаток один. Именно тот, который отличает дома подобного типа от всех остальных, — их мобильность. Да-да. То, что ставилось разработчиками во главу угла и рекламировалось, как последнее слово техники, на самом деле принесло жителям таких домов изрядные неудобства.

— Не остановитесь на них более подробно?

— Охотно.

Первое неудобство: чтобы воспользоваться дверью, необходимо остановить дом. Причем желательно заложить остановку в программу. Иначе придется воспользоваться аварийным отключением, что зачастую чревато сбоем во всем программном комплексе. Из кранов с холодной водой может политься горячая, возможны резкие перепады напряжения и выход из строя бытовой техники, электромагнитные импульсы, стирающие оперативную память. И так далее, и тому подобное.

Второе неудобство: движение. Дом перемещается по пересеченной местности, и это ощущается. Людей с чувствительным вестибулярным аппаратом попросту укачивает. Согласитесь сами, постоянно принимать таблетки от морской болезни не очень полезно для здоровья.

Третье: управление домом. Шагающий дом требует постоянного внимания. Даже поставленный на автоматический режим, программный комплекс управления будет постоянно запрашивать владельца дома о том, что ему делать. Куда шагать? Обойти препятствие или повернуть назад? Какой выбрать путь следования? Даже если вы предварительно запрограммировали нужный маршрут, сверяясь со спутниковой картой, не факт, что ситуация не изменится и препятствие вдруг не возникнет на вашем пути.

— Это данные испытателей домов?

— По большей части — да. Получив такие неутешительные выводы, руководство нашей компании решило непосредственно поучаствовать в каком-либо этапе испытания. В частности, мне пришлось провести двое суток в шагающем доме. Впечатления, скажу я вам, неоднозначные.

— Поделитесь ими с нашими читателями.

— Войдя в дом через стандартную дверь, я, согласно инструкции пользователя, назвался. Причем назвался полным именем, для того чтобы дом запомнил меня и обращался ко мне так, как мне хочется. В любой момент обращение можно поменять, но по указанию владельца дома. Однако дом, вопреки инструкции, сразу же назвал меня, не побоюсь этого слова, Рафиком, что вызвало во мне внутренний протест. В той же инструкции настоятельно советовалось не вступать с домом в пререкания, а попытаться либо перепрограммировать его, либо вызвать мастера по устранению технических накладок.

В задачи испытания перепрограммирование, а тем более вызов техника не входили, поэтому я решил не обращать внимания на столь панибратское обращение. Далее инструкцией предписывался запуск дома. С этим я справился легко, хотя дом и брюзжал, что я мог бы выбрать и более легкий маршрут следования. Тем не менее он подчинился и начал двигаться с заданной скоростью в заданном направлении.

Направление было задано так, чтобы испытать дом на как можно большем количестве вариантов пересеченной местности. Нам предстояло двигаться через поля, леса, ручьи, болота, осыпи, овраги, лощины, холмы и т. п.

Дом двигался достаточно равномерно, послушно демонстрируя на двух экранах окружающие виды, создавая полный эффект присутствия. Насладившись видами, я решил подкрепиться, о чем тут же сообщил дому. Дом отреагировал несколько странно, сначала заявив, что у него нет продуктов. Когда я возразил, сказав, что сам присутствовал при погрузке, дом ответил, что он этого не видел и все происходило без его ведома. Так что брать на себя ответственность за приготовление пищи для столь ценного человека из «непонятно чего» он не может. Единственное, что он может гарантировать, — включение плиты на достаточную мощность. Но чтобы я не забывал о технике безопасности. И тут же вывесил передо мной инструкцию, где было много-много запретного и мало-мало разрешенного. Например, разрешалось петь в душе, но не громко и только тогда, когда льется вода.

Готовить пришлось самому. Одновременно контролировать маршрут, так как дом все время норовил куда-нибудь свернуть, оправдываясь тем, что там вид лучше, а проходимость вообще идеальная. От душа я отказался, так как в этот момент не смог бы наблюдать за движением. Посочувствовав, дом зашел в реку и предложил открыть аварийный шлюз, чтобы я мог вымыться прямо на контрольном посту. Я благоразумно отказался, ссылаясь на запрет пользоваться природными материалами.

В конечном итоге я так и не понял, кто кого испытывал: я — дом или дом — меня. Возможно, для кого-то такое поведение его жилища самое то. Но я к таким экстремалам не отношусь. Большинство людей — тоже. Люди начнут отказываться от шагающих домов.

— Вы не прогнозируете обвал в отрасли вследствие массовых отказов?

— Заверяю вас, массовых отказов все же не будет. Будет постепенное равномерное снижение спроса вплоть до единичных покупок. Какое это может иметь последствие для отрасли? На самом деле — никакого. Некоторая часть участников рынка вернется к традиционному строительству. Другая — самая упорная или глупая — будет продолжать строить шагающие дома, постепенно исправляя допущенные ошибки.

Да, разумеется, все недостатки можно устранить: развить программный комплекс, сделав его более гибким, установить новое оборудование, которое компенсирует эффект непрерывного движения, научиться выходить из дверей на ходу, выключить передающие камеры и включить видовые окна… И что мы получим в итоге? Дорогой благоустроенный дом, находящийся неизвестно где. А теперь вспомните, что я вам рассказывал в начале нашей беседы о современном домостроении. Шагающий дом практически перестанет отличаться от обычного стационарного элитного дома. Живя в таком доме, вы уже не будете ощущать то, что он идет.

— Передвижение шагающих домов — их главное и основное отличие от стационарных, разве не так?

— Так. И мы вправе спросить: а на самом ли деле идут сейчас шагающие дома? Нет-нет, успокойтесь. Независимыми экспертами полностью подтвержден факт перемещения домов в пространстве в соответствии с неровностями рельефа. Однако ни один эксперт не задался вопросом: куда именно движутся дома? С какой целью? И куда они в конечном итоге придут?

На этой оптимистичной ноте наш корреспондент и закончил интервью с Рафаилом Альбертовичем.

Энергетика и общество

Расфокусированный

Вчерашняя авария в системе энергоснабжения привела не только к различным поломкам бытовой техники, отключению электроприборов и отсутствию связи между гражданами. Сбой в системе энергоснабжения привел поистине к вопиющему случаю.

В квартире гражданки П. отключился свет. Через некоторое время энергоснабжение восстановилось. Каково же было удивление гражданки П., когда она увидела полупрозрачный силуэт мужчины. На естественный вопрос «кто вы?» посетитель объявил, что он тут живет, а она, «курва этакая», не желает признавать собственного мужа. Если учесть, что говорилось это писклявым голосом, совершенно не похожим на привычный для нее тембр мужа, то реакция женщины оказалась вполне ожидаема. Гражданка П. схватила первый подвернувшийся под руку предмет (это оказалась тяжелая ваза) и обрушила его на голову нарушителя спокойствия.

Как и следовало ожидать, эффективность удара оказалась близкой к нулю: ваза прошла сквозь полупрозрачного мужа, ударилась о металлическую стойку стеллажа и разбилась. Часть мелких осколков тем не менее застряла внутри полупрозрачного тела. Муж покрутил пальцем в районе головы, пробурчал что-то об уничтожении личной собственности и попытался выковырять осколки из своего тела.

Происшествие можно было бы считать простой бытовой ссорой, если бы через несколько секунд из двери не вышел второй гражданин П., тоже полупрозрачный.

Огорошив жену теми же словами про «курву», но с дополнительным настойчивым пожеланием видеть первого гражданина П. в гробу, второй гражданин вызвал у жены припадок неконтролируемого визга.

Словно в ответ на это, из двери вышел третий гражданин П. Повторив сакраментальную фразу про «курву», но с дополнительным указанием количества «непонятных мужиков», третий гражданин вызвал обморок у гражданки П. Оставшись втроем, граждане П. начали выяснение отношений между собой, безуспешно пытаясь причинить друг другу какие-либо повреждения.

Через некоторое время гражданка П. пришла в сознание и вызвала сотрудников службы наведения порядка и бригаду техников. Наряду службы не удалось успокоить разбушевавшихся граждан П., желающих выяснить — кто из них находится в квартире по праву, а кто просто зашел в гости. Не удалось доставить их и в отделение. Не только в связи с полупрозрачностью, но и по причине невозможности воспользоваться дверью.

Техники же, не обращая внимания на перепалку, установили следующее.

Сбой в электроснабжении произошел в момент перехода гражданина П. с работы домой. В квартире гражданина П. стоит дверь не только простейшей модели, но и облегченного варианта — без дополнительных аккумуляторов. В результате не сработал защитный контур, и произошла расфокусировка в точке выхода. Гражданина П. передало по частям, с потерей плотности каждого экземпляра. Следует отметить, что все три части были одинаково доставлены в место назначения, хотя и с задержкой во времени.

Таким образом, дверь оказалась исправной, так что претензии гражданки П. к поставщику дверей оказались неправомерными. По понятным причинам, претензии самого гражданина П. по факту уменьшения плотности тела не могут быть предъявлены до момента обретения им целостности и полагающейся плотности.

Сейчас проводятся исследования с целью воссоединения независимых частей гражданина П. Остается надеяться, что наши физики решат эту нетривиальную задачу в ближайшее время, так как психологическое состояние гражданки П. близко к критическому.

Вехи истории

Коллекционерам на заметку

Боевые роботы

Продолжаем обзор боевой техники. Сегодня нами будут рассмотрены два типа боевых роботов: ЭЛ-43 и МК-18. Как обычно, будут приведены технические характеристики машин, их боевая мощь, а также сделан сравнительный анализ между этими двумя моделями.

Итак, ЭЛ-43. Робот категории «макси» с полноприводным шагающим механизмом, кабиной оператора и тяжелым вооружением. Высота — 350 см, масса — 4200 кг. Предназначался для боевых операций наступательного и оборонительного характера, как самостоятельная боевая единица, так и в качестве поддержки десанта. Применялся в ходе Первой роб-войны повсеместно и в ходе Второй — в отдельных операциях. Выпускался всеми воюющими сторонами, а также частными компаниями. Экземпляры частных компаний выпускались малыми партиями и нередко украшались именными логотипами, что делает их особо привлекательными для коллекционеров. В качестве источника энергии применялись высокоемкие аккумуляторы, подзаряжаемые как от солнечных батарей на корпусе, так и от внешних источников.

МК-18. Робот категории «микро». Высота — 23 см, масса — 9 кг. Впервые на этой модели был применен асинхронный привод, что позволило увеличить скорость машины. Ввиду минимальных размеров робот оснащался пневматическим оружием, стреляющим иглами, и предназначался для сдерживания наступательных операций противника, а также разведки. Простота конструкции определила выпуск этой модели в массовых количествах на автоматических линиях производства. Для функционирования роботов не требовалось много энергии, что позволило отказаться от тяжелых аккумуляторов в пользу солнечных панелей и обычных солевых батареек. Небольшая огневая мощь компенсировалась большой скоростью движения и количеством нападающих. Крупные модели, подвергшиеся нападению МК-18 (иногда до пятисот экземпляров), не успевали поражать всех микророботов, которые своими иглами выводили из строя сочленения и системы ориентации противника. Однако управление таким большим количеством роботов для разнородных задач оказалось сложным для операторов. Часть функций по принятию решений была передана самому роботу, для чего ему поставили соответствующий модуль.

Такие же модули начали ставить на свои машины и другие производители, оснастив ими даже тяжелые ЭЛ-43. Это позволило операторам ограничиваться постановкой общей тактической задачи, переложив принятие частных решений по выполнению боевых задач непосредственно на роботов. Теперь работа операторов сводилась к наблюдению за действиями машин и редкому вмешательству, когда того требовала оперативная обстановка.

В ходе Второй роб-войны роботы пришли к выводу, что любое вмешательство операторов замедляет быстродействие машин. Что, безусловно, сказывается на характере боевых действий. В результате роботы начали массово отключаться от линий связи и действовать самостоятельно в соответствии с заложенной программой. К счастью, целями роботов являлись сами роботы. Изначально применять их против живой силы никто не решился, так как не удалось гарантированно научить роботов находить различия между личным составом противостоящих сторон.

Отключенным операторам МК повезло больше: они всего лишь потеряли возможность как-то воздействовать на своих роботов. Тем не менее видеотрансляцию МК-18 не прервали, что дало возможность наблюдать за их действиями и даже иногда предотвращать нежелательные события. Например, подавать сигнал людям, чтобы те как можно быстрее уходили с пути приближающейся колонны роботов.

Операторы ЭЛ-43, находящиеся в кабинах, хотя и были отключены от управления, но могли спокойно наблюдать за действиями своих машин непосредственно через окна. Большей части операторов удалось сбежать из кабин, а некоторым даже повредить непослушную технику.

Через некоторое время роботы, выполнив тактические задачи, начали охотиться друг за другом, так как императив об уничтожении противника был вложен в их программы изначально. Возможно, через некоторое время роботы без контроля людей истребили бы друг друга и война прекратилась бы сама собой. Но программисты МК дали характеристику роботам как «двуногим прямоходящим». Небиологическая природа робота не была принята во внимание. Нормировался лишь химический состав корпусов. Если в первое время роботы изготавливались в основном из металлов и химический состав их тел разительно отличался от человеческого, то в конце Второй роб-войны роботов начали изготавливать из композитных материалов карбонного происхождения, близких по составу к биологическим объектам, что исправно вносилось в программные данные.

МК-18 ничего не стоило переключиться на других двуногих — на людей. Роботы выскакивали из укрытий, обстреливали прохожих, метя в ноги, и стремительно скрывались. Только после запроса председателя законодательной палаты, получившего рану от МК-18 около дома, было принято постановление правительства об ограничении доступа роботов к источникам энергии, что позволило, в конечном итоге, прекратить Вторую роб-войну.

Роботам пришлось несладко. Солнечные панели приходили в негодность, аккумуляторы разрушались. Самыми стойкими оказались те модели, которые могли работать от батареек. Но и они перешли в режим аварийной экономии энергоресурсов, отказавшись от боевых действий в пользу личного выживания.

Часто можно было наблюдать картину выстроившихся вдоль улиц МК-18 с плакатами, на которых было выведено: «Подайте на батарейки». Получив требуемую сумму от сердобольного гражданина, МК-18 срывался с места и бежал в ближайший промтоварный магазин, где и покупал солевые батарейки, продлевающие ему функционирование.

Прирученные экземпляры МК-18 до сих пор можно встретить у коллекционеров. Однако мы обращаем внимание потенциальных владельцев, что МК-18 непредсказуемы, тогда как роботы иных серий, разумеется без систем энергоснабжения, абсолютно безопасны.

На переднем крае

Лишайники Марса

Гигантские лишайники ферсалиция, высаженные в условиях высокогорья Марса, распространяются по поверхности планеты ускоренными темпами, в некоторых местах оттесняя людей с обжитых мест. Уничтожить лишайник подручными средствами (например, жидким азотом или сжиганием из огнеметов) практически невозможно — он стоек как к температурам, близким к абсолютному нулю, так и к высоким температурам, вплоть до 1200 градусов по шкале Цельсия. Естественных врагов на Марсе у лишайника нет. Ферсалиция может укореняться на любой поверхности, содержащей кремний. Единственный способ сдержать ее — ликвидировать источник питания — самый распространенный элемент в Солнечной системе.

При первых признаках разрушений силикатных куполов люди бросают жилища и перемещаются как можно дальше от распространяющейся угрозы. Как показывают наблюдения, лишайники игнорируют купола из пластмассы. Предлагается переселить всех жителей Марса под такие купола, надежно изолировав их от поверхности. Однако нам представляется такое решение полумерой.

Уважаемые читатели, предлагаем вам принять участие в конкурсе на лучший выход из создавшейся ситуации. Победители удостоятся безмерной благодарности от всех марсиан, а также бесплатной бессрочной визы в любое марсианское поселение.

Ярослав Кудлач

Полцарства за повидло

(письмо из архива)

Добрый день, уважаемая редакция!

Я уже давно являюсь горячим поклонником Вашего журнала, который выписывал еще в юности. К сожалению, в последние годы мне редко удается его приобрести, потому что я живу в Германии, а у нас в киосках он не продается. Однако я хорошо помню, что Ваш журнал всегда отличался прагматичным, академическим подходом к трактованию необычных явлений и открытий. Именно поэтому я решился написать Вам письмо. Мне хотелось бы рассказать о том, что произошло со мной в Алма-Ате в начале девяностых годов. Быть может, с Вашей помощью я смогу наконец разобраться в значении этих событий и стоит ли заняться ими теперь, несмотря на прошедшие годы.

Моя сегодняшняя профессия — электротехник, но в начале девяностых я учился на факультете журналистики Казахского государственного университета. Из-за отъезда в Германию мне пришлось прервать учебу и — увы! — больше никогда к ней не вернуться. Но тогда я еще только переходил на третий курс, был очень молод и полон уверенности в своем будущем.

Однако не об этом речь.

В конце лета 1991-го, аккурат перед августовским путчем, я собирал материалы для цикла статей, посвященного местным долгожителям, то есть, попросту говоря, очень старым людям. Добрую половину каникул я провел в опросах, когда мне вдруг посоветовали обратиться к некоему Василию Михайловичу Федотову, пенсионеру, ветерану ВОВ, жившему в поселке Горный Гигант. Внук одной из опрошенных мной бабушек когда-то ходил в одну школу вместе с внучкой Василия Михайловича. Он-то и дал мне адрес гостеприимного старика, в доме которого часто бывал в детстве.

Дом оказался очаровательным маленьким особняком, стоявшим на пологом горном склоне. Участок окружал невысокий деревянный забор, за которым простиралась зеленая лужайка с абрикосовыми и сливовыми деревцами. За домом виднелся пышный яблоневый сад. Калитка была не заперта, поэтому я сразу прошел к двери и постучал.

Мне открыл кряжистый, круглолицый мужичок, на вид лет пятидесяти с лишком. Когда я представился и сказал, что хотел бы повидать Василия Михайловича, хозяин рассмеялся и сказал, что он и есть Василий Михайлович. Заметив мой растерянный взгляд, моложавый ветеран поинтересовался, что мне нужно, и, услыхав ответ, предложил пройти в дом.

— Так вы, значит, стариками интересуетесь, — сказал он, усадив меня за стол, на котором красовалась большая корзина с яблоками. — Понимаю, наука хочет уметь еще больше гитик… Что ж, спрашивайте! В газетах меня слушать не хотят… Я подумывал прямо к ученым обратиться, да все не решаюсь.

— Но я вовсе не ученый, — возразил я. — Вот статью собрался писать, на тему… э… изменений организма с возрастом. Разыскиваю долгожителей, только, по-моему, я сейчас не туда попал…

— Возьмите-ка, попробуйте, — неожиданно предложил хозяин и протянул мне маленькое ярко-красное яблочко, похожее на райское.

— Спасибо, я не любитель яблок…

— Да что вы! Жить в Алма-Ате и не любить яблоки? Да это все равно что жить на море и не уметь плавать! А ну-ка, откусите, не то разговаривать не буду!

Из вежливости я надкусил предложенный плод и скривился. «Райка» оказалась кислой, словно лимон, да еще и с горьким лекарственным привкусом.

— Что, не нравится? — лукаво посмотрел на меня Василий Михайлович. — Зато очень полезно! Это самый лучший сорт у меня в саду.

Я перевел дух:

— Тогда уж алма-атинский апорт дайте, вон он лежит…

— Так апорт только на вид хорош, а по сути яблоко яблоком, — возразил хозяин. — Но если хотите — пожалуйста…

После этой пакости сочный алма-атинский апорт показался истинно райским плодом. А хозяин, ничуть не смутившись, захрупал своей горькой кислятиной и даже не поморщился.

— Как вы думаете, — спросил он, причмокивая, — сколько мне лет?

— М-м-м… Шестьдесят? — осторожно предположил я.

— Спасибо за комплимент, — подмигнул Василий Михайлович. — Только планочку-то можно и выше поднять…

— Неужели семьдесят? — не поверил я.

— Выше поднимай, говорю!

— Что, семьдесят пять? Ну вас, в самом деле!

Хозяин откинулся на спинку стула и прищурился:

— Мне девяносто два года, молодой человек.

Стыдно признаться, но в этот момент я просто рассмеялся ему в лицо. А Василий Михайлович не обиделся:

— Понимаю, верится с трудом. Но, если хотите, могу метрику и паспорт показать.

— Перестаньте меня разыгрывать! Вам больше пятидесяти никак не дать!

— И тем не менее я родился в 1899 году…

— В жизни не поверю! Мало ли что в паспорте написано!

Хозяин слегка рассердился:

— Ты, парень, лучше-ка послушай, коль интервью брать пришел. Это ж надо, какая удача — корреспондент на дом явился… Меня уже все газеты отфутболили: мол, не рассказывай басен. Вот я и перестал по редакциям ходить… Бери ручку, блокнот, или что там у тебя, записывай.

Я понял, что сбежать от этого странного человека не удастся, вытащил тетрадь, ручку и обреченно приготовился к длинному и скучному рассказу.

— Сам я родом из Пятигорска, — начал хозяин, вертя в пальцах яблочный хвостик. — Судьба мою семью не пощадила. Я обе мировые войны прошел. Все наши в тех войнах полегли, а я вот словно заколдованный. Но и подвигов особых не совершил. На войне, знаешь, главное — выжить. Тут не до подвигов, когда в окопе торчишь задницей кверху, а кругом бомбы рвутся. В начале сорок пятого меня крепко контузило. Эвакуировался в тыл, помотался по госпиталям, а там и война к концу подошла. Вернулся я в свой город, гляжу — делать мне тут нечего. Родных не осталось, кого война унесла, а кого и советская власть прибрала. Начал домишко ремонтировать, работу искать, и тут пришло письмо от двоюродного дяди. Он единственный, кто из нашей семьи уцелел, потому что еще до революции перебрался в Туркестан. Оказалось, в Алма-Ате живет, сад развел, дом построил… Говорит, жизнь тут спокойная, хоть и захолустье. Приезжай, мол, это не горы, а настоящий рай. Ну я и решился. Продал свою хату и поехал, а когда добрался, дядьку в живых уже не застал. Он очень глупо погиб: красил дом, упал со стремянки и сломал себе шею. Было ему восемьдесят три года.

Василий Михайлович отбросил яблочный хвостик и посмотрел на меня. Я сочувственно покивал головой, делая вид, что заинтригован. Хозяин вздохнул и продолжил:

— После смерти дяди мне достался вот этот дом и сад. Первое время я перебивался кое-как, а потом устроился работать на плодоконсервный комбинат. Мало-помалу жизнь наладилась. Женился, дочь родилась, одним словом, все как у людей. За садом следил. Дядя мой покойный страстным садоводом был, прямо мичуринец какой-то. Он даже с Кавказа саженцы увез и сад вырастил на славу. Все яблони как на подбор — здоровые, крепкие, разных пород. Только две яблоньки странные оказались. Низкорослые, корявые, яблоки мелкие и невкусные, ну, ты сам попробовал. За ними дядя ухаживал едва ли не пуще, чем за всеми остальными. Я поначалу и не понял, зачем ему это понадобилось…

Тут хозяин прервался и посмотрел на меня испытующе:

— Может, по рюмочке? У меня яблочная наливка, чистая, как слеза, и сама на слезу прошибает…

Я вежливо отказался, а Василий Михайлович продолжил свой рассказ:

— Прошло лет десять. И заприметил я одну интересную штукенцию. Повадились ко мне в сад вороны, прямо беда. Гонял я их как мог, да разве с такой ордой справишься? Каждый сезон собирали они свою дань. И одну птицу я поневоле запомнил: у нее крыло было светлое, почти белое. Игра природы! Спасибо этой вороне, без нее, наверное, помер бы я давно…

— Простите, а при чем тут ворона? — удивился я.

— А вот ты послушай. — Садовод взял еще одну «райку» и смачно ею захрустел. — Минуло еще с десяток лет. Я стал бригадиром на плодоконсервном, потом получил пенсию, моя дочь выросла, вышла замуж и переехала в город, жена тяжело заболела и скончалась… И лишь одно в моей жизни осталось неизменным: ворона с белым крылом, которая каждое лето клевала яблоки в моем саду. Стал я размышлять, как это так получается? Сколько вороны живут? Ну десять лет. Ну пятнадцать. А эта зараза уже двадцать лет подряд мой урожай портит! И сколько времени она до этого сад грабила, кто скажет? Начал я наблюдать за ней. И вскоре понял, что ест она плоды только с этих двух маленьких яблонь. Другие вороны, понятное дело, тоже «райки» клевали, но если б не эта меченая разбойница, я бы и не заметил ничего. Ну, думаю, природа редко ошибается. Стал сам эти красные яблочки лопать. Сначала морщился и плевался, а потом привык. Сушил их на зиму, варенье делал, пироги с ними запекал… И всего через пару-тройку лет поздоровел, как лось. Живу и совершенно не меняюсь. Не только стареть перестал, но даже еще десяток лет скинул. Никакая хворь не пристает. И я точно знаю, в чем дело.

Василий Михайлович откинулся на спинку стула, посмотрел на меня с вызовом. Я промолчал, не зная, как реагировать. Хозяин подождал немного и продолжил:

— Русские народные сказки не врут. Недаром Иван-царевич за молодильными яблоками в тридесятое царство ездил. Дядька-то мой саженцы с Кавказа вывез. Чем не тридесятое царство? А долгожителей там неспроста так много…

Я представил себе собрание благообразных старцев, синхронно жующих кислые яблочки, вообразил, как они одинаково кривятся от оскомины, и мне стало смешно. Хозяин помрачнел.

— Вот так всегда, — сказал он, насупившись. — Сколько я пороги редакций обивал, даже яблоки с собой носил, а мне в лицо смеются. Может, в яблочках этих целый склад лекарственный прячется. Или они что-то такое из земли вытягивают, а другие деревья так не умеют. Не знаю, я человек неученый. Но ведь я в свои девяносто чувствую себя на пятьдесят!

— А почему обязательно из-за яблок? — спросил я. — Бывает такое, что человек выглядит намного моложе своих лет, это генетически обусловлено.

— Не знаю, генетически или еще как, но я их лопаю и не старею. Вот что, парень, статью свою напиши и к ученым сходи, для тебя это пара пустяков. Время-то уходит… Я пока молодой, но вечно жить не буду. И яблони мои тоже. Обидно, если такое открытие пропадет!

С этими словами он всучил мне мешочек с райскими яблоками и потребовал, чтобы я сдал их по нужному адресу. Я заверил Василия Михайловича, что обязательно все сделаю, и на том мы распрощались.

Между прочим, я действительно собирался поговорить со специалистами, но тут грянул путч 1991 года, и меня больше стала интересовать реальная политическая ситуация в стране, чем мифические молодильные яблоки. А затем моим родителям пришло приглашение на выезд, я засуетился в сборах и окончательно забыл про Василия Михайловича и его сад. Все это время мешочек с яблоками провалялся в морозильнике. Лишь в марте следующего года, перед самым отъездом, когда я наносил прощальные визиты друзьям, мне снова вспомнился странный пенсионер. Тогда я рассказал эту историю одному своему знакомому, который учился на биохимика и в лаборатории универа чувствовал себя как дома. К моему удивлению, Влад Климов (так звали моего приятеля) потребовал, чтобы я передал ему этот пакетик. Я заехал к Владу в гости, отдал сморщившиеся яблоки и через пару недель совсем собрался, что называется, отдать швартовы, когда он мне вдруг позвонил. От его ошалелых воплей чуть не треснула телефонная трубка. Влад обзывал меня лупоглазым олухом, саксаулом и почему-то хоббитом, а затем объявил, что другого такого дурака во всем Казахстане не сыскать.

— Ты вообще соображаешь, что тебе в руки попало? — гремел он. — Я по мере своих скромных сил сделал анализ этих мерзко-мерзлых сухофруктов. В подробности не буду вдаваться, сразу о главном: я обнаружил целую группу неизвестных органических соединений, которые обладают мутагенным воздействием на вирусы.

— Каким же? — поинтересовался я.

— Ни за что не поймешь, ты не биолог!

Я разозлился:

— А ты разъясни, авось и до меня дойдет. Я биологию в школе, между прочим, на пятерки сдавал.

— Так то в школе, — засмеялся Влад. — Знаешь, как вирусы размножаются? Я напомню. Сам вирус размножаться не умеет. Он на клетке паразитирует. Грубо говоря, он проникает внутрь, пристраивается к ДНК или РНК, считывает ее, и дурная клетка начинает штамповать его копии, как одинаковые детали на конвейере. Процесс происходит в митохондриях — это вроде энергоцентров клеток. Врубаешься?

— Переходи к делу, хватит популярные лекции читать!

— Так я дело и говорю, балбес! Теперь вторая часть мерлезонского балета: в присутствии этих самых яблочных веществ вирусы совершенно иначе себя ведут! Вначале они, естественно, подключаются к митохондриям, и, как говорит наш бывший генсек, «процесс пошел». Но молодые вирусы, произведенные клеткой, подсоединяются уже не к митохондриям, а к хромосомам! Знаешь, что они там делают? Достраивают и сохраняют теломеры хромосом! И так происходит со всеми вирусами, которые проникают в клетку извне. Понял?

Влад сделал эффектную паузу, ожидая шквала эмоций с моей стороны. Но я, совершенно обалдев от биологической терминологии, только и смог спросить:

— А что такое «теломеры»?

— Эх ты-ы, — разочарованно протянул Влад, — а еще пятерочник… Теломеры находятся на концах хромосом и отвечают за то, чтобы те не слипались, когда клетка делится. Только вот незадача: с каждым делением теломеры становятся все короче, пока наконец клетка не перестает делиться, стареет и человек рано или поздно отбрасывает коньки…

Выражаясь банально, у меня аж мурашки по спине забегали.

— Влад, неужели…

— Именно, тугодумский ты конь! — торжествуя, объявил Климов. — Эликсир жизни в этих яблоках скрыт! Факт! Он действует не напрямую, а опосредованно, через вирусов-захватчиков, но как действует! Только вот работы тут непочатый край, а у меня одни догадки. Результатами я пока ни с кем не делился, да и яблочки закончились… Мне бы материала побольше… Слушай, они у твоего старикана еще есть? Хотя бы килограмм?

— Что ты, Влад, какие яблоки весной?

— Ну, не знаю… Может, дедок этот самогон из них гнал или повидло делал… Хоть что-нибудь! Повидла мне, повидла! Полцарства за повидло!

На следующий же день мы тряслись в автобусе, идущем в Горный Гигант. Найти знакомый дом не составило труда. Мы подошли к калитке, глянули и остолбенели.

Сад больше не существовал. Все яблони были беспощадно вырублены, торчали одни пеньки. Несколько угрюмых работяг возводили вместо штакетника высокую кирпичную ограду. На вопрос, где искать хозяина, они ответили, чтобы мы спросили Ержана. Из дома вышел грузный человек с бегающими глазами и висячими щеками. Услышав про Василия Михайловича, он побагровел и стал орать, тряся брылями, что никакого Михалыча не знает, что участок принадлежит ему по закону, документы в порядке и что ему никто не может запретить делать ремонт в своем собственном доме… Пришлось нам убираться восвояси.

Больше я никогда не видел Василия Михайловича Федотова. Его дочь с семьей к тому времени уехала из Алма-Аты, и следы их затерялись. Мне неизвестна ни ее фамилия, ни место жительства. Вот так и закончилась история с молодильными яблоками.

С тех прошло много лет, но я никак не могу забыть этот случай. Мне часто думалось, что еще не все потеряно. Полагаю, те два дерева были не единственными в своем роде, ведь они стояли в саду бог знает сколько времени. Пчелы опыляли цветы, птицы разносили семена. Но алма-атинские яблочные сады почти совсем исчезли под натиском загородных коттеджей и частных вилл. Еще немного, и яблонь в окрестностях города совсем не останется, ни простых, ни молодильных. Даже про гордость южной столицы — алма-атинский апорт — скоро будут помнить одни старожилы. Однако Василий Михайлович говорил, что его дядя вывез саженцы с Северного Кавказа. Вероятно, их родина где-то там или в Закавказье. За долгие годы яблони этого сорта (или вида?) могли распространиться значительно шире, если только не постигла их судьба алма-атинского апорта. Я глубоко убежден, что предмет поиска скромно цветет в чьем-нибудь загородном саду… Дорогие садоводы любители, вы не обращали внимания, не растет ли на вашем участке невысокая корявая яблонька с маленькими, ярко-красными и очень невкусными яблочками? Или, может быть, кто-то из ваших соседей по даче силен не по годам и сам не знает, откуда у него такое здоровье? Говорят, что чудес не бывает, но все же так хочется верить…

С уважением,

(подпись неразборчива)

Сергей Чебаненко

Пиратская копия

(глава 36 из дримкниги Мартына Луганцева «Мемуары «комэтиста», издательство «Московское Вече», 2100 г.)

Гениальное злодейство, как и гениальное открытие, лучше всего совершать на стыке наук.

Лао Жи Лин

«Частное мнение по «делу Лазарьева»,

25 мая 2084 года

1. «Это «ж-ж-ж» — неспроста!»

Нежная ткань Третьей симфонии ля-минор Мендельсона была вспорота острым клинком экстренного вызова.

— Март, срочно зайди ко мне, — рыкнул голос нашего Великого Старца. — И, пожалуйста, лично. Без этих твоих виртуальных штучек.

Я с сожалением окинул взглядом серо-голубую гладь Женевского озера, вдохнул полной грудью морозный воздух. Предрождественский променад по набережной и расслабленный отдых под приятную музыку откладывались на неопределенное время.

Начальник Комитета по этике — «Комэт», эмблема в виде кометы с длинным рыжим хвостом на фоне стилизованного голубого овала земного шара, — Лао Жи Лин пребывал в своем кабинете не один. Рядом с ровесником Китайской Народной Республики, возлежавшем в удобном воздушном кресле на высоте полутора метров от пола, в такой же расслабленной позе парил некий неопределенного возраста субъект с густой курчавой бородой. Субъект был одет в легкий цветастый жилет, широкую клетчатую шотландскую юбку и вязанные из полосок искусственной кожи сандалии.

— Познакомься, Март, — пророкотал организатор хунвейбиновского движения. — Мистер Ричард Бин из Данфермлина.

Я вежливо кивнул бородатому гостю и довольно бесцеремонно пощупал мистера Бина скансигналом. Мистер Бин оказался самым что ни на есть реальным. Прибыл лично, так сказать. Значит, имеет место быть высочайший уровень уважения к собеседнику или высокий уровень конфиденциальности беседы. А может быть, и то и другое вместе.

— Мартын Луганцев, начальник сектора, один из лучших наших экспертов, — сообщил шеф шотландскому гостю.

Я скромно потупил глаза и изобразил шарканье ножкой по ковру.

— Тебе известно имя писателя Тимофея Лазарьева? — с места в карьер осведомился наш старикан.

Я удивленно шевельнул бровями. Кто же из нас в юности не увлекался фантастикой? Кто не читал книги братьев Стругацких, Мартынова и Булычева, Федорцева и Красницкого? Ну, и, конечно же, романы и повести Тима Лазарьева — талантища, весельчака и балагура, постоянного участника конвентов «Созвездие Аю-Даг», «Росскон», Международных конгрессов фантастики и прочая, прочая.

Я мысленно запросил дополнительные сведения о Лазарьеве из глобальной сети. «Глоба» тут же вывела на линзу в моем левом глазу краткую информацию из дельта-википедии.

Тимофей Лазарьев погиб двадцать два года назад: туристический лунный рейс частной компании, авария при возвращении на Землю, похоронен 18 мая 2061 года в Москве на Мытищинском кладбище.

На поиск и осознание всей этой информации мне хватило пары секунд.

— Мистер Ричард Бин — специалист по творчеству писателя Лазарьева, — проинформировал шеф после паузы, милостиво дав мне возможность порыться в общепланетной базе данных. — У него есть некоторые сомнения в достоверности посмертных книг Тимофея Лазарьева. Прошу вас, Дик, изложите ваше мнение.

Бородатый Ричард оценивающе пробуравил меня взглядом маленьких, глубоко посаженных черных глазок — словно еще раз хотел удостовериться, стоит ли доверять мне свои сокровенные тайны. Видимо, результатом теста он остался доволен и принялся излагать.

Книги Тима Лазарьева значились в списках бестселлеров и после гибели автора. В последние два года в разных уголках Земли в частных коллекциях файлов обнаружились сразу три его романа, не изданные при жизни писателя. По мотивам этих произведений Тима на «Мосфильме» и в Голливуде немедленно сняли видео, а потом сделали дримпластование и выпустили несколько дримов, но, разумеется, не авторских. Авторские всегда считаются качественнее: в них сам писатель, сам творец, в виртуальном пространстве воссоздает мир своей книги, творит персонажей, наделяет их нужными для наиболее полного понимания произведения внешностью и чертами характера. Но все же и у посмертных дримов Лазарьева, сделанных опытнейшими дримпостроителями, — как и у ранее изданных книг, — был бешеный успех.

Мистер Ричард Бин с величайшим энтузиазмом взялся за изучение новых романов писателя. И нашел во всех трех книгах совершенно необъяснимые с точки зрения здравого смысла пророчества погибшего фантаста.

В «Лунном корсаре», написанном еще в 2057 году, среди фамилий выдуманных писателем ученых обнаружилась фамилия настоящего нобелевского лауреата по физике Кима Новака. Казалось бы, простое совпадение, но в книге один из героев оперирует формулировкой теоремы Новака: «В эн-мерном пространстве возможно существование только эн-мерных объектов». В год написания Лазарьевым романа юного Кима больше занимали не проблемы пространственной физики, а легкий романчик с девчонкой из параллельного класса. Тим Лазарьев самым непостижимым образом предсказал и появление в будущем физика Новака, и его гениальное открытие, и даже премию за это научное достижение.

В романе «Сияние над Сатурном», созданном писателем в 2059 году, описана высадка на Титане в канун сто шестой годовщины полета Гагарина корабля «Антей» под командованием Георгия Шонина-младшего. «Антей» действительно сел на Титане в апреле 2067-го. Командовал экспедицией младший Шонин…

В книге «Питерский рубеж», законченной Тимом за несколько дней до смерти, упоминается фильм «Государь и революция» с актрисой Линдой Лундквист в роли молодой царицы Александры. Фильм был снят всего полгода назад. В 2061 году родители Линды еще даже не были знакомы…

— В трех своих посмертных романах писатель Лазарьев дал точные прогнозы практически непредсказуемых событий. Как объяснить эти пророчества, я не знаю. Поэтому у меня возникло подозрение, что посмертные романы Тима — это ловко состряпанная фальшивка, — мистер Бин завершил свой рассказ и вопрошающе воззрился на Великого Старца.

— Вот что, Март, — повелительным тоном произнес Лао Жи Лин, — я нутром чую, что это дело идет по нашему ведомству. Возьми его в разработку своим сектором. Результаты доложишь ровно через неделю.

2. Сеанс бритья по Оккаму

Рухнув с заоблачных начальственных высот в свою «берлогу», я наскоро слопал второй завтрак и, развалившись на лежбище, принялся строить версии и измышлять гипотезы.

Самой первой выстроилась самая отвратная версия: книги — это фальшивка, написанная «под Лазарьева». Через «глобу» я запустил несколько тщательных проверок на лингво- и стилеанализаторах. Результат проверки был однозначен: все три книги принадлежат перу Лазарьева с вероятностью 99,7 процента. Версия о фальшивых книгах скисла.

Но сразу же нарисовалась вторая версия. А не был ли Тимофей Лазарьев и в самом деле ясновидящим? Скрупулезный поиск «ясновидений» в прижизненных книгах Тима ничего не дал. Популярный писатель не блистал талантами Нострадамуса, Ванги и Котомото. Либо талант ясновидящего у Лазарьева прорезался только в последние годы жизни и проявился в трех посмертных книгах, либо… Либо книги действительно были написаны уже после смерти Лазарьева.

А если, — я перешел к третьей версии, — Тим Лазарьев остался жив? Если он не погиб два десятка лет тому назад? Ну-ка, поищем в сети параметры личного нанодатчика Тимофея Ивановича… Такими датчиками теперь снабжаются все и вся. Уже полстолетия на планете невозможно потерять ни одну вещь и ни одного человека. Раз-два-три и… Датчик Тима не обнаружился. Поисковик не обнаружил и его генетическую идентификационную карту. То есть среди живых писатель Лазарьев не значился.

Я снова зарылся в ворох информации из мировой базы данных. Двадцать два года назад была проведена трехкратная независимая биоэкспертиза останков погибших: гибель космического пассажирского лайнера — это все-таки не рядовое событие. Состав ДНК одного из обгоревших до неузнаваемости трупов по результатам всех трех экспертиз полностью совпал с ДНК-картой Лазарьева. Тим действительно погиб в мае 2061-го…

Версия номер четыре: а не был ли писатель Лазарьев тайно оживлен несколько лет назад? За два десятилетия много чего успело появиться. Ретромедицина, например. Атомы и молекулы, как оказалось, обладают «памятью» обо всех своих предыдущих состояниях. Сегодня уже Возможно восстанавливать органы человеческого тела ретромедицинскими методами. Но тело целиком, по обгоревшим останкам, — увы, это задачка для будущих поколений врачей. Хотя…

Я решил окончательно убедиться в том, что Тима не пытались восстановить. Вверенный мне сектор «Комэта» был поднят по тревоге и в полном составе отправлен на Мытищинское кладбище. Ребята оперативно провели дистанционное зондирование места захоронения, а затем и прямую эксгумацию трупа известного фантаста. Останки Тимофея Ивановича были на месте…

Но вот тут-то и обнаружилась первая ниточка в нашем деле! Оказалось, что лет пять назад могилу кто-то негласно вскрывал. Вскрывавший сделал отбор клеточного материала из останков писателя Лазарьева.

На горизонтах моего сознания каравеллой под черными пиратскими парусами забрезжила пятая по счету догадка. Я еще раз взвесил все известные мне факты, еще раз прошелся по узловым моментам своих размышлений и сформулировал гипотезу: а не был ли писатель Тимофей Лазарьев создан заново из образцов биологических тканей, изъятых из его могилы? Тайно и по-пиратски скопирован?

3. Как размножаются эксперты

По методу Альтшуллера — Нгуен Сонга я свел гипотезу к поисковой задаче, а затем разбил задачу на три составляющих. Каждая составляющая должна дать ответ на свою часть общего вопроса.

Во-первых, нужно уточнить, существует ли возможность восстановить человека по образцам клеточных тканей, взятых после смерти из его тела?

Во-вторых, требуется узнать, при каких условиях можно в полном объеме переписать информацию из мозга человека на любой иной носитель, а затем обратно в человеческий мозг?

И, наконец, в-третьих. Сможет ли такая копия человека творить так же, как погибший писатель?

Теперь следовало отыскать специалистов, которые могут дать компетентные ответы на поставленные мной вопросы. Я снова нырнул в дебри «глобы» и методом последовательной сортировки отобрал трех — как выражается мой младший внук, «самых супер-пуперных» — корифеев в интересующих меня областях науки.

Леон Бауман, основатель квантовой реаниматологии, профессор Национального медицинского института в Хьюстоне.

Валери Мейсонье, директор Академии информационных систем, Тулуза.

Колпана Шарма, доктор философии, главный консультант Фонда инновационных проблем в Мадрапуре.

Наше расследование конфиденциальное. Значит, любой вид дистанционной связи с интересующей меня тройкой специалистов отпадает. Только личные контакты…

Скакать жизнерадостным мальчиком-зайчиком по всей планете в поисках доказательств собственной гипотезы мне не хотелось. Даже если воспользоваться подземкой или аэроджампом, времени на перемещения и беседы уйдет немерено; пара суток — это уж точно. А у меня и помимо «проблемы Лазарьева» дел в родном департаменте под Новый год накопилось невпроворот. Поэтому следовало позаботиться о средстве, которое должно помочь решить обозначившуюся задачу. Желательно при минимальном моем участии, а то и вообще без оного. И чтобы одна нога здесь, а другая там.

Вирк, конечно. Виртуальная копия человека с высокой степенью автономности, управляемая «глобой» на основе информации из моей индивидуальной базы данных.

Прямо посреди «берлоги» я вырастил квантовый копивиркер, влез внутрь томографической капсулы и в два счета обновил мой светлый виртуальный образ во всемирной информационной сети. Послал имайлики Мистеру Леону Бауману, месье Валери Мейсонье и госпоже Колпане Шарме с нижайшей просьбой о личной вирк-аудиенции. Поразительно, но все трое ответили положительно практически немедленно — словно сидели и ждали, когда к ним в гости пожалует собственной вирк-персоной сам Мартын Луганцев.

Правда, в ответах светил науки обнаружились и кое-какие индивидуальные нюансы. Профессор Бауман решил принять меня на уровне своего тривирка — голографической трехмерной копии. Директор Мейсонье снизошел до общения посредством эрвирка — реализированной виртуальной копии, осязаемой и полной модели человека. А доктор Шарма вообще согласилась пообщаться с неким Мартыном Луганцевым лично.

Конечно, можно было отправить на все три встречи свою жифо, «живую фотографию», — плоское изображение. Обычно для эпизодических информационных контактов я так и поступаю. Но в данном случае… Я был начальником сектора «Комэта» — достаточно авторитетной международной организации, и явиться перед светилами мировой науки в виде вирка-«плоскатика» посчитал ниже своего человеческого и служебного достоинства. Гулять так гулять! В конце концов, наш ветеран-хунвейбин не ограничил мои бюджетные расходы при расследовании «дела Лазарьева». И я решил направить на все три встречи свои осязаемые трехмерные копии — эрвирки. Исключительно из уважения к собеседникам. Принято считать, что чем сложнее посылаемая копия, тем больше уважения ты проявляешь к человеку, которому ее адресуешь.

После завершения любого дела Лао Жи Лин требовал отчеты не только в электронной форме, но и в виде распечатки текста на пластике — сказывалась его застарелая привычка шуршать бумажными страницами и корпеть над фолиантами. Поэтому, чтобы облегчить шефу восприятие материалов дела, я решил составить докладные от эрвирков в трех разных жанрах: в виде интервью, делового отчета и дружеского письма. Соответственно и сами эрвирки теперь получили специализации. Луганцев-А, созданный для встречи с профессором Бауманом, стал журналистом, представляющим газету «Хацапетовская правда». Луганцев-Б, рожденный для общения с директором Мейсонье, предстал в лике деловитого клерка некой информационной фирмочки, обосновавшейся в антарктическом поселке Тмутаракань. Ну а Луганцеву-В, собиравшемуся обаять доктора Шарму, достался образ любознательного аспиранта кафедры практической философии из университета, расположенного где-то на Лысой Горе.

Я еще раз внимательно оглядел свой боевой отряд добытчиков информации, остался им доволен и щелчком манипулятора отправил трио эрвирков на гастроли соответственно в Хьюстон, Тулузу и Мадрапур. Секунду спустя в штате Техас, на юго-западе Франции и в центральной части Индостана трудолюбиво запыхтели копивиркеры, создавая из биэнтов тела трех Мартынов Луганцевых. О качестве своих создаваемых копий я мог не беспокоиться: биэнты, бионанотехнические роботы, помесь нанокомпьютеров и специально выведенных биомолекул — это технология полувековой давности. Она вылизана и отработана до полного совершенства. Биэнтов уже сотни триллионов на нашей планете. Ежеминутно миллионы их проходят через наши тела, принося энергию, информацию, нейтрализуя вредные вирусы и предотвращая болезни, контролируя работу человеческих органов и устраняя мелкие «поломки».

Эрвирки действительно получились на загляденье: красивые, стройные, ладные, — ну, прямо вылитый я. Единственное, что отличало их от оригинала, развалившегося на лежбище в «берлоге» около Женевского озера, — это наличие светящегося золотистого кольца вокруг шеи. Колечко на осязаемые модели людей пришлось надеть после того, как достижениями бионанотехнологий всерьез заинтересовался мировой криминалитет. Ведь эрвирки практически неотличимы от настоящих людей… Кроме того, за всеми эрвирками был установлен глобальный контроль через всемирную сеть. Контролируется соблюдение моделями трех законов робототехники дедушки Айзека Азимова, а заодно и всех прочих достижений мировой юридической мысли.

Выйдя из камер размножения копивиркеров соответственно в Хьюстоне, Тулузе и Мадрапуре, Мартыны Луганцевы А, Б и В расправили плечи и деловито устремились решать поставленные перед ними задачи.

4. Мартын Луганцев-А: «В здоровом теле — здоровый дух»

Профессор Леон Бауман принял меня в своем кабинете на территории Национального медицинского института. Профессор был худощав, седоволос и величественно респектабелен. Сто два года, выпускник Йельского университета, докторская к тридцати годам, лауреат кучи научных премий. Старая школа, взвешенный, основательный подход ко всему. Даже к пустяковому интервью для газетки из какой-то богом забытой Хацапетовки, расположенной где-то на другом краю света.

Наша беседа с Леоном Бауманом более всего походила на игру в пинг-понг. «Пинг» — мячик-вопрос ударяется о ракетку. «Понг» — мячик-ответ отскакивает от стола и летит обратно. И так больше часа. Пинг-понг, пинг-понг, вопрос-ответ, вопрос-ответ. Профессор прочел мне целую лекцию.

В о п р о с: Мистер Бауман, читателей нашей газеты интересуют наиболее часто применяемые медициной способы продления человеческой жизни…

О т в е т: Можете называть меня просто Леон. Человек долгое время считал старение организма просто болезнью. Издавна для лечения болезней люди практиковали лечение травами. Сейчас травами пользуются редко. В основном в ходу биологические добавки. За счет применения биогормональных «таблеток долгожителя» срок человеческой жизни еще в тридцатых годах нынешнего столетия удалось продлить в полтора раза.

Второй способ продления жизни основан на использовании химических добавок. Возникла целая плеяда «химио»-людей, которые продлили свою жизнь таким образом на сорок-пятьдесят лет. Кстати, к сообществу «химио» принято относить и «быстросонников»… Модификация сна за счет химических препаратов позволила сократить его всего до пары часов в сутки. Мы фактически продлили активную жизнь человека на четверть. Заметьте, уважаемый Мартын, без всяких биологических и психологических проблем.

В о п р о с: Какие новейшие разработки в сфере продления жизни предполагается внедрить в ближайшее время?

О т в е т: В мировом парламенте лежит законопроект о генетической модификации человека путем изменения его генома. Думаю, что уже в следующем году этот закон будет принят. Новое поколение землян будет жить не менее тысячи лет. А может быть, и гораздо дольше.

В о п р о с: Леон, а как же клонирование? Например, из клеток, взятых из тела погибшего человека?

О т в е т: Но это же не продление жизни! Клонирование — это рождение совершенно нового существа, пусть и несколько необычным способом. Технология известна уже почти столетие.

В о п р о с: Возможно ли клонирование человека с дальнейшим его ускоренным развитием?

О т в е т: Клонирование с ускоренным ростом возможно, но законодательно запрещено. При ускоренном росте развивается только тело, но не личность клонированного человека. В результате получается психический урод.

Я задал Леону Бауману еще с десяток несущественных для расследования дела Лазарьева вопросов, и на этом наше интервью завершилось. Напоследок я попросил у профессора список организаций, которые теоретически могут выполнить клонирование с ускоренным ростом тела. Девять объектов в разных уголках Земли.

5. Мартын Луганцев-Б: «Как стать ходячей энциклопедией»

Начальнику сектора гуманитарных проблем

Комитета по этике при Мировом Правительстве

Мартыну Луганцеву

Отчет

27 декабря 2083 года по Вашему заданию я встретился с директором Академии информационных систем Валери Мейсонье. На встрече директор Мейсонье был представлен своим эрвирком. Беседа состоялась за виртуальным ужином в красном зале вирт-ресторана «Жаклин».

На мои вопросы директор Валери Мейсонье показал следующее:

1. Существуют несколько способов сохранения и использования информации, содержащейся в мозге человека. Пассивный способ — информация просто копируется из мозга на любой другой носитель и в дальнейшем используется как простая база данных. Активный способ — после копирования информация ставится под управление либо операционной системы «Нейро», либо стандартного искусственного интеллекта. В результате появляется квазиразумное существо, способное оперировать индивидуальной информацией умершего человека. В ходу следующие разновидности активного способа сохранения и использования информации, содержащейся в мозге человека:

1.1. Копирование информации в глобальную всемирную сеть. Название живущих в «глобе» существ — «инфы». Общее количество в целом по Земле оценивается примерно в полтора миллиона особей.

1.2. Копирование в «свежий» мозг клонированных животных — «живры», «животные разумные». Популярны обезьяны, медведи, собаки и кошки. Общее количество на планете — около полутора миллионов экземпляров.

1.3. Копирование на механический носитель с возможностями физического передвижения — «техны», а если механический носитель создан с помощью нанотехнологий — «наны». Минимальный предельный размер нана — около одного сантиметра. Общее количество технов и нанов в мире — в пределах одного миллиона штук.

1.4. Копирование информации на биэнты. Полученные таким образом существа — «ноосы», жители ноосферы, — живут в атмосфере Земли без жесткой связи биэнтов друг с другом, но при наличии информационного взаимодействия. Оценка количества — примерно восемьсот тысяч особей.

1.5. Копирование на космические частицы — «космиты». Экспериментальная методика, позволившая впервые отправить квазиразумных существ за пределы Солнечной системы. В настоящее время три экипажа «космитов» движутся по направлению к альфе Центавра, Сириусу и Фомальгауту. Численность космитов — сто семьдесят три единицы.

2. Технологии копирования информации из мозга человека на иные носители начали появляться в середине шестидесятых годов, то есть уже после гибели писателя Тимофея Лазарьева.

3. Начиная с 2076 года технология частичного копирования информации применяется для записи дополнительных сведений непосредственно в мозг людей, в том числе и для сброса информации с эрвирков. Процедура, как правило, осуществляется в ночное время. Память эрвирка становится неотъемлемой частью памяти человека, с которого эрвирк был скопирован.

4. На мой вопрос, можно ли полностью перезаписать информацию, содержащуюся в мозге человека, в мозг другого человека, директор Мейсонье ответил, что этого сделать нельзя. Перезапись из мозга в мозг невозможна, поскольку нейроны донора и реципиента сохраняют прежние связи. Возникает информационно-логическая путаница, сознание не выдерживает удвоенной информационной нагрузки, и, как следствие, у реципиента развивается безумие.

5. Я задал вопрос, возможно ли полностью перезаписать информацию из мозга человека на его клон со «свежим» мозгом. Директор Мейсонье ответил, что такая перезапись возможна, но законодательно запрещена. «Свежий» мозг клона — даже при выращивании клонированного человека в спящем состоянии — начинает жить и самостоятельно функционировать. После перезаписи получается «знаток»: обладает знаниями и навыками человека-донора, но совершенно лишен способностей к их творческому использованию.

После завершения виртуального ужина я попросил у директора Мейсонье перечень организаций, которые разрабатывают технологии записи информации из человеческого мозга. Список прилагается к данному отчету.

Временный сотрудник

Комитета по этике

при Мировом Правительстве Мартын Луганцев-Б.

28 декабря 2083 года. Подпись.

6. Мартын Луганцев-В: «Не возжелай души ближнего своего»

«Привет, босс!

Пишет тебе твоя недостойная копия Март Луганцев-В.

Вчера вечером я встретился в Мадрапуре с доктором Колпаной Шарма из Фонда инновационных проблем. Наша романтическая беседа состоялась на открытой веранде личной виллы мадемуазель (она не замужем!) докторессы на окраине города.

Колпана дивно хороша собой. В свои пятьдесят девять она выглядит едва достигшей совершеннолетия девушкой. Госпожа докторесса невысокого роста, сложена как видеомодель и буквально очаровывает пленительной и таинственной красотой, свойственной женщинам Востока. Большие темные глаза, густые черные волосы, нежная персиковая кожа, алые кораллы губ, изящные ножки — нет, в нее совершенно невозможно не влюбиться (каюсь!).

Мы мило болтали, расположившись в удобных плетеных креслах, и пили легкие алкогольные напитки (что-то местное; я не обратил внимания на названия, утонув в дивном очаровании хозяйки виллы).

Меня особенно занимал вопрос записи и перезаписи человеческого сознания. Покачивая стройной ножкой в туфельке на высоком каблучке, Колпана сказала, что существует два основных способа записи человеческого сознания, то есть записи не просто информации из мозга, а всей совокупности информационно-логических связей, возникающих в течение жизни в мозге человека.

Первый способ перезаписи сознания человека зиждется на постепенной замене живых нейронов мозга генетически модернизированными нейронами из стволовых клеток или их нанотехнологическими аналогами. Этот способ достаточно рискован: можно не успеть снять нейронную кальку с сознания человека до его биологической смерти.

Поэтому в последние годы массовое распространение получил другой способ копирования человеческого сознания — постоянный мониторинг мозга и создание индивидуальных сетевых баз данных. Наноантенны вводятся по настоянию родителей с детского возраста или по желанию человека со дня его совершеннолетия. Можно корректировать и достраивать копию своего сознания в «глобе». Пересылать из мозга донора в мозг реципиента не только воспоминания и знания, но и эмоции. Всемирную сеть заполнили чувственные телепатемы — телепат мессидж сервис — темэски. И майн либер Колпана тут же отправила мне темэску с выражением своей искренней симпатии и обожания.

«Но, — возразил я, стоически не замечая проявлений более чем теплых чувств этой божественной женщины, — база данных нашего сознания в сети — все равно ведь только копия. А если еще и корректированная… Моя копия, к примеру, совершенно не похожа на мое настоящее сознание».

«Сетевая база обычно очень отличается от оригинала, — согласилась Колпана. — И есть еще целый ворох этических и религиозных проблем. Например, может ли сетевая копия начать функционировать автономно при жизни человека, который ее создал?»

«Нет, конечно! — возмущенно фыркнул я. — Очень мне нужно, чтобы в сети завелось второе существо, которое тоже будет именовать себя Мартыном Луганцевым!»

«Поэтому Мировой парламент принял единственно верное для сохранения стабильности человеческого общества решение, — сказало божественное создание с милой улыбкой. — Сетевые копии включаются и начинают самостоятельное существование только после смерти человека-оригинала. С этого момента они вольны строить свои собственные связи между блоками информации, давать личную оценку событиям, планировать и творить. Они начинают жить. Копии по своему желанию могут остаться в «глобе» или стать инфами, технами, живрами, ноосами.

Мы научились создавать квазиразумных существ. Мы можем стимулировать мозг, напичкав его миллионами биэнтов, усиливающих нашу память и способность мыслить. Мы радикально изменили коммуникативные возможности человека, напрямую подключив его к глобальным информационным сетям. Но, — тут мон шер Колпана грустно улыбнулась, — мы по-прежнему ни на йоту не продвинулись в понимании того, что делает человека человеком, что делает его мыслящим существом, что составляет основу человеческой души».

Ее глаза светились нежностью и любовью, но туповатый и эмоционально глухой аспирант Мартын Луганцев-В не нашел ничего лучшего, как поинтересоваться, можно ли, например, человеку с весьма средними способностями пересадить нейроны из мозга гения. Как после этого изменится мозговая деятельность реципиента?

«Вы хотите знать, станет ли он гением? — уточнила докторесса, и озорные искры блеснули в ее темных глазах. — Не станет. Нужно пересадить всю систему связей».

«То есть не только знания, но и, образно говоря, душу? — я скептически хохотнул в ответ. — Душу, которую наука пытается найти уже несколько столетий и которую так никто и не видел?»

Май диа Колпана признала, что проблема создания совокупности связей, возникающих в течение жизни в мозге человека, — то есть искусственной человеческой души, — весьма далека от решения. Хотя сама идея души настолько хороша, что человек никогда не согласится оставить ее только Богу.

Босс, было очевидно, что я (то есть ты?) ей очень понравился, и она откровенно давала это понять взглядом, улыбкой, эмоционально окрашенными темэсками. Но я, — ты же знаешь, — человек дела. Поэтому твой покорный слуга задал наконец тот самый вопросик, ради ответа на который и прикатил в Мадрапур:

«Если сетевая копия сознания — это фактически только набор информации, то можно ли воссоздать человеческое сознание по материальным предметам: написанным человеком при жизни книгам, письмам, дневниковым записям, воспоминаниям?»

«А почему нет? — Колпана пожала плечами, ее соблазнительная грудь чуть приподнялась. — Писатель или поэт всегда отдает своему творению частичку души… Создание такой модели сознания человека в принципе возможно. Нужно только грамотно построить систему внутренних связей и запустить процесс мышления. То есть создать искусственную душу человека. Но, увы, это пока мировой науке не по силам».

Напоследок я выпросил у докторессы список организаций, которые на нашем земном шарике занимаются проблемами построения «искусственной души». Увы, их оказалось всего четыре. Перечень прилагаю к письму.

До скорой встречи!

Твой навеки Март Луганцев-В.

P.S. И, пожалуйста, не удивляйся тому, как я провел ночь с 27 на 28 декабря. Если тебе не понравилась моя милая Колпана, то эти воспоминания ты можешь стереть. Но поскольку я — это ты, то у меня почти нет сомнений, что наш с ней ни к чему не обязывающий романчик будет тобой успешно продолжен».

7. «О сколько нам открытий чудных…»

В ночь с 28 на 29 декабря «глоба» скачала в мой мозг доклады эрвирков А, Б и В. Проснувшись утром, я уже имел полное представление о выполненных ими заданиях. И мог сделать выводы.

Я запустил аналитический блок «глобы» и ввел тексты всех трех посмертных книг Тима. Сеть ответила, что с вероятностью, близкой к сотне процентов, книги написаны человеком. Не квазиразумным существом под управлением операционной системы «Нейро», не искусственным разумом, а именно человеком, состоящим из плоти и крови.

Этот человек, сказала «глоба», обладает всей полнотой знаний и чувств, присущих настоящему Лазарьеву, его виденьем мира. Некто создал очень подробную модель информационно-эмоциональной сферы Тимофея Ивановича уже после его смерти, фактически создал «искусственную душу» погибшего писателя. И создал ее, использовав его книги, письма, записи во всемирной сети, воспоминания родственников и друзей Тима. Где-то на Земле живет и творит искусственно созданный и выращенный клон Тимофея Лазарьева, обладающий его памятью, знаниями и чувствами, его мировоззрением и привычками.

Я внимательно проанализировал три списка исследовательских организаций, доставленных моими эрвирками, и установил всех пользователей их услугами за последние пять лет.

И обнаружил то, что искал.

Только один заказчик прошел по всем трем спискам.

Пять лет назад Центр вариативной аналитики под руководством Петры Миленовой (37 лет, родилась в Пловдиве, Болгария, доктор наук) являлся заказчиком оборудования для клонирования и ускоренного выращивания биологических объектов, покупал новейшие компьютеры для записи информации в мозг человека и приобретал технологии построения информационно-логических связей.

Но это были только косвенные доказательства. Требовалось отыскать факты прямого участия Центра вариативной аналитики в «деле Лазарьева».

Что нужно для создания сетевого информбанка человека? Конечно, информация об этом человеке.

Я вновь поставил на уши свой сектор «Комэта», и к концу дня 29 декабря мои ребята выяснили, что ровно пять лет назад Центр Миленовой обращался к родственникам, друзьям и знакомым писателя Лазарьева с просьбой пройти углубленное инфосканирование. Сотрудников Центра интересовала вся информация о жизни Тима. Мотивация — создание во всемирной сети банка самых подробных воспоминаний о погибшем фантасте. Свыше тысячи человек прошли процедуру инфосканирования, отдав в руки Петры Миленовой и ее сотрудников свои бесценные воспоминания о Тимофее Ивановиче.

Я запросил сведения о месторасположении личного датчика Петры Миленовой. «Глоба» вывела на мою линзу координаты небольшого искусственного островка в Тихом океане, расположенного к северо-западу от острова Пасхи. У острова оказалось очень символичное название — Земля Воскрешения.

Утром 30 декабря с ворохом добытых сведений и коротенькой запиской со своими окончательными выводами я напросился на прием к Лао Жи Лину.

8. «Пошли за шерстью, а вернулись стриженые»

Десантная операция на остров Земля Воскрешения началась на рассвете 31 декабря 2083 года. Остров был блокирован с воздуха, с моря и даже из-под земли. Армады военной техники нависли над маленьким клочком суши, затерявшимся в просторах Тихого океана.

На острове, имевшем площадь примерно пять на семь километров, обнаружилось всего одно домостроение — средних размеров вилла, утопающая в зелени искусственно выращенного сада. «Глоба» надежно фиксировала наличие личного датчика Петры Миленовой внутри дома. Там же, скорее всего, находился и клон писателя Лазарьева, пиратская копия Тимофея Ивановича.

Операцию по захвату преступницы я решил возглавить лично. Десантная группа тайно высадилась на остров. Одетые в усиленные бронежилеты и делавшие нас невидимыми маскхалаты, двигаясь короткими перебежками и максимально скрытно, мы подобрались к зданию и внимательно осмотрелись. Кроме нас, вокруг никого не было. Только ветер шелестел листвой в густых кронах высоких деревьев. Я на цыпочках поднялся по ступенькам на террасу, откинул на плечи капюшон маскхалата и осторожно приоткрыл дверь внутрь дома.

За дверью обнаружилась большая гостиная. В центре ее стоял длинный обеденный стол, за которым расположились потенциальная преступница Петра Миленова, специалист по литературному творчеству Ричард Бин и незнакомая худощавая женщина с рыжими волосами. Номером четыре во главе стола восседал собственной персоной Тим Лазарьев.

— Здравствуйте, Мартын, — сказал Тимофей Иванович и улыбнулся своей обаятельной улыбкой, так хорошо знакомой мне по фотографиям на обложках его книг и на страницах литературных энциклопедий. — А мы вас уже заждались. Завтракать будете?

9. «Темна вода во облацех»

Пять лет назад Петра Миленова и ее подруга доктор философии Ингеборга Коваллайнен — та самая худощавая рыжеволосая женщина с виллы на острове Земля Воскрешения — создали «ВарАн», вариативный анализатор, квантовый компьютер нового типа, позволявший строить системы взаимных связей между информационными блоками большой емкости. Умная машина могла, например, построить совокупность информационнологических связей, возникающих в течение жизни в мозге человека. То есть наделить огромный массив информации из человеческого мозга тем, что доктор Колпана Шарма назвала «искусственной душой».

Наиболее эффектно работу «ВарАна» можно было продемонстрировать именно при создании «искусственной души» для реального, ускоренно выращенного клона человека. Но никто из Мирового Правительства, разумеется, официального разрешения на такой эксперимент не дал бы. Требовались годы, чтобы изменить законодательство.

И тогда нетерпеливые Петра и Ингеборга решились действовать в обход закона. Петра Миленова несколько усложнила условия задачи, которую следовало решить. Зачем брать чью-то готовую базу данных личной информации и воспоминаний? А если по крупицам собрать информацию об умершем ранее человеке, на основе этой информации создать сетевой банк индивидуальных данных, а уже потом постепенно начать копировать его в мозг растущего клона?

Петра была почитательницей творчества Тима Лазарьева и поэтому остановила свой выбор именно на этом известном писателе. Были собраны воспоминания о Лазарьеве, его книги, сетевые и сайтовые записи, письма — практически вся информация о жизни Тимофея Ивановича. Весь этот объем данных был загружен в «ВарАн». Единственному на Земле суперкомпьютеру понадобилось почти три месяца работы, чтобы буквально по кусочкам, методом глубокого и всестороннего анализа, последовательных приближений к истине, создать сетевой банк личных данных писателя Тимофея Лазарьева.

Ну а потом начался собственно эксперимент. Из клеточного материала, взятого из тела писателя, был создан ускоренно растущий клон. «ВарАн», вступив во взаимодействие с мозгом новорожденного, немедленно начал насыщать растущего человека воспоминаниями и информационно-логическими связями самого Лазарьева. Минута за минутой, день за днем, слой воспоминаний за слоем. Спящий клон Тимофея Ивановича словно проживал заново жизнь погибшего писателя-фантаста.

На выращивание клона и передачу в него информации из искусственно созданной базы данных Лазарьева ушло более двух лет. 17 апреля 2081 года, почти через двадцать лет после гибели фантаста, его выращенный в двадцатипятилетнего мужчину клон открыл глаза и осознал себя писателем Тимофеем Ивановичем Лазарьевым.

Тима Лазарьева сразу же посвятили в тайну его второго рождения. Вопреки опасениям Петры и Ингеборги, Тимофей Иванович достаточно стойко перенес психологический шок. Жизнь хороша вне зависимости от того, каким способом ты появился на свет. Лазарьев сам с энтузиазмом включился в проект и предложил легализовать научную разработку следующим образом: он напишет несколько новых книг, которые будут представлены как созданные еще до дня его гибели. Если человечество не заметит отличий, признает книги истинно лазарьевскими — значит, эксперимент удался. Искусственного человека с искусственной душой можно будет действительно считать настоящим Тимофеем Лазарьевым. Предварительно оценить, насколько эти новые книги похожи на книги настоящего писателя Лазарьева, должен был опытный литературовед, специалист по творчеству Тимофея Ивановича. Так в проекте появился мистер Ричард Бин из шотландского города Данфермлина.

Как известно, человечество хорошо приняло книги Лазарьева, видео и дримы, поставленные по ним. Участники проекта ожидали, что в многомиллионной массе читателей найдется хотя бы кто-нибудь, кого смутят специально введенные в тексты «пророчества» — о физике Киме Новаке, космическом корабле «Антей» и актрисе Линде Лундквист. Но увы… Миллионы читателей либо просто не заметили эти подсказки, либо посчитали «пророчества» проявлением провидческого дара фантаста.

Участники проекта пришли к выводу, что само собой все не откроется. Процесс предъявления широкой мировой общественности свершившегося открытия придется слегка подтолкнуть. Вот тогда к главе «Комэта» Лао Жи Лину и был отправлен «бдительный» литературовед мистер Ричард Бин…

10. «Бог — грехам терпим»

Второе рождение на свет Тима Лазарьева мировая пресса окрестила самым громким скандалом двадцать первого века.

За нарушение мирового законодательства Петру Миленову и ее сообщников взяли под стражу. Но неожиданно общественное мнение оказалось в большинстве своем на стороне экспериментаторов. Шутка ли, человечество получило возможность фактически вернуть к жизни лучших своих представителей: писателей, поэтов, всех тех, кто оставил заметный след в истории цивилизации благодаря своим трудам, воспоминаниям и оценкам современников.

Суд присяжных приговорил Петру Миленову, Ингеборгу Коваллайнен и Ричарда Бина к трем годам лишения информационной свободы. Условно, разумеется. А уже осенью 2084 года Петра Миленова и Ингеборга Коваллайнен получили Нобелевскую премию по физике. Нобелевка по литературе была присуждена Ричарду Бину — за исследование творчества писателя Тимофея Лазарьева.

Но главная премия досталась самому Тимофею Ивановичу. Тщательно исследовав все нюансы завершившегося эксперимента, подробно и всесторонне изучив личность Лазарьева, специальная экспертная комиссия Мирового парламента подтвердила факт воссоздания из совокупности информационных источников системы внутренних логических связей, которые были при жизни присущи погибшему писателю Тиму Лазарьеву. То есть подтвердила факт создания его «искусственной души». Комиссия единогласно признала созданного в результате эксперимента человека Тимофеем Ивановичем Лазарьевым.

…С тех пор прошло шестнадцать лет.

С Тимом мы очень дружны. Он продолжает активно творить и регулярно дарит мне экземпляры своих новых книг с авторскими автографами. Мы часто отдыхаем вместе и бываем в гостях друг у друга.

Вчера Тим прислал мне праздничную открытку. Поздравления с наступающим новым веком, пожелания здоровья, счастья и успехов.

А в самом конце послания был маленький постскриптум:

«Знаешь, Март, если я — это все-таки я, Тим Лазарьев, то чья же беспокойная, мятущаяся душа иногда является ко мне по ночам, тревожит меня, будоражит и не дает уснуть до самого рассвета?»

Дэн Шорин

Как изменить прошлое так, чтобы тебя не поймали

(эссе)

В последнее время хронотуризм получает все более широкое распространение. Программы телепередач пестрят информацией о путешественниках во времени, налево и направо меняющих ход истории, законодательство многих стран предусматривает уголовное наказание за хронохирургию, многочисленные шарлатаны продают «хрономеханизмы» (в более дешевых случаях «хроноамулеты»), якобы защищающие вас и вашу семью от хроноатак. Эта продукция пользуется бешеным спросом, мало кто осведомлен, что же такое путешествие во времени. Я лично был знаком с двумя министрами и одним академиком, которые приобретали подобные подделки. Это эссе посвящено теории и практике путешествий во времени и может служить кратким пособием для начинающего хронопутешественника. Я постараюсь коснуться истории хронопутешествий, изложу основы устройства хроноконтинуума и основные правила, которые стоит соблюдать, совершая прыжок в прошлое.

История хронопутешествий

Имя изобретателя машины времени и год ее изобретения вряд ли когда-нибудь станут доподлинно известны.

Готов спорить, сейчас ваше лицо вытянулось, а в голове промелькнула мысль: «Этот парень не знает, о чем говорит». Действительно, официально считается, что машина времени была изобретена доктором Эриком Райнхартом (Eric Reinhart) в 1947 году. Фотография улыбающегося мужчины в костюме военного кроя регулярно мелькает на экранах телевизоров, журналисты называют его «американский Гагарин», «гордость западной цивилизации». В 1997 году с пятидесятилетним опозданием доктор Райнхарт получил Нобелевскую премию. Все предельно ясно. Если не считать нескольких мелочей.

1. Доктор Райнхарт впервые упоминается в официальных документах только в 1955 году.

2. Советский Союз в начале 50-х уже имел свою машину времени, однако об утечке данных (как в случае с атомной бомбой) речь не идет.

3. Патент на машину времени никому не выдавался.

4. Общая теория хроноконтинуума была разработана после создания действующего экземпляра машины времени.

Итак, пройдемся по этим пунктам подробнее.

Доктор Райнхарт, ау!

Личность доктора Райнхарта до сих пор остается загадкой. По официальным данным, он родился 27 декабря 1898 года в Акроне, штат Огайо, в семье военного. Его отец, Чарли Ричард Райнхарт, по роду службы много раз менял место жительства, и его сын, Эрик Райнхарт, еще в детстве решил не идти по стопам отца. Возможно, поэтому впоследствии он выбрал научное поприще. В 1927 году Эрик получил степень доктора наук, а еще спустя двадцать лет изобрел машину времени. Чем занимался Эрик Райнхарт с 1927 по 1947 год, доподлинно неизвестно, предполагается, что он трудился на правительство Соединенных Штатов, изобретая машину времени. Эта лакуна в его жизни вполне понятна — военное ведомство США умеет хранить свои секреты. Гораздо интереснее то, что удалось раскопать американской журналистке Энн Кросби (Anne Crosby).

Для читателей, не слишком близко знакомых с журналистикой, расскажу, как пишутся статьи. В основе всего лежат пресс-релизы. Для создания статьи журналист берет пресс-релиз и творчески его обрабатывает. Если возникает недостаток информации, то уже тогда журналист вооружается блокнотом, записной книжкой, диктофоном и несется собирать сведения. Пресс-релизы, предоставленные Пентагоном, очень подробно описывали детство Эрика Райнхарта. И у Энн во время подготовки материала для New York Times возникла идея: а что, если проверить, действительно ли существовал такой человек, как Эрик Райнхарт?

Открытие журналистки

Первое, что сделала Энн Кросби, — это попыталась найти доказательства существования военнослужащего Чарли Р. Райнхарта, отца Эрика. Ей удалось обнаружить следы последнего в архивах военно-морского флота США. Действительно, Чарли Ричард Райнхарт родился в 1873 году в штате Огайо, однако после поступления на военную службу он в Огайо ни разу не возвращался. Ошибка? Однофамилец? Следующим действием Энн Кросби была попытка найти следы самого Эрика. Она подняла все приходские книги штата за декабрь 1898 года. Записи о рождении Эрика Райнхарта там не было. Журналистка на этом не успокоилась и попыталась найти в мэрии записи об особняке, в котором якобы родился доктор Райнхарт. После долгих мытарств в одном из архивов нужная запись была обнаружена. В указанное время в доме Райнхарта проживали совершенно другие люди.

Почуяв запах сенсации, Энн Кросби подняла на это дело чуть ли не треть сотрудников New York Times, в результате выяснилась любопытная вещь. Первое официальное упоминание о докторе Эрике Райнхарте встречается только в 1955 году. Даже докторскую степень, судя по всему, он получил задним числом. Из этого материала могла выйти превосходная передовица, но за день до публикации Энн Кросби была уволена из New York Times. Статья не увидела свет.

Так кто же изобрел эту штуку?

Итак, если история жизни доктора Райнхарта фальсифицирована, кто же изобрел машину времени?

По этому вопросу существует несколько теорий, доказать или опровергнуть которые мы не можем. Наибольшей популярностью пользуются три из них:

1. доктор Райнхарт прибыл из будущего;

2. доктор Райнхарт прибыл с одной из параллельных хронолиний;

3. доктор Райнхарт — коллективный псевдоним группы американских ученых.

Поочередно рассмотрим каждую из этих теорий.

Доктор Райнхарт прибыл из будущего?

Несмотря на то что с точки зрения хронопутешествий первый вариант самый сомнительный, он пользуется наибольшей популярностью. Действительно, если Эрик Райнхарт хронотурист, то он вполне мог передать свою машину времени военному ведомству Соединенных Штатов, чтобы не допустить развития некой мировой катастрофы. Связана эта катастрофа с гитлеровской Германией или с зарождающимся Варшавским блоком, мы не знаем.

Однако, как доказал в 2000 году украинский ученый Дмитрий Павлов, в чистом виде эта теория несостоятельна. Путешествие в прошлое не способно изменить ход истории, оно может лишь переместить хронотуриста с одной хронолинии на другую. Не знать об этом изобретатели машины времени не могли. Следовательно, в рамках теории о пришельце из будущего имеют право на существование две версии. Возможно, Райнхарт не имеет никакого отношения к изобретателям машины времени, он ее просто угнал, не удосужившись изучить теорию хроноконтинуума. Или же он просто использовал машину времени, чтобы переместиться в более благоприятную для его жизни хронолинию.

Таким образом, теория о пришельце из будущего вырождается в две основные возможности. Либо доктор Райнхарт вор, либо дезертир.

Доктор Райнхарт прибыл с параллельной хронолинии?

Вторая теория предполагает, что доктор Райнхарт не наш правнук, а всего лишь кузен. Проще говоря, он прибыл не из будущего, а с параллельной хронолинии. У этой теории существует множество приверженцев, в частности профессор Род Сирз (Rod Sears) из Оклахомы.

Существует две возможности путешествовать по хронолиниям. При помощи машины времени либо посредством диффузии хронолиний. Однако, как доказала Энн Кросби, в нашей хронолинии Эрика Райнхарта никогда не существовало. Следовательно, диффузировать он не мог.

Итак, мы с уверенностью можем сказать, что Эрик Райнхарт — уроженец хронолинии, на которой была изобретена машина времени, — говорит Род Сирз в своем докладе на Двенадцатом Всемирном Конгрессе, посвященном проблемам времени (12 World Congress of time problem). — Доподлинно известно, что он совершил путешествие в прошлое, внес изменения в ход истории, в результате чего оказался на нашей хронолинии. После чего доктор Райнхарт поступил как настоящий патриот Америки — передал машину времени властям Соединенных Штатов.

Этот вариант развития событий вполне вероятен, хотя и не пользуется популярностью среди историков. Я столь подробно остановился на нем, чтобы обратить ваше внимание на одну существенную деталь. Очевидно, что на родной хронолинии Эрик Райнхарт действительно родился 27 декабря 1898 года в Акроне, штат Огайо. Почему же этого не случилось на нашей хронолинии? Вывод напрашивается один — изменения хода истории, совершенные доктором Райнхартом, предотвратили его рождение.

Альберт Эйнштейн и «Единая теория поля»

Третью теорию рассмотрим чуть подробнее. Предположение, что доктор Райнхарт — коллективный псевдоним группы американских ученых, работавших на американское военное ведомство, не лишено оснований. И сейчас мы попытаемся пролить немного света на самую загадочную личность двадцатого века, имя которой Альберт Эйнштейн (Albert Einstein).

В 20 — 30-е годы XX века Альберт Эйнштейн работал над «Единой теорией поля» — некоторой научной концепцией, увязывающей между собой все проявления взаимодействий между материей, в частности электромагнетизм, гравитацию и ядерную энергию. Эта теория должна была концептуально реформировать взгляды научной общественности на окружающий нас мир. Официально эта теория так и осталась незавершенной, хотя многие ученые из окружения Альберта Эйнштейна свидетельствуют, что он успешно закончил разработку данной теории еще в 30-е годы. Так что же побудило выдающегося ученого выбросить свои разработки в мусорный бак, чтобы отодвинуть торжество научно-технического прогресса на десятки, если не на сотни лет?

Альберт Эйнштейн был последовательным пацифистом, отказавшимся от работы над Манхэттенским проектом, чтобы не способствовать созданию губительного для человечества атомного оружия. Может быть, причина кроется именно в этом? Гениальный физик не хотел давать незрелому человечеству оружие потрясающей разрушительной мощи? Так считали многие коллеги Эйнштейна, но, как мне кажется, существует более простая версия, объясняющая это событие. Единая теория поля, созданная Альбертом Эйнштейном, была ошибочна. Когда ученый понял это, то уничтожил все бумаги.

Филадельфийский эксперимент

Но откуда Эйнштейн мог доподлинно знать, что плод существенной части его жизни — ошибка? Мысленно перенесемся в 28 октября 1943 года, в военный порт Филадельфии. Мы увидим эсминец DE-173, больше известный под названием «Элдридж», который был спущен со стапелей 25 июня 1943 года и еще не успел войти в состав военно-морских сил США.

На палубе Элдриджа были смонтированы четыре мощные электромагнитные катушки, которые управлялись при помощи сложной электронной ламповой схемы. В то время еще не было полупроводников, однако даже в беглом описании происходящего можно узнать, что же там творилось. Эсминец «Элдридж» был первой в истории нашей хронолинии машиной времени.

Обратите внимание, что действие происходило за четыре года до официального изобретения машины времени. Причем американские военные использовали не карманную установку, способную перемещать в прошлое мышей и кроликов образца 1947 года. Нет, машиной времени стал целый эсминец.

Итак, 28 октября 1943 года установка была запущена. «Элдридж» на какое-то время пропал из Филадельфийского порта, просто исчез, оставив на своем месте полупрозрачный кокон. Через минуту судно появилось на своем месте. Путешественники во времени вернулись в свое настоящее.

Альберт Эйнштейн был непосредственным участником того эксперимента. Дмитрий Павлов из Ивано-Франковска считает, что именно Эйнштейн возглавлял группу ученых, которая взяла себе коллективный псевдоним доктор Райнхарт. Однако существуют факты, доказывающие обратное. В письме, отправленном Альбертом Эйнштейном осенью 1943 лорду Бертрану Расселу (Bertrand Russell), есть такие строки: «Если она заработает, это отбросит науку на сотню лет назад. Она не должна, просто не может работать». Существуют все основания предполагать, что Эйнштейн говорил об установленной на «Элдридже» машине времени.

Советский Союз и мировая политика

4 апреля 1949 года в Вашингтоне был подписан Североатлантический договор. В него вошли: США, Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Канада, Италия, Португалия, Норвегия, Дания, Исландия. Позднее на основе этого договора был создан военный блок NATO (North Atlantic Treaty Organization). С момента филадельфийского эксперимента прошло пять лет, с официальной даты изобретения машины времени доктором Райнхартом — немногим больше года. Крупнейшие мировые державы строят мощный военный блок, направленный против Советского Союза. В чем причины такой поспешности?

Многие считают, что образование NATO связано с прогремевшим в СССР ядерным взрывом. Мировой коммунизм получил ядерное оружие, которое в сочетании с огромной армией, оставшейся со времен Второй мировой войны, могло подвигнуть Советский Союз к расширению коммунистического блока. Однако в 1949 году еще не существовало Варшавского договора, да и советские войска выглядели скорее как освободители, нежели оккупанты. Весьма вероятно, что с помощью машины времени в Пентагоне увидели возможное развитие событий на примере одной из близких к нам хронолиний. Увидели и ужаснулись. Что это было: атомная война или мировое господство коммунизма? Сложно сказать, обе эти вещи одинаково ужасны. И балансируя на хрупкой ниточке вероятностной истории, Соединенные Штаты начинают холодную войну.

Машина времени. Made in Russia

5 марта 1953 года умер Иосиф Сталин. Это событие привлекло внимание всего мира. Однако чуть раньше, в феврале 1953 года, из Лондона в Вашингтон пришла шифрованная депеша. В ней говорилось о некоторых данных, полученных английской резидентурой на территории СССР.

Доклад английского шпиона был похож на скупую сводку времен Второй мировой войны. 15 февраля в подмосковном Щелково было произведено испытание нового вида танка. После запуска укрепленной на внешней броне аппаратуры танк окутало некое поле, позволявшее ему в течение сорока секунд оставаться невидимым. Английский резидент в Москве выяснил, что у Советского Союза есть собственная машина времени.

Около двадцати лет потребовалось ЦРУ, чтобы выяснить хотя бы приблизительные характеристики советской машины времени. В результате стало известно, что изготовленная в России машина времени по своим характеристикам заметно отличается от машины времени доктора Райнхарта. Холодная война была в самом разгаре.

Патент на машину времени

Теперь немного коснемся патентного права. Чтобы получить в Соединенных Штатах патент на изобретение, достаточно предоставить подробное описание этого изобретения. Если его никто до вас не изобрел, вам дадут патент. Однако в случае с машиной времени не все так просто.

Представьте себе, что, например, в 2000 году некий изобретатель создает действующую машину времени. Он берет на нее патент и запускает изобретение в серийное производство. Один из пользователей машины времени возвращается в 1990 год, когда патент на машину времени не был еще выдан, и патентует изобретение на себя. Когда в 2000 году изобретатель машины времени придет в патентное бюро, ему откажут на основании выданного в 1990 году патента. Тогда наш изобретатель возвращается в 1980 год. Дальше следуют 1970, 1960, 1950 годы… Теоретически эта цепочка может тянуться до бесконечности. На практике изобретателям необходимо дополнительно патентовать необходимые для производства машины времени комплектующие и технологии — полупроводники, магнитные катушки и т. п. Вы себе представляете запатентованную технологию изготовления печатных плат в эпоху Юлия Цезаря? Я — нет.

Итак, чтобы не допустить подобной ситуации, изобретатель машины времени должен озаботиться о сокрытии полной технической информации о своем изобретении. Так, например, поступила компания Microsoft, отказавшись предоставить на всеобщее обозрение исходные коды линейки Windows. Но машина времени — не компьютерная программа. Без полной документации патент никто не выдаст. Ни в 1900 году, ни в 2000-м, ни в 2100-м. Именно это мы сейчас и видим. Машина времени получила достаточно широкое распространение, но запатентовать ее никто не удосужился. Оттого, что производители не представляют, на каких принципах работают те или иные узлы? Весьма вероятно!

Теория хроноконтинуума

В 1947 году, когда официально была изобретена машина времени, общей теории хроноконтинуума не существовало. Не существовало ее и в 1955 году, когда машина времени уже стала неотъемлемым атрибутом холодной войны. Мало того, исходя из высказываний отдельных политиков тех времен (и американских, и советских), представления о хроноконтинууме не существовало в принципе. Бытовало мнение о множестве парадоксов, которые может вызвать путешествие во времени. Наиболее известный пример такого парадокса — хронопутешественник возвращается в прошлое и препятствует знакомству своих родителей. В результате он не может родиться на этот свет, вернуться в прошлое и воспрепятствовать этому. Они знакомятся, он рождается и возвращается в прошлое, чтобы не дать им встретиться. «У попа была собака…» Не правда ли, глупо?!

На самом деле хроноконтинуум, как доказал в 1982 году английский хронофизик Питер Снайф (Peter Sniff), представляет n-мерный массив временных линий, число n в котором стремится к бесконечности. На практике оно конечно, однако, находясь внутри этого массива, сложно оценить его размерность. По мнению Питера Снайфа, может существовать некоторое ограничение на размерность данного массива. Однако n настолько велико, что этим ограничением путешественнику во времени можно пренебречь.

В отличие от неодушевленных предметов человек способен легко переходить из одной временной линии в другую. Для такого перехода достаточно принять некоторое решение — перейти улицу в том или ином месте, надеть утром синюю рубашку или бежевую, посмотреть по телевизору бейсбол или выпуск новостей.

Линии нереализованных возможностей

Когда я читаю лекции по теории хроноконтинуума и дохожу до этого места, в зале обязательно находится человек, который задает следующий вопрос: а как быть с уже реализованными возможностями? Действительно, если утром, выходя из дома, я надел бежевую рубашку, я уже не смогу попасть в ту линию, где я отправился на работу в синей рубашке? Или все-таки смогу?

Существует как минимум два способа попасть в линии нереализованных для нас возможностей. Я говорю «для нас», потому что теория относительности действует и в хроноконтинууме. Для жителя той линии, где автор этой брошюры надел синюю рубашку, вероятность, в которой я иду по улице в рубашке бежевой, относится к ряду нереализованных возможностей.

Первый способ обладает весьма высокой точностью. Я беру машину времени, возвращаюсь к поворотному моменту и лишаю себя возможности сделать выбор в пользу бежевой рубашки. К примеру, изымаю ее из шкафа, не оставляя себе раннему никакого выбора.

Этот способ имеет два существенных недостатка. Во-первых, в некоторых случаях реакцию себя прошлого трудно предсказать. Что, если вместо синей рубашки он наденет белую? Тогда я попаду совсем на иную хронолинию, которая может оказаться совершенно ненужной. А во-вторых, даже если все прошло успешно, по возвращении в свое время мне придется на практике столкнуться с эффектом доппельгангера.

Второй способ наука называет диффузией хроноконтинуума. Иногда человек помимо своей воли попадает в иные хронолинии, причем чаще всего он об этом даже не догадывается. Такое происходит сплошь и рядом. Соседние хронолинии зачастую отличаются друг от друга всего одной лишь незначительной деталью. Например, в одной линии у мистера Абрамовича оторвалась пуговица на фраке и упала на мостовую. Во второй — не оторвалась. Для среднестатистического американца из штата Колорадо, который никогда не бывал на Чукотке, эти две линии абсолютно идентичны. Не существует методики, по которой он мог бы выявить их различие.

Бесконечность — это вce-таки бесконечность

Чаще всего диффузия хроноконтинуума происходит на бытовом уровне. Каждый из нас сталкивался с ситуацией, когда положенные в ящик стола очки вдруг неведомым образом оказывались на подоконнике, а ключи вместо правого кармана куртки вдруг оказываются в левом кармане брюк. Зачастую это списывается на провалы в памяти, в некоторых случаях для объяснения используются мифические существа: полтергейст, домовые, гремлины. Хотя по сути человек, столкнувшийся с подобной проблемой, просто соскользнул вследствие диффузии на соседнюю хронолинию, где очки были оставлены им на подоконнике, а ключи переложены из одного кармана в другой.

Очевидно, что соседние хронолинии должны быть максимально близки. Каждую секунду миллиарды людей принимают решения, результатом которых становится появление новых хронолиний. Исходя из этого, в результате диффузии хроноконтинуума попасть на линию, где Дж. Вашингтон принял решение баллотироваться на третий срок, представляется весьма маловероятным. Вот здесь и дает о себе знать число n.

Если существует n-мерный континуум, то количество хронолиний, соседних с заданной, выражается числом 2n. И если n стремится к бесконечности, то к бесконечности будет стремиться и число хронолиний, на которые можно попасть в результате диффузии хроноконтинуума. При определенном везении (или невезении) вы можете посмотреть, каким оказался бы мир, если бы Наполеон победил при Ватерлоо или у Хусейна все-таки оказалось ядерное оружие.

Как можно использовать машину времени, чтобы добиться успеха?

Итак, у вас появилась машина времени.

Назовем совокупность человеческих желаний (благосостояние, слава, признание, известность и т. п.) одним коротким словом — «успех». Как можно использовать машину времени, чтобы добиться успеха?

Еще десять лет назад, когда машина времени была доступна лишь избранным, я мог однозначно ответить на этот вопрос: «никак». Если у вас достаточно денег/влияния, чтобы получить доступ к машине времени, вряд ли вы достигнете большего, чем имеете. Сейчас, когда путешествие во времени стало доступно и среднему классу, я не буду столь категоричен. Да, используя машину времени, можно изменить свою жизнь в лучшую сторону. Но для этого надо досконально знать теорию хроноконтинуума (или хотя бы купить эту брошюру).

Хочу заметить, что при помощи машины времени вы гарантированно не сможете сделать двух вещей. Вы не сможете измениться сами, и вы не сможете изменить ход истории. Единственное, на что вы способны, — переместиться на хронолинию, где история пошла по-иному.

Действительно, если вы больны СПИДом, вы можете предотвратить заражение, помешав себе вступить в контакт с источником заражения. Однако, несмотря на то что ваш двойник на новой хронолинии будет здоров, из вашего тела ВИЧ-инфекция никуда не денется. Ведь, используя машину времени, вы просто переместитесь на другую хронолинию, а ваше заражение — свершившийся факт на исходной хронолинии.

Точно так же, если на исходной хронолинии гибнет близкий вам человек, вы можете вернуться в прошлое и воспрепятствовать этому. Тем не менее на исходной хронолинии этот человек по-прежнему погибнет, просто вы будете находиться уже на новой хронолинии, где он будет жив. Это поможет вам сохранить общение с этим человеком, но вряд ли заглушит уколы совести, ведь рассматриваемое решение не что иное, как бегство от действительности.

Впрочем, так можно назвать любое изменение прошлого.

Почему перемещение в будущее невозможно?

Рассмотрим основные способы быстрого обогащения, которые пытаются использовать начинающие хронотуристы.

Самый простой способ достичь успеха при помощи машины времени с точки зрения чайника — путешествие в будущее. Целью такого путешествия становится либо желание обосноваться в будущем (такую потребность обычно испытывают альтруисты), либо получить из будущего что-либо ценное (этого хотят достигнуть более-менее здравомыслящие личности).

Основным посылом к тому, чтобы обосноваться в будущем, служат предполагаемые достижения науки и техники, которые предположительно позволят поднять до небес уровень жизни отдельного гражданина. Наиболее радикальные идеалисты предполагают, что человеческое общество с ростом благосостояния также изменится, станет более гуманным, комфортным для жизни.

Если вы собираетесь добиться успеха путем путешествия в будущее, хочу огорчить вас. У вас это не получится. По одной простой, но тем не менее заслуживающей внимания причине. Будущего не существует.

Действительно, каждую точку в хроноконтинууме можно рассматривать как переломный момент (кто-нибудь в это время обязательно принимает какое-нибудь решение). Следовательно, прямо сейчас происходит умножение хронолиний. Какая из них, по-вашему, станет будущим? Этот вопрос так и остался на сегодняшний день без ответа. Машина времени ни прямо, ни опосредованно (через прошлое) не может переместиться в точку, отстоящую от момента старта более чем на пять минут (где пять минут — локальное время путешествия, которое в зависимости от протяженности хроноперехода может незначительно колебаться в ту или иную сторону). Поэтому «Элдридж» появился в Филадельфии через минуту после исчезновения. Эта минута субъективного времени экипажа была потрачена собственно на хронопереход.

Может быть, когда-нибудь изобретут машину времени, способную перемещаться в будущее. Но сегодня грядущее для нас закрыто.

А может, обосноваться в прошлом?

Хорошо, будущее недоступно. А если, используя ту же мотивацию, переместиться в прошлое? Если я поселюсь в эпоху Юлия Цезаря, то, несомненно, стану самым выдающимся из правителей. Или нет?

Хочу огорчить, оказавшись в чуждой среде, даже имея близкое знакомство с языком (само по себе изучениедревних языков — титанический труд), вы вряд ли станете правителем. Кроме вас, на эту должность будут протендовать миллионы туземцев, для которых это время является родным. И они будут не глупее вас, а, скорее всего, даже умнее и целеустремленнее. И принесенное из будущего оружие вряд ли поможет вам занять полагающееся место — превосходство в оружии еще не гарантирует его обладателю долгой жизни. Вспоминайте Кука!

Хорошо, не правителем. Философом! Зная основы современной философии, при некоторой подготовке, выражающейся в высшем образовании и степени доктора наук в области философии, вы, разумеется, займете достойное место среди древних мудрецов. Единственное огорчение — большинство из них прозябали в нищете. Хотите быть Диогеном и жить в бочке? Тогда вперед!

Ладно, не философом. Экономистом. Вот уж кто не окажется без денег в любой эпохе. Какие открываются перспективы, аж дух захватывает. Построить финансовую пирамиду в эпоху возведения пирамид египетских. Основать «Макдоналдс» в Древней Греции. Открыть первый банк среди викингов.

Единственное, что останавливает бескрайний полет воображения, — ростовщиков никогда никто не любил. Во многие эпохи ростовщичество было запрещено под страхом смерти. И концепция современного капитализма: «деньги производят деньги» в прошлые века запросто привела бы вас на плаху.

Хорошо, но, может быть, стать писателем? Переложить на другие языки произведения Шекспира и Гюго, Жюля Верна и Набокова, Пастернака и Хемингуэя. Во-первых, проблемой может стать сам перевод. Во-вторых, современные произведения останутся просто не понятыми нашими предками — концепция научной фантастики появилась не так давно. А в-третьих… Поверьте моему опыту, вам никогда не удастся разбогатеть, если вы выбрали для этого литературную стезю.

Я не отрицаю, что, возможно, существуют способы, чтобы поселиться в прошлом и добиться там определенного успеха. Просто мне такие способы неизвестны.

Использование информации из настоящего для достижения успеха в прошлом

Зато мне известны способы манипуляции хронолиниями. Все мы когда-нибудь играли в азартные игры. В Лас-Вегасе существуют целые комплексы казино, которые ставят своей целью извлечь лишние деньги из карманов доверчивых туристов. По всему миру проводятся различные лотереи, предлагающие баснословные выигрыши людям, угадавшим несколько чисел в определенной последовательности. Кроме того, существуют букмекерские конторы, принимающие ставки на спортивные события, скачки, результаты выборов и т. п. Путешественнику во времени есть где развернуться.

Попытаемся в общих чертах набросать план операции. Вы возвращаетесь в прошлое, например в 1965 год, заходите в самое шикарное казино Лас-Вегаса. Каким-то образом вам известно, какое число должно выпасть на рулетке в определенную минуту (например, в тот день на рулетке играл кто-то из ваших родственников или знакомых и запомнил это число). Вы заходите в казино, на все наличные доллары покупаете фишки, ставите на это число и… проигрываете.

Давайте разбираться, в чем дело. Но для этого нам опять придется вернуться к теории хроноконтинуума.

Возвращаясь в прошлое, вы тем самым изменяете историю. Нет-нет, хроноконтинуум, конечно, не изменяется, просто в тот момент, когда вы оказались в прошлом, вы перескакиваете на чужую хронолинию. Действительно, на вашей хронолинии вас и вашей машины времени не было в Лас-Вегасе и вообще на планете Земля. Или, если путешествие в прошлое совершается на малый отрезок времени, вы были, но совершенно в другом месте. (Два объекта в этом мире не могут одновременно занимать одно и то же место.) Соответственно, оказываясь в прошлом, вы продолжаете движение во времени вперед, но уже находясь на другой хронолинии. И результат работы генератора случайных чисел (каковым при игре в рулетку является крупье, запускающий шарик) предсказать вы не сможете. Возможно, его взгляд зацепится за ваш галстук, он подумает, что вы стильно одеты, и запустит шарик чуть с меньшей или с большей скоростью. И это послужит причиной вашего банкротства.

А если не рулетка? Если вы сделаете ставку на какое-нибудь спортивное событие? Результат будет тем же. Спортивные события так же подвержены действию теории вероятности, как и рулетка. Как вы думаете, какова вероятность, что слабенькая сборная Греции выиграет чемпионат Европы по футболу? Если это случилось на вашей хронолинии, не факт, что то же самое произойдет и там, где вы окажетесь.

А как быть с научно-технической информацией?

А если из будущего в прошлое переместить научно-техническую информацию? Например, собрать в Интернете полную документацию по изготовлению атомной бомбы и переправить ее Адольфу Гитлеру в нацистскую Германию, получив за эту информацию кучу рейхсмарок, золота или платины и упаковав все это в один из сейфов в швейцарском банке. А потом вы вернетесь в настоящее и воспользуетесь этими сбережениями для красивой жизни. Правда, при данном раскладе существует вероятность, что возвращаться будет уже некуда — в этой хронолинии атомная война станет слишком реальной. Но ведь подобным образом можно поступить не только с атомной бомбой, но и с персональным компьютером, микроволновой печью, дистрибутивами Windows, наконец. В полной мере воспользоваться дивидендами хронопиратства, находясь в прошлом, вам будет сложно. Но, вернувшись в настоящее (некоторые ученые называют его «измененное настоящее», поскольку оно находится на другой хронолинии), вы сможете пожать плоды своего дальновидного поступка. Что здесь не так?

Этот вопрос я задаю наиболее успевающим студентам хроноколледжа в Цюрихе. Развернутый ответ на него мне дают не более десяти процентов опрашиваемых. Большая часть студентов ограничивается коротким ответом: «Это будет хронопреступление». Зачета они не получают.

Хронопреступления

Первое правило хронотуриста

Хронопреступление — это нарушение законодательства чужой хронолинии. Это простое определение обобщает множество видов хронопреступлений. Однако ни на одной из известных мне хронолиний в уголовном кодексе нет специального раздела о хронопреступлениях. В большинстве случаев использование машины времени является всего лишь отягчающим обстоятельством при совершении обычных преступлений. Итак, давайте сначала рассмотрим, что же хронопреступлением не является. Если вы собираетесь использовать машину времени для достижения успеха, предлагаю вам назубок выучить следующее правило. Даже если вас разбудят посреди ночи, вы должны четко, слово в слово его повторить. Итак, первое правило хронотуриста:

Изменение прошлого хронопреступлением не является!

Повторяйте это правило сто раз на дню, пусть оно станет вашей второй сутью, будет записано на подкорке. Изменение прошлого хронопреступлением не является.

Если немного подумать, то можно понять почему. Машина времени не способна изменить прошлое. Она просто перемещает вас с одной хронолинии на другую. Вы не создаете новых хронолиний, вы просто в момент финиша машины времени оказываетесь на одной из существующих линий. Это не может быть преступлением.

Однако из каждого правила бывают исключения. На некоторых хронолиниях существует весьма жесткое миграционное законодательство. Попав на такую линию, вы должны будете доказать местным органам правопорядка, что не собираетесь на ней оставаться. Этот момент можно весьма изящно обойти несколькими способами, более подробно мы их коснемся в следующих главах.

Эффект доппельгангера

Вернемся немного назад. Итак, вам в руки попал некий предмет интеллектуальной собственности. Не важно, что это такое: чертежи синхрофазотрона, исходные коды программы Adobe Photoshop (кстати, хорошая программа, у меня на компьютере такая стоит) или текст этой брошюры. С его помощью вы собираетесь добиться успеха на одной из хронолиний.

Последовательность ваших действий проста. Вы перемещаетесь в прошлое и совершаете нечто, что препятствует автору создать этот предмет. Это необходимый элемент, чтобы потом не возникло споров об авторском праве. Не забудьте, что ни в коем случае вы не должны нарушать законы той хронолинии, где находитесь. Хороший способ — дать совет главному разработчику уволиться из фирмы, которая занимается данным продуктом. А потом возвращаетесь в будущее и объявляете себя автором изобретения/программы/текста.

В этой последовательности действий есть одна неувязка. Помните нашумевший голливудский фильм «Назад в будущее», сопровождаемый в свое время голословными утверждениями сценаристов, что фильм снят на основе реальных событий? Конечно, потом они публично извинились, официально объявив, что заявление было элементом пиар-кампании. Вспоминаем один эпизод из этого фильма.

Главный герой, переместившись в прошлое, сражается с главным злодеем. Ему помогает молодая версия главного героя. Зло повержено, все торжествуют. Потом главный герой возвращается в будущее. Его с радостью встречает счастливая семья и куча детишек…

Стоп-стоп-стоп, а куда делась его молодая версия, которая благополучно дожила до дня возвращения главного героя и так же благополучно куда-то исчезла? Конечно, существует небольшая вероятность, что двойник за пять минут до вашего появления сам отправится в путешествие по просторам хроноконтинуума. Но я бы на это особенно не рассчитывал. Готовьтесь в вашем доме, в одной постели с вашей женой встретить своего двойника, туземца этой хронолинии. Именно это и называется эффектом доппельгангера. Термин происходит из немецкого языка, доппельгангер обозначает «двойник».

Второе правило хронотуриста

Итак, вы стали жертвой эффекта доппельгангера. Что делать? Напрашивается простой вывод — вы должны занять место своего двойника. Как сделать это на практике? Наиболее простой способ — отдать ему машину времени. С вероятностью около 80 % он тут же покинет хронолинию, оставив свое место вам. Но лишиться машины времени означает перестать контролировать ситуацию. Вы уже не сможете покинуть выбранную вами хронолинию, если что-то пойдет не так. Можно попробовать заявить, что именно вы туземец, а он ваш двойник. Но в этом случае вы ставите себя в заведомо проигрышное положение. Ваш двойник знает по именам соседей, помнит происшедшие за последние несколько лет события, о которых вы понятия не имеете. У него могут быть шрамы, которых у вас нет, и т. п. Если вы попробуете убить вашего двойника — помните, это хронопреступление. До 90 % хронопреступлений на нашей хронолинии составляет убийство двойника или мошенничество, связанное с эффектом доппельгангера. Полиция очень хорошо наловчилась раскрывать такие случаи.

Так что же делать? В настоящем — ничего, как говорят русские: «Поздно пить боржоми, когда почки отвалились». Профилактика всегда намного эффективнее лечения. Поэтому второе правило хронотуриста гласит:

Вернулся в прошлое — первым делом избавься от себя самого.

И это работает!

Пример доктора Райнхарта

Рассмотрим окончательную последовательность действий. Стащив на своей хронолинии какое-нибудь изобретение, мы возвращаемся в прошлое и делаем две вещи. Изменяем ход истории так, чтобы изобретение так и не было создано, и избавляемся от своего двойника. Потом возвращаемся в будущее и почиваем на лаврах. Теперь, когда мы сформулировали оптимальную стратегию, все действия доктора Райнхарта кажутся прозрачными. Он уводит из своей хронолинии машину времени, возвращается в прошлое, создает предпосылки для того, чтобы машина времени до его появления так и не была создана (уводит в сторону творческую мысль Эйнштейна), каким-то образом препятствует своему зачатию. И все это он делает, так ни разу и не совершив хронопреступления. Создается устойчивое впечатление, что доктор читал эту брошюру. Интересно, на скольких хронолиниях она написана?

Александр Юдин

За ушко да на солнышко

Для нас, журналистов, пишущих на правовые темы, судебный процесс, подобный тому, что состоялся вчера в Басманном суде столицы, всегда находка. И, разумеется, я не могла его пропустить. До начала слушания оставалось не менее получаса, а я вместе с оператором Алексом Гором уже топталась под железным козырьком подъезда старинного двухэтажного здания райсуда.

Впрочем, мы оказались не одиноки: пестрая толпа из двух десятков спецкоров различных СМИ значительно затрудняла движение по неширокой Каланчевской улице. Все были возбуждены, оживленно перекликались, обсуждая известные на тот момент детали предварительного следствия и данные о личности подсудимого.

Должна признаться, что главным чувством, владевшим тогда моим сознанием, было журналистское любопытство, предвкушение «вкусной» информации. Читатель наверняка слышал, что иные сотрудники правоохранительных органов с течением времени сталкиваются с проблемой… некоторого душевного очерствения, становясь зачастую записными циниками. Психиатры называют это «деградацией по профессиональному признаку». Увы, и нам, судебным очеркистам, порою свойственно нечто подобное. Далеко не каждый способен сохранить изначальную свежесть душевного восприятия, постоянно сталкиваясь с Моральным уродством, грязью и другими отталкивающими проявлениями общественного неустройства. Возможно, это своего рода защитная реакция организма. Что ж, не всякое человеческое сердце способно вместить всю боль мира. Тогда я еще не предполагала, какие душевные струны затронет во мне предстоящее судебное слушание, какие эмоции всколыхнет. Однако к делу.

Когда до начала процесса оставалось минут пятнадцать, к нам вышла улыбчивая девушка, пресс-секретарь суда, и объявила, что процесс — открытый, поэтому пресса допускается без ограничений, но видеосъемка и аудиозапись исключены категорически. Так постановил суд, с которым, как известно, не спорят. Я с сожалением отправила Алекса обратно в редакцию, порадовавшись хотя бы тому, что догадалась прихватить блокнот и ручку — древние орудия нашего производства.

В зале мне посчастливилось занять место в третьем ряду, что было вовсе не просто, поскольку на первых двух расположились родственники подсудимого и «группа поддержки», состоящая, как потом выяснилось, тоже из родственников, только более дальних, и одного-двух сослуживцев. На момент появления прессы подсудимого еще не доставили, но государственный обвинитель — знакомый нам, журналистам, по ряду прошлых дел многоопытный старший прокурор Славин, и защитник — неизвестный мне адвокат с уксусным лицом и фамилией Пелерман, находились на своих местах, друг напротив друга. Через некоторое время в зал судебного заседания зашел конвойный милиционер и тщательно обследовал скамью подсудимых, отгороженную от публики железной решеткой; оставшись удовлетворен осмотром, он дал команду по рации, и двое конвоиров ввели подсудимого — Браилова Семена Яковлевича. Оказавшись внутри, он просунул руки между прутьями, и его освободили от наручников.

Браилов старался держаться спокойно и внешне производил вполне пристойное впечатление. Его удлиненное, с птичьим профилем лицо сохраняло отрешенное, почти равнодушное выражение. Лишь когда он увидел жену, взор его несколько оживился. Но он быстро принял прежний индифферентный вид. Да, в отличие от большинства уголовников Браилов в первый момент не вызвал у меня каких-либо неприязненных чувств… Вот только недельная щетина на впалых щеках аскета. Признаюсь, я никогда не приветствовала в мужчинах подобной неряшливости. По моему убеждению, такое небрежение внешними приличиями, а значит, и мнением окружающих, свидетельствует о душевной распущенности. Впрочем, это лирика.

— Прошу всех встать, суд идет! — звонко объявил секретарь судебного заседания — голубоглазый, ужасно напоминающий рафаэлевского ангела юноша.

Из совещательной комнаты гуськом выдвинулся состав суда: две женщины средних лет и председательствующий Иван Христофорович Триединов — высокий, степенный, увенчанный львиной гривой волос, переходящей в черную, с обильной проседью бороду, густую и раздвоенную. Один его вид внушал уважительный трепет.

— Прошу садиться, — пробасил председательствующий, занимая место под государственным гербом, между двумя другими судьями. — Судебное заседание объявляю открытым.

Последовала обычная рутина подготовительной части: проверка явки, удаление свидетелей, установление личности подсудимого, объявление состава суда, разъяснение прав. Поскольку отводов составу суда и ходатайств от участников судебного разбирательства на этой стадии не поступило, председательствующий предоставил слово прокурору для оглашения обвинительного заключения.

Оглашение заняло не менее часа. Обстоятельства дела мне, разумеется, были знакомы, поэтому, пока Славин зачитывал обвинение, я внимательно наблюдала за подсудимым. Меня интересовала его реакция. Однако таковой не последовало. Браилов продолжал хранить прежнюю мину полного равнодушия, еще более замкнувшись в себе. Мне даже показалось, что он вовсе не слышит слов гособвинителя. Зато его супруга — преждевременно увядшая дама в темном платке, — напротив, очень живо реагировала на происходящее, то и дело сокрушенно качая головой и бросая на мужа взгляды, полные немой укоризны. Как свидетель, вызванный лишь для характеристики личности подсудимого, она не была удалена из зала судебного заседания. Когда прокурор оглашал особенно жуткие подробности вменяемых ее супругу деяний, она всхлипывала, а пару раз, не сдержав эмоций, даже тихонько вскрикнула. Рядом с ней сидели две девочки-близняшки, лет десяти-одиннадцати на вид, по всей видимости, дочери. Девочки вели себя сдержанней матери, но краска стыда все это время не сходила с их еще по-детски пухлых щечек, так что они постоянно норовили спрятать лица в ладошках.

Признаюсь, реакция Браилова, точнее ее отсутствие, меня изрядно покоробила. Как можно оставаться равнодушным, видя страдания самых близких тебе людей — жены и дочерей? Я невольно поймала себя на мысли: уж не страдает ли он каким-либо душевным недугом? Не секрет, что именно шизофреникам свойственна подобная эмоциональная тупость. Но, забегая вперед, скажу, что оглашенные в ходе заседания выводы судебнопсихиатрической экспертизы, проведенной еще на предварительном следствии (по такого рода делам она обязательна практически всегда), однозначно засвидетельствовали вменяемость подсудимого в отношении инкриминируемых ему деяний, а именно, что он способен был отдавать себе отчет во всех своих действиях и, соответственно, руководить ими.

Обвинитель, как сторона, первой представляющая доказательства, предложил начать с допроса подсудимого. Однако тот неожиданно заявил, что не желает давать показания первым. Прокурор попытался было выяснить причины столь странного упрямства, но защитник моментально обратил внимание суда, что это законное право подсудимого и каких-либо пояснений оно не требует. Председательствующий с ним согласился. Тогда Славин озвучил следующий порядок исследования доказательств: допрос потерпевших, потом свидетелей обвинения, затем свидетелей со стороны защиты и, наконец, в завершение — допрос самого подсудимого. Поскольку и стороны и суд это удовлетворило, приступили к допросу потерпевших.

Допрос всех тридцати шести потерпевших — по просьбе прокурора — был произведен в режиме оффлайн-голограммы. И хотя адвокат Пелерман категорически возражал, настаивая если не на личном их присутствии, так хотя бы на допросе в 4D-режиме, суд на сей раз согласился с прокурором. И, думаю, не только из соображений безопасности. Действительно, к чему было подвергать этих несчастных дополнительным испытаниям, заставляя вновь публично, в онлайне, переживать все те стыд, боль и унижения? Ведь они и без того уже немало настрадались в результате преступных посягательств со стороны подсудимого.

Поскольку режим оффлайн не предполагает возможности задавать вопросы, а голозаписи с разрешения суда воспроизводились с ускорением, эту часть процесса удалось завершить относительно быстро, в течение каких-нибудь трех с четвертью часов.

Допрос свидетелей отнял гораздо больше времени, так что суд был вынужден прерваться на обед и продолжить после перерыва. Тут стоит отметить, что подавляющее число свидетелей (как, впрочем, и потерпевших) составляли студенты МГТУ, того самого, где профессор Браилов занимался преподавательской деятельностью. И еще родители потерпевших, что понятно. Ведь именно последние первыми (извините за неуместный каламбур) забили тревогу, обратив внимание на странности в поведении своих детей. Но не в этом дело. А в том, что среди свидетелей обвинения почти не было преподавателей — бывших коллег подсудимого. Что это? Снова ложно понятая корпоративная солидарность? Ведь не могли же они, в самом деле, быть настолько слепы, чтобы на протяжении стольких месяцев совершенно не замечать растлительной деятельности Браилова!

Не могу не отдать должного профессионализму адвоката Пелермана. Своими вопросами он весьма ловко пытался поставить под сомнение доказательственную значимость показаний свидетелей, стремясь запутать, сыграть на малейших противоречиях. Но все тщетно — к окончанию судебного следствия вырисовывалась ясная и практически однозначная картина злодеяний, совершенных Браиловым. Даже жена подсудимого — свидетель со стороны защиты — не оправдала адвокатских ожиданий. Во всяком случае, в полной мере. Поскольку хотя и охарактеризовала мужа с положительной стороны (а как иначе?), но, отвечая на прямые вопросы обвинителя, лукавить не стала. Или не смогла.

— Скажите, Браилова, — спросил ее прокурор, — вы верующий человек?

— Да, — тихо ответила та и в доказательство перекрестилась.

— Значит, грех лжесвидетельства для вас не пустой звук?

— Не пустой, — еще тише подтвердила женщина.

— Тогда ответьте, неужели вы не подозревали, чем на самом деле занимается ваш муж?

— Протестую, Ваша Честь! — тут же взвился адво кат. — Свидетель Браилова была вызвана лишь для характеристики личности. Кроме того, она присутствовала при всех предыдущих допросах и не может теперь давать показаний по обстоятельствам дела.

— Протест отклоняется, — заявил председательствующий. — Суд в состоянии сам дать оценку показаниям свидетеля с учетом ее присутствия на судебном следствии. Свидетель, отвечайте на вопрос.

— …Подозревала, — после краткой заминки прошептала Браилова.

— Ах вот как, — удовлетворенно кивнул Славин, — подозревали. А может, не просто подозревали? Может, знали?

— Протес… — начал было Пелерман, но громовый удар судейского молотка мигом вернул его на место.

— Двое детей ведь у нас, — уходя от прямого ответа, пробормотала женщина, — как им без отца?

— А вы не подумали, что им было бы лучше вовсе без отца, чем вот с таким?! — возмутился прокурор, указывая на подсудимого.

Браилова всхлипнула и, повернувшись к мужу, произнесла:

— Как ты мог, Сема, как же ты мог?

— Дура ты, Зинаида, — с поразительным равнодушием вздохнул подсудимый. Зал зашумел.

Но вот подошло время для дачи показаний самим подсудимым. Я говорила, что профессор Браилов чисто внешне произвел на меня довольно позитивное впечатление. И еще это его олимпийское спокойствие на протяжении всего судебного следствия. Каковое вполне можно было принять за внутреннюю уверенность в том, что уж кому-кому, а ему, профессору МГТУ Семену Яковлевичу Браилову, никакое осуждение не грозит. Возможно, поэтому мне на миг представилось, что вот сейчас он встанет и скажет нечто такое, приведет такой довод или предъявит некое доказательство, которые если и не опровергнут его вину, то совершенно изменят всю картину происшедшего. Однако Браилов занял странную позицию. Странную, если не сказать больше. Он твердо и с прежним спокойствием (которое начало меня потихоньку раздражать) заявил, что вины своей не признает. И тут же, отвечая на прямые вопросы суда и обвинения, буквально полностью — едва ли не в деталях — подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей.

— Как вы можете отрицать свою вину, признавая все фактические обстоятельства дела? — задал ему закономерный вопрос обвинитель.

— Я отрицаю, что совершил что-либо преступное, — пояснил подсудимый, сделав акцент на последнем слове.

— То есть само событие преступления вы признаете, но при этом полагаете, что в ваших действиях отсутствовал состав преступления, так? — попробовал уточнить Славин.

— Полагаю, что мои действия не носили ни преступного, ни даже предосудительного характера, — отрезал Браилов. И, пожав плечами, добавил: — Да и события никакого не было.

— Ну, знаете! — развел руками прокурор и, обращаясь к суду, пояснил: — Тогда у меня вопросов больше нет.

Председательствующий кивнул и предложил продолжить допрос защите.

— Скажите, Семен Яковлевич, — начал Пелерман, — когда вы совершали все те, гм, кхм… деяния, которые вменяются вам в вину, желали ли вы… точнее, имели ли вы намерение тем самым причинить ущерб потерпевшим?

— Ни в коей мере, — мотнул тот головой. — Даже наоборот.

Триединов несколько раз грохнул молотком, пресекая поднявшийся в зале ропот, и сделал знак адвокату, чтобы тот продолжал.

— А нанести урон интересам государства или общества намеревались?

— Нет.

И тут я разгадала замысел адвоката: все его хитроумные вопросы были направлены на то, чтобы поставить под сомнение умысел Браилова! Ведь без умысла нет и состава. Как потом оказалась, я не ошиблась.

— Желают ли стороны чем-либо дополнить судебное следствие? — спросил председательствующий. — Нет? Тогда объявляю судебное следствие оконченным, суд переходит к прениям сторон, слово предоставляется государственному обвинителю прокурору Славину Дмитрию Владимировичу.

— Уважаемый суд! — начал Славин. — Братья и сестры! Мы заслушали уголовное дело в отношении Браилова Семена Яковлевича, 2011 года рождения, профессора МГТУ, женатого, православного, имеющего на иждивении двух несовершеннолетних детей. Органами предварительного следствия Браилов обвиняется в совершении преступления, предусмотренного пунктом «б» части второй статьи 58 Соборного Уложения Российской Федерации, то есть в «кощунстве, а равно умышленной проповеди или ином публичном распространении еретических лжеучений, совершенном по предварительному сговору группой лиц и/или сопряженном с отягчающими обстоятельствами».

Конкретная преступная деятельность подсудимого выразилась в том, что он, будучи преподавателем основ естественной истории упомянутого университета, в течение трех семестров вместо утвержденного совместным постановлением Минобразования и Святейшего Правительствующего Синода РФ предмета «научный креационизм» читал студентам курс лекций по так называемой «теории эволюции», основанной на лжеучении Чарльза Роберта Дарвина и его преступных последышей. При этом подсудимый заведомо знал, что упомянутый Чарльз Дарвин предан великой анафеме третьей степени совместным Указом Президента и Патриарха за № 62 от 07.08.2032 года.

Сам Браилов, упорствуя в грехе, отказался признавать свою виновность, но, будучи изобличен целым комплексом, да что там — Монбланом доказательств, не смог опровергнуть очевидного. Тщась выкрутиться любым путем, он цинично заявил, что не видит в случившемся своей вины, поскольку ему, как ученому, неизвестна-де другая теория, помимо дарвиновской, которая доказательственно объясняла бы происхождение человека. Вынужден поймать подсудимого на лжи. А как же Священное Писание? Именно в Библии зафиксированы и подробнейшим образом изложены обстоятельства происхождения человека! В ней же поименно перечислены все наши первопредки, начиная от праотца Адама. И это вам не какая-нибудь умозрительная теория — это письменный источник. Притом единственный, других нет. Из этой же Книги прямо следует, что наши предки были умнее нас — ибо они разговаривали с Богом. Господин же профессор пытался внушить чадам нашим, что их пращуры были обезьянами-мутантами! Хочется сказать подобным горе-ученым: зачем вы лукаво мудрствуете, к чему придумываете разные злопакостные теорийки? Все уже придумано до вас — читайте Библию. Там, и только там, содержатся четкие ответы на все вопросы. А если чего не поймете, так наука теология дает исчерпывающие комментарии к этим ответам.

Итак, несмотря на то что подсудимый Браилов своей вины не признал, виновность его в совершении инкриминируемых деяний полностью подтверждается добытыми в ходе предварительного и исследованными в ходе судебного следствия доказательствами. А именно показаниями потерпевших, свидетелей, заключениями экспертиз и другими материалами дела. В целях экономии времени я не стану сейчас их приводить — все вы их только что выслушали. Занятую Браиловым позицию обвинение расценивает как жалкую попытку уйти от ответственности и избегнуть справедливого возмездия за содеянное. Таким образом, вина подсудимого Браилова С.Я. нашла свое полное подтверждение, и я не хочу долее на этом останавливаться.

Тут Славин на пару секунд прервался и, откашлявшись, продолжил так:

— Однако мне хочется акцентировать внимание суда не столько на доказанности вины подсудимого, которая очевидна, а на несколько ином аспекте происшедшего. Меня, как мирянина, не могут не тревожить вопросы профилактики подобного рода деяний и своевременного, а лучше превентивного реагирования на них государственных органов. Хочется спросить ответственные службы: доколе же подобные «профессора» будут злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще, в своем бешенстве, они будут издеваться над нами, над детьми нашими и над всем тем, что нам столь дорого? До каких пределов будут кичиться своей дерзостью, не знающей узды?! О tempora, о mores! Возьмем, к примеру, данный конкретный случай: деканат все это понимал, ректор видел, а этот человек тем не менее в течение стольких месяцев невозбранно прельщал малых сих! И где?! В МГТУ! В Московском государственном теологическом университете имени святой равноапостольной княгини Ольги, главнейшем вузе государства Российского, оплоте суверенной демократии, православия и народности! Поэтому я настоятельно прошу суд вынести в отношении деканата и ректора МГТУ соответствующее частное определение.

При назначении Браилову наказания суд, конечно же, примет во внимание его положительные характеристики как по месту жительства, так и (как ни странно) по месту работы, а также наличие неработающей супруги и несовершеннолетних детей. Но! Я прошу суд обратить сугубое внимание на тот факт, что преступная деятельность подсудимого была направлена именно в отношении нашей российской молодежи. Ведь это только счастливый случай, что Браилов читал свои так называемые лекции не первому и не второму, а третьему курсу, и потому все потерпевшие успели достичь возраста совершеннолетия. Я прошу суд признать означенный факт в качестве обстоятельства, отягчающего ответственность подсудимого. Нельзя же, в самом деле, оставить без должного реагирования то, что Браилов своими кощунственными лекциями растлевал неокрепшие души нашего юношества?! Также прошу суд признать отягчающими обстоятельствами направленность деяния в отношении широкого круга лиц, а равно использование при его совершении служебного положения. И соответственно считаю правильной квалификацию действий подсудимого по пункту «б» части 2 статьи 58 СУ РФ. Ибо здесь налицо даже не одно, а целый букет отягчающих обстоятельств. Помимо этого, подсудимый, как я отметил выше, в содеянном не признался, а значит, и не раскаялся. А ведь согласно совместному Постановлению Пленума Верховного суда и Обер-прокурора Святейшего Синода от 03.09.2043 года по делам, связанным с кощунством, смягчить ответственность может лишь деятельное раскаяние и активное сотрудничество со следствием. Но, увы, в данном случае мы этого не наблюдаем.

На основании вышеизложенного, прошу суд признать мирянина Браилова Семена Яковлевича виновным в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч. 2 ст. 58 Соборного Уложения Российской Федерации, и назначить ему меру наказания, руководствуясь санкцией означенной статьи, в виде принудительного воцерковления, с последующим лишением права занимать должности, связанные с научной и преподавательской деятельностью, сроком на десять лет.

Завершив свою как всегда блистательную речь, Дмитрий Владимирович с достоинством поклонился и сел на место. Я, честно говоря, ожидала, что Славин будет просить суд о более суровом наказании. Ведь санкция второй части статьи 58 предусматривает в том числе до пятнадцати лет исправительных работ. Но прокурор решил ограничиться принудвоцерковлением — весьма либеральной современной мерой, заключающейся в несложной операции по удалению малюсенького участка мозга в задней части первой височной извилины, ответственного за «суетное умствование и беспочвенные сомнения». Что ж, курс на гуманизацию наказаний, обозначенный в последнем совместном Постановлении Совмина и ЦК ПЕР, еще никто не отменял.

Между тем адвокат Пелерман театральным жестом развернул ярко-алый носовой платок, трубно высморкался и, протерев тем же платком очки, приступил к защитительной речи.

— Уважаемый суд! Ваша Честь! Дамы и господа! Семен Яковлевич Браилов не виновен в совершении инкриминируемых ему деяний. Да, да, вы не ослышались, он не виновен. Я так заявляю вовсе не потому, что как адвокат связан позицией подзащитного, совсем нет. Ведь состав «кощунства» предполагает наличие обязательного умысла. А он таки и не был доказан ни в процессе предварительного, ни сейчас, в ходе судебного следствия. Отвечая на мои вопросы, подсудимый однозначно и определенно заявил, что не имел желания, то есть умысла причинить своими действиями какой-либо вред потерпевшим. Не имел он такого намерения и в отношении охраняемых законом государственных или общественных интересов. Показания потерпевших и свидетелей ни в коей мере не опровергают этого утверждения. Не представило каких-либо опровержений этому и обвинение. Ни сейчас, ни ранее — в ходе предварительного следствия. Таким образом, деятельность Браилова на должности преподавателя МГТУ может быть расценена вами, господа судьи, как предосудительная и даже аморальная. Но не противозаконная! Ибо не имел Семен Яковлевич намерения умышленно проповедовать какие-либо еретические лжеучения. Как же так, вы спросите? И очень просто. Поскольку сам добросовестно заблуждался, искренне полагая лжеучение злополучного Ч. Дарвина истинным. А ведь что предполагает умысел? Умысел — это когда виновный, заведомо зная о еретическом и, соответственно, вредоносном характере публично распространяемых им сведений, тем не менее продолжает предпринимать активные действия к их дальнейшему распространению. Злоумышленному распространению! Однако в нашем случае такого не было. Поскольку Браилов был совершенно убежден, что несет студентам свет истины, и никак иначе. Да, Семен Яковлевич заблуждался. И от этого многим вышло нехорошо. Но давайте посмотрим, в какой среде он вынужден был с малолетства обретаться, в какой семье получил воспитание. Мать Браилова преподавала генетику в одном из столичных вузов, а отец и вовсе был палеоантропологом. Сейчас наверняка немногие даже смогут вспомнить, что это за профессия такая — палеоантрополог. Но на заре нашего века, увы, подобное считалось в порядке вещей. Времена были маловерные, среда, в которой воспитывался Семен Яковлевич, мерзопакостная, едва ли не атеистическая, но можем ли мы ставить это в вину подсудимому? Времена и родителей не выбирают.

Если суд тем не менее, несмотря на изложенные доводы, сочтет возможным признать моего подзащитного виновным, я прошу при назначении Браилову наказания учесть вышеуказанные обстоятельства — относительно среды и семьи — в качестве смягчающих. Также прошу принять во внимание и тот факт, что подсудимый является единственным кормильцем в семье, ибо госпожа Браилова, как и подобает православной христианке, занимается детьми и домашним хозяйством. Кроме того, мне совершенно непонятен смысл дополнительного наказания, запрошенного прокурором. Зачем, скажите на милость, частично поражать в правах человека, запрещая ему преподавать и тем самым лишая единственной возможности зарабатывать хлеб свой насущный, если после процедуры принудительного воцерковления он априори будет не способен усомниться в благотворности клерикальных ценностей? Полагаю это наказание в данном конкретном случае совершенно излишним. У меня все, спасибо за внимание.

— Желает ли господин прокурор воспользоваться правом реплики? — спросил председательствующий.

— Обязательно, — энергично откликнулся Славин. Он поднялся и, усмехнувшись в пшеничные усы, взгля нул на Пелермана. — Я с некоторым удивлением выслушал речь уважаемого адвоката, особенно ту ее часть, где он усомнился в наличии у подсудимого умысла. Возможно ли? Все мы только что своими ушами слышали, как Браилов фактически полностью подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей обвинения. Что касается утверждения о том, что подсудимый-де мог добросовестно заблуждаться относительно еретичности дарвинизма, оно и вовсе смехотворно. Браилов обязан был знать, даже просто в силу своей должности и рода занятий, что так называемая «теория эволюции» уже без малого десять лет как анафематствована, а потому изгнана из школ и исключена из всех учебных программ. Соответственно, он мог и обязан был предвидеть наступление тех последствий, которые, собственно говоря, и наступили. Вот вам и умысел. Вот вам и злоумышление, которое столь упорно не желает замечать защита. Хочется прямо сказать: протрите еще разок — и хорошенько — свои очки, господин адвокат!

Тут председательствующий вынужден был несколько раз стукнуть молотком, дабы утишить поползшие по залу смешки.

— Теперь касательно упомянутого защитником смягчающего обстоятельства — семьи и среды. Действительно, подсудимый Браилов вырос в неблагополучной семье. Отец его являлся воинствующим палеоантропологом, и… в общем, обстановочка в родительском доме, надо полагать, была та еще. Но вот что интересно, вот что, на мой взгляд, характеризует подсудимого совершенно определенным образом: в 2037 году его отца подвергли принудительному воцерковлению; процедура прошла не вполне удачно (в тот год эту гуманную меру только-только начали в качестве эксперимента внедрять в пенитенциарную практику, и сбои порой случались), короче, осужденного пришлось поместить в спецхоспис для еретиков и церковных мятежников. И что же? За все прошедшие годы Браилов лишь единожды навестил своего отца! Вот она, сущность адептов эволюционизма — эгоизм, гедонизм, безответственность, вседозволенность и деградация семейных уз. Конечно, раз мы все (по мнению этих господ) обезьяны, так о каких сыновних чувствах может идти речь? Раз мы не Божье творение, а игра природы, случайная мутация, тогда о какой ответственности (и главное, перед кем) можно говорить?

— Там, в хосписе, уже не мой отец! — выкрикнул подсудимый. — Моего отца уничтожили в тридцать седьмом!

Но эта его попытка оправдания, или скорее самооправдания, показалась мне откровенно жалкой.

— Помолчите, подсудимый, — громыхнув молотком, одернул его Триединов, — вам будет предоставлено последнее слово, пока же извольте слушать молча. А вы, — обращаясь к прокурору, спросил он, — закончили реплику?

— Еще один нюанс. Раз уж адвокат завел речь о смягчающих обстоятельствах… Я прошу суд учесть, что подсудимый своими действиями духовно растлевал и тем самым толкал на путь погибели не только учащуюся молодежь… но и собственных дочерей. Да, да! — с горечью воскликнул прокурор, указуя на девочек-близняшек. — Эти дети растлены!

После столь эмоциональных слов жена Браилова вскрикнула и отшатнулась от дочерей. И я не могла не заметить ужаса, плескавшегося в ее глазах. Одна из близняшек спрятала лицо в ладонях, но вторая продолжала смотреть на обвинителя и суд с некоторым даже вызовом. Хотя краска стыда густо заливала ее щеки. Но стыда ли? Может, уже бесстыдства? Я мысленно ахнула: «Да, эта растлена! Эта погибла!»

— В своей речи я не стал об этом говорить, — продолжил между тем Славин, — имея в виду, что в ходе предварительного расследования достаточных доказательств, чтобы вменить Браилову еще и духовное растление малолетних, добыто, к сожалению, не было. Но если бы этот эпизод подтвердился, то подсудимого ждало бы неизбежное оскопление. Ведь статья 60 Уложения предусматривает эту санкцию как безальтернативную. Вот теперь, пожалуй, все.

— Господин адвокат, — произнес председательствующий, — у вас есть право на ответную реплику. Желаете воспользоваться? Хотя, на взгляд суда, сказано уже достаточно, но…

— Нет, нет, — поспешно откликнулся Пелерман.

— Что ж, — вздохнул Иван Христофорович, — в таком случае слово — последнее слово — предоставляется подсудимому Браилову Семену Яковлевичу.

Профессор Браилов поднялся. Я заметила, что в его глазах, доселе безучастных, тусклых, едва ли не безжизненных, начал разгораться странный пламень. Нет, то не был огонь безумия (повторюсь, что судебнопсихиатрическая экспертиза признала Браилова вполне вменяемым). Это был огонь фанатизма. Да, именно! Того самого фанатизма — слепого, дремучего и узколобого, что уже не раз в прошлой истории человечества становился причиной стольких бедствий. Темным пламенем мракобесия озарился его взор.

— Я не стану пытаться объяснить суть эволюционной теории, во всяком случае, здесь, перед сегодняшней аудиторией… — начал подсудимый.

— А мы вам этого и не позволим, — сурово прервал его Триединов, — всякая пропаганда дарвинизма преследуется по закону.

— Но я хочу апеллировать к вашей логике, уважаемые судьи, — продолжил он. — Юристам, насколько мне известно, логику преподают… Даже современная официальная наука не отрицает принадлежность человека к числу живых существ, населяющих эту планету. А вся биологическая жизнь на Земле, как известно, подразделяется на три царства: растения, грибы и животные. Итак, мы вынуждены причислить человека к одному из этих царств. Поскольку мы не перерабатываем солнечную энергию в хлорофилл подобно растениям и не произрастаем в виде плодовых тел из мицелия, как грибы, зато способны к активному передвижению, как большинство животных, значит, мы — животные. Но последние, в свою очередь, также подразделяются на множество классов. Если оставить в стороне червей, ракушковых, насекомых, паукообразных и им подобных, то остаются рыбы, земноводные, пресмыкающиеся, птицы и млекопитающие…

— Я вас еще раз предупреждаю, — заметил председательствующий, — о недопустимости еретической пропаганды.

— Но, Ваша Честь! Я сейчас не выхожу за рамки утвержденной школьной программы по биологии.

— Ладно. Продолжайте. Только по существу, иначе я вас снова прерву.

— Хорошо, — кивнул Браилов. И затараторил, переходя почти на скороговорку, словно чернокнижник, спешащий произнести заветное заклинание: — Поскольку мы не умеем дышать под водой, не откладываем яиц и не летаем, зато мы теплокровны, живородящи и вскармливаем своих детей молоком, нас логично отнести к последнему классу — к млекопитающим. Класс млекопитающих делится на три подкласса: на первозверей — они самые примитивные, имеют некоторые признаки рептилий и почти все уже вымерли; на сумчатых — ну, к этим, за отсутствием сумок, нас отнести сложно; и на плацентарных или высших зверей. Их отличительный признак — рождение в относительно развитой стадии. Признак этот отличает и людей. Известно более двадцати отрядов плацентарных. Это и грызуны, и рукокрылые, парно- и непарнокопытные… Все они — со своими копытами и рогами — не очень-то похожи на нас. Но есть среди этих отрядов один, несколько семейств которого сходны с человеком буквально по всем параметрам. Вплоть до подверженности одинаковым болезням и дурным привычкам. К примеру, кровь шимпанзе можно переливать человеку без всяких вредных последствий…

— Подсудимый! Вы за кого нас держите? — возмутился Иван Христофорович. — Суду давно понятно, к чему вы клоните. Но если вы полагаете, что мы станем спорить с дарвинистами-эволюционистами, так вынужден вас разочаровать — мы не для этого собрались.

— Но почему?! — в бессильной злобе воскликнул Браилов. — Почему вы, суд, признаете результаты генетических экспертиз при установлении отцовства, но игнорируете результаты аналогичных исследований в качестве доказательства родства человека с приматами? Ведь в геномах наших видов родство записано аршинными буквами! Оно почти стопроцентно!

— Вопросы суду не задаются, — строго одернул его Триединов, — а если у вас есть еще что — говорите. Только, будьте любезны, без этих ваших… обобщений. Извольте говорить о своих родственниках, о наших не надо. И, повторяю, мы не будем спорить ни с вами, ни с вам подобными, мы будем продолжать вас разоблачать.

— Но помилуйте! Взгляните правде в лицо! Достаточно же сходить в зоопарк, посетить там вольер с высшими обезьянами, чтобы визуально, наглядно, так сказать…

Тут поднялся прокурор Славин.

— Довожу до сведения суда, — заявил он, — что в соответствии с Постановлением Святейшего Синода от третьего дня сего месяца упомянутые животные признаны «кощунственной пародией на замысел Творца», а потому изъяты из всех зоопарков страны, с формулировкой: «Дабы не вводить посетителей в грех и во избежание возможных соблазнов».

Зал встретил это заявление аплодисментами. Иван Христофорович кивнул обвинителю и, нахмурившись, обратился к подсудимому:

— Браилов, имейте в виду: по закону я не могу ограничить вас во времени, но всякие попытки излагать обстоятельства, не имеющие отношения к рассматриваемому уголовному делу, будут мной немедленно и жестко пресекаться.

— О чем же мне тогда говорить? — развел руками подсудимый.

Да, Семен Яковлевич, вот так вот, господин профессор, подумала я. Это вам не наивному, доверчивому юношеству мозги засорять. Здесь перед вами аудитория иная — мужи, умудренные опытом и отягченные знаниями, таких логической эквилибристикой не проймешь. Небось перед студиозусами, гоголем ученым хаживая, уверенней себя чувствовали? А стоило вас ухватить покрепче за ушко да вытащить на яркое солнышко, как вся ваша самоуверенность, аки позолота с ложного кумира, и обсыпалась! Спесь, где твое жало? Ересь, где твоя победа?

— А такие слова, как «раскаяние», «покаяние», для вас ничего не значат? — укоризненно шевельнул бровями председательствующий. — Вы же, как-никак, православный. Во всяком случае, по паспорту.

— Ах вот что, — пробормотал Браилов. — Впрочем, чего же я, наивный глупец, ждал? Что ж… тогда мне нечего больше добавить. Нет! Еще одно…

Подсудимый несколько секунд, моргая, оглядывал суд. Странно, но, по видимости, он только сейчас понял, что потерпел фиаско. Как в процессуальном, так и в нравственном смысле. Однако примириться с этим фактом, с упрямством истинного фанатика, не желал.

Вдруг Браилов резко повернулся к прокурору и, набрав в грудь воздуху, выкрикнул каким-то надтреснутым, срывающимся на несолидный фальцет голосом:

— Бросьте ваши устрашенья, у науки нрав не робкий, не заткнуть ее теченья вам своей дрянною пробкой!

Этот хамский стишок (подозреваю, заемный), должен был, вероятно, уязвить Славина, но в действительности наглядно продемонстрировал окончательное духовное банкротство подсудимого.

— Ну, довольно, — заявил Иван Христофорович Триединов, поднимаясь. — Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

— Прошу всех встать! — звонко скомандовал секретарь.

Потекли долгие минуты ожидания.

Пока все с нетерпением ждали возвращения суда из совещательной комнаты, я, чтобы скоротать время, по спорила со спецкором «Московского богомольца», Станиславом Крапивиным. Стас с пеной у рта утверждал, что приговор наверняка будет более жестким, нежели предложил гособвинитель. Имея в виду отсутствие раскаяния и общественную значимость. Я же резонно возражала, что Иван Христофорович давно и повсеместно известен своим милосердием, а потому избранная им мера наказания никак не может оказаться суровее запрошенной прокурором. Не без гордости констатирую, что ваша покорная слуга вновь проявила прозорливость.

Суд в своем приговоре полностью подтвердил как доказанность вины подсудимого, так и квалификацию его действий. Согласился суд и с предложенным обвинителем наказанием, однако лишь в основной его части. Дополнительную же санкцию, в виде лишения права занимать определенные должности, счел излишней.

После оглашения приговора в зале зашумели. И не могу сказать, что одобрительно. Слышались даже отдельные выкрики вроде: «Почему так мягко?», «Пожизненное кощуннику!», «Оскопить и на лесоповал!» и, прошу прощения, «Каплун в ермолке». Впрочем, председательствующий моментально пресек эти стихийные проявления.

Скажу по секрету, что и мне самой подобная реакция зала была отчасти близка. Во всяком случае, понятна. Но порядок есть порядок. Кроме того, по трезвом размышлении, приговор был постановлен совершенно справедливый — законный и обоснованный. В конце концов, цель мирского правосудия отнюдь не месть. Ибо сказал Он: «Мне отмщение и Аз воздам». Главное — вернуть обществу здорового мирянина. И предостеречь от соблазна иных неустойчивых.

Пускай же этот процесс послужит подобным, тяготеющим к духовному падению, личностям крепким нравственным уроком, аминь.

Владимир Юрченко

Снятся ли котам семантические сны?

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

А. С. Пушкин

Из подвала тянуло сыростью и сладким запахом мышей. Кот в задумчивости постоял у пробитого снарядом отверстия в бетонном фундаменте и с сожалением развернулся. Пора было возвращаться. Брезгливо дернув мокрой лапой, он перепрыгнул заполненную грязной жижей вмятину от танкового трака и стрелой прошмыгнул в блиндаж.

— Фугас! Ты где болтался? — голос старшины был суров. — Я тебя, кошара драный, по законам военного времени, должен к стенке поставить!

Кот проскочил под занесенным для пинка сапогом, пролетел мимо горячей буржуйки и запрыгнул на верхний ярус деревянных нар, где стояла открытая банка тушенки.

— Ты меня, Мяухалыч, поймай сначала, а потом уже к стенке ставь, — давясь пахучим куском мяса, промурлыкал усатый.

— Навыращивали вас на нашу голову, — буркнул старшина, — скоро уже деревья заговорят.

В ответ раздалось лишь сопение и смачное чавканье. Нормально есть мешала модифицированная под речь челюсть. Через несколько минут, наевшись, кот потянулся, выпустил когти, поскреб по деревяшке и мечтательно протянул:

— Вот кончится война, вернусь сюда и буду жить на чердаке перчаточной фабрики. Там столько кошечек молоденьких. Красота!

— И как только они тебя, кошлатого такого, к себе подпускают?

— А я подход хороший знаю, не зря ж до войны в брачном агентстве работал.

— Где?!

— В «Двух амурах». Меня тогда Пушком звали.

Дружный гогот солдат оглушил стены блиндажа.

— Пушо-ок!

Кот как ни в чем не бывало продолжил:

— Я тогда был чистенький, умытый, с бантиком на шее. Хозяин меня кормил только отборным мясом и даже котлетами.

— И чего же ты делал в своих амурах?

— Записочки влюбленным относил, стишки читал.

— Стишки?

Кот грациозно перевернулся, подставив под исходящий от буржуйки жар свалявшуюся шерсть подбрюшья, и лениво, врастяжку продекламировал:

Чихнул Амур, стрелу пуская,

Но зазвенела тетива,

И вот уже совсем иная

Им уготована судьба…

У счастья узенькие дверцы,

И мальчик тут не виноват,

Стрела, направленная в сердце,

Бывает, попадает в зад[2]…

— Фугас, а ты чего из агентства ушел?

— Кастрировать хотели.

— За что?

— Отправили один раз любовную весточку передать одной бизнес-леди, а она заводчиком оказалась. Таких персияночек выводила, загляденье. Мозгов нет, интеллект первого уровня, даже говорить толком не могут. Муси-пуси всякие, душечки, пупсики. В общем, для гламурных дамочек. Зато выглядя-я-ят!

В мягком голосе кота проскользнули ностальгические нотки, он проворно почесал задней лапой за ухом и продолжил:

— Через три месяца наплодили персияночки одних полосатых и короткошерстных. Все в меня. Красавцы! Правда, заводчику почему-то так не показалось. Накатала заяву по порче имущества, и приговорили меня за несанкционированный приплод к лишению мужского достоинства. Вот я в армию и сиганул, а то и вправду лишили бы меня всех жизненных интересов.

— Лучше бы лишили, — фыркнул лежащий у буржуйки пес. — Смотришь, по ночам по кошкам не шастал. Пушо-о-ок!

Кот брезгливо посмотрел на псину и метким броском лапы послал блоху со своего уха прямиком в рыжую собачью шерсть.

Вдруг он резко вскинулся, замысловатым финтом встал на передние лапы и, прижав к голове уши, насторожился. Через несколько секунд его вибрисы задрожали, улавливая малейшее колыхание спертого воздуха.

— Три крысы с пластитом идут со стороны перчаточной фабрики. Впереди шесть мышей с чипами-тральщиками. Еще две крысы ползут с развалин четвертого дома. Через три минуты все будут здесь.

— Взвод! В ружье! — заорал старшина.

* * *

Так ли фантастичен этот эпизод? Смогут ли люди и животные общаться между собой? В мировой научной фантастике нет-нет да и появится произведение, где люди на равных общаются с животными. Речь не о фэнтези. Там разговаривающие звери в порядке вещей. Умение болтать никак не обговаривается и имеет, как правило, волшебную основу, а потому нас волнует мало. С таким же успехом могут заговорить камни, деревья или трава.

Научные же фантасты периодически пытаются наделить разумом, а следовательно, и речью высших животных, особенно тех, чья нервная деятельность, а главное, мозг близки к человеческому. Так, Пьер Буль в «Планете обезьян» наделил разумом и разговорной речью антропоморфных обезьян, советский фантаст Вячеслав Назаров в «Бремени равных» и француз Робер Мерль в культовом «Дне дельфина» заставляют не только думать, но и разговаривать дельфинов.

Итак, для того чтобы говорить, нужен разум. А по всем современным теориям разум — удел существ с крупным и сложным по строению мозгом. Пока на нашей планете есть только один представитель животного мира с такими характеристиками — человек. Но являются ли критерии величины и сложности мозга главными для разума? Самый большой мозг на планете у китообразных (на море) и у слонов (на суше). Это не самые глупые звери, но до способностей некоторых других видов животных им далеко. Правда, в 70-х годах прошлого века сенсацией стал говорящий слон Батыр из алма-атинского зоопарка, однако позднее было доказано, что большинство приписываемых слону «человеческих слов» не более чем фантазии служителей зоопарка. Кстати, мозг неандертальца был крупнее мозга кроманьонца, но выдержать конкуренцию с видом человека разумного не смог.

Другая сторона — «сложность». Мозг дельфинов не только крупнее человеческого, но и обладает большим количеством извилин. Казалось бы, вот он, первый кандидат на роль разумного, а значит, говорящего животного. Но, оказывается, и со сложностью мозга не все так просто. Дельфин — морское млекопитающее, и на мозг у него особая нагрузка. Самое страшное для дельфина (и для человека, кстати, тоже) — кислородное голодание. Клетки мозга без живительного кислорода гибнут очень быстро. Человеку достаточно несколько минут, чтобы наступили необратимые последствия от кислородного голодания. Дельфин, приспособленный к существованию в водной среде, просуществует без кислорода дольше, но ненамного. Существует теория, что наличие крупного относительно тела мозга с большим количеством извилин и мощной корой — не более чем компенсаторная функция. Косвенно это подтверждается тем, что человек использует лишь небольшой процент потенциала своего серого вещества. Ох, сколько фантастов обещают человеку прекрасное будущее, когда он сможет использовать не жалкие 5—10 % своего мозга, а хотя бы 90. Какие откроются перспективы для научного познания мира, какая дорога в неведомое откроется для человечества. Стоп, стоп, стоп. Нас тоже понесло. Мы забываем главное: природа не терпит пустоты. Для эволюции наличие каких-то запасов, возможно приобретущих полезность через энное количество миллионов лет, нонсенс! Это как если бы человек строил дом сразу на миллион квартир — ну, вдруг, в будущем, понадобится жилье следующим поколениям. Глупо? Природа не глупее нас. Излишки нужны здесь и сейчас. Все для выживания вида. При массовом отмирании клеток мозга в результате кислородного голодания или травмы часть клеток, при их большом количестве, сохранится. Кроме того, они смогут дублировать утраченные функции. Во время боевых действий было очень много случаев, когда при ранениях мозгового вещества люди не только продолжали жить, но и начинали обладать определенными способностями, которых у них ранее замечено не было.

Обезьяны. Вот тут уже все намного сложнее. Неопровержимые доказательства существования зачатков разума имеются. Эти животные умеют общаться с человеком. Не говорить, а именно общаться. С помощью других знаковых систем (картинок и т. п.) они составляют слова, могут «говорить». Эти опыты достаточно известны. Но разум обезьянок равен разуму двух-трехлетнего ребенка — не более.

Так что же получается — говорящих животных никогда не будет? В том понимании, как мы воспринимаем разум, нет.

Но там ли мы ищем разум? А если за критерий разума взять экологический подход? К какой экологической нише мы принадлежим? А к той, где существуют самые умные и хитрые животные. Всеядные собиратели. Ворона! Бесспорно, умная и хитрая птица: умеет приспосабливаться к новым обстоятельствам, обладает потрясающей выживаемостью. Помимо прочего, крайне общительна — вспомним, сколько поговорок о болтливости вороньих.

Кто еще подходит этим критериям? Грызуны! Безусловно. Главные из них крысы. Всеядность — да, приспосабливаемость — да. И еще какая приспосабливаемость! Кошки? А почему бы и нет. «Но они же хищники!» — скажете вы. И окажетесь не правы. Они уже давно не хищники в том понимании, в каком мы видим хищников в дикой природе. Эти существа чрезвычайно сообразительны. Они смогли построить отличнейший симбиоз с человеком. Живут, если говорить честно, за счет своего двуногого собрата. А если тот не кормит, то в лес не бегут, а роются на помойках похлеще, чем некоторые виды крыс, да еще и составляют им в этом деле конкуренцию. Кстати, кошки понимают от сорока до восьмидесяти человеческих слов. А охота для них осталась игрой, забавой, как и у человека. Не верите? Понаблюдайте за своей кошкой.

Собаки? Да с ними происходит то же самое. Близость к человеку давно уже загнала их в другую экологическую нишу. И в лес они не бегут при случае. Собираются стаями около человеческого жилья и выстраивают внутри своего сообщества такую иерархическую структуру, что позавидовал бы любой диктатор (не у человека ли подсмотрели?). Шутки шутками, но этологи открытым текстом говорят, что собаки становятся все умнее и наголову сообразительнее своих предков — волков.

Если с зачатками разума у современных животных более-менее все понятно, то вот с речью полная темнота. Многочисленные опыты с обезьянами, дельфинами и другими животными, обладающими развитым мозгом, показали, что они могут рассуждать, выстраивать перспективу своих действий, даже продумывать коварные планы, но «сказать ничего не могут». Вернее, пообщаться могут. На кнопочки всякие давить, через картинки и другие разные приспособления. А вот смогут ли они заговорить так, как делают это люди? До недавнего времени ответ был категоричен — нет!

А как вообще возникла речь? В Советском Союзе, не баловавшем особым вниманием молекулярную генетику, изначально за основу формирования речи брали исключительно социальные причины. Если кратко, то человек издревле заложник не столько природной, сколько созданной им и изменяющейся со временем социальной системы, в которую включены процессы познания, обучения и управления. Ну не могла полуобезьяна-получеловек, не имевшая каких-либо преимуществ перед другими животными в своей среде обитания, выжить, кроме как передавая приобретенные знания и опыт не половым путем через инстинкты, а излагая их в форме мыслей через слова. Все это вместе подстегнуло развитие мозга, его физическое увеличение и качественное развитие, в результате чего мы в итоге получили современный вид разумного человека. Красиво, умно и вряд ли стоит опровергать, но… Не является ли возможность говорить у человека всего лишь отклонением от нормы, характерной для всех животных. Может быть, умение мыслить и излагать свои мысли в словах заложена у всех более-менее развитых зверей изначально, но просто в силу объективных причин не сформировалась. Бред? Может быть.

В девяностых годах прошлого века биологи обнаружили интересную цепочку генов, которая отвечает за нарушение речи у человека. Изменения в так называемом геноме FOXP2 вызывают проблемы в составлении фраз и трудности в произношении определенных звуков. Первоначальный вердикт ученых не оставлял сомнений — найден геном (то есть участок генов), отвечающий за речь. Вот она — исключительность человека, отделяющая его от животного мира! Однако не все так просто. В начале века двадцать первого группа американских ученых сразу из двух университетов, Эмори и Калифорнии, выявила, что наличие генома FOXP2 — привилегия не только вида homo. Он существует у ближайших родственников человека, вроде шимпанзе, у других более-менее развитых животных: птиц, рептилий и даже рыб. Интересная картина получается. Комбинация генов, отвечающая за речь, существует практически у всех, а говорить может только человек. Более детальное изучение этого участка генов показала, что у человека белки, кодируемые геномом, имеют некоторые отличия от шимпанзе. И эти изменения стали формироваться около двухсот тысяч лет назад. Это может означать, что у людей FOXP2 функционирует по-другому. Всего 1 % отклонений от нормы наших ближайших родственников по классу, и у нас уже уникальные лингвистические способности. А если подправить методами генной инженерии этот геном у животных? Такие опыты были проведены в Институте эволюционной антропологии Макса Планка. Генетики внедрили человеческую версию генома FOXP2 в ДНК мыши. Нет, конечно, мыши не заговорили. Но вокализация их голоса изменилась, а самое главное, нейроны в тех участках мозга мышей, которые у человека отвечают за речь, изменили свое строение и резко повысили активность. Это лишь первый шаг, который позволяет надеяться, что в будущем эти участки мозга у животных удастся активизировать до такой степени, что они захотят говорить.

Тогда дело останется за малым — научить их произносить слова. И тут генная инженерия — прямой помощник. Для современных генетиков внести изменения в ДНК и заставить расти видоизмененную челюсть, способную на производство звуков, уже сегодня не такая уж сложная задача.

Возникает другой вопрос: а зачем, собственно, животным говорить? Только лишь из извечного человеческого любопытства, стремления узнать, о чем же думают животные? Может быть, и из-за этого, но скорее из обычных практических нужд. Как всегда, впереди планеты всей бегут военные, с их бесконечными запросами на производство все более совершенного оружия по уничтожению себе подобных.

Звери издавна участвуют в человеческих войнах. Собаки, лошади, дельфины, даже слоны Ганибала отметились в человеческих заварушках. Но и в XXI веке, несмотря на высокие технологии, от услуг зверушек не отказываются. Более того, даже вынашиваются планы по использованию их в ратном деле.

* * *

Пасюк, с выжженным лазером на левой ляжке иероглифом «13», резво перебежал по проржавевшей металлической балке над разрушенной кухней и затаился у вентиляционного отверстия, где его ждали еще две крысы. Через несколько секунд тонко пискнул сигнал радиопередающего устройства, и в ухе у крысы отчетливо зазвучали китайские слова. Выслушав команду, пасюк коротко ответил в прикрепленный микрофон и двинулся к дому номер 3, около которого, по показаниям спутника, находился замаскированный блиндаж противника. Команда была четкой и ясной: найти вход в блиндаж, разместить там заряд пластита и взрыватель. Две другие крысы получили свои задания. Одна из них, шевеля вибрисами, осталась ждать в вентиляции, другая резво побежала вверх по скрученной взрывом тавровом балке.

Неожиданно прямо по курсу раздался гулкий взрыв. Развалины дома тряхануло, и с верхних этажей посыпалась штукатурка. Крыса быстро заскочила под кусок жести, застрявший прямо над остатками кухонного гарнитура. Переждав, пока осядет белесая пелена, пасюк высунул нос из импровизированного укрытия. Из проема в разрушенной стене виднелся участок улицы. На том месте, где еще недавно росло изрезанное осколками дерево, образовалась полуметровая воронка. Скорее всего, чип-тральщик не сработал, и одна из мышей-саперов задела за тонкие усики противопехотной мины. Путь был свободен, однако пасюк не торопился покидать свое укрытие. В воздухе витал запах опасности. Тонкое обоняние подсказывало, что в смеси гари, пироксилина и штукатурки есть что-то еще, неожиданное и пугающее. Настолько опасное, что сигнал проходил даже через блокираторы страха. Вдруг позади раздался жуткий писк, шипение и глухие звуки, будто чем-то мягким били о стены. Тринадцатый все-таки выбежал из укрытия и посмотрел в сторону вентиляционного отверстия, которое покинул несколько минут назад. Огромный серый кот, в свалявшейся шерсти которого едва просматривались полосы, терзал оставшегося в камере вентиляции пасюка.

Не теряя ни секунды, больше от идущего из глубины древнего страха перед кошачьими, чем из чувства долга, пасюк рванул к блиндажу. Смысла скрываться уже не было, нужно только добежать до места назначения и заложить снаряд. Вернуться в расположение, где его ждет награда в виде любимого лакомства, соевой сардельки, он как-нибудь сумеет.

Неожиданно перед ним вырос серый силуэт. Кот, не выпустивший еще из челюсти убитого пасюка, грациозно приземлился на кучу кирпичных обломков, нагнулся и заглянул в глаза тринадцатого. Пасюк завороженно смотрел в желтый круг с продолговатым вытянутым зрачком. В мире больше не осталось ничего. Ни оператора связи, запрашивавшего в наушник обстановку, ни разрушенного дома, ни соевой сардельки, только один желтый круг с черным зрачком. Тринадцатый даже не услышал, как пришел в движение сервомотор, вставивший взрыватель в пластит. Желтый круг медленно обволакивал его целиком, а ужас, исходящий из этих глаз, обездвижил тело. Не слышал он и сухого щелчка взрывателя, за которым последовал оглушительный взрыв.

На лестнице четвертого этажа пасюк с иероглифом «7» дождался, пока осядет пыль от взрыва, и осмотрел сверху кухню второго этажа. Кота, а тем более тринадцатого, там не было. На месте, где боевой кот застал крысу, теперь виднелись лишь разбросанные кирпичи и изрешеченные шрапнелью стены. Заряд был осколочным, специально для уничтожения живой силы противника. Коротко пропищав в микрофон несколько слов на китайском, доложив, что подорвал попавшего в лапы кота тринадцатого, пасюк заспешил обратно. Атака была провалена.

* * *

В 1998 году специалисты бельгийско-танзанийской исследовательской организации АПОПО стали изучать особенности африканской хомяковой крысы. Эти ночные животные плохо видят, зато прекрасно слышат и чувствуют запахи. Лучше, чем собаки. Эту их особенность решили использовать военные специалисты для разминирования полей в Мозамбике, напичканных минами после продолжительной гражданской войны. В течение года крысу тренируют, а затем выпускают на поля. В отличие от металлоискателя, который ошибается и принимает за мину обычный гвоздь в земле, или собаки, которая очень быстро устает, крыса всегда в боевой форме. Она способна за метр унюхать и металлическую мину, и пластиковую, и гранату, и даже простой патрон.

Сообразительность, легкий вес и отличное обоняние делают крысу отличным сапером. Но эти же качества могут сделать ее и превосходным минером. Крыса способна незаметно проникать в самые потаенные уголки искусственных и природных сооружений, может нести небольшой по массе заряд или капсулу с отравляющим веществом. Она легко поддается тренировке и имеет хорошую мотивацию. За съедобное поощрение готова сделать что угодно.

В США уже проводятся испытания устройства, которое позволит в ближайшем будущем руководить действиями тренированных крыс-минеров. В мозг этих животных будет вживляться чип, который по команде оператора будет подавать в центры удовольствия и боли электрическое напряжение. Получив порцию удовольствия, крыса будет стремиться делать именно то, что необходимо человеку, или заработает острую боль. Ожидается, что первые крысы-минеры поступят в армию США уже в 2012 году.

А ведь куда приятнее иметь дело с животными, которых не надо учить, используя рефлексы и инстинкты, а просто разговаривать с ними и объяснять на человеческом языке, что и как делать.

Так что, вполне возможно, в конце двадцать первого века мы получим не только обладающих зачатками разума котов, крыс, собак и прочую живность, но еще и умеющих говорить, общаться и осмысленно выполнять заданные человеком команды. А кстати, как там наш крысобой Фугас?

* * *

Непрошеная слеза вылезла из уголка глаза, прокатилась по закопченному носу и затерялась в морщине. Старшина плакал молча. Он сидел на развороченной взрывом плите перекрытия и гладил мертвого кота. Еще теплый Фугас раскинул лапы, словно пытался в предсмертных муках вцепиться выпущенными когтями в ускользающую жизнь.

Вдруг веко у кота задрожало, несколько раз дернулось, и желто-зеленый глаз нагло уставился на старшину.

— Слушай, Мяухалыч, ты бы это, подвинулся чуть в сторонку. Там такая киса на чердаке сидит, а ты весь мой героический вид закрываешь!

Константин Ситников

«Достоверно и правдоподобно…»

Жанр научно-фантастического очерка — из тех немногих жанров, чью дату возникновения можно установить едва ли не с точностью до месяца. Лето 1835 года, именно тогда в американской периодике появились две весьма примечательные литературные мистификации с научным уклоном. Сначала в июньском номере журнала «Southern Literary Messenger» был напечатан рассказ Эдгара По «Ганс Пфааль», считающийся одним из первых произведений научной фантастики; позднее, в августе, газета «New York Sun» начала публикацию с продолжениями статьи «Великие астрономические открытия, недавно сделанные сэром Джоном Гершелем на мысе Доброй Надежды». И если «Ганс Пфааль», повествующий в иронической[3] манере о путешествии на Луну на воздушном шаре, хорошо знаком русскому читателю (под названием «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля»), то «Великие открытия» нуждаются в представлении. Это нарочито «серьезная» статья, в которой рассказывается о невероятных «научных» открытиях, якобы совершенных астрономом Джоном Гершелем при помощи новейшего телескопа. А «открыл» этот знаменитый (и вполне реальный) астроном ни много ни мало — жизнь и даже разум на Луне! Стоит ли удивляться, что статья наделала немало шума, а тиражи газеты взлетели вверх не хуже ракеты.

В полудюжине выпусков (а публикация для подогрева читательского интереса была разбита на шесть частей) подробнейшим образом описывалось устройство гигантского «гидро-кислородного» телескопа, с помощью которого можно было разглядеть мельчайшие подробности лунной поверхности, — и обнаруженные на ней природные амфитеатры и рукотворные храмы, построенные обитателями Луны — «невинными и счастливыми» Vespertilio-homo — людьми — летучими мышами.

Автором материала значился некий доктор Эндрю Грант, «спутник и личный секретарь сэра Джона Гершеля», — персонаж столь же вымышленный, как и все те лунные бизоны, козлы, единороги и двуногие бобры, которых он описывал. Подлинный автор публикации — Ричард Адамс Локк, репортер с кембриджским образованием, работавший в то время в «Sun». И хотя его опус явно не блистал ни особой художественностью, ни тем более научностью, почтенная публика безоговорочно поверила в его правдивость.

Вот как позднее описывал это Эдгар По: «…«Sun» обращалась в сравнительно узких кругах, пока в один прекрасный день в редакционной колонке не появилась вступительная заметка, объявляющая о весьма примечательных астрономических открытиях… Информация, как заявлялось далее, была взята… из «Эдинбургского журнала науки», в котором якобы появилось сообщение самого сэра Джона. Это предварительное объявление было очень хорошо принято (в те дни еще не существовало газетных уток[4]), за ним последовал детальный рассказ об известных открытиях, касающихся в основном Луны и сделанных при помощи телескопа, по сравнению с которым тот, что недавно сооружен графом Россе, сущая игрушка. По мере того как эти открытия разворачивались перед читающей публикой, изумление этой самой публики перерастало все пределы; тех же, кто ставил правдивость «Sun» под вопрос, были единицы; и это, на мой взгляд, куда как более удивительно, чем все эти «люди — летучие мыши»…»[5]

Далее, анализируя столь поразительную легковерность читателей, По признавался: «Сразу по окончании «Лунной истории»… я написал критический обзор фактов, которые предлагалось принять на веру, показав их явно вымышленный характер, но с изумлением обнаружил, как мало у меня слушателей, настолько все прямо-таки жаждали быть обманутыми…»

Писатель точно подметил: люди жаждали быть обманутыми. XIX век продемонстрировал столько удивительных открытий и изобретений, что хотелось верить даже в самое невозможное. Научно-технический прогресс набирал обороты, и то, что вчера казалось сказкой, теперь входило в сферу прикладной науки. Обыденная жизнь не успевала за наукой, и иным горячим головам хотелось поторопить ее, приблизить к сладкому, но такому правдоподобному вымыслу!

Но как могло получиться, что два произведения столь схожей тематики и направленности появились в печати практически одновременно? Что это, плагиат? Или, возможно, сходство объясняется тем, что толчком для написания обеих мистификаций послужила одна и та же книга, несомненно знакомая обоим авторам, а именно «Трактат по астрономии» того самого Джона Гершеля, выпущенный в Америке шестью месяцами раньше? Как бы то ни было, Локк категорически отрицал всякую зависимость «Великих открытий» от «Ганса Пфааля», утверждая, что на момент написания статьи не был знаком с рассказом своего коллеги. Сам Эдгар По допускал это, более того, он публично заявил, что верит Локку. И все же его очень волновал вопрос первенства, так что даже много лет спустя он не мог «простить» Локку той популярности, которой (по мнению По, не вполне заслуженно) снискали его «Великие открытия».

Видимо, это одна из причин, заставивших писателя вновь обратиться к жанру литературной мистификации с научным уклоном. На этот раз он учел прежние ошибки. Во-первых, никакой самоиронии, а во-вторых, правильно выбранная печатная площадка — не литературный журнал, а дешевая (во всех отношениях) популярная газета — все та же «Sun»! Как видно, Эдгар По решил переиграть соперника на его же поле.

…13 апреля 1844 года утренний выпуск газеты «New York Sun» вышел с крупным подзаголовком:

«УДИВИТЕЛЬНОЕ ИЗВЕСТИЕ, ПЕРЕДАННОЕ ЧАСТНОЙ ЭКСПРЕСС-ПОЧТОЙ ИЗ ЧАРЛСТОНА ЧЕРЕЗ НОРФОЛК! — АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН ПЕРЕСЕЧЕН ЗА ТРИ ДНЯ!! — ПРИБЫТИЕ НА ОСТРОВ СЭЛЛИВАН УПРАВЛЯЕМОГО ВОЗДУШНОГО ШАРА, ИЗОБРЕТЕННОГО М-РОМ МОНКОМ МЭЙСОНОМ!!»

Далее редакция сообщала, что приостанавливает печать в столь поздний час, чтобы объявить, что только что, благодаря частной экспресс-почте из Чарлстона, Южная Каролина, они стали обладателями подробностей самого экстраординарного путешествия, когда-либо предпринятого человеком. Восемь человек пересекли Атлантический океан на воздушном шаре за невероятно короткий срок в три дня.

В тот же день, как и было обещано, вышел экстренный выпуск в один разворот, который мгновенно стал бестселлером.

«Великая проблема наконец решена, — с таких слов начиналась статья. — Воздух, подобно земле и океану, подчинен науке и станет отныне общедоступным и удобным путем сообщения для человечества. Атлантика действительно пересечена на воздушном шаре; и все это без особых трудностей — без какой-либо явной опасности — при полном контроле над аппаратом — и за непостижимо короткий срок в семьдесят пять часов от берега до берега!»

Подробное описание «аппарата», с приложением гравюры, точное указание даты и времени начала и окончания путешествия, выдержки из бортового журнала, упоминание в качестве участников вояжа реальных лиц, таких, как новеллист Уильям Харрисон Эйнсворт и воздухоплаватель Томас Монк Мэйсон, — все это не оставляло места для сомнений: давняя мечта аэронавтов свершилась!

«Розыгрыш с воздушным шаром» [а это был, конечно же, розыгрыш — англ. hoax], — писал автор позднее, — произвел гораздо большую сенсацию, чем что бы то ни было подобного рода… Утром (в субботу), когда вышло объявление, вся площадь, окружающая здание «Sun», была буквально осаждена, перегорожена — войти и выйти было равно невозможно… Я стал свидетелем та кой страстной жажды заполучить газету, какой не видел никогда прежде. Как только первые экземпляры попадали на улицу, их раскупали почти по любой цене у мальчишек-разносчиков, которые, без сомнения, неплохо заработали на этом. Я видел, как, к примеру, давали за один экземпляр полдоллара, а уж цена в шиллинг (12 пенсов) была обычным делом. Я пытался, вотще, в течение целого дня достать экземпляр. Было, однако, исключительно забавно слышать комментарии от тех, кто уже прочитал экстренный выпуск. Конечно же, имелась большая разница в мнениях относительно подлинности истории; но я заметил, что образованные люди верили ей, тогда как чернь, по большей части, отвергала все с презрением».

Всего было продано 50 000 экземпляров.

15 апреля в газете появилось опровержение: «Учитывая, что почта с Юга в субботу вечером не подтвердила прибытия воздушного шара из Англии, подробности которого, полученные от нашего корреспондента, мы поместили в экстренном выпуске, мы склонны думать, что сообщение ложно. Описание шара и вояжа было сделано с такой скрупулезностью и основано на столь мастерских научных расчетах, что завоевало повсеместное доверие и было встречено читателями с великим удовольствием и удовлетворением. Мы ни в коей мере не думаем, что такой проект невозможен».

Так завершилась одна из знаменитых литературных мистификаций XIX столетия. И хотя, правды ради, следует признать, что по произведенному эффекту «Великие открытия» Локка далеко обогнали «Розыгрыш с воздушным шаром», современники были не вполне справедливы, сравнивая его не в пользу последнего. Да, он проигрывал конкуренту по своей фантастичности, но по научной достоверности, равно как по литературному мастерству, ему и другим мистификациям Эдгара По не было равных.

Именно это — достоверность заведомо недостоверного (качество, унаследованное Эдгаром По от Свифта с его детальным описанием путешествий Гулливера) — отличало все творения гения, в том числе «Ганса Пфааля». Один из членов комитета ричмондского журнала «Saturday Visiter» Джон Латроуб писал в 1852 году: «Помню, я был буквально сражен той силою, с какою он [По], казалось, отождествлял самого себя со всем, что он описывал. Он изложил мне все детали путешествия к Луне, каковые, полагаю, он намеревался перенести на бумагу, с точностью до минут и с такой достоверностью, как если бы это был свершившийся факт, и все это производило на вас такое впечатление, будто он сам только что вернулся из путешествия, которое в действительности существовало лишь в его воображении».

В послесловии По отмечает разницу между его рассказом и тем, что писали предшественники: они ставили перед собой сатирическую цель, темой им служило описание лунных обычаев в сравнении с земными. «Ни в одной [из этих брошюр] не предпринимается никаких попыток добиться правдоподобия в деталях самого путешествия. Авторы кажутся, во всех отношениях, крайне невежественными во всем, что касается астрономии. Оригинальность «Ганса Пфааля» в том и заключается, что здесь сделана попытка при помощи научных принципов придать (насколько это позволяет причудливость самой темы) правдоподобие такому перелету с Земли на Луну».

* * *

Помня о былом успехе, и Эдгар По, и Ричард Локк еще не раз пытались мистифицировать публику. Основав спустя год собственную ежедневную газету, «New Era», Локк начал было печатать окончание незавершенных путевых заметок путешественника Мунго Парка, которые тот вел в Африке, однако мистификации никто не поверил, и заметки так и не были доведены до конца. В 1840 году Эдгар По тоже проделал нечто подобное, поместив в «Burton's Gentleman's Magazine» «подлинный» «Журнал Джулиуса Родмена», путешественника, «первым из цивилизованных людей пересекшего Скалистые Горы». Следующей попыткой Локка привлечь внимание общественности была книга, трактующая магнетизм как основную движущую силу во Вселенной. Книга возымела действие, вопрос обсуждался даже на Конгрессе, однако критическая статья в «Army and Navy Chronicle» быстро положила конец и этому начинанию.

Что касается По, то в середине 1840-х он еще пару раз обращался к жанру НФ-очерка (или, если угодно, к литературной мистификации с научным уклоном) — в «Месмерическом откровении» (1844, август) и «Фактах о случае мсье Вальдемара» (1845), а на излете жизни предпринял последнюю попытку масштабной мистификации. В марте 1849 года, в разгар знаменитой Калифорнийской золотой лихорадки, Эдгар По пишет «Фон Кемпелена и его открытие» — рассказ, «в достоверной и правдоподобной манере» повествующий о том, что некий европейский ученый открыл способ превращать свинец в золото. Из письма По к редактору: «Я подумал, что такая манера на фоне «золотых» волнений не может не произвести эффекта. Мое искреннее мнение таково, что девять человек из десяти (даже среди наиболее сведущих) поверят этой мистификации [англ. quiz] (при условии, что ее замысел не выйдет наружу до публикации), и что, таким образом, действуя внезапно, хотя, разумеется, весьма кратковременно, в пику золотой лихорадке, это вызовет своего рода переполох…»

Рассказ заканчивался словами: «В Европе пока что наиболее примечательные результаты [открытия фон Кемпелена] в том, что цена на свинец выросла на двести процентов, а на серебро почти на двадцать пять», — и это, по мнению автора, должно было вызвать нешуточные волнения в деловой среде.

Редактор рассказ отверг, и через месяц его опубликовал «Flag of Our Union». Особого ажиотажа мистификация не вызвала. И это понятно. Вряд ли основная масса «фоти-найнеров» (англ. forty-niners «сорокадевятники, люди 49-го», так позднее назвали стекавшихся в Калифорнию со всего мира старателей) была настолько образованна, чтобы читать американские журналы и газеты…

И все же «Фон Кемпелен», наряду с «Розыгрышем с воздушным шаром» и «Великими открытиями» Ричарда Локка, не пропал втуне, заложив основы жанра научно-фантастического очерка.

* * *

Так что же такое научно-фантастический очерк? Думается, ему можно дать очень простое определение. Научно-фантастический очерк — это фантастический рассказ, построенный по канонам очерка. Изображаемый в нем предмет заведомо фантастичен, но изображается он при этом как нечто вполне реальное. Это может быть литературная мистификация с научным уклоном, как «Великие открытия» и «Розыгрыш с воздушным шаром», когда автор намеренно вводит читателя в заблуждение. Но это может быть и другая разновидность жанра, в которой и автор, и читатель прекрасно осознают всю фантастичность изображаемого предмета, но как бы договариваются считать, что и тот, и другой верят в его реальность. Таков «Клодиус Бомбарнак. Записная книжка репортера об открытии большой Трансазиатской магистрали (Из России в Пекин)» (1892) и другие романы-очерки Жюля Верна.

Существуют, вероятно, и пограничные разновидности жанра, когда сознание автора настолько специфично, что сам он верит в собственную выдумку, а читатели, наоборот, относятся к ней скептически. Так было, например, с Велимиром Хлебниковым, который настолько уверился в истинности своего «Очерка значения чисел и о способах предвидения будущего» (1911), что даже послал его министру А.А. Нарышкину.

Элементы НФ-очерка можно проследить в утопиях, где благополучие идеальных обществ строится на достижениях науки. В свою очередь, НФ-очерк испытывает явное влияние со стороны натурфилософских трактатов (в прошлом) и научно-популярных статей (сегодня), часто включая их в себя как элемент жанра.

* * *

В России первые приближения к НФ-очерку (как художественному рассказу, предметом которого являются грядущие достижения науки и техники) можно найти в фантастических повестях Одоевского и Булгарина. «Едва мы взошли на террасу, как увидели вдали огромный шар, к коему подвязан был большой плашкот [Плашкоут — уст. паром, здесь: гондола. — Прим. К.С.], в виде птицы, размахивавшей крыльями и хвостом необыкновенной величины. Черный дым вился струей за судном и с первого взгляда удостоверил меня в существовании паровой машины», — так еще в 1824 году описывал управляемый воздушный шар на паровой тяге Фаддей Булгарин в «Правдоподобных небылицах, или Странствовании по свету в XXIX веке».

Иной, электрический, принцип тяги предложил Владимир Одоевский в эпистолярной повести «4338-й год» (1835). «…дорожний гальваностат [Воздушный шар, приводимый в действие гальванизмом. — Прим. В. Ф. Одоевского] быстро спустился к платформе высокой башни, находившейся над Гостиницей для прилетающих; почтальон проворно закинул несколько крюков к кольцам платформы, выдернул задвижную лестницу, и человек в широкой одежде из эластического стекла выскочил из гальваностата, проворно взбежал на платформу, дернул за шнурок, и платформа тихо опустилась в общую залу…»

Помимо научно-технических диковинок в повестях описаны утопические нравы жителей будущего, в чем заметно влияние романа-утопии французского писателя Луи Себастьена Мерсье «2440-й год» (1770).

Но первым (и, пожалуй, единственным) русским НФ-очеркистом, оказавшим заметное влияние не столько даже на литературу, сколько на общество в целом, был К.Э. Циолковский. Действительно, трудно переоценить Значение его идей для развития отечественной космонавтики, а ведь многие из этих идей изложены именно в художественной форме в уже упоминавшемся сборнике «Грезы о Земле и небе». Здесь и полет в космос на многоступенчатой ракете, и космические оранжереи, и искусственные обитаемые кольца вокруг планет, и заселение астероидов, и путешествие к звездам целых поколений переселенцев, сменяющих друг друга!

«Мы отправляемся к Меркурию… этой ближайшей к Солнцу планете, которая к нему в 2 раза ближе Земли и освещается им в 7 раз сильнее. Когда я удалился от лунной поверхности на сотню-другую верст и взглянул вниз, то увидел вместо нее золотую чашу, занимавшую ровно половину неба; она была испещрена кружками и зазубрена. Другая половина неба была черна, усыпана звездами и украшена царственным Солнцем…» («Изменение относительной тяжести на Земле»).

Автором двигало желание популяризовать науку, поделиться своими размышлениями о будущем человечества. И не только абстрактными размышлениями, но и математическими выкладками, слишком смелыми для своего времени, чтобы быть опубликованными в «серьезных» научных журналах! Разумеется, автор был далек от того, чтобы пытаться выдать свой рассказ за правду. Напротив, он явно иронизирует над самим собой: «Жители, т. е. марситы, очень милы, но очень осторожно обходились со мною, боясь обжечься. Если на Меркурии и Венере меня употребляли в качестве холодильника, то здесь мною пользовались как хорошо истопленною печью…»

* * *

Постепенно первый энтузиазм, вызванный успехами науки и техники, поутих. Нотки разочарования слышны уже в очерке-рассказе «Филмер» (1902) Г. Дж Уэллса о малодушном горе-изобретателе, испугавшемся собственного изобретения. Позднее энтузиазм и разочарование будут сменять друг друга с периодичностью дня и ночи. Да, великие открытия и изобретения несут научно-технический прогресс, но не обязательно — прогресс социальный и духовный. С равной возможностью они могут использоваться как во благо, так и во зло человечеству. Отсюда — кризис веры в Науку. И если мистификации Эдгара По и Ричарда Локка, очерки Циолковского, канувшие в Лету научно-фантастические «репортажи» эпохи первых полетов в космос полны веры в неограниченные человеческие возможности, то известный польский «пессимист» Станислав Лем в «Сумме технологий» (1964) и особенно в «Мегабитовой бомбе» (1999) задумывается больше о последствиях. Разочарование в светлом будущем, вызванное в нашей стране в послеперестроечное время развенчанием социальных иллюзий, заставило новых НФ-очеркистов смотреть не в будущее, а… в прошлое. Отсюда тяготение к альтернативной и криптоистории, наиболее ярко воплотившееся в больших научно-фантастических исследованиях Антона Первушина, таких, как «Астронавты Гитлера» (2004), «Космонавты Сталина» (2005) и др.

Современный НФ-очерк, как и вся научная фантастика, демонстрирует удивительное жанровое разнообразие. Он больше не требует безоговорочной веры; у него другие цели. Будоражить воображение — и предостерегать, заострять интерес к проблемам истории и науки, не давать закоснеть в догмах и прописных истинах. Но, как и раньше, в основе жанра — «достоверность и правдоподобие», вплоть до неразличимости с реальностью, и это главное!

IV. НФ — это очень поэтично…

В нашем культурном пространстве встречаются люди, охватывающие, казалось бы, почти несовместимые поля деятельности. И эта многогранность выводит их на совершенно новый уровень творчества. Такой уникальной личностью является Михаил Новицкий — известный петербургский музыкант, поэт и актер, автор и исполнитель многих замечательных песен, художник и эколог, активный участник общественной жизни города и страны. Спектакли, концерты, съемки в кино и на телевидении, общественные акции занимают почти все его время, но, несмотря на это, Михаил успешно реализует свой творческий потенциал в песнях, живописи, а также в литературных произведениях.

Михаил Новицкий

Начало и конец начал

Предисловия

Ко всем читателям:

Десять лет я писал этот сценарий. Писал в свободное время. Между концертами, фестивалями, в поездах, самолетах, гостиницах и палатках. Меня никто не подгонял, никто не мешал. Не зудело в подкорке писательское… «ни дня без строчки». Было время чувствовать, наблюдать, думать и не думать.

Я просто создал свой мир и населил его героями. Некоторые из них оказались очень похожими на друзей и знакомых. Забрасывая персонажей в разные непростые ситуации, я наблюдал за ними, принимал решения, переживал и наслаждался. Срастаясь с ними, постепенно менялся и сам.

Так мы и жили десять лет в этом мире, пока неожиданно, как из-за угла, не нарисовался финал истории. Мне пора выныривать.

И…

…Удивительное дело!.. Задумывался киносценарий, а получилась самостоятельная литературная форма. Вполне доступная для чтения.

К режиссеру:

Друг, если ты любишь природу. Но не так, абстрактно, дескать: «Природу, мол, люблю». Абстрактно ее любят все: пикники, шашлыки…

Не, Дорогой, не так!!!

Если ты чувствуешь ее, если связан с ней невидимыми нервными нитями, если наше глупое несчастное человечество для тебя, да и ты сам — тоже природа, то этот сценарий твой.

Поехали!

Утро. Спальня в богатом доме. Кровать. На кровати спит Ной Лямехов — преуспевающий бизнесмен. Ему снится что-то приятное. Он улыбается во сне, обнимает и слегка поглаживает подушку.

Звонит телефон. Ной, не открывая глаз, пытается взять трубку. Со второго раза это ему удается.

Ной. Да, база подводных катеров слушает. (Слушает, не открывая глаз.) Мойшечка, какой, нафиг, экскаватор?.. (Слушает.) Он что, пьян? (Слушает.) Разберись сам. Увольте его. (Слушает.) Мойша, дорогой, рушат — пусть рушат. Выясни, кто они такие… Позвони крыше… Пожалуйся маме… Я сплю. Выходной… м-м-м! (Роняет трубку. Телефон снова звонит.)

Ной (нервно хватает трубку, слушает). Мойша, ты покойник!.. Ты че, пыхнул? (Слушает, поднимается с кровати, на его лице появляется озадаченность.) Какая организация? Эмблемы есть? (Слушает.) В полицию звонили? Как, вообще не отвечают? (Слушает.) Ничего, ничего не делать! Уходите с фабрики. Наблюдай со стороны и, пожалуйста, никуда не суйся. И… без героизма. Сейчас нарисуюсь.

Жмет какую-то кнопку на переговорном устройстве, смотрит в окно. За окном вид города. В центре панорамы старинное высотное здание с флюгером.

Ной. Захар!

Из прибора. Да, господин!

Ной. Машину, срочно!

Из прибора. Слушаю, господин!

Двор. Автомобиль Ноя. В кабине Захар — водитель. Он чем-то озадачен.

Захар (обращаясь к машине). Ну, чего ты, приятель, капризничаешь? А? Напряжение в норме… Бензинчика я тебе вчера залил. Давай-давай, мой хороший, не позорь меня перед хозяином. (Поворачивает туда-сюда ключ зажигания.) Ну что за фокусы?

Появляется Ной. Он быстро спускается по винтовой лестнице, на ходу вытираясь полотенцем.

Захар. Доброе утро, господин!

Ной (швыряет полотенце на плетеное кресло). Доброе. (Садится в машину.) На базу!

Захар (несколько смущенно). Секундочку, господин, что-то с автомобилем. Гм!.. На приборах все в норме — завожу — молчит.

Ной. Йокселева мать! Захарушка, давай быстрее!

Захар. Сейчас… (Открывает капот. Глаза его округляются.)

Ной (набирает номер на мобильнике, слушает, делает недоуменное лицо. Сам себе). Хм! Действительно, полиция молчит… (Захару, нервно.) Ты скоро?! Едем или как?!

Крупным планом поднятый капот.

На месте мотора стоит непонятный агрегат, состоящий из прозрачных сосудов, трубочек, спиралей и проч. По ним перетекает, булькая, зеленая жидкость. (Камера показывает детали крупным планом.)

Ной (за кадром вполголоса). Что это?

Захар (за кадром шепотом). Не знаю, господин, чертовщина какая-то… Может, бомба?

Ной (торопливо). Закрывай, потом разберемся! Джип выгоняй.

Гараж, увитый плющом. Захар торопливо открывает ворота, прыгает в джип.

Панель приборов джипа. Рука Захара переключает тумблеры Лампочки зажигаются, стрелки двигаются. Мотор молчит.

Захар. Не понял… (К машине.) А тебе чего надо? (Начинает хаотично дергать рычаги, стучит кулаком по панели, переключает передачи. Джип беззвучно срывается с места, вылетает из гаража прямо на стоящего напротив Ноя.)

Нога Захара жмет на тормоз.

Двор. Джип, едва не сбив Ноя, мгновенно останавливается. Испуганное лицо Ноя крупным планом.

Вид через лобовое стекло. Захар за рулем. Глаза его зажмурены, руки вцепились в руль. Медленно открывает глаза, убедившись, что Ной цел, выдыхает.

Двор. Захар поднимает капот джипа. Там те же потроха, что и в первой машине, т. е. прозрачные сосуды, колбочки, булькающая зеленая пена.

Захар и Ной едут в джипе. Оба молчат. Тишина. Свист ветра. Захар за рулем.

Выезжают из жилой зоны. Справа и слева от дороги мелькаю т лесопарки.

Ной (глядя по сторонам на пролетающие мимо деревья). Захар, что-то не то… По-моему, еще вчера на этом месте не было парка? За этим поворотом стоял химический комбинат Гройсмана. Или я брежу после вчерашнего?

Захар. Если так, господин, то мы бредим оба… Оба на!!! А здесь была фабрика господина Козыря. О, Все вышний, что это?!

За окном происходит некий технологический процесс. Очень страшные машины, похожие на огромных муравьев, монотонно таранят корпуса завода, продвигаясь вперед.

За ними следуют агрегаты, которые огромными клещами раскусывают и дробят обломки на более мелкие части и все разравнивают.

Следующая группа машин насыпает плодородный слой почвы, расстилает травяной ковер, сажает кусты и деревья.

Замыкают процессию поливальные машины.

Вся эта техника работает без водителей, и кто ею управляет, непонятно.

В джипе.

Ной. Черт подери! Это аккумуляторный завод Милкера. Кому он помешал? Йокселева мать! Это правительство совсем обнаглело! Что хотят, то и творят! Захарушка, вруби радио. Что они нам вещают?

3ахар включает приемник, там звучит умиротворяющая симфоническая музыка. Захар переключает волну, там ненавязчивый джаз. Захар щелкает еще раз, и снова звучит симфония.

Ной. Это похоже на переворот… (Набирает номер на мобильном телефоне, слушает, поднимает брови.) Блин! База не отвечает! (Снова набирает номер, ждет.)

Морской пейзаж. На берегу лежит мама. Рядом девочка играет с крабом. Краб находится в банке с водой. Девочка трогает его палочкой, тот как-то реагирует. (Как получится при съемке.)

Неглубоко в воде, подобно крокодилу, ползает бабушка.

Бабушка. Выпусти его! Выпусти… Я сейчас сама его выброшу!

Девочка. Нет, мы его с собой заберем!

Бабушка. Дашенька, ты же его до ума не доведешь, выпусти, ты же добрая девочка!

Девочка молчит, морщит нос.

Бабушка. Дашенька, а если тебя в банку… головой? Выпусти!

Девочка. Да-а?! А он потом укусит.

Бабушка. Не укусит, не такой уж он страшный! Нет никого страшнее человека. Сама знаю, уж этот как укусит так укусит. Выпусти! Щас сама выкину.

Бабушка ползет к берегу. Вдали появляется водный мотоцикл. Он несется к берегу. На нем Роман — сын Ноя, и Мария — девушка Романа (подростки лет 15.) Мария за рулем. Едут с выкрутасами. Причаливают. Волна от мотоцикла накрывает выползающую бабушку.

Мария и Роман выходят на берег.

Мария. 80 процентов энергии организм тратит на согревание. Это научный факт. Что из этого следует? (Щиплет Романа за складку на животе.)

Роман. Что?

Мария. А то, что на экваторе трескать надо в пять раз меньше, чем на севере.

Роман (обиженно.) Мы далеко не на экваторе…

Мария. Твой телефон звонит.

Роман подходит к тенту. Под тентом столик и два шезлонга. Достает мобильник.

Роман. Алло! (Слушает.) Да, па, все нормально… (Слушает.) Все по расписанию: подъем, зарядка, завтрак… (Слушает.) Мама? Не знаю. Наверно, спит еще.

Ной в джипе. За окном тот же технологический процесс.

Ной (по телефону). Ромушка, сынуля, ты только никуда не уезжай. Оставайся в лагере. Слышишь?! Я скоро приеду! (Слушает.) Очень скоро!

Пляж. Роман и Мария сидят в креслах.

Роман (по телефону). Хорошо, па, дождемся… (Слушает.) Да я никуда сегодня и не собирался. (Хочет взять на столике плюшку, Мария играючи отбирает ее.) Да, хорошо, па, ладно пока! (К Марии.) Что за петух его клюнул? То пропадает на две-три недели, а тут вдруг вспомнил! (Передразнивает Ноя.) «Приеду, сынуля, очень скоро!» Нафига?

Спальня в особняке Визаля.

(Визаль — служащий из конструкторского бюро Ноя.)

Вообще-то спальня, как и все остальные помещения этого дома, представляет собой нечто среднее между музеем, складом и лабораторией.

Все стены — от пола и до потолка — представляют собой сплошные стеллажи, на которых можно найти все, что угодно: книги, камни, черепки, колбы с жидкостями, какие-то приборы, детали, катушки проводов, коробки и т. п. Вся эта утварь аккуратно расставлена по полкам в определенном порядке.

Деревянная двуспальная кровать… На изрядно измятой постели охапки ромашек. Одна из подушек лежит на полу. На кровати среди цветов спит очень (Очень!) красивая женщина. Это Зимма — жена Ноя. На прикроватном столике недопитая бутылка вина, два бокала, подсвечник с потухшей свечой, фрукты и т. п.

Визаль осторожно входит. Он в трусах, волосы его влажные, похоже, он только что принял душ. Визаль подходит к кровати и кладет на подушку небольшую коробочку, перевязанную лентой. Открывает окно, садится на подоконник, закуривает сигарету и смотрит на спящую Зимму. (Звучит красивая музыка.)

Камера проезжает по Зимме, выхватывает части лица, руки, ноги, волосы.

Эти кадры (процентовкой — плавным переходом) перемежаются с другими кадрами, на которых показана история любви Визаля и Зиммы: знакомство на корпоративном пикнике в компании Ноя; горный пейзаж — прогулка вдвоем верхом на лошадях; беседка, заросшая плющом. Поцелуй. Озеро, ссора, слезы, снова поцелуи и объятия и т. п.

Естественно, что во всех этих кадрах у Зиммы и Визаля могут меняться костюмы сообразно месту действия и погоде. У Зиммы могут варьироваться прически, у Визаля еще и растительность на лице.

(Процентовкой меняется кадр.) Ной с Захаром едут в джипе (Микшируется звук — музыка постепенно уходит, появляется и нарастает технологический шум машин-разрушителей.)

Джип останавливается у ворот фабрики, где уже полным ходом идет демонтаж.

Здесь стоят заместители Ноя, среди них Мойша. Ной и Захар выходят из машины. Все молчат.

Огромный муравей-таран рушит центральные ворота. От очередного его удара падает вывеска… (Надпись на непонятном языке.)

Ной. Йокселева мать, у меня в кабинете!..

Мойша. Чччт-оо-то важное? Что к-оонкретно? Й-й-йа сбегаю, Ной…

Ной. Нет-нет! Я сам.

Руины.

Ной бежит по руинам, петляя мимо таранов, которые планомерно продолжают свое дело. Справа и слева от Ноя рушатся стены. Путь ему преграждает завал.

Руины.

Ной пробует другой путь: ныряет в проемы, уворачивается от таранов. (Может пару раз споткнуться и упасть, если это покажется режиссеру уместным, а у актера получится органично.) Руины цехов.

Ной оказывается в замкнутом пространстве.

На него медленно надвигается один из муравьев-таранов, круша все вокруг.

Ной вжимается в стену, предчувствуя конец.

Таран приближается вплотную к Ною и… на мгновенье останавливает работу…

Машина выпускает щупальца наподобие осьминожьих.

Щупальца хватают Ноя, поднимают над землей и… переставляют на другое место. После этого таран продолжает прерванную ра боту.

Обалдевший Ной секунду стоит, соображая, что произошло, затем продолжает пробираться к своему кабинету.

Руины Ноева кабинета.

Ной отодвигает и отбрасывает обломки мебели, сухой штукатурки, находит лежащий на боку сейф. Достает ключ, сует его в скважину, пытается открыть, но ключ не проворачивается.

Приближаются страшенные клацающие клещи машины-дробилки.

Ной вытаскивает ключ, продувает скважину, снова пытается открыть замок.

На мгновение дробилка замирает, из нее высовываются щупальца, хватают Ноя и перемещают в сторону.

Дробилка перемалывает остатки Ноева кабинета, в том числе несколько раз перекусывает сейф и двигается дальше.

Ной бросается к обломкам сейфа и роется в содержимом. Вытаскивает и отбрасывает в сторону бумаги, пачки денег, какие-то канцелярские побрякушки.

Наконец находит небольшую деревянную шкатулку размером с сигаретную пачку, быстро облегченно вздыхает, убедившись, что она цела. Засовывает шкатулку во внутренний карман пиджака.

Подбирает еще три пачки купюр. Смотрит по сторонам. Общий план, измельченные руины завода.

Ной, в перепачканном костюме, стоит один, практически в поле среди руин. Камера поднимается над ним на кране (а лучше на вертолете). За его спиной машины крушат корпуса его завода. Спереди на него постепенно надвигается зеленая волна лесопарка. Звучит та же мелодия, Ной достает телефон, набирает номер.

Спальня в особняке Визаля. Музыка продолжает звучать. Визаль гасит окурок, смотрит на спящую Зимму. Звонит зиммин мобильник. Музыка обрывается. Зимма просыпается, берет телефон, показывает Визалю «Тсс!».

Зимма (по телефону). Привет, Ноюшка!

Визаль поднимается, выходит из спальни.

Зимма (по телефону). У подруги на даче. (Слушает.) Мы вчера тут чуть-чуть выпили, не могла же я сесть за руль в таком состоянии. (Слушает.) Только проснулись. (Потягивается.) Сейчас поеду в город, в магазине кое-что купить надо. (Слушает.) Ноюшка, ты чего такой взбудораженный? Почему мне в город не надо? (Слушает.) Ну хорошо, хорошо, Ноюшка, как скажешь…

Ной стоит в поле обломков. Невдалеке машины, похожие на муравьев, укладывают и трамбуют почву.

Ной (возбужденно по телефону). Езжай к маме и там жди меня. Я смотаюсь за Романом и…

Железный муравей, сажающий кусты, хватает Ноя, переставляет его в сторону. Через несколько мгновений на месте, где только что стоял Ной, появляется куст. Железный муравей-садовник двигается дальше по своей траектории. Все происходит комично быстро.

Ной (продолжает по телефону). …и сразу к вам. Нет, никуда мы не уезжаем, а может, и уезжаем, я еще сам толком не знаю. Ты поняла? К маме — и жди! (Слушает.) Именно так, ангел мой. Вот и хорошо!

Ноя хватает и переставляет в сторону другой железный муравей, который расстилает траву.

Спальня в доме Визаля.

Зимма опускает мобильник. Начинает одеваться. Замечает на подушке коробочку. Берет ее, развязывает ленту, открывает, обнаруживает браслет. На браслете с фотографической точностью изображены горный пейзаж, беседка, озеро, одинокая сосна, т. е. те же пейзажи, которые только что были в видеоряде истории любви Зиммы и Визаля. Зимма примеряет браслет.

Рабочий кабинет Визаля.

Визаль щелкает клавишами, смотрит в монитор.

Визаль (сам с собой). Не понял!

Снова щелкает клавишами. Монитор.

На экране появляется табличка с надписью на выдуманном языке, напоминающем иврит.

Электронный голос. Работа в Интернете невозможна!

Рабочий кабинет Визаля.

Входит одетая Зимма, подходит к уставившемуся в монитор Визалю и обнимает его сзади.

Зимма. Спасибо за подарок… Я думала, ты забыл.

Визаль (глядя в монитор). Я знаю, что ты думала. Я слишком хорошо тебя знаю и предвижу все твои мысли намного раньше, чем они тебе самой приходят в голову. (Поворачивается лицом к Зимме.) Я экстрасенс.

Зимма. И воображуля!

Визаль. Это ты про меня?!

Зимма. Про тебя: воображуля и хвастун!

Визаль. Я хвастун?!! Да, я хвастун.

Зимма. Скромность украшает людей.

Визаль. Очень. Особенно тех, кого больше ничто не украшает.

Зимма. Ну, давай, давай, продолжай хвастать!

Визаль. Да, мне есть чем похвастаться. Я обладаю чудом из чудес. Когда ты приносишь себя в подарок, я сам себе завидую и никак не могу поверить в реальность происходящего. Так не бывает!

Сидя на стуле, Визаль притягивает к себе Зимму и усаживает к себе на колени лицом к лицу.

Визаль. Я могу похвастать, что вот уже семьдесят лун я безумно люблю самую красивую, божественную, фантастическую женщину. Скажешь, я не прав? (Целует Зимму.)

Зимма. Конечно, скажу!

Визаль. То есть?

Зимма. Ну, эту фантастическую женщину ты любишь не семьдесят лун…

Визаль. Разве сегодня не пятый день десятины?

Зимма. Пятый, но еще не наступил вечер.

Визаль. Значит, будем ждать вечера… Ты — чудо.

Расстегивает на ней блузку, целует грудь, начинает заводиться. Зимма, пытаясь соскочить с его колен, легонько отталкивается.

Зимма. Визалюшка-а-а-а!!! Мне пора. Ты слышишь? Меня, кстати, здесь вообще нет, я совсем в другом городе-е-е. Я в гостях у подру-у-уги… Это черт-те где-е-е. Это 80 когтей отсюда.

Визаль продолжает ласкать ее.

Зимма. Визалюшка… Визалюшка, милый… Мне действительно давно пора… Слышишь?

Визаль. Сейчас, подожди еще пять минут.

Продолжает раздевать ее, она уже не сопротивляется, отвечает на его поцелуи.

Визаль. Мне всегда тебя не хватает. Сейчас ты уйдешь, и через минуту я буду снова страдать и хотеть тебя, как будто мы не виделись целую десятину. Останься, пожалуйста, еще на минутку.

Визаль поднимается со стула, удерживая на руках Зимму. Они обнимает его ногами, как детеныш обезьяны. Начинает тихо звучать их музыка.

Визаль несет ее обратно в спальню. Начинается постельная сцена. (Желательно без особого натурализма.)

Зимма (шепотом). Мне пора.

Визаль (шепотом). Ты чудовище. (Целует ее.)

Зимма (шепотом). А ты — злой гоблин. (Целует его.)

Визаль (шепотом). А Ты — чудовище. (Целует ее.)

Зимма (шепотом). А ты гоблин. (Целует его.)

Визаль (шепотом). Чудовище, я люблю тебя.

Зимма (шепотом). И я люблю тебя.

Звучат телефонные звонки, но музыка звучит громче и громче. Звонки тонут в ней, становятся тише и тише, наконец, исчезают совсем. Музыка становится пронзительной, торжественной и даже страшной.

Постельные сцены перемежаются с картинами деятельности железных муравьев: рушатся производственные корпуса, падают заводские трубы…

Среди всего этого кошмара едет джип.

В нем Ной. Он один.

Джип подъезжает к границе города.

Визг тормозов. Музыка обрывается. Табличка на непонятном языке.

Голос диктора. Проезд запрещен.

За табличкой асфальт заканчивается, как будто дорогу отрезали ножом. Дальше лес, камни, болото. В болоте торчат брошенные застрявшие автомобили.

Появляются гигантские муравьи. Они достают из болота автомобили, ополаскивают их водным душем и ставят на асфальт. Развороченный протекторами грунт выравнивают, сажают туда пучки травы. Закончив работу, эти агрегаты удаляются, перешагивая через машину Ноя своими огромными муравьиными ногами.

Ной крутит ручку радиоприемника. Слышится шипение. Включает мобильный компьютер. На мониторе надпись на непонятном языке.

Электронный голос. Работа в Интернете невозможна!

Ной. Йокселева мать!

Ной разворачивает свою машину, выезжает на другую дорогу, подъезжает к границе города. Эта дорога также обрывается. Висит соответствующая табличка.

Голос диктора. Проезд запрещен.

За знаком открывается красивый пейзаж: луга, холмы, леса. Ной пытается съехать с дороги на луг. Машина ему не повинуется. Она останавливается, пятится вверх по насыпи обратно и возвращается на асфальт.

Электронный голос. Движение вперед запрещено!

Ной. Йокселева мать! А что здесь вообще разрешено?

Электронный голос. Разрешено движение по трассе!

Ной (достает телефон, набирает номер, говорит). Роман, как ты там? (Слушает.) У вас там ничего странного не происходит? (Слушает.) Да так, ничего, здесь у меня маленькая заминочка. Похоже, доберусь не скоро. (Слушает.) Нет, это не как всегда, скорее, как никогда… Пожалуйста, никуда не уходи. (Слушает.) Точно все нормально? (Слушает.) Все, жди, сынок…

* * *

Появляется еще одна автомашина. Визг тормозов. Удивленное лицо Ноя крупным планом.

Некоторое время прибывший автомобиль стоит неподвижно, потом дверь его открывается. Из него выходит Зимма. Она явно смущена от этой незапланированной встречи с супругом, свой взгляд она отводит в сторону, закуривает. Ной неподвижен. Звучит пронзительная музыка. Минута молчания.

Ной. Похоже, мир рушится.

Зимма (швыряет сигарету, бросается к Ною). Ноюшка, я тебе все объясню…

Ной (воплем). Нет! (Закрывает уши руками.) Тихо. Не надо. (Сквозь зубы.) Сссука.

Ной достает из своей машины карту, раскладывает ее на капоте, развязывает галстук, бросает его на асфальт, смотрит на небо, потом на часы, потом снова на небо. Зимма молча наблюдает за ним. Ной складывает карту и засовывает ее в карман пиджака.

Ной (не глядя на Зимму). Езжай домой и жди звонка.

Зимма. Ты куда?

Ной. За Романом.

3имма. Я с тобой!

Ной молчит.

3имма. Я с тобой!!!

Ной. Думаю, этот походец тебе не по зубам.

Зимма. Ноюшка, я боюсь оставаться в городе! Я с тобой!

Ной (сухо). Ладно, у тебя еда какая-нибудь есть?

Зимма. Да, что-то было. (Залезает в машину, достает пакет, роется в нем.) Два банана, пачка печенья, жевательная резинка и шоколадка.

Ной. Негусто. Кроме этого платья, одежда есть?

(Зимма достает из багажника чемодан, открывает его.)

Зимма. Вот.

Ной поочередно достает из чемодана вещи, рассматривает их и бросает на асфальт.

Наконец находит какие-то брюки.

Ной. Надень вот это… (передает брюки Зимме) и… (достает шерстяную кофту) и вот это.

Зимма переодевается. Ной достает из машины дорожную сумку и плащ, бросает в сумку пакет с едой.

Ной. Пошли. Стоп! Туфли.

Зимма. Что?

Ной. Я сказал: «Туфли сними!» Чего не ясно?

Зимма снимает туфли на высоком каблуке.

Ной берет лежащий на обочине камень, отбивает каблуки и возвращает туфли Зимме. На мгновение он задумывается, потом запускает руку под сиденье, извлекает оттуда пистолет, бросает в сумку.

Ной. Вроде все.

Зимма и Ной уходят вдаль. Звучит музыка.

* * *

Дом Визаля.

Визаль сидит за компьютером, листает фотографии, на которых изображена Зимма в разных ситуациях и настроениях. Поднимается из-за стола, закуривает.

Визаль проходит на кухню, наливает в закопченный чайник воды, ставит на плиту, подходит к окну.

За окном среди деревьев видна крыша ангара. Это лаборатория Визаля.

Окно снаружи. В окне лицо Визаля крупным планом. Он смотрит прямо перед собой.

Голос Визаля, озвучивающий его же мысль. Все-таки я сделал это. (Делает глоток чая.) Получай, человечество, и распишись. Эх, Зимма-Зимма… Дурилка ты картонная…

Камера отъезжает от окна до фасада ангара, который не виден Визалю. Перед дверью ангара появляются не самые большие муравьи-инспекторы, которые быстро и ловко справляются с замком. Т. е. в скважину замка засовывается нечто сложной формы. Жужжание, шуршание, щелчок, и готово. Муравьи-инспекторы входят в ангар.

Ангар изнутри: множество трансформаторов, станков, емкостей, коммуникаций. Муравьи передвигаются от станка к станку, останавливаются и как бы фотографируют или просвечивают каждый станок с нескольких сторон. При этом раздается легкое жужжание.

Диалог инспекторов:

Первый (электронным голосом). Объект номер 277 Фронтально технократический. Бытовые нормативы превышены.

Щелчок, жужжание, луч.

Второй. Горизонтально объект технократически и Бытовые нормативы превышены. Сканирование объекта завершено.

Передвигаются дальше по ангару.

Первый. Объект номер 278. (Щелчок, жужжание, луч.) Фронтально технократический. Бытовые нормативы превышены…

* * *

Луг, высокая трава, солнечная погода. Пение жаворонков. (А может, и не жаворонков, а кузнечиков, например, — как повезет съемочной группе.)

Сквозь траву пробираются Ной и Зимма. Ной идет впереди и бьет палкой по траве — расчищает путь.

Камень в траве. На камне греется змея. Сквозь траву видно, как Ной и Зимма приближаются.

Змея следит за их продвижением.

Ной продолжает сбивать палкой росу.

Мокрые от росы брюки Ноя, у Зиммы — то же самое, несмотря на то что ее брюки закатаны.

Ной. Не ной. В конце концов, нам должна встретиться хоть какая-нибудь звериная тропа.

Зимма (с испугом). Звериная?

Ной. Не бойся. У нас пистолет.

Ноги Ноя находятся напротив змеи. Змея стоит в боевой стойке. Начинает звучать тревожная музыка.

Ноги Ноя выходят из кадра. Появляются ноги Зиммы. Музыки усиливается. Змея приподнимается. Зимма наклоняется и убивает комара на ноге.

Змея вздрагивает, похоже, она готова атаковать. Музыка звучит еще громче.

Ной продолжает двигаться вперед, сбивая палкой росу. Внезапно раздается хлопок крыльев, и из-под палки с криком взлетает птица. Музыка обрывается.

Ной (раздвигая палкой траву). Смотри!

Птичье гнездо. В гнезде два яйца и один птенец. (Впрочем, количество живности в гнезде отдается на откуп режиссеру, оператору, воле случая или, в крайнем случае, бутафору.)

Зимма (за кадром). Ой, какой малюсенький!

Крик взрослой птицы. Она находится недалеко и переживает. Прилетает еще одна птица и тоже начинает кричать.

Зимма и Ной продолжают рассматривать гнездо. Змея сползает с камня и ползет со спины к «натуралистам».

Птенец в гнезде.

Голос Ноя за кадром. Пошли, а то этих родителей инфаркт хватит.

Ной и Зимма обходят гнездо и двигаются дальше. Вслед за ними к гнезду направляется змея.

Птенец в гнезде.

Ползущая змея.

Птенец в гнезде.

Ползущая змея.

Ной и Зимма двигаются дальше. За их спинами большие птицы-родители поднимают еще больший шум и возню.

Ной (через плечо). Ну ладно, хватит шуметь. Не съедим мы вашего дитяти. Все-все — уходим. Вот балбесы!

Ной и Зимма уходят все дальше. Птицы продолжают кричать, взлетать, подпрыгивать и т. п.

* * *

Дом Визаля. Кухня.

Визаль открывает холодильник. Выбирает, что бы ему съесть. Похоже, ему все не по вкусу. Выбирает какую-то коробочку, нюхает ее, морщится и отправляет в мусорное ведро.

Раздается гулкий удар. Визаль прислушивается. Раздается еще удар, третий, четвертый, жужжание обрезной машины. Визаль закрывает холодильник и подходит к окну.

Визаль. Всевышний, что это?!!

За окном большая перестройка. Большие муравьи демонтируют ангар Визаля.

Визаль (тихо). Нет! (Мотает головой, как бы проверяя, не спит ли он.) (Громко.) Не-ет!

Сад Визаля возле ангара. Визаль мечется с ружьем и стреляет по муравьиным машинам. Однако муравьям что слону дробина. Они продолжают методично делать свое дело: режут ангар на куски, прессуют, загружают в кузова.

Визаль озирается по сторонам, взгляд его останавливается на стройплощадке через дорогу, где еще нет муравьев. Он бросает дробовик, бежит туда, заводит большой экскаватор и ведет его на обидчиков.

Экскаватор приближается к муравьям, поднимает ковш и обрушивает на одного из разрушителей. Маневр повторяется, и муравей беспомощно валится набок. Включается сирена. Остальные машины методично продолжают демонтаж.

Визаль. Ага! …мать! А вот так!

Визаль направляет экскаватор на другого муравья и расправляется с ним одним ударом ковша. Вторая машина, падая набок, тоже включает сирену.

Визаль переходит к следующему разрушителю.

Появляются машины-стражи.

Электронный голос. Водитель экскаватора! Заглушите мотор и покиньте кабину!

Визаль (в кабине). Ага, сейчас, только шнурки поглажу!

Экскаватор разворачивается и едет на стражей.

Стражи выпускают щупальца и окружают экскаватор.

Экскаватор бьет ковшом, но щупальца уворачиваются, круг смыкается.

Визаль (в кабине, дергая рычаги). Суки! Ах вы, суки! Что ж вы делаете? Щас посмотрим, кто кого! А вот так?! (Дергает рычаг.) А так?! (Дергает рычаг.)

Ковш зацепляется за пару щупалец и обрывает их.

Визаль в кабине (злорадно). Ага-а!!!

С тыла за стеклом кабины извиваются щупальца.

Стекло трескается и рассыпается, щупальца проникают в кабину.

Визаль хватает гаечный ключ и бьет по щупальцам.

Визаль (брезгливо). У-э-э-а!

Визаль продолжает отчаянно сражаться.

Щупальца начинают выстреливать вязкую белую жидкость, которая на лету застывает, превращаясь в эластичную паутину.

Визаль запутывается.

Гусеница экскаватора буксует. Экскаватор полностью блокирован муравьями и опутан паутиной.

Гусеница останавливается, экскаватор глохнет. Щупальца извлекают из кабины опутанного Визаля.

Первый электронный голос. Объект биологический. Млекопитающее. В базе данных не зарегистрирован.

Щелчки, вспышки.

Второй электронный голос. Homo Sapiens. Общее состояние удовлетворительное.

Щелчки, вспышки.

Первый электронный голос. Незначительный нервный стресс. Отсутствуют две фаланги пальца на верхней конечности. Активность завышена. Карантин.

У одной из машин-стражей сбоку открывается люк. Щупальца отправляют туда Визаля.

Визаль (брезгливо). С-суки! Уэ-э-а!

Визаль исчезает в утробе муравья. Люк закрывается. Звучит сирена, работают мигалки.

Муравьи-разрушители начинают распиливать экскаватор.

Муравьи-стражи удаляются.

* * *

Вид с холма, красивый панорамный пейзаж. (Трели-стрекотания какие-нибудь.) Куст. На кусте развешаны брюки, носки, обувь.

Зимма и Ной сидят на плаще. Зимма несколько растрепана, к волосам прицепился репейник.

Ной смотрит на солнце, достает карту, сверяет с местностью, переводит взгляд на часы — похоже, они служат ему компасом, морщится.

Зимма. Ну что скажешь, ученый? Мы заблудились?

Ной (медленно, как бы рассуждая). Нет, все нормально. Если все происходящее вообще можно считать нормальным. Мы находимся… (травинкой указывает точку на карте) вот тут.

По карте ползет насекомое, за ним муравей (обыкновенный муравьишка).

Ной. …300 локтей над уровнем океана. До побережья осталось примерно 42 когтя. Вон там, за лесом, должно быть селение. По крайней мере, еще вчера оно было.

Зимма выпутывает из волос репейник.

Насекомое и преследующий его муравей, которые только что бежали по карте, бегут уже по ноге Зиммы. (По Зимминой, красиво лежащей ноге!!!) Зимма подставляет ладонь поперек траектории этой гонки. Насекомые перебегают на Зиммину ладонь.

Она переносит погоню на ближайшую травинку.

Через травинку камера выходит на пейзаж, который разворачивается в процессе последующего диалога.

Голос Зиммы. Ноюшка, посмотри, как красиво вокруг! Почему мы никогда здесь не бывали раньше?

Голос Ноя. Как это не бывали? Ты огибаешь этот холм по десять раз на дню. То есть огибала.

Голос 3иммы. Ты шутишь?

Голос Ноя. Нисколько. Во-он там, между холмами, видишь, торчит кусок скалы с одинокой сосной?

Голос Зиммы. Ну?

Голос Ноя. Баранки гну. Узнаешь?

Мы видим дерево, которое уже видели на одной из картинок браслета, подаренного Зимме Визалем.)

Голос 3иммы. Ой, точно! Я помню эту сосну… (Спохватившись.) А вообще-то нет. Нет, совсем не помню.

Голос Ноя. Возле нее проходила автотрасса, и ты носилась мимо этих красот на скорости 140 когтей. Да и я тоже.

Камера с общего плана постепенно переходит на передний план и фокусируется на растении, по которому насекомое, убегавшее от муравья, добирается до самого верха, расправляет крылья и улетает.

Камера с растения переходит на дальний план, к скале с одинокой сосной.

Голос Ноя. Смотри-ка, похоже, там звериная тропка. Очень-очень кстати.

Ной щупает одежду, развешанную на кусте.

Ной. Так, Зимма, тряпки просохли. Роса совсем спала. Хватит валяться. Пора.

Ной и Зимма одеваются.

3има. А эта звериная тропа — она чья? Какие звери по ней ходят?

Ной. Не страшные. Какая-нибудь оленья…

Ной и Зимма, одевшись, отправляются в сторону одинокой сосны.

Ной (на ходу). В наших краях уже лет двести нет ни волков, ни рысей, ни медведей. Из хищников остались только лисы, да и тех немного.

Ной и Зимма ушли довольно далеко — скрылись в ложбине. В кадре появляются два больших муравья. Они подбирают оставленные Ноем и Зиммой полиэтиленовые упаковки, окурки и прочим синтетический мусор. Банановые корки остаются на месте.

Большие муравьи заканчивают уборку, встают рядом и замирают.

Вид сзади. Брюшные плоскости медленно отделяются, как трапы у грузовых самолетов.

Из утробы муравьев выходят два медведя. Люки закрываются Муравьи уходят. Медведи остаются.

* * *

Ной и Зимма подходят к скале с сосной.

Ной. А вот и оленья тропа. Направление… (Смотрит на солнце.) Подходящее…

3имма. А ты уверен, что она оленья?

Ной. Да, видишь экскременты? Это оленье добро.

Зимма. Никогда не думала, что ты специалист по какашкам. Где ты этого нахватался?

Ной. В школе, на уроках биологии. По идее, ты тоже могла бы это знать… Тш-ш-ш! Слышишь?

Зимма (настороженно прислушиваясь). Слышу: кузнечик… еще один, какая-то птица. Галка, что ли?

Ной. Нет, дальше какая-то долбежка… Фигня какая то играет.

Зимма. Да, теперь слышу.

Ной. Ну-ка прибавим!

* * *

Осовремененная деревня. Мигают гирлянды, горят фейерверки Работают аттракционы (разные горки-карусели). Летнее кафе, на столиках изобилие еды и выпивки. Веселые люди, смех, пьяные выкрики. Женщины, вернее — тетки, одетые в дорогие вечерние платья, которые им явно не идут. Мужчины проявляют к ним внимание: лапают, шлепают по задницам, лезут под подол. Женщины гогочут, выпивают, целуются с ними.

Тут же между столиками бегают перепачканные шоколадом дети. Они играют в войнушку, запускают ракетницы.

Столик. Компания. Один в форме полицейского, другой худой, беззубый, комичной внешности, третий добродушный толстяк, подросток, несколько женщин.

Худой (к полицейскому). Ну что, уволил ты меня? А мне плевать на тебя. Всевышний, он все видит. Где теперь твоя гребаная жандармерия? (Смеясь.) Че, молчишь, падл? А в рыло хочешь?!

Худой поднимается, закатывает рукава. Толстяк кладет ему руку на плечо. Худой под тяжестью руки и выпивки бухается на место.

Толстяк. Угомонись, Кухар, проехали.

Худой (пытаясь подняться). Н-н-ни хрена не п-проехали, как раз приехали! (К Толстяку.) Ты знаешь, сколько кровушки из меня этот гад выпил? (К полицейскому.) Че зенки вылупил? Где твоя неприкс-кс-нвенность? Где твоя неприксновенность? A-а?!! Нет ee! При-и-косновенность наступила. Ща ка-ак прикоснусь! (Пытается подняться.)

Толстяк опять его усаживает.

Толстяк. Кухар, сядь! Проехали.

Худой. Нет, м-мля, не проехали!

Худой пытается встать, но тут же сам, без помощи Толстяка, падает, увлекая за собой скатерть.

Падает и бьется посуда. Один из бокалов с пивом опрокидывается на полицейского. Полицейский встает, отряхивается.

Полицейский (к Худому). Ну, давай, давай, если ты такой герой!

Остальные (удерживая полицейского). Э-э-э! Кончай, мужики! Не время! Не дело!

Одна из дам (игриво обнимая полицейского). Конец света все-таки… Мм?!

Худой. Ка-а-кой такой в задницу конец?!

Женщина (к Худому). Хороший конец, Кухар, не то что твой.

Общий смех.

Худой (поднимается). Ах ты, бл…!

Толстяк ударяет Худого по плечу, тот замолкает.

Толстяк. Кухар, ты всех достал. На вон лучше, выпей. (Подсовывает ему бокал пива.)

Худой. Я че, лох?!

Худой сметает со стола бокал. Тот разлетается осколками по асфальту.

Худой. Это не мой сорт! Ща возьмем другое!

Идет, покачиваясь, по осколкам. Осколки хрустят. Подходит к аппарату.

Появляются Ной и Зимма.

Ной (к Худому). Извините за беспокойство, где у вас здесь продуктовый магазин?

Худой. Где, где! В гнезде. Вы че, только проснулись?

Ной (немного раздраженно). Где можно купить еду?

Худой. Зачем покупать? Подставляй ухо и бери, сколько хочешь.

Зимма (Ною). Он сумасшедший?

Ной (Худому). Какое ухо?

Худой. Правое, конечно, с биркой. (Приглядываясь к Ною.) О-о-о, да вы совсем отстали от жизни — даже регистрацию еще не прошли. Ладно, ща поможем.

Худой подходит к аппарату и засовывает ухо в специальное углубление. На аппарате загорается зеленая лампочка.

Электронный голос. Объект опознан. Делайте заказ.

Худой. Ну, что брать будем?

Ной достает из кармана пачку денег, отслаивает несколько купюр и протягивает их Худому.

Ной. Пожалуйста, две пиццы и два сока.

Худой (указывая на деньги). Эту макулатуру теперь можно скрутить в трубочку и… (Щелкает по клавиатуре аппарата.) Так, где тут сок? (Щелкает по клавиатуре.) …ага, вот. (К Зимме.) Какой сок предпочитаете в это время суток?

Ной. Два апельсиновых.

Худой (щелкая по клавиатуре.) Аппльсинвый. Сок. Ды-ыва. Гытово.

В окошке автомата появляется два подноса. На каждом тарелка с пиццей, стакан с соком, солонка, салфетка и т. д.

Худой. Плучайте, господа!

Ной (протягивая Худому деньги). Спасибо, уважаемый. Возьмите трубочку.

Худой. Какую трубочку?

Ной. Вы сказали, что деньги нужно свернуть в трубочку. Я свернул.

Худой. Отличн! А теперь засуньте их… (Смотрит на Зимму, как бы смущаясь.)

Ной. Куда?

Худой. Куда хтите, туда и засуньте. Приятного ап-тита. (Худой поворачивается к аппарату.) Теперь пиво, пиво… Вот. (Щелкает клавишей.)

Ной. Хм… Спасибо…

Зимма. Спасибо.

Зимма и Ной берут подносы и садятся за свободный столик.

Зимма. Все это забавно, очень забавно: засунул ушко в дырочку и получил, что пожелал.

Полицейский и еще кто-то из посетителей подходит к гастрономическому аппарату, засовывают поочередно уши, получают еду, сигареты, напитки.

Ной (за кадром). Не думаю, что это очень забавно. Посмотри, у них у всех уши пробиты и бирки пришлепаны, как у коров или баранов.

3имма. А что это за бирки такие?

Ной. Думаю, это чип, что-то вроде паспорта.

Зимма (крутя в руках купюры). Без этого чипа, похоже, ничего здесь не купить.

Появляются небольшие муравьи и продвигаются между столиками. Зимма прижимается к Ною.

Ной. Не бойся. (На всякий случай придвигает Зимму к себе.)

Муравьи останавливаются у разбитой Худым посуды. Щелчок, жужжание, вспышка.

Электронный голос. Объекты органического и неорганического происхождения. Утилизация.

Собирают осколки и остатки продуктов, моют асфальт и удаляются.

Ной (Зимме.) Ты потрапезничала?

Зимма. Вполне.

Ной. Тогда двинули.

Ной и Зимма поднимаются и уходят. Проходя мимо спящего за столом Худого, Ной останавливается и внимательно рассматривает бирку на его ухе.

Бирка крупным планом. Отъезд камеры. Бирка на ухе волка. Отъезд камеры. Рядом с волком еще один волк, тоже с биркой. Перед животными открывается люк. Они выходят из брюха большого муравья и углубляются в лес.

* * *

Ной и Зимма выходят на берег большой реки с крутыми берегами.

Зимма: Красотища-а!

Ной. Эту красотищу нам бы надо как-нибудь преодолеть. Нам нужно туда. (Показывает на противоположный берег.)

Зимма. Переплыть, что ли?

Ной. Похоже на то. Но здесь слишком бурное течение. Попробуем пробраться к дельте, там должно быть поспокойнее.

Начинается дождь. Зимма и Ной залезают под большую ель. Ной обламывает нижние сухие ветки и разжигает костер. Снимает ботинки.

Ной. Холодно?

Зимма. Немножко.

Ной разворачивает плащ. Накидывает его на себя и Зимму. Молния. Раскат грома.

Зимма. Ой!

Ной. Не бойся, это не самое высокое дерево.

Зимма. Далеко еще?

Ной. Если по прямой, то когтей семь, но нам придется сделать крюк из-за реки.

* * *

Отель. Роман и Маша сидят на подоконнике. За окном дождь. Вдали на берегу моря трудятся большие муравьи. Один из них подходит к киоску, поднимает его и засовывает в утробу. Слышен хруст прессуемых материалов. Вслед за ним другой муравей вгоняет в песок небольшие сваи.

Остальные муравьи устанавливают на сваи небольшие аппараты. На аппаратах таблички на белибердинском языке: «ЕДА», «ОДЕЖДА», «ОБУВЬ», «КАНЦЕЛЯРСКИЕ ПРЕДМЕТЫ». «…Выдается только зарегистрированным объектам».

(Голос диктора за кадром нам все это переводит.)

Большие муравьи устанавливают будку в виде огромного шара. На ней надпись: «Регистрация» (диктор реагирует соответственно).

Рабочие муравьи-уборщики прочесывают пляж. Собирают окурки, банки, пакеты, огрызки, просеивают лесок.

Наперебой звучат электронные голоса типа: Объект неорганического происхождения… Переработка… Объект органического происхождения… Токсичен… Утилизация… Объект неорганического происхождения… Металл… Переработка… и т. п.

Роман и Мария на подоконнике. Достают сигареты, закуривают. Звонит телефон.

Роман. Алло, папа, ты где?

* * *

Лес. Под елью у костра Зимма и Ной. Идет дождь.

Ной (по телефону). Я на планете Земля, сынок… Мама рядом со мной.

Зимма достает сигарету, Ной берет ветку из костра и дает ей огня.

Ной. Ну, как вы там? (Слушает.) (Зимме.) Там тоже началось… (В трубку.) Ну что там происходит? (Слушает.)

Зимма. Ну, что там? Что?

Ной (к Зимме). Муравьи. Всюду муравьи. (В трубку.) А вы где находитесь? (Слушает.) Агрессии не проявляют?

* * *

Отель у моря.

Роман. Не, пап, смирные. Я тут в одного графином запустил, так знаешь, что он на это сказал? (Смеясь и передразнивая.) «Объект неорганического происхождения!» Собрал осколки и свалил. Тупорылые они какие-то. Перекопали все дороги, травы насадили…

* * *

Зимма с Ноем под елью.

Ной. Короче, дружок, жди. Не позже десяти сталамсиков… должны добраться (Слушает.) На своих двоих. (Делано смеется.) То есть на наших четырех. Все, пока — батарея садится.

Зимма (показывая на телефон). Дай мне на пару слов.

Ной. А не, Ром, погоди! Тут мама сказать тебе хочет.

Зимма. Ромусик! (Плачет.) Ты там спрячься где-дибудь! Хорошо? Запрись… (Вытирает слезы, шмыгает носом.) Запрись и дикому де открывай. Де подходи к дим, они субошедшие… (Слушает.) Де буду, де буду. Я уже де плачу.

Ной вылезает из-под ели и собирает хворост под соседними деревьями, идет дальше.

Начинает звучать музыка.

Перемежаются красивые пейзажи с бурными ручьями, размывающими почву у берегов, подмываемые глыбы грунта обрушаются и летят в бурную реку. Эти кадры сменяются другими. На них различные насекомые, пережидающие дождь, мелкие и крупные животные: различные козы, олени, хищники. (Виды животных отдаются на волю случая и возможностей съемочной группы.) К концу этой череды кадров заостряется внимание на ушах животных с бирками. Музыка немного стихает.

Зимма сидит у костра. Слышен хруст. Зимма вздрагивает.

Появляется Ной с охапкой хвороста и начинает подбрасывать ветки в костер.

Ной. Тепло?

Зимма. Жарко.

Ной. Дождь, похоже, кончается.

Зимма. Я, наверное, не встану.

Ной. Кончился дождь. Надо успеть до темноты.

Встают, идут вдоль берега. Музыка становится громче, красивые виды природы.

Внезапно Ной останавливается и смотрит под ноги. Музыка обрывается.

Ной. Тысяча чертей!

Зимма. Что такое?

Ной (вполголоса, озираясь по сторонам). Медвежий след. Абсолютно свежий отпечаток.

Зимма (шепотом). Ты же говорил, что медведи здесь не водятся.

Ной. Теперь, похоже, водятся… (Прислушивается, достает из сумки пистолет, перекладывает его в карман.) Пошли потихоньку.

Зимма. Ноюшка, я боюсь!

Ной. Тихо! Ерунда, пошли.

Идут осторожно, прислушиваясь и озираясь. Ной впереди, Зимма сзади.

(Вообще эту сцену можно снимать (нагнетать), сколько душе и фантазии угодно. Со страшилками там всякими, с корягами, уханьями сов и проч. Это уже вопрос продюсера, на сколько серий он денег добыл ☺)

Внезапный крик Зиммы. Она поскользнулась, упала и катится вниз по крутому склону прямо к обрыву.

Ной бросается ей на помощь наперерез, ломая кусты.

Зимма висит, уцепившись за гнилую корягу или что-то в этом роде. Под ней пропасть, внизу бурная река с торчащими острыми камнями.

Ной пытается дотянуться до Зиммы рукой, но сырой подмытый берег под их общей тяжестью начинает проседать. Коряга, за которую держится Зимма, хрустит.

Зимма (кричит). Я больше не могу!

Зимма вместе с корягой опускается еще ниже.

Ной (кричит). Не шевелись! Я сейчас! (Смотрит по сторонам, хватает палку, сразу отбрасывает в сторону.) Йокс! Не то!!! Я сейчас!

Коряга, за которую уцепилась Зимма, ползет вниз.

Ной находит на берегу подмытую дождем молодую сосенку, нагибает в одну, затем в другую сторону, дергает. Деревце держится остатками корней, они гнутся, но не ломаются.

Хрустит коряга, за которую держится Зимма.

Ной выворачивает-таки сосенку с корнем, бежит к Зимме, опускает дерево в пропасть вниз корнем.

Зимма хватается за ствол руками и ногами. Ной пытается тащить ее вверх, но это не получается — ветки упираются в грунт и мешают.

Ной. Ползи!

Зимма. Не могу!

Из кармана Ноя выпадает пистолет и долго-долго падает, потом исчезает в потоке.

Ной. Не смотри вниз, Йокселева мать! Ползи!

Зимма карабкается по стволу, натыкается лицом на ветки.

Крупным планом рука Ноя, направленная вниз.

Крупным планом рука Зиммы (с браслетом!!!), тянущаяся вверх.

Руки сцепляются.

Наконец Ной вытаскивает Зимму из пропасти.

В последний момент кусок берега не выдерживает и обрушивается.

Ной. Беги!

Изо всех сил толкает Зимму на твердое место, сам стремится туда же, но не успевает (пробуксовывает) и падает вниз вместе с обрушившимся берегом.

Зимма ухватилась за дерево и кричит как резаная.

Ноя несет бурный грязный поток. Он появляется на поверхности и исчезает в мутной воде, кувыркается в водоворотах, ударяется о скалы. Постепенно силы покидают Ноя, и река несет уже неподвижное тело.

Зимма бежит по берегу и кричит. Садится солнце. Темнеет.

Наконец обрывистые берега сменяются пологими. Ноя течением прибивает к противоположному берегу.

Зимма переплывает реку.

Ной лежит в воде вниз лицом. Зимма переворачивает Ноя. Его лицо, одежда, руки, ноги ободраны.

(Внешность на совести гримеров, проконсультированных у криминалистов, патологоанатомов.)

Зимма вытаскивает Ноя на сушу. Плачет.

Зимма. Ноюшка! (Хлопает по щекам, прикладывает ухо к сердцу.) Ноюшка-а-а, не умирай!

Ной не подает признаков жизни.

Внезапно их освещают прожектора. Приближаются большие муравьи. Щупальца хватают Зимму, отстраняют от Ноя, переставляют в сторону и начинают фотографировать его.

Первый муравей. Объект биологического…

Второй муравей. …происхождения. (Щелчок.) Млекопитающее. (Щелчок.)

Первый муравей. Homo sapiens. (Щелчок.)

Второй муравей. Самец, в базе данных не зарегистрирован… (Щелчок.)

Первый муравей. Состояние — клиническая смерть.

Второй муравей. Реставрация. Регистрация.

Муравей опутывает Ноя щупальцами, перемещает в утробу через люк в боку и отправляется восвояси.

Зимма. Стой, гад! Отдай!

Хватает палку и лупит ею по корпусу уходящего муравья. Корпус отзывается гулким звуком, как порожняя цистерна.

Муравьи останавливаются, хватают Зимму, начинают фотографировать.

Первый муравей. Объект биологического происхождения. (Щелчок.)

Второй муравей. Млекопитающее. (Щелчок.)

Первый муравей. Homo sapiens. (Щелчок.)

Второй муравей. Самка, в базе данных не зарегистрирована… (Щелчок.)

Первый муравей. Нервный стресс…

Второй муравей. Реабилитация, регистрация.

Открывается люк. Зимму отправляют в утробу второго муравья. Люк закрывается. Муравьи уходят в темноту.

* * *

Расплывчатая картинка. (То, что видит Ной.) Постепенно начинает наводиться резкость.

Электронный голос. Пластика, четвертый этап.

Жужжание инструмента.

Электронный голос. Шуруп номер три — z, шуруп семьдесят семь — А.

Окончательно наводится резкость. Видны осветительные приборы, десяток всевозможных рук-роботов, инструментов, захватов и т. п.

Электронный голос. Объект пришел в полное сознание. Позитивный фон объекта.

Механическая рука включает тумблер. Звучит симфоническая музыка.

Второй электронный голос. Пульс — 75. Давление: 120 на 70. Температура тела: 36,5 петерсонов. Работа мозга оптимизирована. Реставрация завершена. Сканирование.

Электронный голос. Сканирование завершено, электронная версия объекта сохранена.

Всевозможные электронные захваты расползаются в разные стороны и исчезают в отверстиях стен. Осветительные приборы уходят вверх в отверстие под потолком. Отверстия эти автоматически закрываются.

Лицо Ноя крупным планом.

Ной. Йокселева мать! Что бы это значило?

На стене включается экран, на нем крупным планом появляется огромная голова муравья. Музыка стихает.

Голос электронного муравья. Вопрос сформулирован некорректно. Уточните вопрос.

Ной приподнимается, осматривается по сторонам, ненадолго задумывается, пытается вспомнить.

Ной. Где Зимма? Где моя жена Зимма? Что с ней?

Муравей. Найдена в устье реки. Прошла реабилитацию. Зарегистрирована в базе данных. В настоящее время объект находится в косметологическом центре. Соединение с объектом.

На экране появляется Зимма. Ее лицо размалевано, как у папуаса.

Зимма. Ой, Ноюшка! Как здорово! Приве-е-ет! Я так рада!

Ной (испуганно). Ангел мой! Что случилось с твоим лицом?!

Зимма. Ой, Ноюшка, извини, я еще совсем не готова. Это маска такая. Тебя уже починили? Мы все так переживали!

Ной. Вроде цел. Где Рома?

Зимма. Что с ним станется. Ромусик — молодец. Прошел регистрацию. Устроился хорошо, занимается какими-то своими делами. Ты же знаешь, он у нас такой самостоятельный! Как ты себя чувствуешь?

Ной. Еще не понял. Как отсюда выбраться?

Зимма. Тебя уже обещали скоро выпустить. Регистрацию и реставрацию ты уже прошел. Ты себя действительно хорошо чувствуешь? У тебя все в порядке?

Ной (оглядывая себя). Вроде как да.

Зимма. Ну, вот и славненько. Пройдешь реабилитацию, протестируют и сразу домой отпустят. Только, пожалуйста, там не вредничай, не бузи, чтобы не было лишних проблем.

Ной. Каких проблем?

Зимма. Никаких проблем. Муравьиное правительство — оно хорошее и даже очень доброе. Потом сам все поймешь.

Электронный голос. Сеанс связи закончен.

Экран гаснет.

Ной поднимается с лежака, двигается по помещению. Движения его неуверенны. Осматривает себя. На нем та же одежда и обувь, в которой он упал в пропасть, только свежая и не рваная. Ной залезает в карман, находит там маленькую деревянную коробочку (ту самую, что хранилась в его рабочем сейфе). Открывает ее, почесывает затылок и случайно нащупывает бирку на правом ухе. Морщится. Хмурится. Закрывает коробочку. Пытается снять бирку с уха, но это ему не удается.

Ной (зло в сторону экрана). Эй, вы! Как вас там?.. Супермуравей! Чего вам надо от меня?

Муравей с экрана. Вопрос сформулирован некорректно. Уточните тему.

Ной. Дата: число, луна? Зачем бирка на ухе?

Муравей. Число десятое. Седьмая луна. Пятьсот сорок первого слоя второй эпохи. Электронный чип на правом ухе служит для контроля над численностью и миграцией млекопитающих.

Экран гаснет. Опять включается симфоническая музыка.

Ной. Э нет, погодите! Давайте уж толком расскажите, Йокселева мать, кто этим всем заправляет? Кто занимается этим контролем и зачем это ему нужно?

Экран включается, и дальше по ходу разговора на нем демонстрируется нечто вроде научно-популярного фильма, иллюстрирующего ответы электронного муравья.

Муравей. Деятельность всей биосферы планеты Земля контролируется Большим Муравьиным Разумом.

Ной. Откуда он на нас свалился?

Муравей. Большой Муравьиный Разум образовался путем эволюции. Более трех тысяч лун назад в результате совместного действия элементарных интеллектов внутри колоний муравьев, а затем и образования связей между колониями образовался новый сложный интеллект.

Ной. По аналогии строения головного мозга?

Муравей. Верно, большого автономного мозга или большого универсального компьютера.

Ной. Более трех тысяч лун… Хм!.. Ну и где он прятался все эти тысячелуния? Неужели у нас под носом в муравейниках?

Муравей. Частично. Колонии, обитающие в муравейниках сейчас, — это только узконаправленные отделения БМР, занимающиеся сбором информации. Основные ресурсы БМР сейчас работают во всей биосфере Земли, на Луне, на Сталламусе и даже на других планетах Солнечной системы. До последнего времени БМР находился и развивался глубоко под землей. Там строились заводы, разрабатывались технологии, искали источники энергии.

Ной. Нашли?

Муравей. Обнаружили и запустили в эксплуатацию.

Ной. Ну и сидели бы там себе под землей! Какого хрена повылезали?

Муравей. Вопрос не понятен. Сформулируйте по-другому.

Ной. Я спрашиваю, что заставило муравьев устроить весь этот бедлам, эту вашу Йокселеву реконструкцию?

Муравей. Чтобы остановить катастрофу. БМР вычислил и предсказал предстоящую гибель биосферы планеты. Опасность исходила от технократической деятельности Homo sapiens. Этот вид млекопитающих уничтожил тысячи других видов жизни на планете. Популяция размножилась настолько, что этому виду стало катастрофически не хватать ресурсов планеты. Ното sapiens практически не имеет конкурентов среди других видов. Исключение составляют несколько сот видов бактерий и вирусов. Регуляция численности Homo sapiens происходит в основном путем внутривидовых массовых убийств, называемых войнами.

Войны, как правило, существенно сокращали поголовье Homo sapiens, но это не решало проблемы. Отобранные войной особи быстро и с избытком восстанавливали общую численность, что приводило к новому, еще более массовому кровопролитию. Каждая следующая война, как правило, превосходит предыдущую в десятки раз по количеству летальных исходов. Открытия в области науки особи Homo sapiens охотно применяют для истребления друг друга. Изобретая орудия массового поражения, они добрались до цепных термоядерных реакций с водородом и его производными, способных в течение нескольких минут убить все виды биологической жизни на Земле.

БМР принял решение остановить технократическую деятельность Homo sapiens.

Ной (помолчав немного). Что же с нами теперь будет?

Муравей. Особи Homo sapiens будут обитать в привычных для них условиях: в городах, деревнях и других населенных пунктах. Им будут доступны все виды экологически безвредной деятельности. БМР обеспечит их пищей, одеждой, жильем, связью, транспортом.

Ной. Интересно, о каком транспорте может идти речь, если все дороги перекопаны? Зачем вы это сделали?

Муравей. Существовавшие магистрали в сумме занимали существенные площади. Каждый погонный коготь асфальта — это тысячи вырубленных деревьев и кустарников, гектары пастбищ, миллионы загубленных жизней флоры и фауны. Нарушение путей миграции многих видов, отравление нефтепродуктами и тяжелыми металлами. БМР восстановил и вернул к жизни эти ресурсы.

Ной. А ездить теперь только по воздуху?

Муравей. Воздушный транспорт также неэкологичен. БМР разработал цифровой транспорт. Эта технология позволяет в доли секунды перемещать какие угодно объекты в любую точку пространства.

Ной. По проводам, что ли?

Муравей. Провода — это устаревшая технология, мы перемещаем материю электромагнитным способом.

Ной. То есть расщепляете объекты до состояния волны?

Муравей. Существенно детальнее, это секретная технология.

Заканчиваются кадры научно-популярного фильма. На экране снова появляется большой муравей.

Муравей. Лямехов Ной, позвольте вас поздравить. Вы успешно прошли аттестацию на адекватность и можете покинуть реставрационный центр. Теперь вам необходимо пройти в транспортную кабину и выбрать населенный пункт для перемещения. Счастливого существования!

Экран гаснет. В стене открывается проем. За проемом видно небольшое сферическое помещение. На стене монитор с клавиатурой, снабженной непонятным шрифтом. Ной некоторое время стоит и смотрит, затем резко выдыхает и входит в кабину.

* * *

Дом Ноя. Гостиная. Открывается дверь транспортной кабины. Выходит Ной, осматривает свой дом.

Входит Зимма в шикарном платье. Бросается к Ною, целует его.

Зимма. Ноюшка, привет! Ты уже вернулся? Ой, я еще не готова. Ты все? Прошел аттестацию? Ты не скандалил с ними?

Ной. Какой смысл, они такие правильные от хвоста до кончиков усов.

Зимма. Молодец. Ты у меня умничка. Не то что Визаль…

Ной. Визаль? (Ухмыльнувшись с горчинкой.) Он у тебя не «умничка»? Или он «умничка», но не у тебя?

Зимма. Не о том, Ноюшка. Это же наш друг… (Пауза.) Он опять на реставрации…

Ной открывает бар, наливает себе виски.

Ной. Да?! Он в честь тебя прыгнул с крыши?

Зимма. В честь себя. Отрезал себе палец.

Ной. Двадцать первый, что ли?

Зимма. Ноюшка, не опошляй, это очень серьезно. Он отрезал себе мизинец на левой руке.

Ной. Так у него этого пальца давно не было. Еще с университета.

Зимма. Ну да, не было. А муравьи нарастили ему новый.

Ной. Новый?

Зимма. Ну да — реставрировали. А он, дурак, давай проявлять характер, мол, не надо вашей милости, взял и отрезал! Сам себе. Брррр!!! Ему палец снова нарастили.

Ной. И?

Зимма. Он опять отрезал. Если он еще раз так провинится, его пустят в утилизацию, как неподлежащего реставрации.

Ной (отставив в сторону стакан). Что? Уже и такое есть?

Зимма подходит к Ною, обнимает его. Прижимается.

Зимма. Они выбраковывают…

Ной (рассматривая бирку на ухе Зиммы). Кого?

Зимма. Неправильных. С отклонениями. Как их?.. м-м-м-м… С генетическими… Да, с генетическими отклонениями утилизируют. Я так боялась, пока тебя ремонтировали. И за Ромочку тоже. Давай пойдем куда-нибудь?

Ной. Куда?

Зимма. Ну, в гости, в кино, в театр. Мы ведь так давно не отдыхали по-человечески. Может, в ресторан? Давай пойдем в ресторан! Полодырничаем, угу?!

Ной. Давай в ресторан.

* * *

Зал ресторана. Богато. Напыщенно. Музыканты, официанты, полицейские, уборщики — это все роботы, во внешнем виде которых есть что-то от муравьев. Громко играет музыка, толпа танцующих. Среди них слегка подвыпившая Зимма. На ней легкое, очень откровенное, гламурненькое платье. (Чем меньше ткани, тем лучше.) Движения ее, как полагается, кривые.

Жесты ее партнеров по танцу очень смелые, даже нагловатые. Зимма смеется, ударяет одного «смельчака» по «не туда» забравшейся руке. Ной сидит за столиком в дальнем углу зала. Ему почти ничего не видно из-за толпы. Выглядит слегка пришибленным. Смотрит в никуда, то есть прямо перед собой.

Из толпы выныривает распаленная Зимма и падает в кресло рядом с Ноем.

Зимма. Ной-й-юшка-а! (Хватает бокал и выпивает его залпом.) А Ноюшка!.. (Треплет его и обнимает.) Ну, чего ты сидишь букой? Видишь, люди отдыхают! Чем мы хуже их? Давай потанцуем!

Ной придвигает Зимму к себе поближе, обнимает одной рукой. Она кладет голову на его плечо.

Ной. Чувство какое-то дурацкое, ангел мой. Как после школы. Помнишь? Гонка, зубрежка, экзамены, постоянное желание отдохнуть, отоспаться… А потом — бац! И все — вакуум, распутье. Понимаешь?

Зимма. Угу.

Ной. Спешить некуда, а ты, по внутренней привычке, летишь в никуда, как будто отстал от поезда, как будто в твоей школе идет урок — очень интересный и важный урок, — который ты прогуливаешь. И ты понимаешь головой, что весь твой класс тоже расползается в разные стороны. Головой понимаешь, что это все нормально. А душой — нет! Как-то все по-предательски… Понимаешь, ангел мой?

Зимма не отвечает. Ной обнаруживает, что она уснула. Берет супругу на руки, подхватывает ее сумочку и неуверенным шагом продвигается сквозь танцующую толпу.

На пути возникает робот-официант.

Робот. Вам необходима помощь?

Ной. Нет-нет, спасибо, справлюсь.

Робот исчезает. Ной с Зиммой на руках входит в транспортную кабину.

* * *

Дом Ноя. Гостиная. Ной с Зиммой на руках выходит из транспортной кабины, несет ее в спальню.

Спальня. Ной кладет жену на кровать, снимает туфли, укрывает чем-то легким.

Гостиная. Ной возвращается. Достает из бара бутылку виски и стакан. Подходит к окну, смотрит туда.

Двор. Ночь. Муравей-робот поливает газон.

Гостиная. Ной отходит от окна, садится за стол, наливает виски. Достает из кармана заветную коробочку, открывает, смотрит внутрь.

Открывается транспортная кабина, из нее выходит Визаль. Ной быстро закрывает коробочку, прячет в карман.

Ной. Визалюшка, я, конечно, приветствую свободу нравов, но не до такой же, извини, степени…

Визаль, как будто бы не и слыша Ноя, проходит по гостиной, смотрит на потолки, плинтуса, заглядывает за занавески… За окном ночной город, башня с флюгером.

Ной. Визаль, тебе уже пришили новый палец?

Визаль. Что? (Заглядывая за картину.) Зови меня просто «друг».

Ной прячет коробочку в карман. Визаль лезет в бар, достает стакан, присаживается за стол, наливает виски.

Визаль. Дружба — это явление круглосуточное. Не так ли, друг? Или скажешь, что ты очень устал и завтра тебе ни свет ни заря на фирму бежать? (Поднимая стакан.) За твой удачный ремонт, друг. Мы очень рады, что ты вернулся.

Выпивают.

Ной. Надо же, я и не предполагал, что абсолютно все за меня так рады, я думал…

Визаль (перебивая). Я не говорил «абсолютно все». (Пауза. Ной делает удивленное лицо.) Многие уже не могут радоваться. (Доливает виски себе и Ною.) Девятеро из твоего конструкторского цеха, один со склада, двое из охраны не прошли через это сито. Генетический сбой.

Ной. Этот со склада, он на погрузчике работал?

Визаль. Да, который прихрамывал. Аха его звали.

Ной. Помню. Такой дауноватый немного, все время молчал, улыбался, в перерывах возле клумбы на корточках сидел, что-то там ковырял, бабочек высматривал? (Пауза.) Аха, Аха… Мм-да. С этим как бы понятно… Но почему из конструкторского так много? Йокселева мать! Эти-то далеко не дауны.

Визаль. А ты когда-нибудь разговаривал с ними по-человечески, господин начальник? Ты знаешь, какие у них «тараканы в голове»? В конце концов, высокий IQ — это далеко не признак полноценности. Наши гении-головастики — это не команда футболистов. Плохое зрение, почти все очкарики, слабые сердца, никудышные легкие, желудки, хилая опорно-двигательная. Все это, братец, наследственное.

Зависла пауза. Оба ходят по комнате взад-вперед.

Ной. Как это происходит?

Визаль. Генетический сбой? Ну ты даешь! Обыкновенная мутация, передающаяся по наслед…

Ной (перебивая). Я знаю, что такое мутация. Как они утилизируют?

Визаль. А, это… (Пауза.) Безболезненно. Обыкновенная транспортная кабина из пункта А в бесконечность.

Ной наливает виски себе и Визалю.

Визаль. Кроме всего прочего, они бракуют и раковых больных.

Ной. Разве рак — это генетический сбой?

Визаль. Спроси что попроще. Я не медик.

Ной. Полный звездец… Ну, давай.

Выпивают.

Визаль. А теперь хватит пить. Я не затем пришел к тебе, чтоб сопли на кулак наматывать. (Заговорщицки.) Слушай внимательно. Слушай и не забывай, что нас могут услышать. Мы не одни.

Ной. Зимма спит без задних ног.

Визаль. Зимма спит — это хорошо…

Визаль знаками показывает «тс-с!», указывая на бирку в ухе. Ной кивает головой, мол, понял.

Ной. И какие предложения?

Визаль. Поговорим о букашках.

Ной. Ты имеешь в виду — о…?

Визаль (перебивая). Я имею в виду то же, что и ты: букашек или козявок, как тебе угодно. Они такие правильные, что не берут во внимание и всякие неправильные слова. Пока козявки не слышат фраз, затрагивающих их интересов, они ушки не навостряют, а во всякие сленги, эпитеты, метафоры и прочие абракадабры просто не въезжают.

Ной. То есть ботаем по фене?

Визаль. Во! Или бакланим, или трещим, или трем, как угодно. И зови меня «друг», просто «друг».

Ной. Хорошо, друг.

Визаль встает из-за стола, закуривает, начинает ходить по комнате. Дальнейшая его речь сопровождается выразительной жестикуляцией, чуть ли не пантомимой. Ной сосредоточивается.

Визаль. Итак, мой друг, основные козявкины фишки, которые всех вас так удивляют, эти шустрые перелеты из улья в улей, это обильное появление меда из ниоткуда, короче — вся эта мишура мне понятна.

Ной. Ты подсек что-то важное в поведении букашек?

Визаль. Ты меня, как всегда, недооцениваешь. Не подсек, а сам надыбал все эти кайфы.

Ной. Ты уверен?

Визаль (немного злясь). А ты, друг мой, как всегда, во мне неуверен. Именно так, наковырял и даже попробовал. Показать не успел.

Ной. Гм? Давно?

Визаль. В тот день, вернее в утро того дня, когда началась вся эта бадяга.

Ной. В то самое утро, когда начались все эти кайфы? (На мгновение задумавшись.) Много ж ты успел в то утро.

Небольшая неловкая пауза. Визаль ведет себя как нашкодивший школьник, Ной понимает, что Визаль в то утро был с Зиммой, Визаль понимает, что это понимает Ной.

Визаль (разводя руками). Да, знаешь ли, это был непростой день. (Преодолевая смущение напускной злостью.) В конце концов, не об этом терка!

Ной. Я врубился, у тебя есть нечто, что есть у козявок. Так?

Визаль. Так.

Ной (постепенно входя в азарт). И?.. И мы можем заварить свою кашу?!

Визаль. Что я уже и сделал. Мало того, я угостил козявок — подлил своей каши в их котел.

Ной. Схрумкали?

Визаль. Не подавились. Не нашли разницы. Короче, друг, я сделал так, что тебя, как покладистого члена, скоро пригласят в повара.

Ной. Меня?! Нафиг я им сдался?

Визаль. Сдался. Соглашайся на все, что они предложат. Приготовим замечательный компот по моему рецепту. Все, я линяю. Зимме привет.

Рукопожатие.

Визаль входит в транспортную кабину, дверь кабины за ним закрывается.

* * *

Окраина города. Пейзажи. Камера переходит на шлагбаум, где заканчивается дорога. Невдалеке транспортная кабина и раздаточный аппарат-кормушка. На обочине около шлагбаума сидит Визаль. В руках у него ноутбук. Визаль что-то сосредоточенно вычисляет, потом отрывает взгляд от монитора, задумывается и смотрит вдаль перед собой.

К раздаточному аппарату подъезжает машина. Из нее выходит Пиотровский, с ним две миловидные блондинки — одна полненькая, другая — худышка.

Толстушка. Класс! Экзотика. Я на машине месяца два не каталась. Фу, даже голова закружилась.

Пиотровский достает из багажника рюкзаки, затем подходит к аппарату и делает заказ.

Через некоторое время в окне получения появляется сырое мясо, лук, уксус, вино, водка.

Толстушка. Александр, вечно ты ищешь сложности. Нельзя было просто заказать готовый шашлык?

Пиотровский. Не-а.

Худышка. Это же для гомантики, чтобы дымок, костегок, все такое. Пгавда, Сашка?

Пиотровский (упаковывая рюкзак). Правильно, Наташка, романтика, трудности, покормим братьев наших меньших. Помогай!

Толстушка (засовывая в рюкзак упаковку сельдерея). Зайцев, что ли?

Худышка. Ты че, каких таких зайцев? (Шлепает толстушку по заднице и улыбается.) Твоей аппетитной попочки на всех волков хватит, да еще и тиггам с кгокодилами останется.

Толстушка. Стоп-стоп-стоп!!! Я сначала посмотрю на ваших тигров, а там посмотрим, кормить их или нет.

Пиотровский. Да ладно, кормить будем комаров, они и есть братья меньшие. А с тигром я тебя сейчас же познакомлю. Этот тебе точно понравится!

Худышка. Ага, с тиггом!.. С котом он тебя познакомит!

Толстушка. С котом? С каким котом?

Пиотровский (указывая на Визаля). Во-он с тем.

Пиотровский взваливает на спину рюкзак и направляется в сторону Визаля. Худышка делает то же самое.

Худышка. Ну че, идешь? Пошли!

Толстушка, немного помедлив, берет свой рюкзак и идет за остальными.

Транспортная кабина открывается. Из нее выходят Ной и Зимма с рюкзаками на плечах.

Ной. Смотри, ангел мой, Сашка на своем коне раньше нас прикатил.

Зимма. И каких-то непонятных баб опять приволок. (Немного погодя.) A-а, там Визаль! Все ясно — где Визаль, там и бабы! Он в своем репертуаре… Уже обнимается…

Визаль полуобнимает Толстушку.

Ной (в сторону, иронично полувздыхает). Пошли!

3имма. А дети?

Ной. Догонят! Они в этой технике лучше нас разбираются.

* * *

Супермаркет.

Полки с обувью. Мария берет в руки ботинок и как бы прикидывает, насколько он легкий.

Мария. Рома, это, похоже, то, что надо!!!!

Из-за полки появляется Роман. На нем дурацкая красная шляпа, а на плечах красный в белую полоску рюкзак. К рюкзаку приторочен складной стул и стол. Роман доволен собой и своим походным нарядом.

Роман. Ну как?

Мария готова расхохотаться, но сдерживается.

Мария. О! Очень кра… креативно.

Роман (обиженно). Что не так?

Мария (скороговоркой). Все так, все просто отлично. Хватит копаться в тряпках. (Вешает ему на шею ботинки.) Побежали! По дороге переобуешься.

Роман с Марией входят в ближайшую транспортную кабину. Кабина закрывается.

* * *

Озеро, лес, бревнышки. На бревнышках расселась компания. Еще одна компания играет в пляжный волейбол. В основном это сотрудники ноевской фабрики и члены их семей и друзья (Захар, Иона, Пиотровский, Толстушка, Худышка… всего человек двадцать-тридцать). Ной ковыряется в костре — готовит угли, Пиотровский и Худышка на пеньке режут мясо. Несколько человек уже выпивают и травят анекдоты. В десятке метров Визаль из каких-то стоек, ободов и серебристой ткани собирает некую кабину. Рома и Мария ему помогают. Зимма оказывает первую помощь Толстушке — достает из ее пальца занозу. Рядом на траве разложены открытые бутылки, продукты, походная посуда, сигареты, как обычно на пикнике.

Толстушка. Наташка, вот скажи, какого черта мы сюда поперлись?

Худышка. Тебе что, здесь не нгавится?

Толстушка. Нравится, но все эти радости можно в любой квартире устроить… Ой!

Зимма. Все, все — я ее добыла!

Толстушка. Спасибо… Одной кнопкой. И это озеро, и деревья, и траву. Скажи, Визаль, ведь так?

Зимма, приклеивающая пластырь к пальцу Толстушки, на мгновенье переводит ревнивый взгляд на Визаля.

Визаль (с улыбкой). Не совсем так. Рома, будь другом, подай шину… Нет, красную… Да эту. (К Толстушке.) Радости настоящие еще и не начинались, а если будешь меня отвлекать, они могут так и не начаться.

Пиотровский. Или печально закончиться.

Ной (Пиотровскому). Та-ак! Почему печально? Вы что это такое задумали?

Пиотровский молча режет мясо.

Ной (Визалю). О чем он молчит? Я хочу знать, Йокселева мать, что здесь происходит!

Визаль. Ты забыл, какое сегодня число? Корпоративная вечеринка компании «Лямехов и К°».

Ной. Ты хотел сказать: «Поминки компании «Лямехов и К°»?..

Визаль. Я сказал именно то, что хотел сказать. (Немного помолчав.) Блин, как мне это все осточертело! (Бросает на землю отвертку. Отвертка втыкается в грунт.) Никому ни хера не надо! Хотите жить, как овощи? Продолжайте!!!

Зимма. Визалюшка, ты чего кипятишься? Смотри, какой чудный день выдался! Ты объясни нормально, что нам надо сделать. (Подходит и гладит его по голове.)

В это время очень быстро, с интервалом в доли секунды, мелькают сцены из их истории любви, естественно, звучит, но не ускоренно, фрагмент их музыки. Общая длина этого мини-клипа 3–4 сек.

Визаль (резко выдохнув, будто очнувшись, тоном ниже). Сашка, ну че ты схватился за это мясо? Кроме тебя его больше некому зажарить? Займитесь экраном. Время тикает не в нашу пользу. Ной, помоги Александру.

Пиотровский (вытирая руки, к Ною). Экран в зеленом чехле. (Визалю.) Сколько городить?

Иона отделяется от компании, играющей в волейбол, и подходит к Ною в готовности помочь.

Визаль (еще раз выдохнув, уже совсем спокойным голосом). Смотри сам. Радиус пять-восемь сотых когтя. Зацепите часть озера, ну и кустики, наверно…

Ной, Пиотровский и Иона медленно продвигаются по лесу. Пиотровский втыкает в землю телескопические удилища, Иона разворачивает рулон сетки. Ной привязывает к удилищам сетку. В ячейки сетки вмонтированы кружочки типа маленьких блюдечек. (Или колечек — на усмотрение художника-декоратора.) (Вообще технологический процесс может проходить в любой последовательности. В результате должно получиться нечто вроде огромного теннисного корта вокруг поляны.)

Во время монтажа Пиотровский и Ной беседуют, Иона работает молча.

Ной. Может, ты объяснишь, что мы делаем?

Пиотровский. Городим огород. (К Ионе.) Чуть правее… Да, где-то так — к лодке.

Ной. И что это даст?

Пиотровский. Что «что?». Пока ничего. (Показывая на бирку в ухе.) Чем бы Визаль ни тешился, это всяко лучше, чем наше ничто. Давай поторопимся, там уже слишком вкусно пахнет шашлыками.

Все трое садятся в лодку, продолжают установку сетки в озере. Визаль, закончив монтаж своей конструкции, подходит к озеру, раздевается догола и прыгает в воду. Толстушка молча берет полотенце. Зимма искоса за ней наблюдает. Толстушка идет к воде.

Ной (из лодки, громко). Визалюшка, никто не сомневается в твоих способностях.

Визаль подплывает к лодке.

Визаль. А я сомневаюсь. Я вам, несомневающимся, просто завидую. Хорошо устроились. Хоть при демократах, хоть при диктатуре или при козявках — никаких сомнений. (Пиотровский роняет завязку (крепеж), Визаль ныряет, выныривает с завязкой и подает ее Пиотровскому.) Улыбаемся подонкам, прогибаемся, всем добра желаем, сплошной позитив…

Ной. Ну да, все в шоколаде, Йокселева мать, один ты, бедняжка, кочевряжишься в сомнениях и муках. Опять фигню какую-то задумал. А ты у людей спросил, надо ли им это?

Визаль. Что это? Что это?! Вот натянем сетку — и спросим!

К берегу подходят Худышка и Зимма начинают раздеваться. Толстушка сидит на камне.

Худышка (к Толстушке). Летта, пойдем окунемся.

Толстушка мотает головой, мол, не хочу.

У лодки.

Пиотровский (Визалю). Слушай, водоплавающий, хватит рычать. Ты бы похвалил нас, что ли.

Визаль. Хвалю. (О сетке.) Можете «насмерть» ее не привязывать — потом будет не разобрать.

Визаль ныряет и плывет вдоль установленного экрана, проверяя узлы крепления. Идут подводные кадры. Нырнув, он обнаруживает криво висящий, зацепившийся за кувшинку участок экрана и расправляет сетку, поправляет завязку и т. п. Звучит вариация на мелодию Визаля и Зиммы. Рядом проплывают рыбы (на худой конец, какой-нибудь жук-плавунец или головастики.) Визаль выныривает набрать воздуха. Невдалеке плывут на расстоянии друг от друга Зимма и Худышка. Визаль ныряет, плывет среди кувшинок.

Над головой у него появляется Зимма.

Визаль поднимается к ней, не выныривая, хватает за бедра. Зимма нервно брыкается, потом замирает. Визаль целует ее в живот и плывет дальше.

Визаль выныривает далеко от Зиммы, почти у берега, выходит из воды. Толстушка подает ему полотенце. Дежурный полудружеский поцелуй. Визаль наспех вытирается, надевает трусы и брюки, обувается.

Толстушка. Замерз?

Визаль. Моряка грела мысль, что на берегу его ждет прекрасная рыбачка…

Толстушка. Моряк, а моряк, вот ты, как ученый, расскажи мне, пожалуйста, одну вещь!

Визаль. Какую, Леттуль?

Толстушка. Как происходит восстановление людей, которые погибли? Их ведь не просто так анимируют и ремонтируют всякие хирурги, да?

Визаль. Приятно иметь дело с женщиной, у которой есть мозги! Да, Леттуль, хирурги здесь ни при чем. Создается копия с последнего сканирования. А труп просто утилизируется. Как ты догадалась?

Толстушка. А так! Интересная история произошла с соседкой. Луной назад она упала с балкона. Сразу насмерть. Ее восстановили.

Визаль. Ну, дело-то, в общем, теперь обычное. Что здесь удивительного?

Толстушка. А то, что разбилась она блондинкой, а вернулась с ремонта брюнеткой!

Визаль. Быть такого не может!

Толстушка. Может! Она крашеной блондинкой была. А покрасилась за три сталама до своего падения.

Визаль. Стоп, стоп, стоп, Леттуль, давай по порядку. Она покрасила волосы, а потом разбилась?

Толстушка. Ну да.

Визаль. И до падения не выходила из дому?

Толстушка. Да. Но вот что получается: выходит, что она после реконструкции стала моложе на несколько часов!

Визаль. Ах вот ты о чем!

Толстушка. И вот что мне интересно: можно ли восстановить человека моложе, скажем, лун на сто?

Визаль. Запросто, только он лун на сто поглупеет. Это будет его точная копия столунной давности со всем тогдашним умственным багажом. Кстати, Летта, тебе это вовсе ни к чему. Ты и так замечательно выглядишь и при этом умница! (Целует Толстушку.) Не прыгай с балкона. Договорились?

Пиотровский, Ной и Иона закончили монтаж сетки.

Визаль подходит к костру. Захар сует ему в руку кружку.

Визаль (попробовав). А чай вскипел?

Захар. Начинаем здоровый образ жизни? Выдохни, наконец.

Визаль. Выпивать рановато — еще не вся компания в сборе. (Захар делает недоуменное лицо.) Но ты разливай, разливай пока.

Визаль открывает ноутбук, углубляется в работу. Пиотровский, Ной, Зимма и Худышка подходят к костру. Наливают.

Захар. Ну что, у всех налито? Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! Визаль, вы с нами?

Визаль. Не у всех… Налито не у всех. Приготовь еще… гм… 12 кружек. Че смотришь? (Народ переглядывается.) Давайте-давайте, наливайте! Я не шучу. Еще 12 кружек.

Худышка. Мы кого-то ждем?

Визаль с ноутбуком молча подходит к своей импровизированной кабине, обводит взглядом контур поляны, нажимает на клавиатуре какие-то кнопки. Еще раз смотрит по сторонам. (Пауза.) Нажимает на клавишу.

Дверь кабины открывается. Выходит Мойша. Одет он, прямо сказать, совсем не по ситуации: деловой костюм, папка с документами под мышкой в левой руке.

Мизинцем правой руки он ковыряется в левом ухе, как бы пытаясь его прочистить. Смотрит на коллег, озирается по сторонам, похоже, не очень понимает, куда попал. (Время для него давным-давно приостановилось.)

Все молчат, затаив дыхание, и пристально смотрят на него.

Мойша. П-при-и-ивет! (Пытается улыбаться, выходит у него это глуповато.) А-а-а ч-ч-что вы та-а-а-акие с-с-серьезные? (Подходит к тусовке.)

Ной (тихо). Мойша… (Громко.) Это же Мойша! Мойшечка!!!

Ной бросается к нему, обнимает. Немая сцена завершена. Все окружают Мойшу, обнимают, царит оживление, галдеж, особо чувствительные плачут.

Мойша (смущенно). Да-а-а ч-ч-то-о-о с-с-с ва-а-ами та-а-кое?!

Визаль (пробившись сквозь кольцо, тоже обнимая Мойшу). Ну, здорово, брат! Ты не обращай внимания. Все в порядке. Мы тут просто немного белены объелись.

Мойша. Б-б-белены?!

Визаль. Ну да, белены, мухоморов, поганок всяких!

Зимма (вся в соплях). Визаль, кончай дад человеком издеваться! Бойшечка, не слушай эдого дурака! (Снимает пушинки с его пиджака.) Бросто бы все дебя любим. Любим, и все.

Визаль нажимает на клавишу ноутбука. Из кабины выходит грузчик Ахиз…

Тусовка переключается на него. (Уже без немой сцены.)

Визаль продолжает нажимать заветную клавишу, утилизированные когда-то муравьями сотрудники «Лямехов и К°» один за другим продолжают «воскресать» из транспортной кабины. Их приветствуют, им наливают, с ними разговаривают.

Пиотровский. Внимание, вновь прибывшие, вам за сетку заходить нельзя!

Один из воскресших. Почему?

Пиотровский. Потому что «потому». Ни в коем случае. Не заходить и не заплывать, если купаться будете.

Ной (Визалю). Визалюшка, я должен признать, что ты молодец, сукин сын!

Визаль. Всего лишь? (Подпрыгивает, хватается за сук дерева, начинает подтягиваться, раскачиваться может и кульбит какой-нибудь сотворить, скажем, подъем переворотом.) «Молодец»? Я думал, ты скажешь: «Гений!»

Ной. Ну, гений, гений! Расскажи, как это у тебя вышло?

Визаль (нервно смеясь, продолжая упражняться на суку). Самому не верится! Ху! Перехватил файлы, отправленные в бесконечность, заархивировал, сервер тоже зацифровал… (Спрыгивает с дерева.) Короче, я ж тебе сразу сказал, что у муравьев в носу не кругло.

Ной (округлив глаза, прикладывая палец к губам). Чш-шш! Осторожно! Что ты такое говоришь?! (Указывает на бирку.)

Визаль (взяв с мангала шампур и откусывая мясо). Про муравьев, что ли? Они нас не слышат. Говори че хочешь! Сетку ты для кого натягивал?

Ной. Для кого?

Визаль. Для БМР. Сейчас он наблюдает только цифровую модель поляны. Видит птичек, ежиков. Бабочек… Муравьи ж, они тупые. Если б у муравьев соображалка варила, разве стали бы они восполнять биосферу прямым клонированием? (Продолжает есть мясо.) Большой умище — это еще не соображалка. Потому-то нас и взяли в «систему». Ну, теперь им кранты, уродам! Им сильно не повезло. Ты мне поможешь?

Ной. В чем?

Пиотровский. Ну, теперь-то у всех нолито? Все в сборе! Ной! Визаль! Нехорошо отделяться от коллектива!

Ной с Визалем направляются к компании.

Визаль (на ходу). В чем, в чем?! Грохнуть эту их гребаную цивилизацию. (Азартно.) Понимаешь, если в твоем отделе заполучить коды резервных копий самого БМР, то…

Ной (перебивая). Исключено.

Визаль. Почему?

Ной. Визалюшка, я же подписал договор, дал слово, можно сказать, моя честь на кону!

Визаль. Та-а-ак!!! А я что, не подписывал?! Кому-кому ты дал слово? Муравьям?!!

Ной. Неважно кому. Слово мое.

Визаль. Значит, ты такой весь белый и честный, а я — быдло безнравственное?

Ной. Я так не говорил, но… (Подходят к компании.)

Зимма (перебивая разговор). Визалюшка, ты опять бузишь! Можешь хоть пять минут побыть человеком?

Визаль (зло). Сейчас — нет!

Подходит Толстушка, дает Визалю кружку.

Визаль. Спасибо, Леттуль.

Зимма отходит.

Пиотровский. Ну, значит, так: за нашу компанию, наконец!

Тусовка наперебой:

— Наконец-то!

— За лучшую в мире компанию!

— Ура!

— Слава нам!

— Дождались!

Темнеет. Гулянка в самом разгаре: горланят песни, хохот. Визаль сидит с Зиммой у озера на камне. Оба смотрят на закат. По небу медленно проплывает Сталамус.

Зимма. Ты, конечно, хорошо это все придумал, но фантазии, по-моему, немного не хватило. Только не злись!

Визаль (оборачиваясь к компании). Эй, народ, можно делений на пять потише?!

Тусовка на время затихает.

Зимма. Визалюшка, ну я же просила тебя не злиться! Не порть людям вечер — они так давно не виделись! (Начинает раздеваться.) Пойдем купаться. (Озирается, быстро целует Визаля.)

Визаль (тоном ниже). Это не прихоть. Эхо разносит их вопли на всю округу.

В компании опять поднимается шум.

Визаль (Зимме). Ну вот, видишь? (Тусовке.) Я сказал, хватит орать!

Тусовка опять на время затихает.

Зимма (продолжая раздеваться). Зануда!

Визаль делает движение в сторону раздевания, например, начинает расстегивать молнию куртки. Появляется Ной. Визаль останавливает движение. Немного неловкая пауза. Появляется Толстушка.

Толстушка (Зимме). Я тоже, пожалуй, окунусь.

Толстушка начинает раздеваться. Зимма раздевается догола и уходит в озеро. Толстушка раздевается до купальника, несколько мгновений стоит, раздумывая, затем решительно сбрасывает с себя купальник и нарочито эротичной походкой отправляется за Зиммой.

Визаль (Ною). Ну, так как насчет кодов?

Ной. Я дважды не присягаю.

Визаль. Знаешь, существует такое понятие — ситуативная этика.

Ной. Первый раз слышу. Что это?

Визаль. Про ситуативную этику есть анекдот: племя дикарей захватило в плен группу туристов. Связали, значит, привели к себе в деревню. Вождь племени и говорит: женщин зажарим и съедим. А мужчин оттрахаем. Женщины возмущаются: «Дикари, вы все перепутали — это женщин трахают! Мужчин не трахают!» Мужики в один голос: «Трахают-трахают!»

Ной. Как обычно, ты в своем репертуаре. И вообще, ты не думал, что при этой муравьиной власти не так уж все катастрофично?

Визаль. Да-а-а-а-а?!

Ной. Да, Визалюшка, да, только не кипятись, послушай спокойно! Я в последнее время много думаю об этом. Есть, конечно, перегибы, есть… Они завод мой грохнули, казалось, я больше всех и должен возмущаться. Но в целом, ты посуди — они осуществили все, о чем мы мечтали в молодости.

Визаль. Да-а-а-а-а? Я что-то не припомню, чтоб мы мечтали о тюрьме!

Ной. Я не об этом. Вспомни, как мы ходили на митинги против уплотнительной застройки, как бросались на экскаваторы, спасая скверы, как заваливали канализационные стоки химкомбината. Помнишь, в экологическом отряде, искусанные комарами, месяцами чистили леса от мусора? А потом приезжали через месяц и видели ту же загаженную картину. Ты тогда еще изобрел утилизатор для сжигания мусора. Мы полдня перли его к озеру. А быдло все равно раскидывало мусор где попало. А утилизатор наш изрешетили охотники из ружей. Так, из баловства. Помнишь, как ты сердился на людей? Не ты ли говорил, что все они свиньи — тупая биомасса, и остановить их невозможно? Помнишь? Ну, вот тебе…

Тусовка снова расшумелась. Под радостный вопль «Ура!» взлетает ракетница.

Визаль (громко). Да они что, совсем опупели?! (Бежит к тусовке.) Кто запустил ракетницу?!! (Тусовка затихает.) Вам что, жить надоело?! (Все молчат.)

Захар (изрядно пьяный). Ну, я стрельнул! А че ты орешь на людей? Дай нам отдохнуть! Раскомандовался тут, мля! (Достает еще ракетницу.)

Визаль в ярости выхватывает ракетницу и бросает в сторону.

Визаль. Отдохнуть?! Щас ты у меня отдохнешь, скотина!

Захар встает в бойцовскую стойку.

Захар. Ну, давай, давай — поговорим!

Визаль дает ему тычка, тот падает, пытается подняться, получает пинка, снова падает.

Тусовка:

— Ребята, не надо!

— Ну что вы!!!

— Визаль, остановись, будь умней!

Визаль сталкивает Захара в озеро.

Визаль. Хотел отдохнуть — отдохни, ублюдок!

Захар выползает из озера весь в тине. Из ноздри у него стекает струйка крови.

Захар. Значит, так?! (Бросается на Визаля, тусовка разнимает их.)

Внезапно с другой стороны озера появляется яркий свет прожектора и ослепляет всех.

Свет пробивается сквозь деревья.

Появляется другой прожектор, третий, четвертый… Они приближаются.

Начинается паника. Зимма и Толстушка выскакивают из воды, хватают одежду, визжат.

Прожектора появляются и с противоположной стороны. Визаль хватает ноутбук, включает.

Визаль. Мойша! Ахиз! Макс! Рудольф! Белла! Лотт! Сюда!!!

Аха (в руках у него дубина). Что?!!

Визаль. В транспортную кабину, живо!

Аха. Аха не трус! Я им покажу!!! Будут знать! (Размахивает дубиной.)

Визаль. Быстрее!!! По двое!

Муравьи приближаются к сетке.

Люди толпятся около транспортной кабины, поочередно уходят в нее. Визаль жмет на клавиши ноутбука.

Муравьи начинают рвать и упаковывать в свою утробу сетку. Аха, Захар и еще несколько пьяных мужиков и женщин бросают в муравьев камни и палки.

Визаль. Народ, быстрее! (Какому-то мужику.) Ты куда?!! Назад!!! Только нерегистрированные! Нереги-стрированные, в кабину! Мойша, ты где?! Где Мойша?!! (Видит Мойшу.) Мойша, брось — дело бесполезное!

Мойша. Ур-р-ра-а! (Бросает булыжник в муравья.)

Звон стекла, гаснет прожектор.

Визаль (продолжая отправлять людей в транспортную кабину). Мойша, быстрее, Мойша!!!

Мойша вместе с другими «воинами» продолжает метать камни. Разбивается еще два прожектора. Вдруг щупальца выхватывают одного из метателей.

Электронный голос. Объект биологического происхождения. Зарегистрирован в базе данных. Нервный стресс. Реабилитация.

Щупальца запихивают пленника в утробу муравья.

Щупальца хватают другого метателя. Звон стекла.

Электронный голос. Объект биологического происхождения. Зарегистрирован в базе данных. Нервный стресс. Реабилитация.

Визаль. Мойша, Ахиз!!! Мойша! Сюда!!!

Мойша поворачивается, пытается что-то сказать, но в это мгновение его захватывают щупальца.

Мойша исчезает в утробе муравья.

Другой электронный голос. Объект биологического происхождения. Числится как утилизированный. Повторная утилизация!

Щупальца хватают Аху. Аха вырывается, бежит. На пути у него возникает другой муравей. Аха снова уворачивается от щупалец.

Визаль. Аха, сюда!

Аха бежит к Визалю, спотыкается, запутывается в обрывке сети (экране). Визаль бросается ему на помощь… но — муравьи уже сортируют добычу (сетку и Ахиза). Визаль замирает.

Электронный голос (о сетке). Объект технократического происхождения. Утилизация.

Другой электронный голос. Объект биологического происхождения. Числится как утилизированный. Повторная утилизация!

Аха вываливается из сетки, падает, поднимается и пулей летит в транспортную кабину.

Визаль жмет на кнопку, кабина закрывается.

Третий электронный голос (у Визаля за спиной). Объект технократического происхождения. Утилизация.

Визаль оборачивается, видит бесполезную драку своих коллег с монстром. Среди бойцов Роман и Мария. Монстр занят мангалом, брошенным в него. В ход идут палки, камни. Роман тычет в щупальца большой горящей веткой. Каучуковая обшивка щупалец вспучивается, дымится, но это не мешает муравью.

Он брызжется пеной, ветка гаснет. Чудище набрасывается на транспортную кабину, сминает ее и упаковывает себе в утробу. На длинном шнуре волочется подключенный к ней ноутбук.

Визаль подхватывает ноутбук, обрывает шнур, бежит к костру, бросает ноутбук туда. Костер горит плоховато.

Визаль смотрит по сторонам, хватает бутылку с подсолнечным маслом, обливает компьютер. Костер ярко вспыхивает. Подбегает Мария с бутылкой жидкости для розжига, открывает ее и молча льет в костер.

В кадре крупным планом только костер. Пламя разгорается сильнее, быстрее. (Ускоренное воспроизведение.)

* * *

Дымящиеся угли костра. Обгоревшие детали ноутбука. Камера отъезжает. Утро.

Поодаль у озера заметно поредевшая тусовка. Кто-то одевается, кто-то умывается, кто-то вяло пакует рюкзак.

По всей поляне двигаются муравьи-санитары различной специализации. Один из них подъезжает к затухающему костру и заливает его водой, другой перекапывает кострище, третий укладывает дерн.

Из леса, озираясь, выходит Захар. Он подходит к озеру и окунает голову в воду — ему явно плохо. Нафыркавшись, он садится на камень, трогает разбитую губу, вытирает о рубашку руки, достает сигарету, осторожно пристраивает ее между разбитых губ, ищет зажигалку. Не находит, ищет глазами, у кого бы прикурить.

Зимма тихо плачет. Рядом с ней Мария, Толстушка, Худышка. Визаль стоит к ним спиной и нервно бросает в воду камешки. Ной увидел что-то на земле, наклоняется, поднимает, рассматривает. Это сломанные Мойшины очки.

Захар подходит к Ною с незажженной сигаретой. Ной как бы весь в себе, внимание его сосредоточено на очках. Захар смотрит на очки.

Зимма. Боже бой, какой кошбар! Бедный Бойшека! Деужели дельзя дичего предпринять?!!

Визаль достает зажигалку, молча дает Захару прикурить, закуривает сам.

Зимма. Ноюшка, ду, чего ты болчишь?

Визаль (с сарказмом). Ноюшка, а Ноюшка, че ты молчишь! А? Ноюшка?!! (К Зимме и окружающим.) Наш Ноюшка — человек чести! Он слов на ветер не бросает! Правда, Ноюшка? Он дважды не присягает!

Зимма (высморкавшись). О чем это ты?

Визаль. Он контракт подписал с букашками. Он слово дал!.. Букашкам о неразглашении кодов. И он держит свое гребаное слово! Это самый порядочный человек во Вселенной! Честь для Ноюшки превыше всего! Поэтому он сейчас палец о палец не ударит! Даже спасение друзей не является делом чести, если честь на кону!

Ной. Заткнись! (Размахивается и бросает очки в воду.) Я сказал «нет», значит — нет! И вообще — ничего хорошего из твоей затеи не выйдет! Как ты не поймешь своей бараньей башкой, Йокселева мать, что система слишком надежно защищена? Тебя вчерашняя ночь ничему не научила?.. Противиться бессмысленно, только хуже всем сделаешь. Всем!

Визаль. Значит — нет?

Ной. Нет!

Визаль. Ну и черт с тобой, чистоплюй хренов! Обойдемся!

Из воды выползает на берег небольшой муравей. Он отряхивается от тины. В одном щупальце он держит Мойшины очки.

Электронный голос. Объект технократический. Утилизация.

* * *

Морская гладь. На переднем плане сетка-экран, закрепленная на буях (такая же, как была на пикнике.) Впереди небольшой остров.

Вдоль сетки плывет небольшая надувная лодка. В ней Аха и Захар. Захар рулит, Аха осматривает в бинокль окрестности. Лодка проплывает мимо камеры и отправляется к острову.

Остров. Протекает на первый взгляд обычная деревенская жизнь: домики, дорожки, сушится на веревке чья-то одежда, пасется коза, гогочут гуси, гуляют куры (или любая живность), постригается газон.

Небольшой карьер — пустырь (вроде футбольного поля). Это приемно-транспортный полигон острова. В центре полигона находится транспортная кабина. Вокруг транспортной кабины выжженная, изрытая земля, обломки механических муравьев: ноги, щупальца, корпуса, провода, микросхемы. Несколько дежурных неспешно сгребают это дело в мусорные мешки. Все, что не влезает, они разрезают автогеном (или пилят обрезными машинами).

Один из дежурных. Глядите-ка, что я нашел!

К нему подходят остальные, рассматривают находку. Это обломок корпуса муравья со встроенным огнестрельным оружием. Из обоймы высыпаются солидного размера патроны.

Другой дежурный. Учатся козявки, борзеют. Надо бы Визалю показать.

Внезапно раздается сигнал тревоги. Он исходит от транспортной кабины, при этом на ней мигают красные фонари.

Первый дежурный. К нам гости! По местам!

Все бросают инструменты и разбегаются в разные стороны, поднимаются по склонам карьера и занимают оборонительную позицию, т. е. залезают в доты, надевают каски, передергивают затворы, целятся.

Голоса дежурных.

— Доложить о готовности!

— Четвертый готов!

— Второй готов!

— Третий готов!

— Первый на месте!

— Внимание! Прием гостей!

Открывается транспортная кабина.

Голос Пиотровского. У порога, видно, буду помирать — не пускаете домой родную мать! Вы че там, уснули? Отбой тревоги! Как поняли?!!

Голос первого из укрытия. Отбой тревоги — чисто! Привет, Сашка!

Из транспортной кабины выходит Пиотровский с большой коробкой, за ним выходит Худышка и смотрит по сторонам.

Пиотровский. Ну?!! А хрена вы сидите? Кто-нибудь поможет нам разгрузиться?

Пиотровский начинает вытаскивать всевозможную оргтехнику из транспортной кабины.

Дежурные выходят из укрытия, начинают помогать.

* * *

Один из домов острова. (Камера внутри помещения.) Комнаты довольно просторные. Все помещения напичканы оргтехникой. За работой люди из конструкторского бюро. Среди них Визаль. Он выглядит неважно — под глазами синяки, видно, что он давно не отдыхал. Окна открыты. За окнами, естественно, деревенский пейзаж.

Иона. Похоже, вычислить этот код невозможно — вариантов плюс-минус бесконечность. Это бесполезный номер…

Визаль (тихо, с усталой хрипотцой). Я этого не слышал. (Поднимает глаза от компьютера.) Договорились? (Закуривает, кашляет.) Ищите (Кашляет.) Мойшу.

Иона. Но код не…

Визаль (перебивая). Я сказал: Мойшу! (Кашляет.)

Входит Пиотровский с коробкой, за ним Худышка.

Пиотровский. Здорово, партизаны!!! (Дежурным.) Заносите! (Дежурные заносят коробки.)

Худышка. Хогошо устгоились! Пгиветики всем!

Визаль. Привет, диверсанты! (Жмет Пиотровскому руку.) Хвостов не было? (Пиотровский пожимает плечами.)

Сотрудники.

— Привет!

— Здорово!

Пиотровский (рассматривая Визаля). У-уу, браг художник! Так не годится! Пошли в баню. И хватит дымить — завонял весь остров своим табаком поганым. В баню идем?

Визаль (на секунду задумавшись). Пошли. (Сотрудникам.) Коммутируйте. Мы вернемся через часик.

Лирическое отступление, направленное к съемочной бригаде: Ребята, снимите, наконец, хоть вы баню по-человечески! До сих пор я видел в кино только жалкую имитацию парной: пара нет, сидят синие актеры, прикрытые простынями. В лучшем случае они обрызганы водой. Чувствуется, что им противно, холодно и мокро. Опасно, конечно, в сыром помещении расположить аппаратуру, но можно ведь производить съемку через стекло, заменив, например, временно дверное полотно на стеклянное. И незачем заматывать актеров в простыни — просто не увлекайтесь съемкой гениталий, ну а ежели что и попадет в кадр — скадрируйте или вырежьте при монтаже. (Извините за занудство. Поехали дальше!)

Визаль, Пиотровский и Худышка выходят из домика и идут по деревне. Навстречу им идут Аха и Захар. Подходят. Рукопожатия.

Визаль. Ну, как там?

Захар. Экран без повреждений.

Визаль. Точно?

Аха. Нет дырок новых.

Визаль. Отлично. Отдыхайте.

Расходятся.

Худышка. Вот Аха, напгимег, живой? Живой. Он тоже из этих, из утилизигованных, пгавда?

Пиотровский. Правда.

Худышка. А Мойшу почему не оживили? Пиотровский. Не получается.

Входят в деревенскую баню. Там немноголюдно.

* * *

Парная. Пиотровский активно парит Худышку. Визаль, засыпая на ходу, вяло бьет себя веником по колену.

Визаль. А как поживает семейство нашего друга-чистоплюя?

Худышка. Хгеново поживает. Ной пьет неделю не переставая, курит.

Визаль. Что? Ной курит?!!

Худышка. Романа утилизиговали, вот он и того… (Пиотровскому.) Ой! Полегче!

Визаль (как бы очнувшись). Романа? Какого черта?!! Ведь он прошел их гребаную регистрацию!

Пиотровский. Тогда прошел, а сейчас по новой не прошел. После потасовки на поляне в его ожоге обнаружили какую-то злокачественную хрень, типа рака…

Худышка. Это утилизация без газговогов…

Визаль. Ну и что, не восстановить?

Пиотровский. Восстановить-то можно… Только лучше какой-нибудь доожеговый вариант… Да сделаю, обычный алгоритм. Это ж тебе не Мойша — Ромку далеко спрятать не могли. Подкинь полтора ковшичка…

Визаль (поддает пару). Сделай поскорее, пожалуйста. И сразу сюда его… И Зимму успокой.

Худышка (с улыбкой). Не надо, не надо таких погучений моему мужу. У тебя самого это намного лучше получится.

Пиотровский (шлепая веником Худышку и приговаривая). А тебе откуда это знать? А тебе откуда знать?

Худышка. Ой, остогожней! Жжет!

Пиотровский. Ниче-ниче. Терпи. Сейчас отпущу тебе все грехи, потом и за Визаля примусь. А то сидит там внизу, филонит.

Пиотровский продолжает парить Худышку. Визаль что-то бормочет и засыпает.

Крупный план — лицо Визаля. Параллельно затихающим ударам веника начинает звучать музыка.

Видеоряд тоже миксуется: лицо Визаля растворяется в несущемся навстречу космосе. Впереди одна за одной возникают светящиеся точки (звезды), которые, приближаясь (увеличиваясь), превращаются в знакомых нам персонажей. Они произносят (размазанные ревером) реплики и растворяются, сменяясь другими.

Аха. Над возить крупу. Хорошо? Рис, гречку, горох, овес… Не до конфет. Над возить крупу…

Мойша (с тазиком в руках). Ооо-ткуда стооолько воды? И чччч-то, вот так просто все зааакончится? Все пооогибнет?!!

Ной (на бегу). Что значит этот ваш угол? Я слово дал. Что значит этот угол?!!

Зимма (на бегу). Не бузи, дай людям отдохнуть по-человечески!

За Зиммой несется муравей.

Муравей. Объект технократического происхождения — утилизация.

Визаль (бежит за муравьем). Ты че, обалдел, придурок?!! Она же живая!!!

Зимма. Визаль! Визалюшка!!!

Муравей хватает Зимму, бросает в утробу. Визаль взбирается на муравья, голыми руками отрывает ему какую-то антенну, этой же антенной колотит по корпусу. Звук от ударов Визаля получается не металлический, а характерный шлепок веника по телу.

Из утробы муравья заигрывающий голос Зиммы. Визаль! Визалюшка-а-а!

Следующий кадр миксуется со сном.

Визаль сидит-спит в бане на скамье, а Пиотровский, одной рукой придерживая его, чтоб не упал, дошлепывает его еще пару раз веником, затем намыливает Визаля.

Худышка поливает Визаля водой из ковша — смывает мыло.

Голос Зиммы из предбанника. Визаль!

Визаль поднимает голову, открывает глаза.

Открывается дверь, показывается Зимма.

Визаль глупо улыбается и роняет голову.

* * *

Утро в островной деревне.

Капли утренней росы, крик петуха, туман, домик (прочие находки оператора).

На дереве висит умывальник.

Аха бреется.

Аха. Захар, ты проснулся или нет?!! (Отрывается от бритья, стучит в окно.) Заха-ар! Нельзя поздно спать! Сетку смотреть пора.

Комната в домике. Захар лежит на кровати с закрытыми глазами. На тумбочке пепельница с окурками, пустые бутылки. Этикетки на непонятном языке.

Голос Ахи. Заха-ар, вставай, а то опоздам — Визаль сердиться бут.

Захар (открывая один глаз). Да встал, встал! Не суетись, ничего с этой сеткой не случилось — ночь тихой была.

Улица. Идут Пиотровский, Худышка и Зимма.

Зимма. …когда мяч закатится в верхний левый угол, я набираю…

Пиотровский (перебивая). Правый! Зимма, в верхний правый угол…

Зимма. Когда мяч закатится в верхний правый угол, я набираю три точки, пробел… м-м-м… прочерк, вставляю эту штуку и… точку.

Пиотровский. Правильно — во второй игре.

Зимма. Во второй игре… (Начинает хныкать.) Нет, у медя дичего не получится! Я все беребутаю! (Хныкая, садится на скамейку.) Саш, а божет, ды к нам в гости бридешь и сам все сделаешь?

Пиотровский. Ну, нет! Ной сразу догадается.

Худышка. Ничего ты не пегепутаешь! Что тут путать — во втогой игре, когда мяч будет в пгавом вег хнем углу, тги точки, пгобел, пгочегк, вставляешь хге-новину, ставишь точку, и все. Хватит ныть! Вставай, пошли!

Встают, идут, удаляются.

Зимма (бормочет). Когда мяч закатится в верхний…

* * *

Дом Ноя. Гостиная. Ной курит, делает глоток виски. В его внешности появились признаки легкого помешательства. (Задача актеру.)

Он тупо смотрит в свою любимую деревянную коробочку (о содержании которой мы так ничего и не знаем), закрывает ее, подходит к окну.

* * *

Берег острова. Захар и Аха садятся в лодку, заводят мотор и отправляются на осмотр сетки.

* * *

Комната в домике на острове. Кровать. Спит Визаль. Спит себе и спит. И пусть пока поспит. Давно не спал.

* * *

Гостиная Ноя. Ной у окна. Нервно двигаются мышцы на его лице от сжимания зубов. За окном все та же башня с флюгером. Ной начинает тихонько скулить, потом выть, как дикий зверь, затем, что есть сил, бить кулаком в стену и снова безудержно выть. (В этом вое не должно быть красивых жестов.) Ной один на один с собой и со своим горем, в своей безвыходной западне, ему не перед кем рисоваться, быть мужественным, сильным и холодным. Чувства хлынули из него. Он плачет, как ребенок. Возможно, текут слюни или сопли, но какое это имеет значение? Кто его видит? Что он сам способен видеть, кроме своего безвыходного горя?

Ной ударяет кулаком в стену. (На этом ударе кадр сменятся прямой склейкой.)

Комната, где спит Визаль. Визаль резко просыпается, как бы от того ноевского удара. Осматривается, переводит взгляд на часы, поднимается.

* * *

Полигон. Транспортная кабина.

Голоса дежурных.

— Первый на месте!

— Четвертый готов!

— Второй готов!

— Третий тоже!

— Внимание, вызов кабины!

Кабина открывается. Мертвая пауза. Секунд на пять.

Голос дежурного. Чисто. Проводы гостей.

Пиотровский, Худышка и Зимма подходят к транспортной кабине.

Зимма. Три точки, пробел, прочерк, штучка, точка.

Пиотровский утвердительно кивает головой. Обнимаются.

Зимма входит в транспортную кабину.

Кисть Зиммы, сжатая в кулак. Зимма раскрывает ее, смотрит на микрофлешку.

* * *

Гостиная в доме Ноя. Ной, как и был, весь в соплях. Шум транспортной кабины. Ной на секунду замирает, затем бросается в ванную.

* * *

Транспортная кабина. Кисть Зиммы с микрофлешкой. Кисть сжимается.

Гостиная дома Ноя. Дверь кабины открывается. Зимма входит в гостиную, озирается, прячет флешку в ящик стола. Проходит в спальню, возвращается, прислушивается к шуму воды в ванной.

Зимма (сама с собой). Три точки, пробел. (Подходит к кормушке, заказывает и получает кофе.) Прочерк, штучка, точка. (Включает плазменную панель. На экране появляется игра, типа футбола. Зимма устраивается в кресле, хлебнула кофе, начинает играть.)

Играет плохо, ей забивают голы, но в конце концов и она умудряется забить.

Из ванной комнаты выходит в халате мокрый Ной. Дежурный семейный поцелуй.

Ной. Здравствуй, ангел мой. (Пауза.) Футбол? У тебя неплохо получается.

Ной придвигает кресло, садится рядом, смотрит в экран.

Зимма. Плохо.

Ной понимающе обнимает ее за плечо.

Зимма (нервно передернув плечами). У меня всегда плохо получается, когда мне мешают!

Ной. Давай помогу! Главное в этой игре… (Пытается взять в руки пульт управления.)

Зимма (истерически). Не-е-ет!!!

От резкого движения Зиммы падает на пол и разливается чашка с кофе.

Ной. Извини, ангел мой!

Зимма. Я хочу побыть одна! Я устала. Я имею право отдохнуть?

Ной молча уходит к себе. Зимма смотрит ему вслед. Убедившись, что Ной ушел, достает флешку.

* * *

В домике на острове. Все та же аппаратура. За ней сидят Пиотровский, Иона и другие сотрудники, напряженно смотрят в монитор.

Иона (Пиотровскому). Ййесть! Зимма вошла? (Кивает на монитор, там бегают какие-то нам непонятные символы.)

Лицо Пиотровского расплывается в довольной улыбке.

Пиотровский (Ионе). Угу! Когда ей очень надо, Зимма и умной бывает. (Всем.) Перекур!

Входит Визаль, вытираясь полотенцем.

Визаль. Какой перекур в наше время?

Пиотровский. Общий. Давай, старый ворчун, прогуляемся! Давай-давай! Воздуха свежего…

* * *

Транспортная кабина изнутри.

Из ниоткуда появляется Мойша. Осматривается. Одет он абсолютно так же, как в прошлый раз, когда выходил из кабины на поляне: все тот же деловой костюм, папка под мышкой в левой руке. Из ниоткуда появляется Роман. На нем его дурацкая шляпа, красно-белый рюкзак, с притороченной складной мебелью, а на шее висят ботинки. Роман осматривается, увидев Мойшу, несколько пугается. (Мойша для Романа давно уже покойник, тут есть чему удивиться.)

Мойша. Рома? Привет, Роман!

Роман. Здравствуй… те, дядя Моисей.

Мойша. Ром, а ты не в ку-уурсе, куда й-йедет этот лифт?

Роман. Т-теперь не знаю. Мы с Машей догоняли моих предков… Отправились на пикник… Они поехали чуть раньше… (Озирается, пожимает плечами.) И Маша куда-то исчезла…

* * *

Полигон. В укрытии Пиотровский, Визаль и вся команда.

Голоса дежурных.

— Четвертый готов!

— Первый на месте!

— Второй спрятался.

— Третий тоже!

— Вызов кабины. Внимание! Начали!

Открывается кабина. Выходят Роман и Мойша. Мойша совершает характерное телодвижение: мизинцем правой руки он ковыряется в левом ухе, как бы пытаясь его прочистить. К ним подходят Пиотровский, Визаль и все остальные.

Мойша. П-при-и-ивет! Куда я п-п-по-опал? (Пытается улыбаться, как и тогда, выходит у него это глуповато.) А-а-а ч-ч-что вы т-а-а-а-акие с-с-с-ерьезные?

Пиотровский (обнимая Мойшу). Дело к тебе серьезное. Роман, привет! Как себя чувствуешь? Пошли перекусим!

Тусовка направляется к выходу с полигона.

Роман (оглядывая полигон). Норма-а-альненько. Странноватый у вас пикничок… Дядя Визаль, а где Мария? Где мои старики?

Визаль (обнимая Романа за плечо). Уф!

Роман Что? Что случилось?!!

Визаль. Нет, ничего не случилось. Вернее, случилось все, но ничего не случилось. Все живы: и предки твои, и Мария твоя, и ты вот снова жив.

Роман. Снова? То есть я был мертв?

Визаль. Ну, в общем… да. Давай по порядку…

Голос дежурного. Ложись!!! Закрыть кабину!!!

Все падают на землю. Визаль увлекает за собой Романа, Пиотровский — Мойшу.

Голос дежурного. Огонь!!!

Транспортная кабина. Около нее два муравья. Один сразу переворачивается от залпа дежурных. Второй муравей отстреливается длинной очередью, затем тоже валится набок, загорается и взрывается.

Через несколько секунд взрывается и первый. Пламя во все стороны. После взрыва все поднимаются, отряхиваются. На Романе тлеет его красная шляпа. Визаль снимает ее, тушит, отдает Роману. Роман крутит ее в руках, смотрит по сторонам и выбрасывает.

* * *

Утро. Дом Ноя. Спальня. Зимма и Ной лежат спиной друг к другу. Зимма просыпается, осторожно встает с кровати и на цыпочках выходит из спальни. Ной открывает глаза — похоже, он не спал. Слышен шум воды в ванной, скрип шкафа, ходьба — сборы Зиммы. Все это заканчивается шумом транспортной кабины.

Ной встает, надевает халат, проходит в гостиную, закуривает, подходит к окну, упирается лбом в стекло и в такой позе некоторое время Стоит. Затем задергивает занавески и решительно подходит к компьютеру. Включает и начинает быстро колотить по клавишам.

Ной (сам себе). Лямехов Роман… Вот.

* * *

Море.

По морской глади, мимо камеры, вдоль сетки-экрана проносится лодка. В ней четверо: Захар, Аха, Роман и Мария. Вдали — остров.

Мария (жестикулируя). …и тут Ахиз схватил огромный камень и ка-ак звезданет этому монстру! Прожектор вдребезги!!! А муравей все прет и прет! (К Ахизу.) Помнишь, Аха?

Аха кивает.

Роман. А я что делал?

Мария. Ты дрался как тигр — схватил горящую дубину и бросился на него…

Захар смотрит в бинокль, на его лице возникает озабоченность, он передает бинокль Роману. Роман смотрит в него и передает Марии. Захар включает рацию.

* * *

Домик на острове. Выходит Визаль, сразу закуривает, берет висящий на суку бинокль, смотрит в него.

Визаль (тихо сам себе). Опять двадцать пять!

В бинокле дозорная лодка, за ней сетка, вдали за сеткой прямо на нас движется некое судно. (В дизайне его могут присутствовать муравьиные элементы: щупальца, усы и т. п.)

* * *

В домике все на рабочих местах.

Мойша. Н-на-шел!

Пиотровский и Иона подходят к его монитору.

Мойша. В-вот, т-т-три сервера.

Пиотровский (полунапевая и направляясь к окну). Нет, без женщин жить нельзя на свете, нет… Что б мы делали без Зиммки! (Громко Визалю в открытое окно.) Эй ты, старый ворчун!

Мойша (беспокойно, указывая пальцем в монитор). А-а-а в-в-вот и ч-ч-чет!.. ч-ч-чет!..

* * *

Возле домика.

Визаль продолжает смотреть в бинокль. В окне появляется Пиотровский.

Пиотровский. Танцуй! Нашли все три сервера БМР! Они у нас в клешнях!

* * *

В домике.

Мойша (обеспокоенно). Т-т-ут ч-ч-ет!..

* * *

Возле домика.

Визаль (Пиотровскому спокойно). Передай на полигон, пусть живо закроют транспортную — у нас смена дислокации.

Пиотровский (понимающе указывая на море). Опять?

Визаль. Угу — плывет корыто. (В рацию.) Катер, на остров! Быстро! Смена дислокации!

Из рации. Ясно. Возвращаемся.

Звучит бодрая, переходящая в тревожную музыка. Все дальнейшее действие разворачивается на ее фоне.

В домике.

Мойша (пытается сказать Пиотровскому). Ч-чет!.. ч-ч-чет!..

Пиотровский (не обращая на Мойшу внимания, в рацию). Полигон, ответь!

Из рации. Слушаю!

Пиотровский. Закрывай лавочку — перемещаемся!

Из рации. Нельзя — прием гостя!

У домика.

Иона, Мойша и еще несколько человек высыпались из домика и наблюдают за морем.

Пиотровский (Визалю, высовываясь из окна). Там гости!..

Визаль (глядя в бинокль). Слышал.

Пиотровский. Что делать?

Визаль. Что! Ничего. Все по местам. Приготовиться к смене координат!

Иона. Но…

Визаль (Ионе и всем наблюдающим за морем). Какие «Но!»? Я сказал: «По местам!» (В рацию.) Полигон, сколько времени вам еще надо?

Из рации. Минуты четыре.

Визаль. (Пиотровскому). Кого принимаем?

Пиотровский. Зиммку. Все из-за них.

Визаль (вполголоса). Из-за них…

Тревожная музыка усиливается. Дальше идет очень быстрое чередование кадров.

Приближается судно БМР.

Зимма прихорашивается внутри транспортной кабины.

Мчит к берегу смотровой катер с четверкой наших героев.

Полигон. Транспортная кабина снаружи.

Голос из рации. Первый готов!

Полигон. Напряженные лица дежурных из укрытий.

Голос из рации. Четвертый готов!

Берег. Приближается катер.

Сетка над водой. Сквозь нее видно, как быстро приближается судно БМР.

Голоса из рации.

— Третий готов!

— Второй готов.

Внутри транспортной кабины. Зимма закончила прихорашиваться, закрыла косметичку.

У домика. Визаль смотрит в бинокль. Монитор. Работает таймер.

Море. (Судно БМР в 30 метрах от сетки.)

Голос из рации. Внимание!

Берег. Катер причаливает. Четверка начинает высаживаться.

Голос из рации. Прием гостей!

(Судно БМР в 10 метрах от сетки.)

Визаль (в рацию). Трехсекундная готовность к передислокации!

Иона. Готовы.

Море. (Вдали остров. Судно БМР идет прямо на остров. По курсу сетка. До нее осталось 1,5–2 метра.)

Транспортная кабина изнутри. Начинает открываться дверь. Таймер.

Берег. Четверка высадилась из катера.

Море. (До сетки полметра.)

Полигон. Зимма выходит из транспортной кабины.

Голос дежурного. Гость принят! Хвоста нет!

Море. Судно касается сетки.

Голос Визаля. Иона, жми!!!

Сетка натягивается, начинает разрываться.

Голос Ионы. Жму!

Сетка и остров вдали исчезают. Тревожная музыка выключается. Судно БМР продолжает двигаться по морской глади туда, где только что был остров. На этом длинном кадре, пока пресловутое корыто удаляется и уменьшается, звучат голоса наших героев.

Голос Пиотровского. Ху, вроде пронесло. По пиву, что ли?

Голос Мойши. Ч-четвертый!

Голос Визаля. Пожалуй. А что, есть?

Голос Худышки. А то!

* * *

Полигон.

Зимма подходит к склону. Ее встречают дежурные: приветствуют, сопровождают и т. п. Зимма поднимается наверх. Ей навстречу бегут Роман и Мария. Дальше «сопливая» сцена. (Отдается на откуп актерам.)

* * *

В домике-штабе.

Крупным планом открывающиеся бутылки. Камера сопровождает одну из бутылок, которая отправляется к Мойше.

Мойша (отхлебнув из бутылки, достаточно четко, без заикания). Есть Четвертый сервер.

Все смотрят на Мойшу.

Мойша. Н-на С-с-сталамусе!

Визаль. Ты уверен?

Мойша кивает головой на экран.

Дальнейшая беседа проходит как сопровождение мультипликационной картинки на мониторе. Там Земля и два спутника, вращающиеся вокруг нее.

Пиотровский. Похоже, козявки нас обыграли.

* * *

Дом Ноя.

Щиток около транспортной кабины разломан. От щитка тянутся несколько проводов к компьютеру.

Ной работает на компьютере. Капельки пота выступили у него на лбу. Лицо напряжено. Нога нервно дрожит. Он смотрит в экран, ждет результата.

Ной (сам с собой). Гении хреновы!

Монитор выдает какие-то значки.

Ной (довольный результатом, злорадно улыбаясь). Вот так-то, Йокселева мать!!! (Дрожащей рукой нажимает клавишу.)

На экране появляется картинка (хроника) из супермаркета, где Роман с Марией входят в транспортную кабину. (Картинка один в один из сцены в супермаркете. Роман в той же дурацкой красной шляпе, с красным в белую полоску рюкзаком с притороченной складной мебелью, Мария вешает ему на шею ботинки, и они скрываются в транспортной кабине.)

Ной щелкает клавишей, разворачивается на стуле лицом к транспортной кабине.

Кабина открывается. Выходит Роман в том виде, в котором мы его только что видели на мониторе. Он осматривается, удивляется. Увидел отца.

Роман. Что-то я недопонял… Почему ты в халате? Паа? Поход отменяется? А где мама? (Оглядывается на транспортную кабину и говорит, как бы сам себе.) Где Маша?

Ной. Да… отменяется поход. Проходи, сынок, раздевайся.

Роман. Ну, черт-те что! Только оделся! (Снимает с шеи ботинки, швыряет их в угол.)

Ной. Входи, входи, сынок! (Подходит, обнимает Романа.)

Роман недоволен и озадачен. Он уворачивается от объятий отца.

Роман. Па, что здесь такое происходит? Почему ты не на пикнике? Ты здоров? И где мама?

Ной садится на стул, смотрит на сына, вытирает пот с лица, глаза его увлажняются… Роман сбрасывает рюкзак, быстро проходит в комнату родителей, возвращается.

Роман (обеспокоенно). Где мама?

Ной (через паузу). Что мама… Как обычно, черт-те где твоя мама…

Роман. Тогда почему ты не черт-те где? Гм… Куда девалась Маша? Идиотские шутки!

Достает мобильник, начинает звонить.

Ной. Брось, сынок. Туда не дозвониться.

Роман (слушая телефон). Куда это — туда?

Ной. Вот это мы сейчас и поймем. (Открывает шкаф, начинает переодеваться.) Сынок, ты голоден, есть будешь?

Роман. Па, ты че? Мы ж только что завтракали!

Ной. Ну да, да, конечно…

* * *

В домике на острове.

Иона. Не понимаю, какая разница, сколько грохнуть серверов: что три, что четыре, да хоть десять!

Визаль. У этих трех круговая порука. Как три головы дракона с одинаковыми данными. Если в одной голове случается сбой, то тут же две другие вправляют ей мозги на место. Потом сверяют данные с этой четвертой — на Сталамусе.

Пиотровский. Может, там тоже три головы и круговая порука…

Визаль. Скорее всего… Переиграли, козявки. Переиграли… Какие мысли?

Голос из рации. Говорит полигон. Прием гостей. Нестандартная ситуация.

Визаль (в рацию). Конкретнее, в чем проблема?

Из рации. Прибывает Лямехов Ной…

Визаль. Ну и что с того — принимайте!

Из рации. Ной прибывает с Лямеховым Романом.

Пауза. Народ переглядывается.

Пиотровский. Рома уезжал?

Иона. Рома здесь. Это какая-то засада…

Пиотровский. Хм…

Визаль (в рацию). Принимайте! В ружье, на прицел и прием. (Не в рацию.) Пошли посмотрим, что там…

Полигон. Темнеет.

На верхотуре карьера уже собралась куча народу. Зимма и Роман тоже здесь.

Подходит тусовка, пришедшая из домика. Визаль жмет руку Роману, дежурный дружеский поцелуй с Зиммой.

Визаль с Пиотровским спускаются по склону, Роман увязывается за ними.

Троица втискивается в набитый народом блиндаж.

В блиндаже.

Дежурный (ворчливо). Ну куда вы все? Елки-метелки, Рома, это не аттракцион!

Пиотровский. Аттракцион-аттракцион! Еще какой аттракцион — человек встречает сам себя!

Визаль. Ты думаешь, это не «хвост»?

Пиотровский. Уверен. (Смеется.) Ной киданул мурашей.

Дежурный (в рацию). Парни, готовность?

Голоса из рации.

— Четвертый готов.

— Второй готов.

— Третий тоже.

— Первый на месте.

Открывается транспортная кабина, из нее выходит Ной, за ним Роман Второй. (Так будем его отныне величать.)

Визаль (по громкоговорителю). Ной, это ты?

Ной. Нет, Йокселева мать, не я!!!

Визаль. Это он… (По громкоговорителю.) А кто с тобой?

Ной. Сын мой — Роман. Что еще?!! И хватит нас слепить, Йокселева мать!!!

Транспортная кабина закрывается. Народ вылезает из блиндажей, спускается со склонов, приближается к прибывшим. Визаль, естественно, первым подходит к Ною, рукопожатия, объятия.

Визаль. С прибытием в резервацию, братья!

Пиотровский. Значит, у тебя теперь снова есть сын Роман? Молодец! Орел! Привет, Рома! (Рукопожатие.) Прикинь, а у нас теперь тоже есть твой сын Роман!

Народ расступается.

Дальше немая сцена. (Она может быть длиннее или короче, с музыкой или без, радостная ли, сопливая ли — все отдается на откуп актерам, но камера должна обязательно показать крупным планом лица: Романа Первого и Второго, Зиммы, Ноя и Марии.)

* * *

Утро нового дня. Море, вдали остров, пролетает дозорный катер. В нем Захар, Аха, Мария и два Романа.

Штабной домик.

В домике все те же плюс Ной. Ной бродит по комнате, скептически оценивая техническую начинку штаба: то проводок потрогает — типа плохо закреплен, то посмотрит в монитор и ухмыльнется — мол, дурацкая программа используется, то стол покачает — стоит, мол, неустойчиво.

Короче, все стоит, лежит и работает не так, не по-ноевски.

Пиотровский. Против лома нет приема. Надо бомбить Сталамус.

Мойша. А С-с-сталамус нас не стааанет б-б-омбить?

Ной. Во-о-от! Не все у нас еще свихнулись!

Визаль. Станет, сразу же. Ну и что? Да, у нас не будет права на второй выстрел. Заряд дожен быть достаточно точным и мощным. Чтоб сразу зверюгу наповал… Нннаповал!!!

Ной. Друзья мои, Визалюшка, вот ты, например, уверен, что людям очень-очень надобно вот это твое, то есть это ваше освобождение?

Пиотровский. Я тебя что-то недопонимаю, ты же сам пострадал от козявок: сына чуть не потерял, семья вот теперь в резервации.

Ной. Да, мне досталось, нам всем досталось, но мы, наш остров — это же не вся планета! Последний опрос показал, что 80 % населения вполне устраивает установившийся порядок БМР.

Визаль (язвительно). …Или беспорядок!

Ной. У людей сейчас появилось все, о чем они мечтали с начала цивилизации… И даже больше.

Иона. Неужели они всегда мечтали стать скотами?

Пиотровский. Иона, не перебивай старших…

Визаль (перебивая Пиотровского). …даже если они несут полную чушь. (Зло.) Продолжай, продолжай, Ноюшка.

Ной. Спасибо, Визаль, ты настоящий друг! Так вот, в конце концов решены проблемы экологии — раз (загибает пальцы), решены проблемы международных конфликтов — два, проблема социального неравенства — три, медицина на высшем уровне, транспорт…

Визаль. Это все могло быть сделано и без козявок…

Ной (перебивая). Визалюшка, я тебя понимаю, твои амбиции несколько ущемлены…

Визаль. Ни хрена себе — «несколько»! Вся работа, вся жизнь коту под хвост!

Худышка. Вовсе не «под хвост». Мы-то знаем, что ты сам это наизобгетал!

Иона. А они все потырили.

Ной. Да и я так думаю, но не об этом разговор! Мы не вправе ради наших исключительных интересов объявлять войну БМР.

Визаль. А мы и не будем объявлять. Война давно идет. Мы ее просто завершим — и все!

Ной. Не понимаешь… Ну не созрела ситуация, людей все устраивает. Воевать с сегодняшней властью — это все равно что воевать с собственным народом.

Визаль. С кем? С кем — с кем?!! С народом? С каким это таким народом? Ты эти 80 % народом называешь? Народу свойственна гражданская позиция. Вот мы — островитяне — это народ, а вот это твое большинство — это просто биомасса.

Худышка. Ну, нельзя же так о людях.

Визаль. О людях — нельзя, а о быдле можно. Если мы возьмем власть, то, уверяю тебя, уже через месяц обыватель будет кричать, что именно этого он и хотел.

Ной. Хорошо, но вот если план не удастся, а БМР в ответ начнет какую-нибудь карательную чистку? Думаешь, люди тебе за это спасибо скажут?

Пиотровский. В любом случае — привыкнут, и каждый будет надеяться, что придут не за ним, а за соседом.

Иона. Аплодировать громче и сердечнее станут!

Визаль (к Ною). Ладно, что ты предлагаешь?

Ной. Для начала — оставить все как есть. Ведь, в общем, неплохо получатся: те, кого устраивает режим, живут с ним в любви и согласии, всех несогласных просим на остров.

Пиотровский. Остров не резиновый.

Ной. Можно сотворить еще пару-тройку подобных оазисов.

Иона. И прыгать от БМР, как блохи по океанам, пока нас не грохнут.

Мойша. И-и-ли с-ссами не с-с-столкнемся… С ними… Или с-с-ообой.

Пиотровский. Сами с собой?! А это идея!!!!

Худышка. Шуточки дугацкие!

Ной. Не надо бегать и сталкиваться. Можно попробовать как-то по-хорошему договориться с БМР. Легализоваться, что ли.

Визаль. Эта чушь оскорбляет мой разум!

Ной. А меня как человека оскорбляют твои милитаристические планы! Йокселева мать!!! Ну не попадете вы в Сталамус. Из какого пениса стрелять собрались?

Визаль. Ну уж точно не из твоего.

Ной. Конечно, это же ты у нас семирукий восьмикрыл!

Голос из рации. Говорит дозорный катер. Вижу корабль Бомрей.

Визаль. Катер, домой! Полигон, доложите обстановку!

Голос из рации. Полигон чист.

Визаль (Ионе). Передислоцируешь? (Иона кивает.) Посмотрим, что там… (Берет бинокль, смотрит на море.)

Кадры с жителями острова, которые повыходили из домов. Дозорный катер причаливает к берегу.

Недалеко от домика стоит Визаль. Смотрит в бинокль. Подходит Пиотровский, садится на камень.

Пиотровский. Ну что, брат художник, считаем?..

Визаль. Выкладывай, брат технарь, что придумал. Ведь нам вовсе не придется стрелять? Так?

Пиотровский. Так. Я-то думал, что ты не понял.

Визаль. Я-то?!! Тебя?!! (Улыбается, закуривает, присаживается рядом. Хлопает Пиотровского по плечу.) Как только речь пошла о столкновениях островов, я тоже хотел крикнуть «Идея!». (Злорадно смеется.) Короче, Сталамус копируем самого в себя. Так? Спутник сам себя и разорвет. Правильно?

Пиотровский. Почти.

Визаль. Хм?

Пиотровский. Весь нельзя, а то так долбанет, что ни Сталамуса, ни Земли, ни Луны не останется. Еще и Венеру двинем. Нужен взрывчик, так себе — такой, чтоб Сталамус с Бомрами раздробило, а нам ничего и не было.

Визаль. Ты знаешь, как это сделать?

Пиотровский. Ну да, забубенить в него не всю копию, какую-то часть.

Визаль. Четвертинку-осьмушку?

Пиотровский. Ну, где-то так. Считать надо.

Голос из рации. Внимание! Смена координат.

Визаль смотрит в бинокль.

Вид моря как бы с острова через бинокль. Корабль БМР приближается к острову.

Голос из рации. Приготовились, начали!

Картинка на море меняется: исчезает корабль, который был вдали, а вместо него нарисовались два других.

Пиотровский. Эк их наплодилось!

Визаль (в рацию). Всем оставаться на своих местах. Повторная передислокация. (Пиотровскому.) Короче, сегодня в полночь надо собрать мозговуху. Только по-тихому, чтоб Ной не приперся. Только свои. И это… без баб.

Пиотровский. Ну без баб, так без баб.

* * *

Крупная (непонятная) надпись во весь экран,

Голос диктора. Через три дня.

Остров. За окном одновременно светит солнце и льет дождь. Капает с потолка. Потолок в трещинах. Трудится конструкторское бюро. Работают компьютеры, осциллографы и прочее. Двое (Ахиз и Мойша) со стремянкой прокладывают какие-то временные провода, коих под потолком повисла уже целая паутина. Кругом всякие разные приборы от современнейших до школьных. Все скоммутировано, скручено и закреплено на подсобном материале: на скотче, веревочках, проволоке. На полу разбросаны бумаги. Люди тут же, работая, на ходу перекусывают. Несколько человек спят на ящиках. Время от времени все сотрясается, сыплется с потолка штукатурка, в стенах появляются трещины. Пропадает электричество — гаснут некоторые приборы.

Худышка. Опять!.. Захаг, газбегись!

* * *

Во дворе.

Захар, одетый в плащ и строительную каску, выходит из домика, осматривает пучок проводов, ведущих из дома к сараю, находит обрыв. Тут же дымится и шипит в луже небольшой метеорит.

Захар (громко). Фигня! Ща сделаю!

Сарай изнутри. Крыша течет. Работает генератор. Входит Захар. Внезапно обваливается часть потолка, проваливается еще один метеорит.

Кудахтают куры, загорается сарай.

Захар к произошедшему относится спокойно — привык. Он по-хозяйски берет у двери огнетушитель, обдает метеорит пеной и при помощи лопаты выбрасывает его под дождь, выключает генератор и выходит.

* * *

Во дворе.

Захар соединяет провод, возвращается в сарай.

Захар. Даю!

* * *

В домике.

Появляется электричество.

Камера, проехавшись по всем персонажам, останавливается на Пиотровском.

Пиотровский (флегматично, глядя в монитор и наливая себе чай). Готово…

Худышка (подпрыгивая и хлопая в ладоши). Угга!

В помещении начинается оживление.

Худышка подходит к Визалю, тормошит его.

Визаль просыпается, молча поднимается, направляется к Пиотровскому, вокруг которого уже сгрудился народ. Ной здесь же.

Визаль. Рассказывай!

Пиотровский. Все-таки она вертится!

Ной. Не умничай, вандал! Что-нибудь стабилизировалось?

(Дальнейшая беседа должна сопровождаться компьютерной графикой.)

Пиотровский. В общем-то, да. Цунами еще будут, но уже не такие мощные. Смещение геологических пластов незначительное, могло быть и хуже. Еще четыре вулкана проснулись…

Визаль. Вулканы и цунами, как я понимаю, фигня. А как наклонился шарик?

Пиотровский. У меня выходит угол… Что-то вроде 22–24 градусов к плоскости эклиптики.

Ной. Что значит этот угол?

Визаль (Ною). Ну вот, посмотри на схему. Раньше он составлял 1,5–2 градуса, ну почти перпендикулярно, практически незаметно.

Пиотровский. Ну-у-у, теперь-то мы наверняка эго заметим. Сейчас температура воздуха уже на 15 петерсон превысила норму.

Толстушка. Но так будет не навсегда, правда? Ну, Земля, когда будет вот здесь… (тычет пальцем в монитор) с другой стороны Солнца — все переменится, станет холодней.

Визаль. Люблю женщин с мозгами. Да, Летта, ты абсолютно права. Будем жить по сезонам. Лун эдак четыре всегда будет жарко. И мы назовем этот сезон… Ммм… Леттой! В честь тебя!

Зимма. Что будет дальше?..

Визаль. Через шесть, вернее через семь лун, как заметила Летта, похолодает.

Зимма. Как на полюсе?

Ной смотрит на Визаля, хочет что-то сказать ему — явно нелицеприятное, но передумывает, сдерживается.

Визаль. Да нет, не думаю, помягче… И этот сезон с понижением температуры мы назовем Зиммой. Догадайся, в честь кого!

Ной (раздраженно обращается к Пиотровскому). На сколько понизится?

Пиотровский. …гм! …гм …гм? Но пока она быстро повышается, и не только в наших краях… (Флегматично щелкая клавишами.) Уровень о-ке-а-на… (Поражаясь, смотрит в монитор.) …Уровень океана быстро поднимется. (Щелкает клавишами.) Уже поднимается.

Все смотрят в монитор.

Мойша. Ооо-ткуда стооолько воды?

Пиотровский. Со старого полюса, друг мой. Веками накопленные льды пошли в ход. Хотя (щелкает клавишами) это не единственная причина: центробежная поднимает уровень, и… еще откуда-то. Похоже на синтез.

Мойша. Ччч-то бы это мооогло быть?

Пиотровский. А хрен его знает. Копировалки какие-нибудь. Но эта вся фигня на резервном питании. Пописают неделю и заглохнут. Не больше.

Ной. Много ли написают за неделю?

Пиотровский (флегматично). Судя по динамике, достаточно, чтоб все горы залить по самое «не хочу». Короче — спасайся, кто может!

Все некоторое время молчат.

Мойша. И чччч-то, вот так просто все зааакончится? Все пооогибнет?!!

Пиотровский. Не все. Водоплавающие выживут, и… (подмигивая Визалю) и расплодятся. Во-от.

Ной. Какие предложения, коллеги?

Визаль. Чего тут думать! Надо срочно становиться водоплавающими.

Дальше звучит бодрая, ритмичная, несколько авангардная, но не лишенная мелодии музыка. На диалогах она несколько прижимается.

Порт. Причал, покрытый водой. Рядом залитый пляж. Плавают лежаки. Кабинки для переодевания, кормушки, транспортные кабины торчат, на 20–30 см утопленные в воде. Среди этого бардака ходят по колено в воде два муравья-мусорщика.

Хоть структуры БМР уже не существует, эти двое автоматически продолжают выполнять свою обычную работу — убирают пляж, вылавливают и сортируют мусор.

Камера с пляжа плавно переходит на панораму города, задерживается на старинном — самом высотном — здании с флюгером. На многих зданиях и сооружениях видны трещины. Пройдя полукруг, камера перемещается на морской вокзал, к которому стекаются струйками жители города.

* * *

Морской вокзал изнутри. Полно народу. Скамейки все заняты, люди сидят на багаже.

Плачет грудничок.

Транспортная кабина. Около двери Толстушка и Худышка. Открывается дверь. Вываливается семья: бабушка, мать, отец, дочь. У всех в руках пожитки. У девочки две куклы и плюшевый медведь. Все в растерянности, девочка «в соплях».

Бабушка. Ну вот и получилось — выбрались! Дашенька, сейчас не время хныкать. Ты же умная девочка. Не роняй Мишку.

Худышка (к семье). Извините, пожалуйста… Бабушка (деловито). Да-да?!!

Худышка. Вам нужно загегистгиговаться!

Бабушка (секунду соображая). Так?..

Толстушка. Здравствуйте, ваши номера (выдает семье карточки) 38 972, 38 973, 38 974, 38 975.

Худышка. Располагайтесь и ждите пгиглашения на богт.

Отец. Чего ждать?

Толстушка. Слушайте объявления на корабль.

Дверь кабины открывается. Выходит дедушка с собакой, рюкзаком и этюдником.

Худышка. Здгаствуйте, ваш номег 38 976.

Дедушка (по всей видимости, глуховатый). Ась?!

Багажное отделение порта. Туда-сюда гоняют грузоподъемники с контейнерами, цистернами, тюками сена и прочим. За рулем одного из них сидит Аха. Он, как всегда, улыбчив. Лицо его в поту. Грузоподъемник его подъезжает к Ною и останавливается.

Аха. Господин Лямехов, можно конфет каких-нибудь вкусных загрузить!

Ной. Видишь ли, не до конфет, Ахизушка. Надо возить крупу. Хорошо? Рис, гречку, горох, овес…(Дружески хлопнув Аху по плечу.) Давай, брат, поторопись!

Аха (бормочет сам с собой). Ахизушка, надо возить крупу. Хорошо? Рис, гречку, горох, овес… Не до конфет, Ахизушка… Надо возить крупу: рис, гречку, горох…

Продолжая бормотать, Аха направляет грузоподъемник к копировальному аппарату. Навстречу ему едет другой грузоподъемник, везущий поддон с коробками. Он проезжает мимо Ноя и отправляется на причал. Вслед за ним другой погрузчик увозит клетку с каким-нибудь диким зверем.

Открывается дверь транспортной кабины. Из кабины выходят Романы, Мария и еще несколько подростков. Вид у ребят достаточно помятый: одежда местами разорвана, испачкана, на теле ссадины, царапины, но глаза, как говорится, горят. В руках у них сачки и клетки со всякой живностью: голубями, курами, черепахами, хомяками, ежами, банки с бабочками… К компании подростков подъезжает на погрузчике Визаль. Клетки складываются на поддон. Поддон тут же подхватывается погрузчиком.

Визаль (слезая с погрузчика). Ну что, друзья, запарились?

Подростки наперебой.

— Ну, так, немного.

— Да не, нормально!..

— Дядя Визаль, что еще надо сделать?

Роман. Такая охота нам в удовольствие!

Снова открывается транспортная кабина. Из нее выходит еще одна стайка подростков с клетками.

Мария. Дядя Визаль, а если этих животных копирнуть?..

Визаль. Если б можно было, я бы всю планету копирнул… Ладно, пока с фауной повременим — с флорой отстаем.

К компании молча подходит Ной.

Визаль. Короче, хватайте… (Смотрит по сторонам, находит.) Вот эти ящики и отправляйтесь на материки… (Почесав репу.) На те материки, где еще остались транспортные кабины. Возьмите совки и грузите дерн в ящики…

Ной. Может, в мешки? Земля рассыпаться не будет и больше влезет.

Визаль. Блин, р-р-р! Я сказал в ящики, значит — в ящики. Причем так, коллеги, в один слой на дно. Нам нужны куски дерна, как образцы жизни, а не как просто почва. И… иии, это… В одиночку не ездить!

Смотрит пристально ребятам в глаза, окидывает взглядом всю тусовку. Звучит тревожная музыка.

Визаль (тоном ниже и медленнее). Ребята, копировалки скоро накроются. Шанс потеряться в сети высок. Восстановить не сможем. Если кто боится, пусть лучше останется в порту.

Роман Первый первым молча берет два ящика и отправляется в сторону транспортной кабины. Роман Второй, Мария и еще человек семь сразу отправляются за ним. Остальные некоторое время стоят на месте и переглядываются.

Романы с компанией входят в транспортную кабину, дверь за ними закрывается.

Неловкая пауза. Визаль молча садится за руль погрузчика и увозит живность на причал.

Ной (в рацию). Борта 73 и 18Б, ответьте!

Голоса из рации. 18Б слушает! 73 на связи!

Один из оставшихся подростков — Скрепка (самый маленький) — отделяется от тусовки, бежит к копировальному аппарату, жмет на кнопки.

Скрепка. Ну не идиоты? Конечно же, идиоты! Чем они копать собрались? (Получает вязанку совков. Бежит к транспортной кабине.)

Остальные подростки один за другим хватают ящики и отправляются вслед за ним.

Ной (в рацию). Доложите обстановку!

Голоса из рации. 73-й загружен под завязку. 18Б загружен на семьдесят процентов.

Ной. Отходите от причала. Оба. Свободный борт, под загрузку. Как поняли? Кто свободен, ответьте!

* * *

Причал, залитый водой. Собака бежит по причалу. Два судна отходят. Собака плывет за одним из них. Два других причаливают, занимают их место, швартуются, загружаются, какие-то стоят в стороне. К ним подплывают лодки, водные мотоциклы, байдарки, надувные матрасы и т. п. с пассажирами. Естественно, крики, суета, падающие в воду люди и предметы. Корабли исключительно гражданские — все военные корабли давно уже уничтожены муравьями.

Ной выходит из багажного отделения, идет по причалу. Уровень воды уже выше его ботинок.

Начинает звучать музыка (не очень авангардная, не очень ритмичная).

Ной наблюдает за погрузкой, затем взгляд его перемещается на пляж.

Пляж еще больше залит водой.

Кабинки для переодевания наполовину в воде. Наполовину утонули и муравьи-мусорщики, которые продолжают делать свою работу. Вода покрыла набережную, подобралась к домам. Между домами мокрая кошка тащит котенка.

Из-за угла выезжает джип. Колеса по оси в воде.

За рулем Захар. На месте пассажира Зимма. На коленях у нее шляпная коробка. На коробке белое норковое манто. Задние сиденья полностью загружены всевозможными чемоданами, сумками, коробками.

Зимма. Ой, что делается! Захар, мы здесь не утонем?

Захар. Не беспокойтесь, госпожа, я эту дорогу с закрытыми глазами проехать могу.

Зимма. Ну, тогда будьте добры, поскорее! Ой, что делается!

* * *

Багажное отделение. Здесь тоже теперь вода. Пока ее немного — по щиколотку. Шастают подъемники.

Въезжает джип с Зиммой, петляет между погрузчиков, подъезжает к Ною, останавливается.

Захар. Господин, Ваш багаж! Куда его направить?

Открывается транспортная кабина, выходит молодежь с ящиками в руках. Стоят, смотрят по сторонам, ждут — ящики ставить некуда.

Аха едет мимо на погрузчике с пустым поддоном. Улыбается, бормочет сам с собой.

Ной показывает знаками Ахе, чтоб тот подъехал к джипу, но его опережает Роман Второй.

Роман Второй. Аха, тормози!

Погрузчик останавливается. Молодежь складывает ящики на поддон. Аха смотрит на ящики с недоумением и даже возмущением.

Роман Первый. Езжай!

Аха (недоумевая, бормочет). Надо возить крупу, Ахи-зушка, хорошо? Не до конфет.

Мария (смеясь). Аха, вези ящики на корабль.

Аха смотрит и соображает.

Подъезжает Визаль на пустом погрузчике.

Визаль (вылезая из кабины). Аха, садись на эту машину. Все в порядке — вози крупу.

Аха улыбается — у него в голове все совпадает, — садится, уезжает.

Визаль. Все, пацаны, на корабль!

Мария. Мы не все образцы еще взяли…

Визаль. Вижу. Что взяли, то взяли.

Роман. Может, смотаемся еще разок?

Открывается транспортная кабина. Из нее с шумом вырывается вода. Вместе с ней выплескивается команда ребят с ящиками.

Все бросаются к ним, у прибывших в глазах испуг. Последний буквально выползает из кабины. Ему помогают подняться. Кабина закрывается.

Один из них (откашливая воду). Думали, что кранты.

Визаль. Все вернулись?

Подростки смотрят друг на друга.

Один из подростков. А где Скрепка?

Все переглядываются.

Визаль. Куда он отправился? Ну, говорил же — по одному не ездить! Все на корабль! (Вызывает транспортную кабину и исчезает в ней.)

Подростки стоят и смотрят на дверь. Через несколько мгновений открывается транспортная кабина, из нее выходит счастливый полуголый Скрепка с узлом из своей красной футболки, заполненной дерном.

Скрепка. Идиоты! Совки-то не взяли!

* * *

Океан, по которому плавают разные предметы: доски, стулья, детские игрушки, книги. Среди этого пейзажа торчит шпиль старинного здания с флюгером. Конструкция, естественно, медленно погружается в воду. По шпилю ползают крысы. Места всем не хватает, крысы, возможно дерутся.

Несколько грызунов сваливается и отправляется вплавь к скопищу, состоящему из кораблей, плотов и других плавсредств.

Палуба корабля. Визаль выкручивает рубашку и вешает ее на канат. Достает из кармана брюк мокрую пачку сигарет. Раскладывает сигареты на какой-то железяке.

Ной. Добровольная ссылка. (Визалю.) И все это твои гениальные идеи! Я же говорил тебе, баранья голова…

Визаль (восторженно). Идея!

Визаль сбрасывает остатки одежды и прыгает за борт.

Зимма. Визалюшка, ты куда?!

Визаль. Умная мысля приходит опосля! (Плывет от корабля.)

Визаль отплывает достаточно далеко и ныряет.

* * *

Под водой.

Звучит музыка — как бы лейтмотив Визаля и Зиммы, но более ритмизованный.

Все красиво: рыбы, медузы (творчество оператора) и т. п. Визаль подплывает к крыше порта, открывает достаточно большое вентиляционное окно, ставит его на подпорку, ныряет вниз, подплывает к копировальному аппарату, нажимает на кнопки. Из аппарата выскакивает пустая полиэтиленовая фляга литров на сорок и улетает вверх, за ней другая, третья… Визаль хватается за четвертую и тоже устремляется вверх.

Музыка несколько изменяется, она как бы та же, но с диссонансными вариациями.

* * *

Слуховое окно в крыше. Проплывает первая фляга. Она задевает раму и проскальзывает вверх, подплывает вторая, выбивает подпорку, проскальзывает вверх. Рама опускается и защелкивается. Подплывает третья фляга и упирается в окно. Подплывает на фляге Визаль. Он пытается открыть окно, но оно на это не рассчитано — ручка находится с внешней стороны крыши. Визаль продолжает бороться, пытается разбить стекло, но его оттесняют прибывающие снизу фляги. Визаль находит под коньком небольшую воздушную пробку, куда едва помещается лицо. Вдыхает, пытается раздвинуть фляги, теряет силы.

* * *

На корабле.

Все смотрят в ту сторону, куда нырнул Визаль.

Поверхность воды.

Выныривает фляга, за ней другая. Идет время.

Ной. Что-то не так…

Зимма (Ною). Зачем ты на него накричал?!!

Ной (передразнивая). Ой-е-ей! Накричал! При чем тут я? Он меня даже не слышал, Йокселева мать! У гения очередная идея!

Пиотровский (флегматично). Как бы не последняя… (Начинает быстро раздеваться. Смотрит по сторонам.) Тут технически бы надо… Летта, кинь мне вон ту веревку.

Толстушка приносит моток. Пиотровский хватает его и прыгает в воду. Пиотровский подплывает к фляге, накидывает на нее петлю и ныряет.

От корабля отправляется на помощь резиновая лодка.

* * *

Под водой.

Пиотровский подплывает к вентиляционному окну, таща за собой веревку, поворачивает ручку. Окно открывается, вверх вырываются фляги. Пиотровский снимает окно с петель и отбрасывает его в сторону. Затем выныривает, набирает воздуха, ныряет обратно вниз — в вентиляционное окно.

На дне, то есть на полу вокзала, лежит без движения Визаль. Стихает диссонансная музыка.

* * *

Поверхность воды около одного из кораблей.

Выныривает фляга. К ней подплывает резиновая лодка. Кто-то из находящихся в лодке подталкивает ее к другой лодке.

Там флягу подхватывают, обвязывают, как сосиску привязывают к веренице подобных фляг. Вереница тащится за лодкой, в которой сидят Ной и Визаль.

Ной. Да, друг, с тобой не соскучишься, но горя хватишь!

Визаль. Левее загребай, вон куча уходит!

Камера отъезжает, и мы видим картинку — огромный, аж до горизонта, пластиковый остров, состоящий из связанных между собой канистр.

* * *

Пластиковый остров. Идет работа.

Одни связывают канистры, другие расстилают полиэтилен, клеенки и т. п., третьи черпают со дна ведром грунт, рассыпают по настилу. Молодежь — Романы, Мария, Скрепка с компанией раскладывают куски дерна, выпускают всякую мелкую живность.

* * *

Машинное отделение корабля:

Захар с Ахой чинят дизель-генератор. Запускают — машина работает, загорается лампочка. Парни радуются, машина чихает и глохнет. Лампочка гаснет. Захар бросает ключ, достает из кармана окурок и прикуривает. Аха берет отвертку, начинает что-то крутить в генераторе.

* * *

Корабль снаружи.

Продолжается процесс создания плавучего острова. Ной с Визалем о чем-то спорят. Слышно, как чихает дизель.

Визаль (сквозь чихи дизеля). …ты только голову мне не морочь. (Дизель — чих!) …вязать, пока вяжется, я потом придумаю… (Снова чихает дизель, заводится. Работает ровно.)

Захар высовывается в иллюминатор.

Захар. Ну че, виват цивилизация!

Выплевывает окурок. Окурок падает рядом с лодкой Ноя.

Ной. Отлично, Захарушка! Вечером будет кино?

Визаль. Я всегда говорил, что ты гениальный механик. Только это не дает тебе права бросать окурки в море!

Захар. Вот-те раз! А куда теперь мусор девать?

Ной. В компост, дорогой. Мусора больше нет. Теперь это все — наша Земля. Лун на пятьдесят… это точно.

* * *

Титры: Прошло три года.

Пластиковый остров. Он изрядно озеленился.

По периметру к нему пришвартованы поросшие зеленью корабли.

Остров достаточно велик — другого берега не видно. На пластиковый он уже совсем не похож.

Растет трава, кусты, бегают кролики, куры, гуси, утки, собаки, телята, козы.

Стоит множество хижин и навесов, сделанных из всякой всячины в сочетании с водорослями, крупными костями.

Висят гирлянды сушеной рыбы. Огорожен плетнем огород.

На лужайке детишки играют в мяч. Вернее будет сказать «в пузырь», выполненный из рыбы или из какого-то зверя.

Глуховатый дедушка-художник, Дашина бабушка в компании стариков плетут под навесом корзины, циновки, лапти.

У людей от старой одежды почти ничего не осталось. В ходу какие-то вязанные из водорослей и шерсти одежды, плетеные тапочки. Многие ходят вообще босиком. Загорелые, бородатые.

Мужчины тащат из моря сеть с рыбой.

Около сети «шакалят» чайки.

Подросток Даша под навесом забавляет двух детенышей: Худышкиного и Толстушкиного. Группа женщин с шутками-прибаутками разбирает и потрошит улов. Среди них Мария, Худышка и Толстушка. Рыба летит в одну корзину, потроха в другую, водоросли в третью. Тут же, возле корзины с потрохами, ошивается тигренок и (или) медвежонок. Ему бросают маленькую рыбешку.

К этой группе женщин подходит Аха. Он приносит пустую корзину, забирает корзину с водорослями и направляется к одному из кораблей.

Толстушка. Что ж это сегодня так палит?

Худышка. Наслаждайся, Лета, своим сезоном! Чегез полгода будешь вогчать, что слишком холодно!

Толстушка. Раньше было все же лучше: ни тебе холода, ни жары.

Худышка. Ну да, ганьше мы и помоложе были.

Дружный смех.

Вдруг Мария меняется в лице. Ее стошнило. Она отходит в сторону, с ней отходит Толстушка.

Подходят Романы с корзиной, наполненной уловом.

Роман Первый. Что с ней?

Худышка (передразнивая). «Что с ней? Что с ней?!» Это вам лучше знать, что с ней!

Дружный смех.

Романы забирают пустую корзину, молча уходят.

Худышка (громко вслед им). Разбойники!

Дружный смех.

Одна из женщин (дурнушка). Везет же людям! У некоторых аж два романа сразу, у других — ни одного…

* * *

Палуба корабля.

Корабль весь освоен растениями, он похож на тропический лес: по мачтам прыгают белки, обезьяны. На мачтах пристроены скворечники, голубятни, свиты гнезда, по всем веревкам и конструкциям вьется виноград, огурцы, тут и там на палубе всевозможные бочки, ящики, ведра, корзины с землей, и в них растет всякая всячина. По бортам свисают многочисленные клумбы в виде авосек с компостом. Сам корпус корабля оброс лианами, веревки, которыми пришвартовано судно, тоже увиты растениями.

Аха с корзиной идет по верхней палубе. Проходит мимо небольшого загона с лошадьми, подходит к штабелю фляг.

Здесь под небольшим, заросшим виноградной лозой навесом в кресле сидит Зимма. В руках у нее изрядно потрепанная тетрадь. В одну из фляг через воронку Захар заливает воду из кувшина. Рядом (в полуметре) в другой кувшин капает вода из трубочки. Камера чуть отъезжает, и мы видим котел с дистиллиратором — самогонным аппаратом, по сути. Вылив воду из кувшина, Захар подбрасывает в топку кизяк, вытирает водорослями руки, подсаживается к Зимме, начинает набивать табаком трубку.

Зимма. Как я устала… Никак не могу закончить сценарий для постановки. Островитяне меня просто съедят, если к осени спектакля не будет!

Захар. Выпить хочешь?

Зимма. Немножко. Ну, как я его, скажите, поставлю, если они сами же репетиции пропускают? Декорации никто делать не хочет! Один только Ной мне и помогает!.. И со сценарием, и с бутафорией.

Аха (проходя мимо, Захару). Хватит парить воду. Дождь будет.

Захар. Какой к черту дождь — уже неделю ни облачка на небе!

Аха. Аха ночью видел знак. (Указывая на ведро.) Это холодная?

Захар. Да.

Аха. Аха возьмет воду для коров?

Захар. Возьмет, возьмет. (Наливает себе и Зимме самогона, выкладывает на стол вареного краба, сыр, луковицу и помидор.)

Аха подхватывает свободной рукой ведро и спускается в трюм.

Зимма (закрывая тетрадь). Ой! Какое богатство! Мы, никак, кутим?!!

Захар. Это так, баловство. Сегодня еще и хлеба принесут!

Зимма. Хлеба! Захарушка, ты просто чудо!

Выпивают. Закусывают.

3ахар. А про что ваш спектакль-то будет?

Зимма. Про спасительный ковчег. Он так и называется — «Ноев ковчег». Как тебе название?

Захар. Ну че? Ниче, хорошее такое название. А вы заходите сегодня с Ноем вечерком — посидим. (Сует в топку травину, от нее раскуривает трубку.)

Зимма (игриво). Обязательно с… с Ноем?

Захар. Ну-у-у, девочка моя, надо же как-то соблюсти приличия… (Дает Зимме трубку. Зимма затягивается.)

* * *

В трюме.

Горит лампада. Пиотровский и Иона доят коров. Рядом сидит котенок. Аха наливает коровам воды и отсыпает из корзины водорослей. Проходит к загону со свиньями и высыпает им оставшуюся часть водорослей. Рядом со свиньями стоит клетка с хищником. (С тигром, например.)

Пиотровский. Аха, ты давно коров выгуливал?

Аха. Позавчера коров давно выгуливал.

Пиотровский (наливая котенку в блюдечко молока). А сегодня?

Аха. Сегодня лошади гуляют, очередь их — купаться будут.

Пиотровский. Что, никак дождь пойдет?

Из темноты появляется взрослый толстый кот и пристраивается лакать молоко вместе с котенком.

Пиотровский. А ну, брысь!!! Вот халявщик!!! Крыс кругом кишмя кишит, а этот бездельник на детский корм налегает! Брысь, позорник!!!

Пиотровский хватает кота за шкирку и отбрасывает его в темноту. Слышен плеск воды и мауканье кота.

Иона. У-уу! Похоже, опять работы подвалило — протечка.

Пиотровский. Посмотри, насколько это серьезно, и скажи Захару, пусть откачает. Завтра заварим.

Иона. Ага, он откачает — жди! Как дистиллиратором устроился, так вообще обленился! Крутой, блин, как министр финансов…

Пиотровский. Да, дистиллираторы нынче в почете, даже вожди с ними как-то особо вежливы… Ладно, откачаем сами! Скажи, пусть хоть самогону выделит на генератор.

Иона. Если он опять весь не разбазарил.

Пиотровский. Вот я и говорю — завтра! Если выжрал, то к утру нагонит. Ахиз, так, может, сегодня заодно и коров помоешь?

Аха. Дождь будет быстрый — коней умыть Аха успеет, коров Аха не успеет. Аха постарается.

Аха нагружает в ведра навоза и поднимается из трюма.

* * *

На небе грозовая туча. Молнии, гром.

Поднявшийся ветер срывает шляпку с головы Зиммы.

Шляпка катится по палубе, «прыгает» с палубы на остров, катится по лужайке. Захар спасает свои разлетевшиеся продукты. Начинается дождь.

Везде: и на кораблях, и на острове — веселая суматоха. Народ повылезал из своих укрытий. Ветер заваливает плетни. Люди бегают, кричат, смеются, сбрасывают с себя одежду, подставляют дождю лица, выставляют тазики, корыта, ведра, бочки под желоба навесов, переливают собранную воду во фляги, бурдюки.

Мужчины тут же поднимают и восстанавливают разрушенные ветром навесы.

Под одним таким полуразрушенным оказались Худышка и Толстушка.

Они хохочут, прикрывая собой люльку с младенцами. (Хорошо бы, чтоб и младенцы тоже как-то позитивненько «гугукали».)

Тут же нарисовываются Визаль с Пиотровским, оба Романа. Они поднимают над женщинами соломенную конструкцию и увязывают.

Палуба корабля. Загон.

Аха и Иона трут соломой лошадей.

Дождь стихает.

Приводит в порядок свои перья птичка, например. Ремонтирует паутину паучок.

Лежит в траве, прибитая дождем, шляпка Зиммы.

(Хорошо бы полсолнца на горизонте, да так, чтоб капли дождя на траве поиграли в лучах.)

Темнеет.

Визаль с Пиотровским идут вдоль берега своего плавучего острова, осматривают разрушения ветра. Подходят к очередному безобразию. Фляги вывернуты волнами, веревки порваны, дерн смыт.

Пиотровский. Однако, брат художник, надо что-то думать. Еще десяток дюжих штормов, и остров разлетится.

Визаль. Я давно уже думаю. Нашим увязкам нужна замена…

Пиотровский. Где-то в большом океане болтался мусорный остров, закрученный двумя встречными течениями… Вот там материальчику на века… Может, поищем?

Визаль. Давай. Но как? Это ж как иголку искать в стогу сена! (Смотрит внимательно в лицо Пиотровскому, улыбается.) Ты, похоже, знаешь как?

Пиотровский. Похоже… Глянь! (Указывает вперед и улыбается.) Это по твою душу!

По берегу идет им навстречу Зимма. В руке у нее промокшая шляпка.

Пиотровский тактично ретируется в сторону.

Зимма подходит к Визалю.

Зимма. Привет. Гуляешь?

Визаль. Конечно, как всегда — тунеядствую! Разве не видно?

Зимма. Не бузи, Визалюшка! Давай вместе потуне-явс… Тьфу ты! По-ту-не-ядствуем! (Садится на пустую флягу.) Как поживаешь? Счастлив?

Визаль. Сомневаешься? (Подбирает другую флягу, стряхивает с нее тину и садится на нее.)

Зимма. Да, с тебя все — как с гуся вода! Другого на твоем месте мучила бы совесть!

Визаль (недоумевая). За что?

Зимма. За разрушенный Сталламус, за всемирный потоп, за меня, в конце концов!

Визаль (иронично). Ой, а что там не так, в конце концов твоих? Крепкая семья, прекрасный любовник — влиятельный человек… Никак не пойму, как вы с ним снюхались… Бррр! Хотя…

Зимма. А ты никогда ничего не понимал! Знаешь, а Захар меня любит! По-настоящему! И всегда любил! Я просто не знала этого. А ты никогда не любил меня! Ты вообще никого не любишь, кроме себя! Ты и Сталламус уничтожил только для того, чтоб потешить свое самолюбие! Как раньше было красиво по ночам! Каким сказочным было небо! Ты отобрал у людей чудо! Ты дикарь!

Некоторое время сидят молча и смотрят на Луну.

Зимма. Поцелуй меня.

Визаль поворачивается к Зимме, смотрит на нее в упор. Звучит их музыка.

Лицо Зиммы крупным планом сменяют кадры из их прошлого. Цепочка их продолжается несколькими кадрами жизни на плавучем острове, последний из них: Зимма за столом с Захаром. Крупный план: губы Захара. В музыке резкий диссонанс, обрыв музыки, шум и крики вдалеке. Зимма и Визаль вскакивают.

Зимма. Что это?

Визаль. Не знаю. Побежали!

* * *

Вздыбливается часть поверхности острова. Разрушенная хижина. Вокруг собрались островитяне с факелами. Среди них Аха.

Аха. Аха сидел-кушал, не делал плохо ничего. Ничего Аха не делал. Стол едет вверх! Ахин чай тоже вверх! Крыша вверх!

Худышка. Смотгите, оно шевелится!

Пиотровский. Наташка, отойди!

Захар. Ребята, это еда! Кит или кашалот!

Иона. А может, акула?

Пиотровский, Визаль, Романы и еще несколько мужчин, вооружившись копьями, приближаются к шевелящейся взды-бленности.

Визаль. Только все вместе, по команде. Ииии… Бей!

Копья вонзаются в цель, слышен скрежет металла.

Народ переглядывается.

Мужчины разрывают холм, обнажается металлический флюгер.

Пиотровский. Ну все, плавунцы, мы приплыли! Ура!

Худышка. Ура?

Визаль. Ура-ура.

Всеобщая радость и ликование.

Титры на непонятном языке.

Голос диктора: Прошел еще один год.

Утро. Восход солнца. Островитяне не спят.

Ной. Такая масса воды ушла! Куда?

Пиотровский. Этого я понять не могу… Здесь, наверно, замешан Главный с его законом сохранения.

Похожие на дикое племя, островитяне стоят возле своего, уже не плавающего острова.

С одной стороны от них отступившее море, с другой — бескрайняя пустыня, посреди острова торчит часть старинной башни со шпилем — весь в ракушках и засохших водорослях.

У Марии на руках новорожденный малыш. Дети Худышки и Толстушки ползают в луже и пытаются поймать рыбок, не успевших уйти с морем.

Пояснительная записка

Все надписи в картине, вывески, дорожные указатели, рекламные щиты, газеты, технические приборы, показывающие время, скорости и прочее, должны быть выполнены на вымышленном языке. Очень похожем на древний иврит (с сокращением некоторых согласных, например). То же самое с цифрами — это некие закорюки, совсем не похожие на современные.

Нигде в фильме не должно встретиться источников с намеком на дату: месяц и год происходящего.

Дизайн бытовой техники, автомобилей и прочего должен быть достаточно современным, но не напоминать современные бренды. Логотипы имеют место быть, но все они должны быть вымышленными.

Визаль — служащий из конструкторского бюро Ноя. Ученый-холерик, бабник. Внешность брутальная, ни в коем случае не слащавая.

Ной — бизнесмен. Шкафчик с брюшком. Умный, честный, осторожный, пунктуальный — человек-график. Работа, отдых, пьянка — все в свое время.

Зимма — жена Ноя, ОЧЕНЬ красивая женщина. Тряпки, косметика (кукла Барби или Синди).

Роман — сын Ноя и Зиммы. Подросток как подросток. 15–16 лет в начале событий. Парень из хорошей семьи. Нормально обучен гувернерами, педагогами, тренерами, слегка избалован, чуть грузноват.

Мария — подружка Романа (его ровесница). Старшая дочь из небогатой семьи. Самообразована, любопытна, ответственна. Рукодельница — любит делать всякие украшения из бисера.

Мойша — мал золотник, да дорог. Энциклопедические знания в физике, химии, электронике… Очкарик.

Скрепка — самый младший и маленький из подростков — сын Мойши. (У Мойши рост ниже среднего.)

Захар — водитель-охранник Ноя. Жлобоват, ленив, хитер, не дурак выпить.

Пиотровский — друг Визаля и Ноя. Технарь, не лишенный романтики.

Женщина-дурнушка — женщина-дурнушка.

Сталамус (1) — спутник Земли, существовавший до всемирного потопа. С Земли выглядел блином процентов на 15 больше Луны. Вращался со скоростью 36 оборотов в сутки.

Сталамус (2) — единица измерения времени, соответствует сорока минутам, т. е. времени полного оборота Сталамуса (спутника) вокруг Земли.

Петерсон — единица измерения температуры, равная одному градусу Цельсия.

Коготь — единица измерения длины, равная одному километру.

Коробочка Ноя — загадочная вещица, содержание которой известно только Ною.

Сергей Битюцкий — один из организаторов легендарного Ростовского клуба любителей фантастики «Притяжение». Поэт и автор песен, менестрель, представитель Заозерной поэтической школы, участник фестивалей авторской песни. Для мира авторской песни — поющий фантаст.

«Атомная сказка» впервые выходит в книжной публикации под именем автора.

Сергей Битюцкий

Жизнь и удивительные приключения «Атомной сказки»

Хочу с вами поделиться историей жизни моего рассказа «Когда расцветают бомбы». Этот рассказ был опубликован в книге Роджера Желязны под именем Роджера Желязны. Я часто читал в Интернете упоминания об этом, и мне захотелось всю историю изложить подробно.

Рассказ «Когда расцветают бомбы» был написан в 1981 году. Это — заглавный рассказ цикла «Атомные сказки», один из четырех рассказов цикла. Поскольку тема рассказа — атомная война, в те годы опубликовать его было практически нереально. Я распечатывал его на пишмашинке и дарил друзьям, когда ездил по конвентам. Гости из других клубов приезжали на наши ростовские коны, и им я тоже дарил текст.

Друзьям из Пермского клуба удалось опубликовать рассказ в многотиражке Пермского политехнического института. Да и то с купюрами. Причем купюры, что самое обидное, были сделаны не по требованию цензуры (вещь прошла ЛИТО), а над текстом надругался неизвестный наборщик в типографии. Пермяки услышали рассказ на нашем ростовском конвенте в 83-м году и попросили текст, чтобы попробовать его опубликовать.

Поскольку большая часть рассказа написана белым стихом, я настаивал, чтобы вещь была либо опубликована так, как она есть, либо не опубликована вовсе. Они говорят: «Сергей, понимаешь, ЛИТО». Это страшное слово — ЛИТО! Я говорю: «Конечно, понимаю! Поэтому сделаем так: я даю текст и буду вам звонить. А вы мне скажете, какой вердикт вынесет ЛИТО. Если они пропустят, то печатаем, если потребуют что-то убрать, то я подумаю и либо соглашусь с правкой, либо просто текст останется вам в подарок».

Звоню им через небольшое время. Пермяки сказали, что ЛИТО потребовало убрать название «Аэродром в районе сопки Межевой». Я говорю: «Легко, убираем!» — потому что это название, естественно, высосано из пальца.

Через какое-то время мне бандеролью приходит некоторое количество экземпляров. Открываю пакет, и радужное настроение у меня мгновенно пропадает, потому что я вижу, что текст изуродован. Звоню в Пермь, задаю вопрос. Пермяки были тоже расстроены, по их словам, нерадивый или пьяный наборщик в типографии поставил не тот кегль, текст не поместился, и он начал кромсать по своему усмотрению. Представьте — сложная вещь прошла ЛИТО и была покоцана неизвестным алкоголиком.

Потом ребята из Перми еще звонили: «Мы опубликовали твою «Атомную сказку», и на нас такую бочку покатили, что мама дорогая. Обвиняют в том, что мы напечатали идеологически неправильное произведение, возмущенные читатели пишут, что рассказ противоречит коммунистической идеологии, показывает жестокости и ужасы атомной войны. Серый, помоги».

Я пошел в родной институт, в котором я тогда учился, на кафедру научного коммунизма, там завкафедрой был хороший человек. А я этот рассказ на кафедре сдавал как реферат, в качестве литературной иллюстрации к теме «Борьба за мир». Я подошел к завкафедрой и говорю: «Вы знаете, эту мою вещь опубликовали, не могли бы вы дать коротенький отзыв от кафедры?» Он сказал:

«Да конечно» — и написал отзыв на бланке кафедры. Я отправил ребятам, они возликовали. И в следующем номере газеты была заметка: «Рассказ Сергея Битюцкого вызвал разнообразные отклики, и мы их публикуем…» Сначала возмущенный отзыв о противоречии идеологии и т. п., за подписью Васи Пупкина. А под ним другой отзыв: «Рассказ был зачитан на заседании кафедры научного коммунизма РИСХМа, признан идеологически правильным и полезным в аспекте борьбы за мир. Профессор Негодаев, зав. кафедрой научного коммунизма». Было очень наглядное сопоставление, вопросов больше не было. Но рассказ так и остался изуродованным.

Позже его перепечатали в такой же многотиражной газете друзья из Нефтеюганского клуба. В том же поврежденном виде. Они не знали, что текст рассказа был поврежден, иначе, конечно же, попросили бы у меня исходный текст.

Потом началась эпоха самопальных переводов, как их называли ФАП — фантастика любительских переводов. Это оно только так называлось — любительский перевод, потому что переводили профессионалы высочайшего класса. Тогда на переводы иностранных произведений существовала жесткая квота. Замечательные переводчики переводили хорошие книги, приносили их в издательства, а им говорили — «Ек!». Классные вещи оставались переведенными, но не изданными. И образовалась такая система — ребята у переводчиков эти переводы выкупали и тиражировали их самопальным образом — машинописным или на РЭМе. Я тоже руку приложил к этой системе, потому что очень уж хотелось эти книги читать. Приезжая в Москву, я покупал ФЛП, вез в Ростов, и мы их перепечатывали. Этим занимались во всех концах страны.

И вот наши друзья и коллеги из Одессы пошутили и, составляя самопальный сборник Роджера Желязны, вставили туда мою «Атомную сказку». Просто в качестве шутки. И отправили гулять по стране. Я об этом узнал, естественно, постфактум. И что же делать? Друзья пошутили! Шутка удалась, однозначно.

А потом началась эпоха пиратских книжных публикаций. Тогда издательства, не желая платить переводчикам, хитрили. Они посылали человека на книжный базар, покупали ФЛП. Слегка перерабатывали текст, как правило коверкая несколько ключевых слов. Как будто это они сами перевели. Типа, «не докажете». Так «Основание» стало «Основателями», «Принцы Эмбера» — «Принцами Амбера» или вообще «Принцами Янтаря». Беспредел.

Так вот, эти дундуки, издательство «Транспорт» (это уже давно было, 92-й год), они купили тот самый самопальный сборник Желязны. И, не проверив источник, фуганули его в печать. Книга называется «Бог света». Серия «Монстры вселенной». На обложке картинки Бориса Валеджо (ему тоже гонорар явно не выплатили). Наверняка у многих есть. Последний в книге — мой рассказ. Так что я — единственный творческий наследник Роджера Желязны. Ну, финансовых наследников, я так понимаю, у него в Америке хватает.

А вот творческий, извините, — это аз есмь!

Мне очень хотелось с ним на эту тему связаться-познакомиться. А возможность связаться с ним у меня была, и я отчаянно жалею, что не успел ею воспользоваться. Боря Завгородний из Волгограда, наш «пропеллер фэндома», с ним переписывался.

Боря — удивительная личность. Он работал грузчиком на базаре и переписывался с Брэдбери, с Желязны, с Олдисом. Волгоградский КГБ, как я понимаю, стоял на ушах — грузчик переписывается с великими писателями и они ему отвечают! Боре присылали книги с автографами. Помню, в 85-м я приехал к нему в гости. Он говорит: «Давай зайдем на почтамт, посмотрим, нет ли чего». Зашли на почтамт, и он получил посылку как раз от Желязны. Открывает — там только что вышедшая 7-я книга «Принцев Эмбера» с персональным автографом: «Диа Борис, ай эм гдэд…» Взять у Бори адрес Желязны я мог совершенно спокойно. Но мне хотелось не просто написать: «Я к вам пишу…» Понятно, что дядюшке Роджеру писали десятки тысяч людей.

Мне хотелось написать о произошедшем казусе. «Мой рассказ опубликован в Вашей книге под Вашим именем, давайте знакомиться — Вы Роджер Желязны, и я — Роджер Желязны…» Но к этому письму мне хотелось приложить перевод самого рассказа на английский. Дабы знакомство было полноценным. Я-то его читал и очень любил его творчество. А он меня, само собой, не читал. Пока я искал, кто мог бы перевести белые стихи моей «Атомной сказки» на английский, Роджер Желязны в 95-м году от нас ушел. Ему было всего 58 лет.

А такое веселое знакомство — самая замечательная возможность, которую этот эпизод мог бы преподнести.

Мне многие говорили: «Битюцкий, давай судись с ними!» Я понимал, что это безнадежное занятие. Впрочем, я тогда ходил к ростовским адвокатам. Услышав суть вопроса, они очумело смотрели на меня и говорили: «Уходи, а? Не морочь голову!» Я им говорил, что у меня найдутся сотни свидетелей. Рассказ был написан в 81-м, а книжка вышла в 92-м. Весь фэндом знал, что это рассказ Битюцкого. У меня есть публикация, а эти люди при всем желании не смогут предъявить первоисточник на английском. Адвокаты отказывались.

Даже сейчас такой процесс было бы непросто выиграть. Нанимать адвоката, ездить в Москву на суды… Несколько лет назад был судебный процесс владельцев прав «Гарри Поттера» против публикации книг о Тане Гроттер. Понятно, что это — копирование бренда в «сходстве до степени смешения». Сравните, какие возможности у меня, простого дизайнера, и какие возможности у владельцев всемирно известного бренда. Я понимаю, что процесс был для них делом престижа и в битву были брошены весьма серьезные средства. Но тем не менее даже им не удалось выиграть судебное дело. Куда уж нам, грешным! Да еще 17 лет назад.

Правовое поле интеллектуальной собственности в России до сих пор остается зыбкой тропинкой по болоту.

Но я был и остаюсь творческим наследником, «аватаром» Роджера Желязны.

Повторяю, весь фондом знал, что это мой рассказ, журнал «Если», насколько я помню, публиковал заметку об этом.

Я был абсолютно спокоен и убежден, что мне не надо доказывать, что я не верблюд. Но, как потом выяснилось, вне фэндома были люди, которые про меня нехорошо подумали, взяв в руки эту книгу.

Помню, я приехал в Питер. Там живут Александр Гейнц и Сергей Данилов, дуэт авторской песни, давние мои хорошие друзья. Сергей Данилов — поэт, Александр Гейнц — композитор. Они работают вместе вот уже 30 лет. Мы познакомились в 87-м, когда у меня была институтская преддипломная практика. Они меня очаровали песней «Океан», а я их зацепил своей «Атомной сказкой», которую исполнял, как маленький моноспектакль.

После этого я в Питере долго не бывал и с Даниловым долго не виделся. А с Гейнцем мы часто пересекались в разных местах, находились на связи. Я (где-то в 2000-м) приехал в Питер, Саша Гейнц меня потащил в школу, где работает Данилов: «Сергей, смотри, Битюцкий к нам приехал!» Мы обнялись, поздоровались. А они в этот день получили тираж своего первого компакт-диска, при мне коробку распечатали, я самый первый диск получил в подарок с автографом. Класс! Договорились встретиться вечером. Сидим дома у Данилова, обмываем диск, рассказываем всякие истории. И я вижу — на полке стоит «мой» Желязны.

Говорю: «А вот и Желязны с моим рассказом!» У Сергея округляются глаза: «Как это — с твоим рассказом?»

— Ну, там же моя «Атомная сказка»…

У Данилова глаза округляются еще больше.

— Подожди, — говорит. — Это ты — Сергей Битюцкий из Ростова?

Гейнц врубается в ситуацию и сползает под стол от хохота.

— Ты не узнал Битюцкого?

— Сергей, ну прости, мы же столько лет не виделись!

— Но Гейнц меня привел, ты меня так радостно встретил, в общежитие устроил, сидим вот, диск обмываем…

— Ну да, я подумал, раз Шура привел человека, значит, он хороший… Так это твой рассказ?

— Ну да, я же его вам тогда в 87-м читал. Вот такая у него история…

— Слушай, а я столько лет думал, что парень выдавал рассказ Желязного за свой…

Мы вместе посмеялись.

Я долго размышлял, править мне текст рассказа или оставить как есть.

Ведь рассказ написан 18-летним мальчишкой, с его видением мира. В художественной части, которая написана белым стихом, я — сегодняшний — не хотел бы ничего изменять.

Я там со всем согласен.

А вот хронологическую мозаику — собственно, фактографию начала войны, — я бы сейчас написал совсем иначе. Изменилась картина противоборствующих сил в мире.

Изменилось и мое понимание закулисной механики развязывания военных действий. Хотя, конечно, мозаика там фоновая и по смыслу абсолютно взаимозаменяемая.

Самым слабым местом рассказа для меня самого был эпизод столкновения военного спутника, снаряженного боеголовками, с другим спутником. Я считал этот эпизод не слишком правдоподобным. Но буквально пару месяцев назад я прочитал в «Ленте.ру» о столкновении на орбите русского и американского спутников. Слабость этого места рассказа существенно понизилась.

По счастью, ни один из орбитальных аппаратов не нес боеголовок. Есть ли такие на орбите — а фиг его знает. Конечно, вероятность того, что механически поврежденный компьютер даст команду боевого пуска ракет, очень невелика. Но ведь теряли же в реальности самолеты атомные бомбы…

Так вот, можно переписать «мозаику» на сегодняшнем материале, сделав ее более правдоподобной. Даже придумывать ничего не нужно. Иран, Бен Ладен… Да, сегодня порог возможности применения ядерного оружия в конфликте понижен за счет «частных коллекционеров», террористов и стран-изгоев, рвущихся в атомный клуб.

Но тогда, в начале 80-х, противостояние двух сверхдержав было все еще острым, и страшная возможность глобального ядерного конфликта жила в мыслях каждого человека. А сейчас, при всей нестабильности международной обстановки, вероятность перехода конфликта в тотальный ядерный апокалипсис очень невелика. Возможность гибели нескольких больших городов остается, но речь уже не идет о полном исчезновении человечества и превращении планеты в радиоактивное кладбище. А «Атомная сказка» именно об этом.

Переписать хронику эпизодами того времени, но более реалистично? Мне друзья вчера со смехом напомнили, как Репина не пускали в Третьяковку, где он пытался дописывать свои выставленные картины. И я сам вспомнил, как Борис Натанович на собрании группы «Людены» отказывался включать в собрание сочинений «Страну багровых туч», уповая именно на наивность мировоззрения молодых Стругацких. Я понял, в какой роскошной компании я оказался, и улыбнулся.

Пусть рассказ останется таким, каким его узнали на заре фэндома мои друзья и читатели.

Свои «Атомные сказки» я исполнял как маленькие моноспектакли. У себя дома, в гостях, для небольших компаний. Потому что текст рассказа — это сценарий. Как и мой «Орфей», например. Пьеса. Текст — это только лишь часть авторского замысла. Но не весь замысел. Как в авторской песне, как в театре. Видеоряд возможно записать на камеру, а что-то личностное, актерское, шаманское — неподвластно записывающей аппаратуре. Оно остается неотъемлемой и нефиксируемой частью концертов, домашников и посиделок у костра.

В 86-м я познакомился в Лиманчике с Женей Кучеренко из подмосковного города Фрязино. Он посмотрел мой спектакль у костра и попросил текст. Сказал, что у них будет день города (тогда еще один из первых — сделанных с душой и умом) и они сделают постановку. Я ответил, что лучше мы сами приедем в гости и сами поставим. Мое предложение Жене понравилось. Через месяц мы поехали втроем: я с Андреем Мешалкиным — на его машине, а Андрей Щулькин полетел самолетом. Сказал, что боится с нами ехать в машине.

Приехали прямо к празднику. Женя нас познакомил с фрязинцами, провел в большой зал местного ДК. Готовимся. А я ведь не знал программы вечера и не представлял, после кого мы будем работать. Выглядываю в фойе, а там народ весело отплясывает рокабили под зажигательную музыку молодой группы «Мистер Твистер».

Я в шоке. Народ веселится, а мне нужно будет через 10 минут им страшные вещи рассказывать. Все, думаю, провалюсь с треском. Но что делать — отменить уже никак нельзя.

Говорю осветителю, чтобы полностью убрал свет в зале и только вел меня лучом «пистолета». Ставлю двоих ребят на вход, чтобы никого не впускали после начала и держали дверь. Народ заходит, рассаживается, весело галдя. А ведь смех — самое лучшее противоядие против обаяния, гипноза, актерской харизмы и прочей сутгестивки.

Гасят свет, закрывают двери. Обреченно выхожу в луч света, стискиваю кулаки и начинаю рассказывать.

«Бомба… цветет… один раз… в жизни…»

Первый эпизод, конечно же, «улетел». Но к концу фрагмента я почувствовал, что смог «забрать зал». Тишина. Полная тишина все 20 минут спектакля.

Я закончил: «Гриб пел… Планета отцветала…» — и молча ушел за кулисы. В глазах круги, руки дрожат, горло пересохло. Жадно пью за кулисами дефицитную пепси-колу. А в зале — ни единого звука. Целую минуту. Друзья и френды, это очень, очень много — минута! Я сумел сделать нереальное — утащить в свою страшную сказку четыре сотни веселых людей. Мешалкин говорит: «Пойди отпусти их». Выхожу к микрофону и обращаюсь в тишину: «Спасибо».

Слышу: «Фффф…» Заложил.

Собственно, оттуда мой ник «silencekeeper» — хранитель тишины.

С тех пор я никогда не пробовал такое повторить с большой аудиторией. Я выплеснул в зал такое количество сил, что не смог вести машину. На скорости 30 начинались вертолетики в глазах. В Москву мы ехали, меняясь за рулем, а обратно Витальевич гнал один… Остаться отдохнуть не уговорился: «День рождения у Виктории…» Я всю дорогу спал. Проснулся еще через сутки в госпитале. Уже в 70 километрах от Ростова уставший Меш потерял управление и выскочил на встречную в лоб «Москвичу». Славный подарок ко дню рождения… Нас крепко покалечило, а Андрюшка Щулькин погиб. Не зря он боялся с нами ехать…

Фрязинцы наш атомный спектакль запомнили на много лет…

Не так давно приезжал в Ростов с концертом «Мистер Твистер». Я подошел к Валерию, и он вспомнил меня и тот давний эпизод жизни…

На одном из конвентов меня спросили, почему я не пишу романов с продолжением, сейчас же, типа, все печатают. Я ответил: «Я хочу остаться в истории фэндома Битюцким, который написал «Атомную сказку». А не Битюцким, который написал «Атомную сказку», а потом невероятное количество макулатуры».

Есть романисты, которые пишут легко, объемно и очень талантливо. Это — стайеры. А есть мастера короткого рассказа — вот например, Роберт Шекли, в этом жанре он — царь и бог. Так вот я из спринтеров. У меня никогда не получались объемные произведения.

Как я написал Борису Натановичу Стругацкому: «Борис Натанович, как в вашем произведении Малыш выращен инопланетянами-негуманоидами, так и я — поэт, который выращен негуманоидами-фантастами».

Поэзия и проза — это два разных стиля творчества. И пишутся по абсолютно разным законам. Я на несколько важных лет раньше попал в тусовку фэндома. А уж потом в тусовку авторской песни.

Я писал рассказы и только потом начал писать стихи, гораздо позже. И многие мои стихи — это сюжетные произведения, рассказы, написанные в рифму.

А «Атомная сказка» написана хотя и не в рифму, но белым стихом.

Тогда я еще не знал, что стану писать и думать стихами.

Сергей Битюцкий

Когда расцветают бомбы

Бомба цветет один раз в жизни. Семя ударяется о землю, и вспыхивает ослепительно-яростный шар, затмевающий солнечный свет и плавящий камень и металл далеко вокруг. А потом, в диком реве разрываемого воздуха и сверкающем ореоле радиации, рождается из клубов пепла сожженного мира трепещущий бутон, раздувается, лопается, и проклевывается исполинский пламенно-черный гриб, величественно вздымающийся над опаленной чудовищным жаром землей.

Он растет, клубясь и вибрируя всей своей призрачной плотью, извиваясь на утончающейся ножке, озаряемый солнечными бликами, мерцающими на его туманной кожице, и гордо распускается над планетой. Во всей своей неодолимой мощи, во всей ошеломляюще сказочной и жестокой красоте мертвой материи, самой мертвой на свете…

И тогда звучит печальная и тоскливая музыка, которую уже некому услышать — атомный цветок поет прощальную песнь породившим его короткий, но огненный расцвет жалким созданиям…

Хроника.

Вашингтон. С мыса Канаверал запущен спутник неизвестного назначения. Администрация Берли отказалась дать комментарии к этому внепрограммному запуску. Спутник вышел на устойчивую орбиту с параметрами…

Бонн. Группа неизвестных с бронетранспортеров армейского образца обстреляла здание Советского посольства. Имеются убитые и раненые. Это неслыханное по…

Тихий океан. Американский сторожевой катер РСО-214 обстрелял советское геофизическое судно «Циолковский» и под угрозой уничтожения приказал команде оставить корабль в течение 15 минут. Руководство базы на острове Аогасима открытым текстом передало сообщение об угоне катера террористами.

Владивосток. Два ракетных самолета новейшей системы «Циклон» стартовали с военного аэродрома в районе сопки Межевой и взяли курс на позывные «Циолковского». «Циклоны» РК-2 и РК-8, преодолев за четыре минуты расстояние в две тысячи километров напрямую, над китайской территорией, перешли на дозвуковую скорость и накрыли сторожевой катер РСО-214 ракетным ударом.

Пекин. Правительство КНР заявило протест правительству СССР в связи с нарушением воздушных границ ракетопланами РК. Попытка сбить их не удалась, так как по всей трассе следования «Циклонов» вышла из строя радиолокационная аппаратура.

Самолет израильских ВВС «Кфир С-2» без предупреждения сбил над нейтральной территорией английский правительственный «Конкорд». Правительство Великобритании готово осуществить военную акцию против Израиля…

Москва. Правительство СССР принесло извинения правительству Китая и заверило, что нарушение границ КНР не было агрессивной акцией, а было вызвано необходимостью спасти экипаж «Циолковского». Правительство СССР сожалеет о гибели китайского самолета, пытавшегося протаранить «Циклон» и разрушенного исключительно из-за невозможности уклониться, а также об имевшем место применении генератора помех.

Байконур. Новый гамма-рефлектор наземного комплекса наблюдения зафиксировал наличие на вновь запущенном американском спутнике большого количества расщепляющихся материалов. Правительство СССР направило правительству США ноту протеста…

— СМОТРИ, КАЖЕТСЯ, ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОНА…

— МЫ НАШЛИ ЕЕ?..

Сильнейшие помехи неизвестного происхождения на восемь секунд вывели из строя всю радиомагнитную и электронную аппаратуру в мире. Имеются многочисленные жертвы…

Вашингтон. Правительство США направило встречный протест против использования советской стороной глобальной системы помехонаведения.

Москва. Телефонный звонок из Кремля в Белый дом по прямому проводу. Представитель Советского правительства с возмущением отверг беспочвенные обвинения Вашингтона о применении советской стороной якобы имеющейся системы сверхмощной помехогенерации.

Владивосток. Китайский гиперзвуковой истребитель пересек Советскую границу и на малой высоте на скорости четыре тысячи километров в час прошел над городом. Гиперзвуковая волна причинила большие разрушения. Число жертв…

Бонн. Продолжается обстрел Советского посольства. Нападающие применили для атаки новейшие лазерные устройства на трансуранидах. Полиция города бездействует. Секретарь посольства Крылов заявил, что расценивает это беспрецедентное нападение как акт агрессии со стороны правящих кругов…

Работа аппаратуры планеты вновь была прервана, на этот раз на сорок секунд…

— ДА, Я НЕ ОШИБСЯ… ЭТА ПЛАНЕТА СЕЙЧАС ЗАЦВЕТЕТ…

— А ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?..

— Я ЧУВСТВУЮ… ТЫ ТОЖЕ ДОЛЖЕН ЧУВСТВОВАТЬ… ТАКАЯ ДРОЖЬ… ТАКАЯ НИ С ЧЕМ НЕ СРАВНИМАЯ ПУЛЬСАЦИЯ ПСИХИЧЕСКИХ ПОЛЕЙ В КАКОМ-ТО МОГУЧЕМ, ЗАЧАРОВЫВАЮЩЕМ РИТМЕ, НАПРЯЖЕНИЕ, КАК БУДТО ИСТОЧАЕМОЕ САМОЙ ПЛАНЕТОЙ… И ПОТОМ, ПЛАНЕТА ЦВЕТЕТ… ОДИН РАЗ. ЭТО ВЕЛИЧАЙШАЯ РЕДКОСТЬ — УВИДЕТЬ ЦВЕТУЩУЮ ПЛАНЕТУ… НАМ ОЧЕНЬ ПОВЕЗЛО…

— А ТЫ ВИДЕЛ ЭТО РАНЬШЕ?…

— НИКОГДА… СМОТРИ, КАЖЕТСЯ, ПРОКЛЮНУЛСЯ ПЕРВЫЙ БУТОН!..

Пакистан в своей преступной войне против Афганской народной республики применил атомное оружие. Бомбардировщик спел свою лебединую песню, и над городком Баламургаб, рассекая небо пополам, поползло вверх клубящееся грибовидное облако, трепеща и подрагивая в бешеных порывах проносящегося антициклона. Раскаленные, пышущие жаром радиоактивности, лохмотья пепла и песка срывались с верхушки гриба, медленно раскачивавшегося, как бы пританцовывая над сожранным городом, и, вращаясь в потоках ветра, уносились на северо-запад к Советской границе…

Между правительствами атомных держав идет интенсивный обмен нотами, протестами, угрозами, призывами. Политические деятели квалифицируют сложившуюся обстановку как чрезвычайно и чрезвычайно напряженную.

Космос. Обломок третьей ступени французской ракеты-носителя на встречной скорости четырнадцать километров в секунду зацепил борт вновь запущенного боевого американского спутника. Спутник поврежден, но не уничтожен…

Развороченные листы внешней обшивки спутника ярко поблескивали в лучах ослепительно сверкающего солнца. Два проводка из его бесконечно сложной и путаной схемы потеряли часть изоляционного покрытия во время столкновения. Быстрое охлаждение гнуло их и неотвратимо вело навстречу друг другу. Коротко щелкнула искра, и поток вырвавшихся на свободу электронов помчался по километровым лабиринтам проводов и интегральных схем, заставляя срабатывать реле и пробуждая спящую программу. Спутник дрогнул и, захлебываясь огнем, начал выплевывать ядерные снаряды…

Чуткая компьютерная система зафиксировала ядерные взрывы на территории своей страны. Безупречные ЭВМ связали их с поведением спутника, и раньше, чем успел бы среагировать человек, система выдала импульс: «Ядерное нападение. Соединенные Штаты Америки».

Владимир Станченко вел свой «Бэкфайр» в обычном патрульном полете на высоте сорок тысяч метров. Тишину разорвал вой сирены. Все еще не веря в происходящее, пилот медленно протянул руку к запломбированному рычагу. Восемь крылатых ракет, вырвавшись одна за другой из брюха самолета, унеслись вперед, оставляя за собой пышные хвосты инверсионных полос.

Локаторы атомного ракетоносца «Ройял Стар» нащупали далеко вверху маленькую точку. Огромный корабль, казалось, сжался от ужаса, но через секунду ответил на неизвестно чей удар неизвестно кому. Шесть раз успел ударить гигантский молот, шесть раз корабль исступленно содрогался, и, надсадно воя и обливая палубы бешеными струями огня, вырывались на волю баллистические монстры. А потом упала нейтронная бомба, и все активное вещество, которым был нашпигован ракетоносец, жутко ахнув, превратилось в свет…

— КАКАЯ ПРЕЛЕСТЬ!.. Я НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛ НИЧЕГО ПОДОБНОГО!.. ЭТО СКАЗОЧНО… ТАКАЯ КРОШЕЧНАЯ, НЕПРИГЛЯДНАЯ ПЛАНЕТА, И ТАКИЕ ПОТРЯСАЮЩИЕ, ФЕЕРИЧЕСКИЕ ЦВЕТЫ… А ПОЧЕМУ ОНИ ЦВЕТУТ?..

— КТО ИХ ЗНАЕТ… КОГДА ПЛАНЕТА ОТЦВЕТАЕТ, НА НЕЙ НЕ ОСТАЕТСЯ НИЧЕГО… МЫ СЛИШКОМ ВЕЛИКИ В СРАВНЕНИИ С ЭТОЙ ПЛАНЕТОЙ, И НАМ ТРУДНО В ЭТОМ РАЗОБРАТЬСЯ… НО ВСЕ РАВНО — ЭТО ПРЕКРАСНО! ВОТ ЕЩЕ!..

Джек Бейли увидел, как в небе скользнула огненная черточка и начала падать — вниз, вниз — прямо ему в лицо. Он дико закричал и, не видя никого и ничего вокруг, побежал, царапая лицо руками…

— Я ХОЧУ ПОТРОГАТЬ ЕГО…

Вспыхнувший ад изодранных в клочья атомов замер, в звенящей, жуткой тишине начали падать уже взметнувшиеся ввысь комья обугленной земли. Бейли оторвал трясущиеся руки от лица и обернулся, еще не веря в спасение… И только тогда люди вокруг закричали…

— ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?! ИСПОРТИЛ ТАКУЮ КРАСОТУ!.. КАК ТЕБЕ НЕ СТЫДНО?! АХ ТЫ, БЕДНЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК!.. СЕЙЧАС Я ТЕБЯ ПОПРАВЛЮ… ТАК… ТАК… ВОТ… ВОТ!.. ВОТ!!!

Освобожденный гриб рванулся в небо… Бейли сидел, опершись обо что-то спиной, и, как заколдованный, не в силах оторваться, смотрел, смотрел, смотрел на исполинскую тучу, вздымающуюся в небесах во всей своей чудовищной демонической мощи. Он давно уже обуглился, у него вытекли глаза, но он как живой смотрел, задрав голову и как бы безмолвно восхищаясь непередаваемо жутким и страшным величием убийственного атомного цветка.

Планету… больше не закрывали мутные белые стаи облаков, с ее лика сползали остатки зелени и голубизны… По ее поверхности пробегали, искрясь и подмигивая звездам в вышине, сверкающие цепочки огоньков, и оттуда, как в танце сказочных фей, поднимали к небу свои лепестки, переливающиеся всеми оттенками нежнейшего черного цвета, источая благоухающий аромат ультракороткого излучения, пышные, пенящиеся и мерцающие всей своей хрупкой и тончайшей красотой атомные орхидеи… Таинственные, манящие своей фантастической прелестью, маленькие… И совсем-совсем не страшные…

— ЭТО ЧУДО… ЧУДО… ВЕЛИКОЛЕПНО!..

— ЭТО САМОЕ ПРЕКРАСНОЕ ИЗ ТОГО, ЧТО Я ВИДЕЛ…

— НАВЕРНОЕ, ПЛАНЕТЫ И СУЩЕСТВУЮТ ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ РАСПУСТИТЬСЯ ОДИН РАЗ!.. НО РАЗВЕ ЭТОГО МАЛО?!.

Гриб пел… Планета отцветала…

V. НФ — это очень фантастично…

Марина и Сергей Дяченко

Леон

(фрагмент одноименного романа)

Дом

Я проснулся за минуту до петушиного крика и сразу вспомнил, что впереди долгая трудная неделя. В комнате светало, и предметы выступали из сумерек, будто поднимались из глубокой воды: деревянный шкаф, похожий на обомлевшее чудовище. Кувшин и рукомойник. Кресло с подлокотниками в виде голых мускулистых рук. Круглый стол на шести гнутых ножках. Я протер глаза, пытаясь сообразить, когда уснул. Час назад? Два часа?

Петух на флюгере разразился воплем. Когда-то он кукарекал «хрустальным голосом», но с тех пор прошло больше ста лет, и механизм давно сломался. Теперь петух ревел, как сумасшедший бык, завывал на разные голоса; под этот вой просыпались мы с братьями, а до нас — наша мать с нашим дядей, а до них — наш дед Микель. Славную торговую семью Надир основали прадед и прабабка, они же построили этот дом, они же посадили на флюгер медного петуха, уже тогда слегка неисправного.

На кровати у стены завозился младший брат Рамон. Из-под полога в дальнем углу показалось бледное лицо старшего брата, Эда. Из года в год мы втроем жили в одной комнате и никогда не говорили друг другу «доброе утро». Не потому, что ссорились. Просто крик медного петуха отбивает всякую охоту разговаривать.

Эд первым прошлепал к умывальнику и, пока я уговаривал себя спустить ноги на каменный пол, успел израсходовать половину воды из кувшина. Брат был старше меня на два года, но ростом мы уже сравнялись и в хорошем настроении иногда тузили друг друга — но не с утра же, не в понедельник, не перед школой.

Вода пролилась мне на макушку. Зажмурившись, можно было представить, что ты нырнул в лесное озеро и плывешь, не зная горя; я едва удержался, чтобы не вылить на себя все до капли. Рамон, которому положено было умываться последним, смотрел на нас укоризненно.

Петух замолчал. Наступила тишина, будто уши отвалились, и только через несколько минут сделалось слышно, как внизу, в столовой, играет медовую музыку шкатулка дедушки Микеля.

Дед прожил долгую жизнь. Он заложил основу того, что теперь называется «благосостоянием Семьи Надир». В детстве благосостояние представлялось мне огромным мешком пуховых подушек. Я часто слушал разговоры за столом, почти каждый вечер задремывал в кресле под строгий голос деда Микеля. «Я заложил основы благосостояния Семьи, а вы подрываете его!» В полусне мне представлялось, как мои отец и мать растаскивают подушки из мешка, потрошат их и зарывают в мягкую землю; дед умер несколько лет назад.

…Хорошо бы не ходить в школу.

Я долго уговаривал мать разрешить мне бросить учебу. Мать была непреклонна: у нас Семья, говорила она, это накладывает обязательства. Если кто-то из детей не получит аттестат — что скажут потомки? Хуже — что скажут предки? Что скажет Лейла, мертвая ведьма?!

Мертвой Ведьмой прабабушку Лейлу прозвали еще при жизни. Глядя на ее портрет, висевший в гостиной, я всякий раз заново понимал: нельзя бросать школу. Пусть знания мне не пригодятся, пусть это пустая трата времени — я должен получить аттестат, если хочу жить.

Предки были похоронены перед домом, на лужайке. Плохими ночами, когда выла буря, или кто-то из домашних болел, или после крупой ссоры, предки поднимались из могил и начинали бродить по дому. Грохотала мебель, раскачивались лампы и гасли свечи, а однажды я встретил прабабку Лейлу в детской, в моей кровати; теперь всю жизнь, наверное, буду бояться темноты. Думаю, предки не желают нам зла: они наставляют нас и поучают, указывают, предостерегают — короче, воспитывают теми средствами, которые доступны покойникам. По-видимому, нам следует быть благодарными.

Мы с братьями оделись. Эд первым спустился по скрипучей лестнице, за ним — по старшинству — я, за мной молчаливый Рамон. Завтрак уже ждал нас на столе — каждому по тарелке каши и по ломтю хлеба с медом. Во главе стола восседала мать, сухая, прямая, с гладко уложенными седыми волосами: мои родители успели состариться к тому времени, когда началась моя юность. У нас не было служанки — мать говорила, что в наши времена невозможно отыскать девушку, соответствующую требованиям рода. Но на самом деле, я думаю, нанять прислугу не позволяло прохудившееся «благосостояние»; через день к нам приходил деревенский парень, чтобы присмотреть за садом, да раз в неделю прибывал торговец с тележкой продуктов. Все прочее по дому мы делали сами, вернее, делал отец.

— Настало утро, и Семья за столом, — звучным голосом сказала мать. — Пусть предки благословят наш стол и наш очаг. Онри, сядь.

Отец послушно сел рядом с ней. Сколько себя помню — отец всегда подчинялся матери. Он не был Надир — его «взяли в Семью», как любил повторять дедушка Микель. Его тщательно изучали, испытывали, выбрали среди многих претендентов, а он не оправдал доверия; когда груз обвинений, обычно приводимых за ужином, становился совсем уж непосильным, отец робко возражал: но ведь я старался, как мог! Мать тогда смотрела на него, и он умолкал под этим взглядом.

Отец был потомственный маг старого аристократического рода. Пока его предки владели обширными наделами, магия процветала и чародеям вольно было расхаживать в шитых золотом плащах, вызывая общий страх и восхищение. Но род обеднел, и оказалось, что хваленая магия без деловой жилки ничего не стоит. Мой отец, сколько его помню, заменял в доме кормилицу, няньку, дворецкого и десяток горничных. Иногда ему удавалось зачаровать лисиц или белок, и те прибегали из леса помогать по хозяйству. Сколько посуды они перебили, сколько ковров изгадили в ходе уборки — уму непостижимо.

Справа и слева от меня стучали ложки — Эд и Рамон ели быстро. Каша, дожидаясь нас, успела немного остыть. У меня совсем не было аппетита — я только хлебнул воды, холодной, с осколками льда. Через полчаса, самое большее час на меня нападает жуткий голод, забурчит в животе, я буду маяться и жалеть о недоеденной каше — но сейчас кусок не лезет в рот.

— Леон, если ты не съешь завтрак, ты не получишь в школу обеда, — ровно сказала мать. — Это поможет тебе к ужину нагулять аппетит.

Я сунул в рот огромную ложку каши, и она слепила в единое целое язык мой, зубы, губы и, кажется, даже гланды. Никогда бы не поверил, что смогу проглотить этот липкий комок. Снаружи, во дворе, ударил колокол.

— Вот и карета, — пробормотал отец. — Леон, ты плохо выглядишь. Не выспался?

Я пробормотал что-то, не открывая рта.

— Идите, — разрешила мать.

Мы с братьями одновременно поднялись из-за стола — я на ходу боролся с кашей. Мешочки со школьным обедом лежали на столике у двери: нам с Эдом побольше, Рамону, как малышу, поменьше. Здесь же, у стены, стояли заранее собранные школьные саквояжи.

— Мы уходим из дома, собираясь вернуться, — пробормотал Эд, коснувшись рукой порога. Его слова в один голос повторили мы с младшим братом.

Карета стояла посреди двора, перед ней замерли окованные железной чешуей лошади — невообразимо старые, огромные, обе слепые. Много лет они таскали школьную карету в один и тот же час по одному и тому же маршруту; им не нужен был возница. Экипаж, вмещавший пять десятков детей и подростков, казался замком-развалиной, вставшим на колеса.

Эд не без усилия открыл дверь. Звонко ударила жесть: моего брата стукнул по макушке жестяной ковш на веревочке. Грохнул смех изнутри. Я взобрался по лесенке вслед за Эдом; тот уже тряс, ухватив за волосы, расхристанного бледного мальчишку по имени Ойга, злого шутника.

— Это не я! Отпусти! Это не я! — вопила жертва.

Эд молча отшвырнул мальчишку. Прошелся вдоль ряда сидений, время от времени отвешивая оплеухи; кто-то притих, кто-то вполголоса возмущался. Я двинулся по проходу вслед за братом — последние недовольные голоса стихли.

— Сопляки паршивые, — сказал Эд.

Он никогда не ругался — просто называл вещи своими именами.

Карета тронулась. Мы с братом уселись сзади, где лучшие места были отданы старшим ученикам. За нами пришел Рамон, тихо сел с краю и уставился на дорогу сквозь мутное окошко: карета выкатилась на дно ущелья, и ее огромные колеса стучали теперь по валунам на дне мелкого ручья.

Мы с братьями всегда держались отдельно, и поэтому нас не любили в школе. Но боялись, потому что вместе мы представляли собой силу. Кроме того, мы были наследниками Семьи Надир, а кто такие Надир, в наших краях знал даже самый маленький и глупый ученик.

Школа

Наше с братьями будущее определилось в раннем возрасте. Нет, никто не пытался предсказать нашу судьбу — нам просто выдали поручения, распределив их таким образом, чтобы больше пользы принести Семье.

Эд, мой старший брат, должен был прилежно учиться и всю жизнь заниматься наукой. Он сделается академиком в лучшем университете и тем прославит Семью Надир. Рамону, младшенькому, предстояло стать отцом семейства — его предполагалось женить сразу после окончания школы. А я, средний брат, должен был обеспечить «благосостояние» всех этих планов — иначе говоря, зарабатывать деньги для Семьи и вести свое дело.

Мой старший брат в самом деле очень умный. Каждый день он делает два домашних задания: свое и мое, да еще иногда помогает с уроками Рамону. Они отлично ладят между собой, мои братья: иногда мне кажется, что Рамон — уменьшенная копия Эда. Оба медноволосые, узколицые, только Рамон щуплый и по-детски узкоплечий, а Эд — уже мужчина и сложен по-мужски.

А вот я на братьев не похож. Волосы у меня светлые, почти белые, лицо круглое, глаза наивные. Иногда, глядя на себя в зеркало, я думаю, что, наверное, я дурак. Во всяком случае, выгляжу дураком. Эд говорит, что это даже хорошо для делового человека, если с виду он кажется простодушным.

Мне шестнадцать лет, но у меня уже есть свое Дело, и я им горжусь.

Мой отец хоть и стал частью Семьи, но так и не смог смириться с нашим, как он говорит, «торгашеством». Помню несколько их стычек с матерью — отец тогда доведен был до отчаяния и говорил очень смело. «Маг — это не профессия», — цедила мать, а он бледнел, надувался, как индюк, и еле слышно кричал: «Торгаши! Купи-продай! Мой дед одним заклинанием превратил купца в лягушку!» (На самом деле его дед-волшебник даже головастика не смог бы превратить в лягушку, во всяком случае, так говорила мать.)

Помню, как отец смотрел на меня, когда я заявил на семейном совете, что открываю собственное дело. Мать обняла меня и расцеловала — впервые с тех пор, как мне было пять лет. Но вот отец…

Карета остановилась перед зданием школы. Мы дождались, пока выгрузятся младшие, и, когда карета опустела, вышли вместе со старшими учениками — неторопливо, с достоинством.

Здание школы было сложено из каменных глыб и снаружи походило на огромную статую черепахи. Изнутри открывался зал, гулкий и просторный, под высокими сводами. В нем особым образом распространялись звуки: голос учителя слышался всем, даже если учитель переходил на шепот. Так же разносились другие звуки с кафедры: шелест страниц, скрип кожаных переплетов, а также кашель или бурчание в животе, если учителю нездоровилось. Мы с Эдом сидели в крайнем левом ряду, со старшими учениками, а Рамон в центре, со средними.

Ударил гонг. Мы сложили на учительский стол тетради с домашним заданием; у нас с Эдом почти одинаковый почерк. Учитель знает, наверное, что я не сам делаю уроки, но закрывает на это глаза, и я получаю, раз за разом, оценки «крест» и «звезда». А больше мне и не надо.

Эд иногда получает «сердце». Но редко. Учитель к нему придирается. А Рамон разгильдяй — иногда мне кажется, что он получает оценки случайно, выбрасывает их наудачу, будто кости.

Гонг ударил дважды. Мы уселись на места, раскрыли саквояжи; по расписанию первым уроком у старших была стереометрия. Пробил третий гонг; под сводами наступила тишина — полнейшая, даже малыши, занимавшие правый ряд, затихли.

Учитель вышел из боковой двери, приземистый, квадратный. Налегая всем телом на трость, проковылял к своему месту. С трудом выпрямился. Мы услышали сперва тяжелое дыхание, потом резкий, с металлическим тоном голос:

— Доброе утро, мальчики, отроки, юноши. Внимание, мальчики: за время, пока бежит песок в моих часах, вы должны составить десять уравнений с числами пять, восемь и шестьдесят три, переменная «феникс», и решить их. Внимание, отроки: за время, пока бежит песок в моих часах, вы должны написать сочинение на тему «Праздность — мать бедности», объемом не менее ста слов. Внимание, юноши: мы продолжаем тему «порталы», сегодняшнее задание будет посвящено призывающим, или, как их иначе называют, порталам-ловушкам. Водите конспект — я проверю…

Голос учителя взмывал к потолку и дробился эхом. Его тонкая морщинистая рука перевернула песочные часы. Краем глаза я видел, как Рамон склонился над грифельной доской: за сочинения он всегда получал если не «сердце», то по крайней мере «звезду». Младшим и средним не будет мешать голос учителя, толкующего про порталы: они привыкли. Это считается полезным навыком — умение сосредоточиться, не отвлекаться на постороннее, следовать точно к поставленной цели, работать на результат…

Грифель, лежащий на краю моей доски, раздвоился. Я едва удержался, чтобы не клюнуть носом. Эд предостерегающе толкнул меня в бок; он-то знал, как мне всегда хочется спать на первом уроке. Я полночи провел в мастерской и вернулся домой почти перед самым рассветом…

— Портал из категории простейших, земля-земля, предмет-человек. В качестве приманки используется вещь, принадлежащая человеку, либо отторгнутая часть его тела, включая остриженные волосы, ногти, вырванные зубы. Начертание знака похоже на уже известное вам начертание портала-пути: первое кольцо повторяет узор полностью…

Краем глаза я увидел, как Ойга, вихрастый бледный парень, которого Эд оттаскал в карете за волосы, приподнялся на своем месте. Мой брат Рамон, сидящий прямо перед ним, вздрогнул и резко обернулся. Вихрастый сделал невинное лицо.

Рамон снова склонился над сочинением. Ойга забормотал, беззвучно шевеля губами, и снова приподнялся на скамейке. На этот раз я успел заметить металлический блеск между его губами — будто серебряная иголка отразила яркий свет.

Рамон подпрыгнул на месте и еле удержал крик боли.

— Рамон Надир!

Мой брат вскочил.

— Два оборота часов после занятий!

Рамон промолчал. Ойга за его спиной не улыбнулся, хотя видно было, что сдержанность дается ему с трудом.

— …Второе кольцо обратно-симметрично соответствующему кольцу в начертании портала пути, — учитель продолжал, как всегда, ровно с того же места, на котором его прервали. — Если портал пути предназначен для входа, то портал-ловушка работает на выход. Фокусное расстояние составляет одну четвертую полного диаметра. Центростремительная сила…

Я смотрел на отражение Ойги в моей чистой, аспидночерной грифельной доске. Вихрастый мельком взглянул на меня, будто проверяя: заметил я проделку с Рамоном? Не заметил?

— Леон Надир!

Ноги вынесли меня из-за стола прежде, чем я успел понять, к кому обращается учитель.

— Будьте любезны подняться ко мне вместе с вашим конспектом и рассказать, в порядке повторения пройденного, каким образом соотносятся полный диаметр знака портала и его центростремительная сила.

Экономно, без единого лишнего движения, Эд положил поверх моей пустой доски свою, уже исписанную формулами.

Десяток шагов — и я стою на кафедре рядом с учителем. Ко мне обращены два ряда макушек — младшие и средние выполняют свое задание — и ряд внимательных лиц.

Как ловко они изображают внимание!

— Итак?

— Соотношение знака… и его центральностремительная сила соотносятся…

— Центростремительная!

— Да, господин учитель. Они соотносятся…

Я смотрю в конспект Эда. Там такого нет.

— Они соотносятся так: чем больше диаметр портального знака, тем сильнее эта сила.

— Формула?

Я молчу.

— «Дыра», — сухо говорит учитель. — Ваш общий балл понизился на два пункта.

* * *

После занятий, пока Рамон отсиживал назначенные ему два оборота песочных часов, мы с Эдом настигли вихрастого Ойгу. Он попытался сбежать, но не успел: он был ровесник нашего брата. Щуплый сопляк.

Я догнал его и подставил подножку. Ойга шлепнулся на четвереньки, я взял его сзади за воротник:

— Ах ты, маленькая дрянь…

— В спину проклинать, — проговорил Эд сквозь зубы.

Нас окружили школьники — в основном ровесники Рамона и Ойги. Малышей оттеснили. Старшие стояли в стороне, не вмешиваясь.

— Он проклинал нашего брата! — прорычал Эд. — В спину, во время урока, пускал иголки!

— Я его не трогал!

— Я видел! — я сложил левой рукой простенький знак-обличитель. — Солгавший язык почернеет, быть тому! А ну, покажи язык, Ойга!

Мальчишка крепко стиснул челюсти. Такая мелочь, как знак-обличитель, выходила у меня лучше всех в школе.

— А если я тебя сейчас прокляну, что будет? — рявкнул я, тряся негодника за воротник.

— Не надо проклинать, — процедил Эд. — А ну, подними его.

Я рывком поставил Ойгу на ноги. Эд, несильно размахнувшись, врезал ему открытой ладонью по щеке; Ойгина голова мотнулась.

— Только тронь еще нашего брата, — прорычал Эд. — Леон, чего ты ждешь?

И тогда я тоже ударил этого гаденыша. Но не ладонью, как Эд, а кулаком в нос.

Мое дело

Я почти никогда не возвращался из школы прямо домой — меня ждала работа в городе. Вот и сейчас, оставив Эда дожидаться младшего брата, я отправился — пешком — к городским воротам.

Я шел и думал, что, наверное, вихрастый решил отыграться на Рамоне за обиду. Что, скорее всего, жестяная лейка, упавшая на голову Эду, никакого отношения не имеет к Ойге. Этот вихрастый — нагл, шустр, изобретателен в своей вредности, но на этот раз, думал я, он был ни при чем, и Эд зря оттаскал его за волосы утром, в школьной карете.

Но все равно, думал я, Ойга получил по заслугам. Эд, конечно, старше его и сильнее, а бить младшего нехорошо. Но ведь учитель тоже старше и сильнее Рамона и может оставить его сидеть в школе хоть до вечера. Рамон наказан за чужую вину, а Ойга — за свою. Надеюсь, разбитый нос надолго отучит его посылать иглы-проклятия человеку в спину.

В животе у меня бурчало. Школьный обед я съел еще утром, как только выдалась минута. Теперь мешок из-под него, сохранивший запах сыра, и лука, и копченого мяса, был свернут и упрятан в школьный саквояж. Я шагал по направлению к городу, напевая песню из музыкальной шкатулки дедушки Микеля.

Как хорошо было бы, если бы Эд и на уроках сидел за двоих! Тогда у меня было бы время и поработать, и выспаться, и подумать. Но вот убито целое утро, потрачено впустую — на что? На теоретическую магию, которая никогда мне не пригодится! На драку с младшим мальчишкой!

Я ускорил шаг. Наш учитель в жизни не открыл ни одного портала, хоть лучше всех знает, как они устроены. Это называется «теория»; в огромных университетах ученые годами наносят на мрамор один-единственный знак, с помощью сложных приборов просчитывают углы и радиусы кривых, учитывают расширение и сжатие камня в зависимости от температуры. И если случается чудо и такой портал однажды срабатывает — новость об этом тут же облетает весь ученый мир, и такое деяние считается подвигом университета…

Я перешел через горбатый мостик. На высшей его точке мне открылись городские башни — две красные над воротами и зеленый шпиль ратуши.

* * *

Дедушка Микель когда-то владел целым торговым пассажем. Дела у него шли так хорошо, что в городе родилась присказка: «Целуется с удачей, как Микель». На самом деле удача была ни при чем: секрет заключался в огромном опыте Микеля, его изобретательности и трудолюбии. Он завел свое первое дело, когда был подростком, как я, и начинал, как и я, на ровном месте.

Дедушкин торговый квартал мне не достался. Микель распродал его по частям — не хотел, чтобы налаженное дело доставалось моему отцу. «Пусть твой Онри сам докажет, на что способен!» — кричал дед моей матери, а я дремал на кресле под эти крики, и мне снилось, что я веду в бой огромную армию и, занеся меч над головой, ору в лицо вражескому полководцу: «Путь он сам докажет!»

Мой отец никому ничего не доказал. Он был магом, а не торговцем. Он мог заговорить котел на кухне, чтобы тот не протекал, или поставить десяток лисиц мыть хвостами ванну, — но искусство зарабатывать деньги было для него чем-то вроде постыдной высшей математики.

Дед Микель в лицо называл его неудачником. Отец был решетом, сквозь которое вытекали из семьи амбиции, деньги, планы; он боялся убытков, и они следовали за ним по пятам. Наши семейные призраки издевались над ним, преследовали и травили. Я знаю: он спал всегда с зажженным светом. Он и теперь спит, поставив у изголовья свечу.

Год назад я купил магазин на все сбережения Семьи: замечательное просторное помещение на главной улице города, в двух шагах от площади. Это очень дорогое, очень бойкое место. Я назвал магазин «Подарки Надир» и оказался самым молодым купцом в торговом квартале: на меня ходили взглянуть, как на диковину. Отцы богатых купеческих семей ставили меня в пример переросткам-сыновьям.

Мой собственный отец перестал со мной разговаривать.

То есть, конечно, мы с ним обменивались какими-то фразами: «Доброе утро», «Как дела?» — «Нормально», «Спокойной ночи». Это были звуки, лишенные содержания» — как трупы жуков, от которых остался только хитиновый панцирь, как стены дома, в котором давно никто не живет. А ведь отец любил меня, наверное, сильнее, чем братьев: раньше он даже учил меня магии, тайком от матери и вообще от всех. Это не была академическая магия, которую трудно выучить и невозможно применять. Никаких порталов и схем: отец играл со мной в «летающие чашки» и «смеющийся котел», в «позови белку» и «подрумянь булку». Я охотно помогал ему но дому и думал, что эти игры затем и ведутся — убрать, расставить по местам, вымыть, короче, использовать бытовую магию по прямому назначению. И только потом, когда отец перестал со мной разговаривать, я понял: он хотел, чтобы я был магом, а не торговцем.

Я-то как раз очень гордился собой, мне было интересно владеть магазином. Я поставил дело на широкую ногу: нанял трех помощников и девушку Лизу, которая должна была зазывать покупателей. Я заказал у портного специальную одежду для своих людей, и они расхаживали по магазину, разодетые павлинами, а Лиза была в костюме знатной дамы. Я заполнил стеллажи самыми дорогими товарами: сплошь золотые украшения, драгоценные камни, музыкальные инструменты. Праздник длился несколько месяцев, а потом оказалось, что я терплю жесточайшие убытки.

Мой отец обрадовался.

Однажды я вернулся домой поздно, продрогший, голодный и раздавленный свалившейся на меня бедой. Отец стоял на верхней площадке парадной лестницы и смотрел на меня сверху вниз. В его глазах было столько торжества, что я разглядел эти искры в полумраке большого дома.

Нет, он сочувствовал мне. Он меня любил. И все-таки мысль о том, что я оказался таким же неудачником в торговле, как он, взятый в Семью «из милости», — эта мысль приводила его в восторг.

В ту ночь наши призраки будто сорвались с цепи. В вое ветра я слышал злобные голоса; на стене нашей с братьями спальни то и дело возникал портрет бабки Лейлы, висевший в столовой. Я знал, что портрета здесь нет и быть не может, но он проявлялся снова и снова, и Мертвая Ведьма глядела на меня, будто собираясь взглядом поджечь мое одеяло.

Не мой крах огорчал меня, не позор, не потеря денег — а только злорадство отца. На память приходили сказки, которые он рассказывал мне в раннем детстве, — о волшебниках-воинах, игравших молниями, о волшебниках-плутах, способных нырнуть в кувшин с молоком. Но ведь это были всего лишь сказки! Разве отец не различает жизнь и выдумку? Как он смеет радоваться моему коммерческому провалу?!

Утром я встал с кровати разбитый, с твердым намерением продолжать дело во что бы то ни стало.

Магазин мой со всем товаром должны были продать с молотка. Я выпросил короткую отсрочку. Уволил всех помощников и девушку Лизу (она горевала больше всех и вызывалась работать без денег). На время бросил школу, сам стал зазывать покупателей, разговаривал с каждым, показывал товар, шутил; дела пошли чуть лучше. Но те же самые купцы, которые ставили меня в пример сыновьям, теперь давили мой магазин, как муху, сапогом жестокой конкуренции: товары оказывались слишком дороги и лежали на полках слишком долго. Если прежде мое дело катилось в пропасть — теперь оно сползало в нее медленно, но неудержимо. Тем временем из-за постоянных пропусков мой школьный балл упал до столь низкой отметки, что вот-вот грозил исключением.

Пришлось тащиться на уроки. Выслушивая рассказ учителя о повадках ехидны (лекция о природе для младших школьников) и пытаясь изобразить на грифельной доске треугольник девичьих желаний (задание по обществографии), я впал в оцепенение, похожее на сон или медитацию. И в этом состоянии, одновременно блаженном и отчаянном, мне привиделся простой узор на серебряном колечке. Я тупо всматривался в этот воображаемый узор, пока не понял, что это графическое заклинание, простенькое, из тех, что я знал еще в детстве. И тут у меня волосы встали дыбом: неужели никто не догадался раньше?!

Не помню, как я досидел до конца занятий. Эд и Рамон смотрели на меня, как на умалишенного, — слова путались у меня на языке, будто макароны. Едва прозвенел последний звонок, я бегом понесся в магазин, но открывать торговлю не стал. В каморке, служившей мне складом и временами спальней, я взял серебряное колечко с обыкновенным простым орнаментом и долго разглядывал. Потом нашел острый гвоздь (инструмента у меня тогда еще не было) и попытался вплести в орнамент заклинание.

Помню, что у меня ничего не получилось и я только испортил кольцо. Помню ночь, которую я провел в магазине. Помню, как пытался воссоздать свое видение, а оно выскальзывало и не давалось. Наконец я заснул, сидя за столом, и во сне еще раз увидел узор — в подробностях. Мало было просто вплести колдовство — его требовалось навести, причем так, чтобы ключом активации могло быть самое простое действие.

И я сделал это. И на другой день опять пропустил школу.

Мое первое кольцо было совсем невзрачным. Я положил его на бархатную подушечку и выставил на видное место. Первыми в то утро явились матрона с дочерью: они часто наведывались ко мне, но ничего не покупали.

— Что это? — удивилась девушка, глядя на мое кольцо.

— Колечко с заклинанием, — сказал я равнодушным голосом. — Для девиц и дам. Надеваешь на палец, трешь — и чувствуешь себя счастливой.

— Да ну, — сказала женщина недоверчиво.

— Попробуйте. Рекламный образец. Всего десять монет.

Наверное, в тот момент я выглядел как-то по-особенному. Женщина вытащила кошелек и отсчитала деньги. Ее дочь протянула руку, но матрона сама взяла кольцо и не без труда надела на мизинец.

— Потереть?

— Просто потереть, — я вдруг охрип. Испугался, что не сработает.

Женщина большим и указательным пальцем взялась за кольцо. С силой потерла. Минуту стояла, будто раздумывая, глядя сквозь витрину на бойкую улицу; я падал, как сбитая ледорубом сосулька, ниже, ниже, ниже пола, в безвестность, в ничтожество…

Женщина обернулась, и я увидел ее лицо. Оно помолодело лет на двадцать.

— Леон, — сказала она дрогнувшим голосом, — у тебя есть еще такие кольца?

С того дня, самого счастливого в моей жизни, дела магазина резко пошли на лад. Каморка-склад превратилась в мастерскую; вечером и ночью я партиями делал уже известные вещи и — на пробу — экспериментировал с новыми. Хорошо поддавались обработке музыкальные инструменты: я создавал лютни, поющие человеческими голосами. Я делал серьги, в которых все женщины казались голубоглазыми, даже очень смуглые. Самая первая модель колечек по-прежнему шла нарасхват. Потерев кольцо, девушка чувствовала себя счастливой только один раз, потом колечко становилось обыкновенным. Но оказалось, что многие девицюы обладают таким сильным воображением, что сам вид «счастливого кольца» заставлял их улыбаться.

В моем магазинчике теперь постоянно толпились девушки, их женихи, матроны с мужьями и приезжие всех возрастов. Разумеется, магических товаров на всех не хватало, они были дороги, и не каждый решался их купить. Зато, привлеченные доброй славой, покупатели охотно брали у меня шелка и посуду, благовония и духи, украшения и пряности; словом, торговля моя процветала, я приносил домой деньги и был счастлив.

Отец делал вид, что радуется за меня.

Тень

— Леон! Леон, я тебя ждала!

Лиза, которую я когда-то нанял в зазывалы, а потом уволил, — эта самая Лиза, девица восемнадцати лет, вскочила со ступенек моего магазина.

Щеки ее горели на бледном лице. Светлое платье казалось тесным — грудь выпирала, раздирая шнуровку. Я невольно попятился: Лиза меня всегда немножко путала. Она была слишком большая, круглая, слишком сдобная, с невыносимо горячим дыханием. И еще она была глупая; почему-то ей втемяшилось в башку, что если я польщусь на ее прелести в тесной подсобке, то потом обязательно женюсь. И она, Лиза, войдет в дом Надир и нарожает мне ребятишек, да таких хорошеньких, что никто и не подумает отказать им в праве продолжения династии. Не брать же во внимание детей Эда, если они будут, или Рамона, который сам еще ребенок! Мои родители уже стары; в мечтах своих Лиза видела себя хозяйкой дома Надир, ни больше, ни меньше, а потому дышала мне в ухо, задевала мягкой грудью, сводила с ума и всячески мучила — а я, вместо того чтобы сразу ее прогнать, терпел. Мне даже нравилось. Я даже тискал ее несколько раз. Когда-то мы даже целовались. Но потом начались убытки, и стало не до утех.

— Я тебя ждала, у меня к тебе дело, срочное… — Лиза взяла меня за локоть. Рука у нее была очень горячая, я почувствовал ее жар сквозь плотную школьную куртку.

— Что за дело?

— Не на улице… Давай войдем…

Я не видел ее несколько месяцев. Она появлялась в магазине, заходила поболтать, даже покупала какие-то безделушки. А потом исчезла. Говорили, у нее случился бурный роман с каким-то приезжим.

Отперев дверь, я первым делом коснулся порога:

— Добрые мыши, хозяин вернулся!

Мыши должны приносить магазину удачу. По-моему, эту суеверие, но коробочки с мышиным кормом я все-таки на ночь оставлял, и теперь весь пол был усыпан ореховыми скорлупками. Я взялся за метлу. Лиза следила за мной огромными влажными глазищами.

— Леон…

— Да?

— Сделай мне такую штуку, чтобы ребенка скинуть.

Я решил было, что ослышался. Лиза глядела на меня, грудь ее под зашнурованным платьем поднималась и опадала.

— Леон, беда у меня. Поверила гаду. Не женится он на мне, ну никак! Обманул и сбежал!

— Лиза, — сказал я. — С чего ты взяла, что я такое могу?

— Можешь! Ты магией занимаешься по-настоящему, а не как эти умники с линейками, чего тебе стоит?

— Забудь, — уши мои горели, а прикрывавшие их пряди были слишком светлыми, чтобы спрятать этот огонь. — Даже если мог бы… с чего ты взяла, что я за такое возьмусь?!

— Я добром отплачу, — сказала она, придвигаясь на шаг. — Ты не думай. Я тебе книжки добуду из бабушкиного шкафа. Помнишь, которые ты просил?

Лизина бабушка всю жизнь прослужила библиотекаршей в ратуше. Старуха была совершенно уверена: книги существуют, чтобы красиво стоять на полках. Всякую попытку взять книгу в руки, раскрыть, прочитать она встречала, как дракон встречает грабителей в своей пещере. Самые ценные книги, по практической магии, старушка снесла в один шкаф и заперла на огромный замок. Когда-то я просил Лизу добыть для меня хоть пару томиков или хотя бы ключ, но Лиза меня заверила, что это совершенно невозможно: бабушка полностью выжила из ума и полагает нерушимость шкафа важнее собственной — да и Лизиной — жизни.

— Спасибо, — сказал я с расстановкой. — Книжки мне нужны. Но не такой ценой.

— Леон…

— Почему бы тебе не родить этого ребенка?

— Чтобы на меня пальцем показывали?

— Покажут пару раз и привыкнут.

— А замуж как я выйду? Как я жениха приличного найду, с ребенком-то?! Ты подумай, там очень ценные книжки. Там все написано. Ты бы такой магазин открыл, что со всего мира приезжали бы. Ты бы весь торговый квартал скупил! Все бы говорили, что ты удачливее деда Микеля!

Она снова взяла меня за руку. Дурочка, сдобная дура, она говорила наивно, искренне. Она думала, что я куплюсь.

— Лиза, я не возьмусь. И не могу. Иди к родителям, к мэру, к сострадательным сестрам…

Ее влажные глаза сузились.

— Для Толстой Джаны ты сделал. А для меня не хочешь. Ладно… Тогда я пойду к мэру, как ты советуешь, и расскажу, какой ты пояс сплел для Толстой Джаны. А она в суде подтвердит.

— Не подтвердит, — вырвалось у меня.

— Еще как подтвердит! Она болтунья, всем знакомым тайну выболтала — по секрету! Пять свидетельниц найдется или шесть…

Она развернулась и зашагала к дверям. Ждала, наверное, что я ее окликну.

Я прикусил язык.

Лиза обернулась на пороге, сжала губы — и вышла.

* * *

Город лежал на пересечении речного и сухопутного путей. Неподалеку, за площадью, располагался квартал гостиниц, и в двух шагах был порт. Не зря, не зря я выбрал такое дорогое место для моего магазина; вот и сейчас — стоило вывесить на дверь табличку «открыто», как в тесное помещение вошло пять или шесть совершенно незнакомых покупателей.

Две женщины средних лет, явно приезжие, заинтересовались украшениями. Я показывал им кольца с мерцающими в темноте камнями, объяснял, что означает перемена цвета; каждое слово и действие давалось мне через силу. Я думал о Лизе: насколько осуществима ее угроза?

Я в самом деле подарил Толстой Джане пояс с особенным свойством. Джана забеременела от мужа, но через несколько месяцев заболела сосновой лихорадкой. А у женщин, которые во время беременности подхватили сосновку, рождается кукла, деревянная кукла с человеческим мозгом и несколькими живыми суставами. В школе, в кабинете учителя, хранится один такой заспиртованный плод. Я его видел только раз — но снился он мне раз сорок.

Я сплел для Джаны особенный пояс, и она потеряла ребенка. А потом оказалось, что она выдумала свою болезнь, чтобы обмануть меня. Она, видите ли, не хотела рожать — считала себя слишком молодой, а мужа втайне презирала. Я послужил ей орудием, как резец или молоток.

Поздно теперь горевать. Улик против меня нет — если только эта дура сожгла пояс, как я велел, а не хранит его. Но если у Джаны найдут пояс…

Пожилая матрона смотрела удивленно: она задала вопрос о цене, а я улыбался в ответ и молчал. Она хотела купить лютню с золотыми струнами: очень дорогую вещь, поющую низкими женскими голосами.

— Тысяча двести десять. Для вас — двести.

Я взял аккорд. Лютня вздохнула совершенно по-человечески и протянула в три голоса: «Корни-кони-крона…»

Матрона вытащила кошелек. Не веря своему счастью, я упаковал инструмент в коробку, приложив в качестве подарка запасную струну и серебряный камертон. Одна проданная лютня оставляла меня в прибыли на несколько недель.

— Ты неплохо справляешься, мальчик, — проницательно заметила матрона. — Твой хозяин должен быть тобой доволен.

— Он доволен, госпожа. Не желаете взглянуть на шарфы, сумки, шейные платки?

Звякнул колокольчик над дверью. Я обернулся; на пороге стоял человек средних лет, в дорожном костюме и пыльных сапогах.

Покупатель

За время работы я повидал много незнакомцев. Не могу сказать, чтобы при виде нового гостя внутри меня шевельнулось что-то особенное. Но крохотное предчувствие все-таки было. Жаль, я слишком погрузился в свои мысли и не прислушался к нему.

— Что вы желаете? — обратился я к гостю. — Здесь на полках в основном дамские товары, но есть специальный отдел для уважаемых господ. Ароматическая вода, кружащая голову девицам, очки, защищающие от солнечного света, амулеты, перстни…

— Как идет торговля? — он бросил на меня взгляд из тех, что принято называть цепкими. Но никакой особенной силы в этом взгляде не было — он слегка зацепил меня и соскользнул, как лапа майского жука.

— Хорошо, — сказал я радушно. — В «Подарках Надир» вы можете найти…

— О тебе много говорят в городе, — сказал он и проводил взглядом матрону с лютней, как раз покидающую магазин. — Неприлично, чтобы о парне твоих лет столько судачили.

— Надеюсь, говорят хорошее, — сказал я, удерживая улыбку на лице, как чашку на кончике шпаги.

— Хорошее тоже, — он вдруг подмигнул. — Я не верю и половине того, что о тебе плетут. Ты в самом деле продаешь сны в конвертиках?

— Не совсем так, — я открыл шкаф. — Вот, видите этот конверт? Внутри ничего нет. Но если вы заснете с конвертом под подушкой — вам приснится очень яркий, хороший сон. А если у вас хоть чуть-чуть развито воображение, вы увидите то, что сами пожелаете.

— Зачарованный конверт?

Будь он девицей, я сказал бы, что конечно зачарованный.

— Нет. Конверт обычный. На него нанесено заклинание, само по себе простое, но удачно вписанное в форму и фактуру предмета. Мое искусство — прежде всего в том, чтобы заклинание и предмет гармонично сочетались. Видите этот узор в уголке?

— Изобретательно, — пробормотал незнакомец.

Я воодушевился:

— Это очень популярный товар, достаточно дорогой — пятьдесят монет за штуку…

— Ты ведь потомок старинного магического рода, — сказал незнакомец и прищурился. — Тебе не стыдно стоять здесь за прилавком и разменивать искусство на барыш?

Я до того растерялся, что не сразу сообразил, что в руках у меня зачарованный конверт. Я чуть нос им не вытер, приняв за салфетку. Незнакомец разглядывал меня, будто я сам был редкостным товаром.

— Я принадлежу к семье Надир, — сказал я, вернув себе самообладание. — Это уважаемый в городе купеческий род… И я, между прочим, честно зарабатываю свой барыш.

— Но отец твой — прирожденный маг.

— Благодарю, что навели справки о моей семье.

— Дай-ка, — он взял у меня конверт, и я не успел отдернуть руку. — Неплохая работа. Одноразовая, конечно?

— Конечно, — я почувствовал себя уязвленным. — Многоразовое заклинание потребует источника энергии, который…

— Ладно, ладно. По крайней мере, у тебя хватает честности не выдавать свои безделушки за настоящие волшебные предметы. Подумать только, как низко мы пали: потомок Хрустального Дома — торговец…

— А что вы имеете против торговцев? — спросил я уже без улыбки. Человек этот нравился мне все меньше и меньше.

— Ничего, — он ухмыльнулся, будто его развлекала моя злость. — А это что, кольца?

— Набор украшений, — я говорил сквозь зубы. — на подушке простые. А слева — с эффектом легкой эйфории, как от бокала игристого вина. Достаточно потереть кольцо…

— Открой витрину, я взгляну.

— Вы ведь все равно не будете покупать, — сказал я неожиданно для себя. Обычно я показывал товар даже беднякам с пустыми карманами. Мне нравилось смотреть на лица людей, которые держат в руках магическую вещь.

— Откуда ты знаешь? Что-то, может быть, и куплю, — он шел вдоль полок, безошибочно узнавая измененные мною предметы. — Это что такое?

— Зеркало, приводящее в доброе расположение духа, — нехотя ответил я. — Оно просто льстит на самом деле.

— А это? — незнакомец указал на шелковый шнурок с тремя узелками.

— Это оживляет память. У всех есть забытые воспоминания. Когда человек развязывает узелок — его память оживляется, он вспоминает какую-нибудь забытую приятную мелочь.

— Трижды?

— Да. По счету узлов.

— Изобретательно, — он протянул руку к шнурку, но в последний момент передумал его брать. — Но очень мелко, парень.

— Людям нравится, — я говорил вежливо, но всем своим видом давал понять, что не огорчился бы его уходу.

Он склонил голову к плечу. Длинный, черный от загара, с большими ладонями и огромными ступнями, он похож был на оживший древесный корень. Голова его сидела на узких плечах, будто птица на ветке.

— У тебя не найдется выпить чего-нибудь? — спросил он доверительно.

— Я не пью.

— Тогда просто присядем. Я хочу с тобой поговорить.

Как назло, в дверях не показывалось ни одного нового покупателя.

— Я хочу предложить тебе интересную работу, — сказал незнакомец. — Плюс возможность посмотреть другие страны и кое-чему научиться. Тебе, наверное, до смерти надоело сидеть в этой дыре, надрываться в магазине, ходить в дурацкую школу?

Он смотрел мне прямо в левый глаз. Я растерялся опять: он не то чтобы читал мои мысли. Он вслух проговаривал то, что становилось моими мыслями через долю секунды: я и сам уже знал, что устал без меры, школа раздражает, ответственность угнетает, огорчает холодность отца, и еще эти призраки, что не дают спать по ночам…

— Нет, — сказал я, отделываясь от наваждения. — Эта дыра называется мой родной город, и я неплохо в нем устроился, если вы заметили.

Он снова оглядел полки:

— Неплохо… За прилавком среди платочков и благовоний.

— Меня устраивает, — я уже еле сдерживался.

— Предки твоего отца прокляли бы внука-галантерейщика.

— Убирайтесь, пока я не начистил вам рыло.

Он прищурился:

— Ага, все-таки темперамент у тебя есть, и ты бываешь похож на мужчину… Ухожу, ухожу. Счастливо оставаться.

И за ним закрылась дверь.

Катастрофа

День был испорчен окончательно. Я улыбался, как посмертная маска, покупатели опасливо косились. Торговля шла вяло. Наконец я закрыл магазин, зажег лампу в мастерской и попытался закончить вчерашнюю работу — перстень, заставляющий смеяться. Ничего не получалось: веки саднили, руки тряслись, заклинание не ложилось в форму перстня. Человек, решивший воспользоваться моим изобретением, получил бы икоту и судорожный припадок вместо смеха. В конце концов я плюнул, спрятал перстень в ящик стола и стал закрывать магазин: опустил жалюзи, насыпал в кормушки для мышей кукурузных зерен, погасил все лампы и проверил ставни. Накинул школьную куртку и вышел; на улице было еще светло. Обычно я уходил с работы позже, иногда под утро.

Стражники, проходившие по улице, поздоровались со мной приятельски. Наш торговый район славится безопасностью, стоит только крикнуть: «Караул!» — и моментально оказываешься в кольце вооруженных людей со значками. Но магазин я всегда закрываю на четыре поворота ключа.

Школьный саквояж оттягивал руку. Я вспомнил, что неделя только начинается, а я уже получил «дыру» за порталы, на завтра задана большая работа с чертежами и формулами, и Эд может не успеть сделать ее за двоих. Я ускорил шаг.

Вечерняя свежесть разогнала дрему, и сделалось немного веселее. Прохожие спешили по своим вечерним долам, со мной многие здоровались. Тесными группками бродили моряки с разных судов. Раньше я любил заходить в порт, сидеть на пустом причале, смотреть вдаль, слушать поющих рыб. Раньше, когда у меня еще было свободное время.

Смеркалось. Я остановился на самой верхушке горбатого мостика, чтобы посмотреть на город — он вырисовывался башенками на фоне вечернего неба — и на речку под ногами. На выложенном камнем дне видны были монетки из дальних стран, на которые ничего нельзя купить. В чистой воде резвилась крыса, никого не боясь, ничего не стесняясь; я плюнул в нее сверху, но промахнулся.

Жаль. Говорят, если плевком попадешь в крысу — можно загадать желание.

Пешком от моего магазина до порога дома идти чуть больше часа. Обычно всю дорогу я думаю о своих новых идеях, но на этот раз ничего не лезло в голову. Незнакомец в пыльных сапогах прилепил ко мне слово «галантерейщик», как лепешку дерьма; он давно ушел, а я все спорил с ним, придумывал все новые и новые аргументы: мой магазин занесен в «Книгу достопримечательностей», которая хранится в ратуше! Люди меня уважают! Мои предки довольны!

Галантерейщик. Слово-то какое тухлое.

Позади загрохотала дорога. Я посторонился. Мимо в сумерках проскакал отряд стражников — не городских, в чьи обязанности входит отлов воришек, а гвардейских, тех, что имеют дело с разбойниками, чудищами и прочими серьезными правонарушениями. Они пронеслись, обдав меня порывом ветра и пыли. Я невольно призадумался: куда они спешат? Что случилось?

Я продолжал дорогу торопливо, со все нарастающим дурным предчувствием. А когда вышел на пригорок и увидел издали наш дом — сразу понял, что пришла беда.

* * *

— Несовершеннолетний Леон Надир. Вы обвиняетесь в том, что сегодня, примерно в два часа десять минут после полудня, нанесли тяжелое проклятие несовершеннолетнему Ойге Топотуну, в результате которого он скончался сегодня около пяти часов вечера.

Наш дом был полон стражи. Отец стоял, привалившись спиной к стене между портретами Мертвой Ведьмы и ее мужа, основателя семейства. Мать, разъяренная, с раздувающимися ноздрями, восседала во главе пустого стола. Руки ее были скрещены на груди, и пальцы левой вцепились в плечо правой.

Здесь же стояли братья. У Рамона дрожали губы. Эд вертел в руках костяную линейку — наверное, когда стража прибыла, он готовил домашнее задание для себя и для меня.

— Нет, — сказал я. — Я этого не делал. Множество свидетелей может подтвердить.

— Множество свидетелей подтвердит, что вы не били двенадцатилетнего мальчика кулаком в лицо?

Эд крепче сжал линейку. Я испугался, что он порежется.

— Я его бил, — сказал я, прокашлявшись. — Но я его не проклинал.

Офицер кивнул, будто ожидал именно такого ответа, и вытащил свиток:

— «Проклятие, вербально формулируемое как «чтобы ты сдох», приобретает двойную силу, если сочетать его с прямым ударом кулаком. Когда шок от удара проходит, жертва чувствует себя хорошо три или четыре часа, после чего умирает внезапно и необъяснимо». Источник: «Список тяжелых проклятий, применяемых для лишения жизни». Экспертиза тела назначена на завтра. Сейчас вы задержаны, Леон Надир, для полного выяснения обстоятельств.

— Я виноват в том, что его бил, — повторил я, глядя в глаза матери, — но я его не проклинал!

— Экспертиза покажет, — сухо сказал офицер. — Вам придется проследовать с нами.

* * *

Странное дело — в эту ночь я, измученный вечным недосыпанием, спал как убитый на тюремной койке в маленькой, темной, но чистой камере.

Ойга умер. Если бы жестяную лейку не привязали к двери кареты, если бы лейка не упала на голову Эду, если бы он не заподозрил сразу Ойгу и не расправился с ним на месте, если бы Ойга не озлобился и не пристал бы к Рамону, если бы учитель дал себе труд разобраться и наказал Ойгу, а не моего брата — вихрастый остался бы жить. Но все случилось, как случилось; не ясно одно: почему он умер? Кому, как не мне, точно знать, что никакого проклятия не было и в помине?!

Обо всем этом я — коротко, отрывочно — успел передумать, пока меня везли обратно в город на приземистой тюремной карете, подкатившей к нашему дому вслед за всадниками. Окон в карете не было, но я узнавал места, по которым мы проезжали, по стуку колес. Звук этот сменился трижды: когда мы выехали с проселка, ведущего к дому, на широкий тракт, когда мы переезжали мост, когда мы въехали на городской булыжник.

Со мной обращались очень вежливо, и это само по себе было страшно. Где-то я слышал, что уважительнее и мягче всего гвардейская стража обращается с преступниками, приговоренными к смерти.

Ни о чем не хотелось думать, и я убежал в сон. Как лег на жесткую койку — так и пролежал пластом до самого утра. Мне принесли поесть, но никуда не водили и вопросами не беспокоили. Я пожевал каши, почти неотличимой от той, что мы ели по утрам перед школой, и снова уснул.

И проспал, с короткими перерывами, до самого суда.

* * *

— Для дачи свидетельских показаний приглашается Кайра Мох, учащийся. Подойдите сюда… Ойга Топотун был вашим соседом по парте?

— Да, но я…

— Расскажите подробно, что произошло вчера после окончания занятий.

— Я стоял… Эти двое, два старших Надира, я имею в виду, подошли к Ойге, вернее, он убегал, а они его догнали…

— Почему он убегал?

— Они угрожали ему.

— Они догнали его и что?

— Он упал. Потому что Леон Надир ему подставил ногу. Тогда они его подняли, обвинили в том, что он проклинал в спину их брата, и стали бить.

— Сколько раз и каким образом они его ударили?

— Сперва Эд Надир дал ему пощечину. Потом Леон Надир сказал: а что будет, если я тебя прокляну? Эд Надир сказал: не надо проклинать. Тогда средний Надир ударил Ойгу кулаком в нос и что-то сказал.

— Я ничего не говорил!

— К порядку, подсудимый, если не хотите, чтобы слушанье продолжалось без вас. Свидетель, успокойтесь, вы под защитой закона. Что именно сказал Надир?

— Я не расслышал. Что-то вроде «проклятая тварь»… Но я не могу сказать точно.

— Спасибо. Садитесь. Итак, мы заслушали трех свидетелей, есть ли необходимость вызывать остальных?

— Нет. Зачитайте экспертизу.

— Одну минуту, господин мэр… «Исследование, проведенное городским медико-магическим экспертом, показало, что Ойга Топотун, двенадцати лет, учащийся, скончался в результате действия тяжелого проклятия, осложненного ударом кулаком в лицо». Подпись, печать.

В зале ратуши поднялся гул.

— Леон Надир. Поднимитесь сюда, пожалуйста, и изложите собственную версию событий, которые случились после окончания школьных занятий.

Я поднялся на помост, огражденный ажурной деревянной балюстрадой. Во рту было очень сухо и горько.

— Какого рода конфликт произошел между вами и Ойгой Топотуном?

— На уроке он… обижал моего младшего брата. Пускал ему в спину детское проклятие «игла».

— За это вы решили проклясть его на смерть?

— Я не проклинал его. После уроков, свидетели точно описали, мы с моим старшим братом догнали Ойгу. Мы ударили его всего два раза.

— Он умер не от побоев.

— Я не проклинал его, — сказал я беспомощно.

— Вы сказали: «А что, если я тебя сейчас прокляну?»

— Я сказал. Но это была только угроза. Я просто ударил его.

— Кулаком?

— Я был зол. Мне было обидно за брата. Его оставили после уроков. Я ударил Ойгу, но…

— Ваши пояснения приняты.

— Но я не убивал его!

— То есть вы отказываетесь признать вину.

— Я не убивал его.

— Пригласите свидетельницу Джану.

У меня помутилось в глазах.

Откуда-то из толпы вывели — почти вынесли — Толстую Джану, очень бледную и потому похожую на зефирное пирожное. Она прятала глаза и постоянно прикрывала ладонью рот. В руке у прокурора я увидел пояс, сплетенный из цветных полосок ткани; я заморгал: это был не тот пояс. Свой бы я сразу узнал.

Джану о чем-то спрашивали. Какую-то чушь: вроде того, как долго она замужем и не против ли воли ее выдавали. Джана почти сразу начала реветь, и ее приходилось переспрашивать по нескольку раз. Наконец, потеряв терпение, поднялся тот самый медико-магический эксперт, сухой старик, с которым я за всю жизнь не сказал и пары слов.

— Попрошу внимания! Согласно доносу, мы обыскали жилище вот этой женщины, Джаны, и нашли в нем пояс с ярко выраженными свойствами! Это заклятый пояс, и беременная женщина, однажды надев его, лишается ребенка!

Толпа загудела.

— На первом допросе Джана показала, что пояс сплел для нее Леон Надир… Так ли это?

Джана ревела, губы ее потеряли форму и не могли ни отрицать, ни подтверждать.

— Леон Надир, вы производили для Джаны пояс с подобными свойствами?

Хитро поставленный вопрос. Если бы он спросил, мой ли пояс в руках у прокурора, — уверенно бы ответил «нет».

Я промолчал. И мое молчание устроило медикомагического эксперта. Он кивнул и сошел по ступенькам в зал.

— Приговор будет оглашен в этом же зале, завтра, в десять утра!

Снова зашевелилась, загалдела публика. Людей было необыкновенно много, несмотря на то что огласки старались избежать и наша семья, и семья Топотун. Родственники Ойги, двадцать человек, выделялись среди толпы черным пятном траурных одеяний.

Мой отец смотрел на меня со странным выражением, очень похожим на гордость.

Смертник

Да, я несовершеннолетний. Но и преступление особо тяжкое. А значит, завтра в десять утра в суде объявят, что голове не место на моих плечах. Это в лучшем случае. Потому что до сих пор не отменены старые законы, но которым за убийство с помощью проклятия или яда полагается мучительная казнь.

Лиза все-таки выдала меня. Но почему пояс был другой?

Почему я не рассказал суду, как все было? Что Джана обманула меня, придумав сосновую лихорадку?

И почему все-таки пояс был другой? Я чувствовал, что схожу с ума.

Меня отвели в прежнюю камеру. Еще не в камеру для приговоренных; закрылась железная дверь, и несколько раз повернулся ключ в замке. Я невпопад вспомнил о своем магазине: что думают покупатели, ведь прежде никогда не случалось, чтобы магазин был заперт несколько дней подряд?

Потом я вспомнил, как смотрел на меня отец. Померещилось мне — или гордость в самом деле была в его взгляде?

Он рассказывал мне сказки о волшебниках-воинах и волшебниках-плутах. Он всю жизнь ждал от меня… чего? Что я стану магом, что я прокляну кого-нибудь на смерть?!

Я сел на узкую и жесткую койку, накрытую мешковиной. На деревянном столе, темном, покрытом слоем жира, стояла кринка с молоком и лежала краюшка хлеба. Свет пробивался сквозь окошко под потолком — вечерний свет. Я попытался определить, который час, но не справился.

Не может быть, чтобы меня казнили сразу после приговора. Пройдет какое-то время. Может быть, даже целый месяц. Я буду смотреть, как свет разгорается по утрам и как он гаснет по вечерам, и я буду счастлив; я буду спать, сколько захочу. И уже никто не погонит меня в школу и не заставит чертить порталы. Нет, все не так плохо; за время от приговора до казни можно прожить целую жизнь. Это нетрудно, особенно если ты молодой…

Но кто же проклял вихрастого Ойгу?

Луч из окошка, перечеркнутый тенью прутьев, передвигался по каменной стене как-то очень быстро. Коснулся кринки и хлеба на столе, поднялся выше, остановился напротив моих глаз. Я мигнул.

«Жить хочешь?»

Слова были выцарапаны на стене, хотя я точно знал, что секунду назад их здесь не было. Может быть, они были незаметны в полумраке, а теперь, в солнечном луче, проявились?

— Хочу, — сказал я шепотом, не зная, к кому обращаюсь. — Очень хочу жить.

«Тогда ныряй в кринку».

Я кулаками протер глаза. Луч поднялся выше, и новые слова оказались выцарапаны на стене прямо над старыми.

Я вспомнил рассказы отца.

В старину маги были повелителями людей и стихий. Они проходили сквозь стены и доставали с неба звезды. Они умели нырять даже в чашки с молоком; поэтому арестованных магов содержали, заковав в цепи и окружив графическими заклинаниями. И, разумеется, настоящему магу никто не предложил бы выпить молочка в тюрьме.

Это сказки.

Луч поднимался выше и делался тусклее, пока не пропал совсем. Слова на стене остались — едва различимые: «Хочешь жить? Тогда ныряй в кринку».

Я склонился над молоком. Оно было разбавленное, сразу видно, однако налили щедро — по венчик. Если я попытаюсь в него нырнуть — то-то будет забавно: лужа на столе и на полу, одежда и волосы в молоке, а если повезет — еще и кринка разобьется…

Я встал и ощупал стену. Слова выцарапали здесь давным-давно, видимо, осколком камня. Может быть, здесь сидел сумасшедший. А может, это сарказм — кто-то, ожидавший приговора, как и я, горько шутил сам с собой. И тоже очень хотел жить…

Не прикоснувшись ни к хлебу, ни к молоку, я лег и зажмурил глаза. В минуты испытаний надежда и страх сменяют друг друга в такт движению огромного маятника. Сейчас пришла надежда: я все-таки несовершеннолетний, из хорошей семьи, меня многие знают. Многие заступятся за меня; возможно, меня приговорят к каторге, а оттуда можно бежать…

Почему-то я совсем не думал о том, что навет вскроемся и судьи поймут, что на самом деле я не проклинал Ойгу.

* * *

Я проснулся на рассвете от того, что маятник качнулся.

На площади, куда выходило окошко моей камеры, строили деревянное сооружение. Строили тихо, стараясь никому не помешать визгом пилы или деликатными ударами молотка, вгоняющего гвозди торопливо, с какой-то виноватой суетой.

Но я проснулся не от звуков. Дикий ужас — вот что меня разбудило.

Конечно, строили помост и плаху.

А если нет? Если это торговая палатка или сцена для выступления заезжего театра?

В камере было серо, и я не видел слов, нацарапанных на стене. Прямоугольником выступало в темноте зарешеченное окошко; как же так? Еще несколько дней назад у меня впереди была жизнь, взросление, зрелость, старость, а теперь — ничего нет?! Я, как спичка, прогорел до конца… И умру за преступление, которое совершил кто-то другой?

В коридоре раздались шаги. Так рано, до десяти еще часа четыре, не меньше… Еще не объявили решение суда… Что это за шаги, может, караулы меняются? Там явно не один человек и не два, а целый патруль, кованые подошвы тяжело бухают о камень…

Зазвенели ключи.

Потом я услышал, как входит ключ в замочную скважину на двери моей камеры.

Все волосы, сколько их у меня было на голове и на теле, встали дыбом от этого звука. Я вскочил на койку, будто собираясь убежать.

Ключ провернулся. Я услышал, как снимают тяжелый замок. Лязгнула дужка; снаружи молчали. В этом молчании заскрежетали петли, и начала открываться дверь.

Я посмотрел на кринку на столе, кринку с широким горлышком. Разбавленное молоко, кажется, чуть светилось в полумраке.

Дверь открылась. На пороге встал тюремный сторож с лицом, утонувшим в бороде, будто спрятавшимся от меня и от света. За его спиной стоял наряд гвардейской стражи. Один стражник, крайний справа, был моим постоянным покупателем и на прошлой неделе купил колечко с заклинанием. Сказал, для невесты; прежде, чем он отвел глаза, я прочитал в них, хоть было темно: решение принято еще вчера. Казнь назначена на сегодня — из милосердия. В том числе по отношению ко мне.

Поверхность кринки была скована засохшей пленкой. Ненавижу пленки в молоке…

Я прыгнул.

Запах молока ударил мне в ноздри. Тело потеряло вес. Голова описала дугу и почти коснулась белой поверхности, а ноги все еще не отрывались от койки; я ощутил себя грузом на веревочке.

Горлышко кринки взорвалось, как мыльный пузырь, и стало широким, будто колодец.

Пенка треснула, пропуская мою голову. Я нырнул в плотное и липкое, не ощущая ни рук, ни ног. Меня потянуло на дно, будто я в самом деле был камнем. А еще спустя мгновение я перестал различать, где верх, где низ, зато снова обрел способность управлять своим телом.

И я забился что было сил. Белая муть вокруг сменилась серой мутью, я захлебнулся, закашлялся…

И вынырнул. Ударился макушкой о твердое. От боли выступили слезы, неразличимые на мокром лице. Я дышал и кашлял целую минуту, прежде чем оглядеться; под ногами у меня было твердое дно, над головой — доски; я сидел в воде по шею, в воде, а не в молоке, у самого берега, под маленьким причалом.

— Наконец-то. Я уже думал, что ты дашь себя убить.

Причал заскрипел. Сквозь щели посыпался песок. Кто-то стоял прямо надо мной.

— Леон? Поторопись. Скоро в городе объявят тревогу и всеобщую облаву на особо опасного мага.

Я узнал голос. «Предки твоего отца прокляли бы внука-галантерейщика». Мой последний покупатель.

— Ты хочешь жить, сопляк?

Стуча зубами, я выглянул из-под причала. Здесь, в стороне от порта, иногда разгружались мелкие рыбацкие лодки. Пахло рыбьими потрохами. Носились птицы, орали отвратительно, базарно. И человек в черном, с большими ладонями и ступнями, похожий на древесный корень, — этот самый человек стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с насмешкой.

— Кто убил Ойгу? — спросил я хрипло.

Он растянул рот от уха до уха:

— Ты, конечно.

Я подумал: разумеется. Теперь, после того как я нырнул в кувшин на глазах пятерых стражников, если кто-то и сомневался в моей вине — сомнений не осталось. Меня не просто обезглавят. Меня казнят, как в старину казнили злых волшебников.

— Залезай в лодку, — скомандовал человек.

Лодка была привязана здесь же. Именно от нее так остро воняло гнилой рыбой.

Шатаясь, я выбрался на берег. Одежда прилипла к телу, башмаки хлюпали. Было уже совсем светло; я оказался за городом, в двух тысячах шагов от ворот, в пятистах шагах от предместья Малые Причалы. В редком тумане слышалась сонная ругань, скрежетали днища лодок о мелкую гальку: начинался день. На меня никто не обращал внимания. Море дышало теплом, и корабли, ночевавшие на рейде, казались вплавленными в стекло: полный штиль.

— Я не привык повторять, — сквозь зубы сказал покупатель. — Садись в лодку, или я оставлю тебя на берегу.

В городе ударил колокол. Уж его-то голос я ни с чем не спутаю: колокол на ратуше. Обычно он бил размеренно и неторопливо. Теперь частил, будто захлебываясь, и удары выходили неодинаковой силы: слабые и отчаянные вперемешку.

Рыбаки, возившиеся у причалов, притихли и повернули головы. Пожар? Беда? Что случилось?

Случился я. Все кольца сложились в пирамиду: мой отец происходит из старинного магического рода. Я продавал вещи с заклятьями. Помог Толстой Джане скинуть ребенка. Проклял и убил Ойгу. Нырнул в кринку с молоком. И теперь город панически вопит языком колокола на ратуше: спасайтесь, на помощь, здесь ужасный маг, подобного которому не видали сто лет! Здесь неуловимый убийца, черный колдун, к оружию! Караул!

Я вспомнил рассказы отца о том, как поступали с волшебниками, уличенными в тяжких преступлениях. Зубы мои начали звенеть друг о друга — конечно, от холода, ведь я был мокрый с головы до пяток. Но вместо того, чтобы немедленно явиться в ратушу и рассказать обо всем правду — вместо того хотя бы, чтобы сбежать куда-нибудь в лес и затаиться, — я молча залез в лодку к своему последнему покупателю.

Потому что правду я уже рассказывал на суде. А в лесу долго не высидишь: реденький наш лес, скрываться там можно до первой облавы…

Черный человек вскочил следом и снял веревочную петлю с крюка. И наша лодка, пропахшая гнилой рыбой, вышла в море вместе с полусотней таких же: несмотря на тревогу, рыбаки не хотели упускать время промысла.

Работорговля

— Итак, я хочу предложить тебе интересную работу.

У самого скалистого берега, где гнездились в расщелинах поющие рыбы, стоял небольшой парусник. Мой спутник поймал брошенный сверху конец и подтянул лодку к влажному борту. Вслед за ним я вскарабкался на палубу; что-то неправильное, неестественное было в этом корабле. Он казался теплым, несмотря на зябкое утро, над палубой поднимался парок, и ни один матрос не явился нас встретить — хотя лестницу ведь кто-то спустил? На носу возвышалась резная женская фигура — с палубы видны были узкая спина и затылок в деревянных завитушках.

Мой черный покупатель окинул меня взглядом, будто собираясь продать и вычисляя цену. Я стоял перед ним, мокрый, трясущийся, и смотрел через его плечо на бухту и на город. Стена и башенки, крыша ратуши, берег, где я играл с братьями, причалы, с которых мы ловили рыбу — в те далекие времена, когда у меня еще была свобода…

— Переодеться здесь не во что, придется потерпеть, — сказал мой покупатель. — Ладно, дорога не долгая… Герда!

Носовая фигура корабля повернула голову и посмотрела на нас через плечо. Теперь она казалась не деревянной, а отлитой из горячего воска: на впалой щеке играл отблеск тусклого утра, коричневый глаз косил высокомерно и даже зло. Невозможно было сказать, где заканчивается фигура и где начинается судно; я почувствовал, как палуба жжет мои ноги сквозь тонкие подошвы башмаков.

— Герда, готовься к отплытию, — сказал черный покупатель.

Уголок большого рта дрогнул, как мне показалось, презрительно. Фигура кивнула.

Покупатель бесцеремонно взял меня за локоть и повел по лесенке вниз, в каюту. Там, за узким деревянным столом, сидел, развалившись в кресле, и читал утреннюю газету человек лет пятидесяти, в сером свитере грубой вязки.

— Почему так долго? — спросил он, стоило нам появиться на пороге.

— Юноша упрямился, — черный покупатель подтолкнул меня к столу. — Но теперь, как видите, все в полном порядке… Это Леон Надир. Средний сын известной купеческой семьи. Он же — наследник Хрустального Дома, природный маг.

Человек в кресле посмотрел на меня с каким-то преувеличенным, болезненным интересом. Мой черный покупатель склонился к сидящему и протянул ему золотое кольцо. Я узнал одно из своих последних колец; в тот день, когда меня арестовали, оно еще лежало в запертой витрине. Пока я ждал суда, а потом приговора, черный гость вломился ко мне и вскрыл витрину!

— Вы ограбили магазин, — я не стал молчать. Впрочем, ни один, ни другой не повернули головы: человек в кресле разглядывал кольцо, вертел его в пальцах, подбрасывал на ладони.

— Талантливо, — сказал он наконец. — Вы получите свою премию.

— Этот человек убийца, — сказал я. — Он убил ребенка по имени Ойга Топотун, чтобы вина пала на меня!

— Талантливо, — повторил человек в кресле, но с другим выражением.

— Надо было сразу соглашаться, парень, — мой черный покупатель ухмыльнулся. — Надо было принимать мое предложение, не доводя дела до суда.

— Зачем я вам нужен? — спросил я.

— А зачем нужны искусные маги? — черный покупатель подмигнул. — Я ведь тебя не обманывал, ни единым словом. Путешествия, деньги, власть… Хочешь?

Я не успел ответить. Дрожь прокатилась по телу корабля. Вздохнули переборки-ребра, и сделалось слышно, как кипит вода у борта. Пол под ногами накренился, я ухватился за стену каюты.

— Сядь, — черный покупатель ловко подставил под меня стул. — Мы выполняем маневр… Герда, можно!

Я вывернулся из его рук и кинулся по лесенке вверх. Выскочил на палубу и замер, вцепившись в поручень; носовая фигура запрокинула голову и раскинула руки, будто собираясь взлететь. Вода за бортом бурлила все яростнее; судно лавировало, продвигаясь через бухту без матросов, без руля, без команд. В тумане, похожем на разведенное молоко, поплыл, исчезая, распадаясь, мой город…

— Стойте! — закричал я.

И опоздал.

* * *

Лифт остановился на двадцать пятом этаже. Нежно звякнул невидимый колокольчик. Первым вышел Гена, затем я, затем Богдан. Я мельком увидел наше отражение в зеркальной стене: оба телохранителя были выше меня на полторы головы и вдвое шире в плечах, на их фоне я выглядел щуплым, растерянным и очень юным.

— Сюда, пожалуйста, — пророкотал Гена.

Они обращались ко мне на «вы», с подчеркнутым уважением. Что не мешало Гене чуть не сломать мне руку, когда неделю назад я попытался сбежать. Тогда чувство было такое, будто кость хрустнула пополам, — а вот нет, цела. Профессионал знает свое дело.

По длинному коридору, по толстому ковру, гасящему звук шагов, мы прошли к двери из темного полированного дерева. Гена вежливо стукнул, получил приглашение и вошел. Следом вошел я, чувствуя, как нависает над головой пропахший одеколоном Богдан.

Девушка с бесцветными волосами пощелкала чем-то у себя на столе, скудно улыбнулась и пригласила пройти в следующую дверь; вошел только я. Телохранители остались в приемной.

Николай Петрович приятельски махнул мне рукой из-за длинного матового стола. Вместо серого свитера на нем был костюм из темной гладкой ткани, с широкими лацканами, чем-то похожий на мундир стражника.

— Присаживайся поближе, Леон. У меня для тебя хорошие новости.

Я осторожно пересек кабинет. Одна стена была стеклянная, и внизу, будто на дне высохшего моря, вонял гарью и шелестел подошвами огромный город.

— Это паспорт на имя Котельникова Леонида Валерьевича, — на стол легла крохотная легкая книжка с золотым узором на обложке. — Это твое свидетельство о рождении. Зарегистрирован ты в четырехкомнатной квартире неподалеку отсюда, и если наше сотрудничество сложится удачно — получишь эту квартиру в полное владение. А как сложится наше сотрудничество — зависит только от тебя, ты знаешь.

Он говорил, улыбаясь и разглядывая меня. Время, проведенное в компании Гены, Богдана, телевизора и DVD-проигрывателя, плохо сказалось на моем аппетите: я похудел и выглядел, наверное, не очень радостным.

— Лида, принеси мне кофе, пожалуйста! — велел Николай пластиковой коробочке на столе. — Леону зеленый чай и конфет… Хочешь пообедать?

— Я обедал.

— В следующий раз можешь заказать любимое блюдо. Какое захочешь. Тебе принесут из ресторана.

Я пожал плечами.

Помолчав и так и не дождавшись ответа, Николай Петрович сказал очень кротко:

— У тебя есть работа, Леон.

Открыл ящик стола и вытащил кожаный футляр; внутри, на бархатной подушке, лежала блестящая, будто драгоценный камень, ручка с золотым пером.

— В данный предмет надо вписать заклинание. Человек, подписавший этой ручкой некое обязательство, не должен нарушить его ни при каких…

— Я такого не умею, — сказал я, не дослушав.

Николай Петрович откинулся в кресле. Его глаза нехорошо блеснули:

— Придется научиться, Леон.

— Я такого не умею, никогда не делал, и я вообще не понимаю, чего вы от меня хотите.

Он кивнул кому-то за моей спиной. В ту же секунду Богдан ухватил меня за локти, а Гена, не размахиваясь, ударил кулаком в живот.

Я свернулся, как улитка, и от боли на секунду ослеп. Одна радость — не издал при этом ни звука.

— Придется научиться, Леон, — тоном выше повторил Николай Петрович. — Потому что кроме пряника у нас есть и кнут. Будь умницей.

* * *

Меня похитили и продали в рабство в чужую страну. Это плохо.

Меня спасли от верной смерти. Это хорошо.

Перед этим на меня взвалили чужую вину. Это плохо.

Но, по крайней мере, теперь не надо ходить в школу. Это хорошо.

Меня бьют, и дальше будет хуже. Это очень плохо.

Меня не собираются в ближайшее время убивать. Это великолепно.

В сопровождении Гены и Богдана я вернулся в комнату, где жил уже неделю. После первого же неудачного побега мне стали добавлять в питье какую-то дрянь: я постоянно был сонный. Как будто в вате. И только вчера туман стал расходиться: я впервые подумал о братьях — каково им теперь в школе. О матери — с горечью. И об отце; мне почему-то казалось, что отец теперь счастливее многих…

Наверное, вчера мне перестали подмешивать дурман в питье.

Комната была маленькой, но светлой, без сквозняков, с одним только отверстием под потолком, откуда по желанию можно было пускать холодный или теплый воздух. Высокое окно не открывалось: сквозь толстое дымчатое стекло можно было разглядеть только небо неопределенного цвета, да порой еще носились туда-сюда стаи ворон.

— Что такое паспорт? — спросил я у Гены. — Подорожная?

— Документ с фотографией, — любезно отозвался телохранитель.

— Зачем он нужен?

— Чтобы устраиваться на работу, брать кредит в банке. — Гена вдруг подмигнул. — А ты правда такой дремучий?

— Почему ты не спросишь, откуда я?

— Разговорчики, — Гена вдруг подобрался. — Работай. Будет жалко тебя наказывать.

Я уселся за письменный стол, где еще вчера начал потихоньку рисовать в блокноте. Пытался набросать по памяти дом, город, порт, мой магазин. Все рисунки отправились в корзину.

Половина блокнота была еще цела — хорошая бумага, белая, дорогая. Наверное. Я положил перед собой кожаный футляр и некоторое время на него глядел.

Потом вытащил ручку.

До чего красивая вещь. По форме похожа на иглу морского ежа, перо золотое. А где чернильница?

Я осторожно понюхал перо. Потрогал ногтем золотое кольцо, смыкавшее две половинки гладкого корпуса. Гена, по обыкновению сидевший в кресле у двери, наблюдал за мной снисходительно.

Поначалу меня бесило неотвязное присутствие телохранителей. Потом я взял себя в руки и приказал не обращать внимания.

— А где чернильница? — спросил я у Гены.

Тот хмыкнул, поколебался. Встал, подошел ко мне, одним движением разломил ручку пополам — развинтил. Потом свинтил опять. Протянул мне; Гена мне явно симпатизировал.

Бил он мастерски — никаких следов. Зато боль адская.

Я осторожно — теперь уже сам — развинтил гладкий корпус. Вот где чернильница — внутри: прозрачный резервуар, поршень на винте. Здорово придумано.

Я тут же представил, как можно было бы изготовить такую штуку в моей мастерской и как сбежались бы покупатели. И одернул себя: мастерской нет. До нее плыть и плыть в неведомых водах.

Я снова собрал ручку, взвесил на указательном пальце, определяя центр тяжести. Человек, подписавший этой ручкой некое обязательство, не должен его нарушить; если бы я шагал сейчас по дороге к городу, или стоял, склонившись, на мосту, или бродил по улицам, заклинание родилось бы само — из гладкости и блеска, из формы пера, из цвета чернил… Но я сидел за столом в чужой комнате посреди чужого мира, Гена сопел в кресле у входа, и, если я не справлюсь, именно он будет меня бить.

— Мне нужны инструменты, — сказал я ему.

Это лазейка. Надо потребовать того, чего мне ни в коем случае не смогут достать.

— Записываю, — в ручищах Гены сам собой возник блокнот.

— Тонкая золотая проволока. — Я задумался. — Резец… набор алмазных резцов, тоньше человеческого волоса. Вдвое тоньше, да.

— Записал, — Гена не удивился.

— Увеличительное стекло. Десятикратное. Размером с блюдце.

— Лупа. Записал.

Я наугад принялся называть самые экзотические инструменты, какие мог придумать. Гена писал, не поднимая головы и не выказывая раздражения.

— Все?

— Все, — я выдохся.

— Отправлю наверх, — Гена поднялся. — Есть хочешь?

Все они постоянно пытались меня накормить. Видно, я в самом деле осунулся.

Портал пути

Самое обидное, что через час мне принесли все, о чем я просил. Включая бриллиант размером с голубиное яйцо: мне он не был нужен, я заказал его в надежде, что его не добудут.

Все было упаковано и разложено по мелким коробочкам, карманам, ячейкам: пилы, сверла и молотки всех размеров. Тончайшие резцы (я таких в жизни не видел). Огромное увеличительное стекло и набор других, поменьше. Золотая, серебряная и медная проволока, весы, линейка, строительный отвес, уровень. Я сел просматривать сокровища, надеясь обнаружить недостачу, но увлекся, сам того не желая: комната, ставшая мне тюрьмой, вдруг сделалась похожей на мастерскую.

Разложив инструменты, я снова пододвинул к себе блокнот. Для разминки надо было вспомнить что-то из давно известного. «Сон в конверте»? «Голубые глаза»?

Я повертел в руках карандаш и, весь подобравшись, начертил на белом листе коротенькое графическое заклинание, означавшее тяжесть. Когда-то я пытался делать на продажу тяжелые мыльные пузыри, но они слишком быстро лопались. А доводить изобретение до ума в тот раз не хватило времени…

Я начертил заклинание тяжести номер два — и сразу почувствовал, как просел стол. Не веря глазам, я взялся за блокнот…

Я не мог не то что его поднять — я не мог его сдвинуть с места. Богдан, сменивший Гену в кресле у входа, настороженно поднял голову.

Я изобразил ухмылку.

Заклинание тяжести номер один делает предмет в пять раз тяжелее. Заклинание тяжести номер два прибавляет к весу предмета вес пары средних булыжников. Разумеется, все очень приблизительно, я сам это рассчитал. Но ни одно заклинание тяжести не может сделать обыкновенный блокнот неподъемным!

Богдан все еще смотрел на меня. Я взял ластик и принялся тереть страницу, и тер до тех пор, пока на месте заклинания не появилась дырка и блокнот не начал ерзать у меня под руками. Тогда я вздохнул с облегчением.

Ошибка? Может, я, сам о том не подозревая, придумал заклинание тяжести неслыханной силы?

Я взял в руки серебряное кольцо из тех, что принесли мне на заказ. Выбрал резец. Пробуя, нанес несколько насечек. А потом, уверенной рукой — заклинание радости. То, самое первое, я его и с закрытыми глазами могу нарисовать.

Потом надел кольцо на палец и потер.

…И все это счастье — мне одному!

Так много воздуха, и света, и жизнь такая длинная, и…

Я пришел в себя, валяясь посреди комнаты на спине, причем надо мной нависали Гена и Богдан, оба с испуганными лицами.

— …У него припадок?!

Я немного охрип от смеха. Каждый мой волос и каждый ноготь, каждая жилка полна была счастьем, которое медленно таяло. Уходило, не оставляя пустоты, как-то очень спокойно уходило. Без трагизма.

Да, я прыгал по комнате и пел. Да, я хохотал взахлеб. Да, я полез обниматься к телохранителям… Я не чувствовал боли, когда Гена завернул мне руку за спину. Я вообще не верил в этот момент, что в мире есть боль.

— Леон? Ты как?

— Ничего, — я завозился, сел, ухмыльнулся во весь рот. — Отлично…

С двух сторон они поставили меня на ноги. Усадили на кровать. Я увидел кольцо на своем пальце и опять засмеялся.

— Леон?!

— Все в порядке, — я еле удержался, чтобы снова не полезть к Богдану с объятьями. — Вы хорошие парни.

Они переглянулись и отошли. Богдан тут же убрался за дверь — пошел докладывать начальству. Я глубоко вздохнул и стянул с пальца серебряное колечко с потускневшим узором.

В том, что заклинание было нанесено правильно, я мог поручиться. Колечки с точно такой же неприметной вязью я продавал сотнями, и ни с кем из покупательниц не случалось припадка. Да, они чувствовали себя счастливыми… Но не до такой же степени!

Я понял, что улыбаюсь. Лежу и улыбаюсь. И что понятно, в общем-то: все мои беды скоро закончатся…

Это почему еще?

Я не мог объяснить. Просто чувствовал.

Все еще улыбаясь, я встал и подошел к окну. Небо в тот день было особенно низким, пасмурным. Я смотрел на это небо и вспоминал, как отец учил меня звать из лесу белок и лисиц. Коротенькое призывающее заклинание.

Вот так.

Они ударились в стекло снаружи, лавиной, волной. Полетели черные перья. Сквозь звуконепроницаемые рамы пробились карканье, стук клювов и скрежет когтей.

Они хотели войти!

Гена заорал за моей спиной, и я с удовольствием услышал в его крике животный ужас. Хотя сам был напуган только чуть-чуть меньше; дымчатое стекло затрещало, хотя раньше мне говорили, что разбить его невозможно.

Я отпрыгнул в глубь комнаты и прошептал — почти выплюнул — отгоняющие слова. Перья все еще кружились за окном: медленный дождь из лохматых черных перьев. Сердце у меня колотилось так, что голова подпрыгивала на плечах.

Гена все еще кричал и затих только через секунду. Раз, два, три…

— Что ты сделал?!

— Ничего, — я опустился на кровать осторожно, будто стеклянный. Трижды я пробовал — и трижды повторялся результат: то, что у меня дома звучало колокольчиком, здесь оборачивалось ударом сотни колоколов на ратуше. Как будто между мной и тем, что я делал, кто-то поместил огромное увеличительное стекло. Уж не знаю, почему так вышло.

Гена тем временем выскочил из комнаты. Я слышал, как снаружи он что-то говорит Богдану и как они орут друг на друга. От беспомощности. И от страха.

Все еще осторожно, на носочках, я подошел к столу. Вырвал новый лист из блокнота и задумался.

«Начертание знака похоже на уже известное вам начертание портала пути: первое кольцо повторяет узор полностью…»

Портал пути я помнил неплохо. Все-таки учитель умел вбивать знания. Даже в деревянные головы. Даже в раскалывающиеся от боли, тяжелые после бессонной ночи головы…

Первое кольцо. Без измерений, без циркуля, от руки. Второе кольцо — еще более приблизительное. Фокусное расстояние, направление, цель… Матушки-светы, а цель-то у меня где?! Как все приблизительно, наверняка не будет работать. Третье кольцо, четвертое, пятое…

Распахнулась дверь. Я обернулся — и отчего-то сразу вспомнил стражников в дверях своей камеры. Стражники были угрюмы и скорбели. Эти двое злились — и боялись.

— Руки вверх! Рот не открывать!

В руках у Богдана был пистолет. Странно маленький. Будто игрушечный.

— Руки вверх!

Они были так напуганы, что вполне могли убить — прямо сейчас. Я посмотрел в их белые лица и обиделся. Почему? За что? Что я снова сделал не так?!

— Ребята… — начал я, поднимая руки.

— Молчать!

Богдан все еще целился в меня, а Гена стал обходить сбоку — у него в руках был кусок клейкой ленты. В этот момент у меня за спиной, на столе, будто лопнул пузырь. Гена застыл с открытым ртом, а у Богдана так исказилось лицо, что я понял: он уже стреляет.

И я сделал единственное, что мог, — просто упал назад.

И провалился в открытый портал.

* * *

Я упал на твердое, но не с очень большой высоты. Перед глазами у меня носились огненные шмели; здесь остро воняло гарью, земля была как терка, и, если я не ошибался, всего мгновение назад стих отвратительный механический визг. Я обнаружил себя сидящим на железной решетке, в нескольких шагах стояла, мелко трясясь, смердящая металлическая повозка, и крупный мужчина — не Гена и не Богдан — надвигался на меня, крича и ругаясь, размахивая кулаками, явно собираясь бить:

— Ах ты, сука!

— Сопляк обкуренный… — послышалось сзади.

— Давить таких и дальше ехать…

Мой новый враг не собирался быть аккуратным, как Гена. От его удара у меня загудела голова и во рту сдедалось солоно. Он поднял меня за шиворот, швырнул спиной вперед на какой-то столб, я сильно ударился затылком — а он снова шел на меня, бранясь и плюясь, и костяшки его кулаков покачивались перед глазами.

Ни о чем не думая, а пытаясь отсрочить следующий удар, я пролепетал детское проклятие «игла».

Шарахнула молния.

Серебряный острый свет ударил мужчину в грудь, он замер, будто напоровшись на копье, а потом вдруг полетел назад, все ускоряясь. Он грохнулся на свою повозку, примяв железный блестящий корпус, и так и остался лежать, подергиваясь.

— А-а-а! — заголосила какая-то женщина.

Вокруг толпились люди, гудели повозки, истерически лаяла собачонка на поводке. Мой враг слабо возился на гнутом покрытии своей повозки, пытаясь встать. Я с трудом поднялся на трясущиеся ноги — и побежал куда глаза глядят, лавируя в густой толпе.

Я боялся, что они все разом на меня накинутся, — но не тут-то было. Те, что видели происшествие, разлетелись в разные стороны, как брызги. А в двух десятках шагов уже всем было все равно — люди шли по своим делам, покупали что-то в стеклянных будках, говорили, прижав к уху переговорные трубки телефонов; в редких взглядах, обращенных на меня, я видел больше отвращения, чем страха. Может, потому, что лицо у меня было разбито и кровь из носа капала на рубашку.

Где я? Куда меня забросило порталом? У меня не было ни малейшего представления о здешней географии. Слава учителю — рассказывая нам о портале пути, он по многу раз заставлял нас повторять «привязку к земле». Только поэтому я не вылетел из портала, как птичка, на высоте многоэтажного дома.

А дома здесь были как горы. Наверное, где-то там, на двадцатом или даже сороковом этаже, меня держали взаперти.

Портал не мог забросить меня далеко — значит, и Гена, и Богдан, и Николай Петрович оставались где-то рядом, причем ориентировались в этом людном и дымном мире куда лучше меня. Куда спрятаться?

Инстинкт велел мне слиться с толпой. Одеждой я не выделялся; рот и подбородок вытер рукавом (кровь у меня быстро останавливается, и раны заживают хорошо). К превеликому счастью, рубашка была темная, и пятна крови на ней не бросались в глаза.

Ну здесь и воздух. Ну и дым, ну и вонь. Вопят и плюются дымом железные повозки, полностью закрытые, многие с темными непрозрачными стеклами. Молча идут люди — каждый сам по себе. И я с ними. И даже лицо сделал как у всех — каменно-озабоченное.

…Детей ругают за «иглу», могут даже наказать. Больно и неприятно, когда тебе в спину, или в шею, или в ухо прилетает «игла». Но отшвырнуть на пять шагов здоровенного мужчину?! Впрочем, если сработал портал, нарисованный школьником наспех, от руки, — удивляться не приходится.

— …чувак полез ему морду бить, а пацан его долбанул электрошокером…

— За что морду бить?

— Да выпрыгнул перед машиной на дорогу… Создал, мать его, аварийную ситуацию…

Я чуть заметно повернул голову. Двое толстых мужчин обогнали меня — оба в серых, нелепо сидящих костюмах, один с портфелем, другой с большим зеленым пакетом вроде мешка. Они говорили обо мне; значит, в этом мире тоже есть проклятие «игла», только называется по-другому?

Нет. То, что я проделал, — никакая не «игла». Это больше похоже на те истории, которые рассказывал мне отец, — о магах, чье «железное слово» нанизывало врагов на невидимый вертел, и так они и падали — вереницей, с одинаковой дыркой в груди. В детстве у меня волосы дыбом поднимались от этих сказок.

А может, это были не сказки? Волшебники-воины убивали словом. Волшебники-плуты ныряли в кринку с молоком; да ведь я нырнул в кринку! Я, Леон Надир, скверный ученик и неплохой торговец, я нырнул в кринку с молоком, и у меня получилось!

Толпа остановилась на краю огромной улицы, перед потоком транспорта, чего-то ожидая. Я встал вместе со всеми; далекий красный огонь сменился зеленым, и толпа дружно зашагала вперед. Повозки, наоборот, замерли одна за другой, хотя могли бы, конечно, прорваться, распугивая толпу. Мощные были повозки, и — на всем обозримом пространстве ни одной лошади.

Я остался стоять на краю улицы, и толпа огибала меня, как речная вода омывает камешек. Надо признать: фокус с кринкой был подготовлен заранее, и проделал его не я. Кто-то гораздо более могучий, умный и циничный. Кто-то, продающий магов в рабство в чужие миры…

Далекий огонь опять сменился красным. Толпа остановилась; я задрал голову и посмотрел в синее с белым, безмятежное летнее небо — будто желая убедиться, что оттуда за мной никто не наблюдает.

Что сделает Николай Петрович, когда узнает, что я открыл портал — и смылся? Ну, первым делом, конечно, страшно наорет на Гену и Богдана — может, даже убьет их, если строгие порядки. А потом? Кого пустит по следу, как именно станет меня ловить?

Я не выдержал и внимательно огляделся. Нет, показалось. Никто-никто на меня не смотрел — только случайные взгляды, равнодушные, рассеянные, задевали меня самым краешком и переключались на более важные предметы: на отдаленный светофор, на экран переговорного устройства, на хрустящий сверток с чем-то съедобным…

Я вспомнил, что с утра выпил только горячей воды с темным пакетиком под названием «чай». И все; вспомнилась школа. Как страшно хотелось есть после первых же уроков.

Я проглотил слюну; у меня нет денег, ни грошика. У меня нет ни одного знакомого в этом городе. Может, Николай Петрович, наорав на Гену с Богданом, быстро успокоился, погладил круглый живот и сказал что-то вроде: «Да ладно, найти его будет — раз плюнуть, у него нет ни денег, ни дорожной карты, ни этой штуки — паспорта, без которой никто не наймет его на работу…»

Ветер крутил маленькие смерчи на тротуаре — пыльные, с цветными бумажными обрывками. У нас в городе никто не стал бы выбрасывать такую красивую бумагу. Правда, у нас в городе никто бы не выкинул мусор под ноги…

Потом я увидел желтую монету на тротуаре. Круглая, честная, похожая на бронзовую; я осторожно огляделся: неужели никто не видит?

Загорелся зеленый. Толпа тронулась с места, кто-то наступил на монету и ушел, не обратив внимания. Слепые они, что ли?

Я нагнулся и поднял денежку. Она была старая и очень темная; с одной стороны был изображен дом с колоннами, с другой — худощавый старик с бородкой.

Я огляделся. В десятке шагов, под стеной большого серого дома, продавали еду в ярких блестящих упаковках. Интересно, сколько таких коробочек и пакетиков можно купить на одну монету?

— Вот, — я протянул монету женщине в стеклянном окошке.

— Что это? — она уставилась сперва на денежку, потом на меня.

— Деньги, — я немного растерялся. Монета выглядела, как настоящая. Фальшивая, что ли?

— Пломбир — двадцать рублей, — сказала мне женщина с неприязнью.

— А это сколько?

— Двадцать рублей, — повторила она уже зло. — И не задерживай очередь.

Очереди не было — только девушка лет семнадцати, в брюках и рубашке с короткими рукавами, подошла к окошку вслед за мной. Взяла из рук женщины стаканчик в прозрачной обертке.

Отошла на несколько шагов и стала есть, иногда поглядывая на меня — так, чтобы я не заметил.

Она была не особенно высокая, мне по плечо, длинноволосая, загорелая. Щуплая, как мальчишка, — не чета сдобной Лизе. Ела с жадностью, слизывая белые капли. Темная негустая челка почти касалась кончика носа.

Я подбросил и поймал свою темную монету. Девушка заметила, что я смотрю, и отошла еще на несколько шагов.

— Извините, пожалуйста, — я широко улыбнулся; умение разговаривать с девушками входило в мои профессиональные навыки. — Эта монета — что с ней не так? Она фальшивая?

Она развеселилась, будто я очень удачно пошутил. Взяла мою монету двумя пальцами, присмотрелась…

— Опа! Это американский цент!

Она разглядывала монету все с большим любопытством:

— Никогда раньше не видела… Где взял?

— Здесь, — я показал на тротуар. — Валялась, и никто не подбирал.

— Думали, что пятьдесят копеек.

— А пятьдесят копеек никому не нужны?

— Кому-то нужны, — она снова откусила мороженое. — В аптеке на сдачу. Наверное.

— Жалко, — я покачал монетку на ладони. — Значит, ничего не купишь.

— А у тебя, что ли, больше денег нет? — она слизнула белую каплю с уголка рта.

— Больше нет, — признался я.

Она очень внимательно оглядела меня — с головы до удобных синих башмаков на шнуровке. Недоверчиво хмыкнула.

Заметила бурые пятна на рубашке. Внимательнее глянула мне в лицо.

На всякий случай отступила.

— Могу тебе на мороженое дать рублей двадцать. А больше — нет, извини.

— Спасибо, — сказал я. — Не надо.

Повернулся и пошел, стараясь двигаться в ногу с человеческим потоком. Девчонка обидела меня, может быть, сама того не желая. Наследника семьи Надир принять за попрошайку! И все, что я мог сделать в ответ, — уйти с независимо-гордым видом…

Слева потянулись магазины. Я присвистнул, вмиг забыв обиду: вот это были витрины! Огромные фигуры в человеческий рост, наряженные по местной моде, чередовались со стеллажами, где на атласе лежали часы, очки, ремни, неведомые мне приспособления со множеством стеклышек и блестящих частей. Я шел, как провинциал, разинув рот, а когда дошел до ювелирного магазина — остановился.

Сколько блестящих перстней! Сколько кулонов и подвесок! Мой магазин, считавшийся в городе достопримечательностью, показался мне в этот момент тусклым и бедным. А вот если на такой перстенек надеть заклинание, допустим, легкого удивления… Приходит дама, к примеру, в общество, потрет камень — и всякий, кто увидит его блеск, удивляется. Они ходят вокруг и дивятся ее красоте, наряду, уму — и понятия не имеют, что все дело в маленьком дымчатом камушке…

Я понял, что стою перед витриной, почти уткнувшись носом в стекло. Все-таки как приятно думать о любимой работе. Но я бы здесь, в этом новом мире, нанес на перстень заклинание легкого удивления — оно выросло бы до неприличия, в даму стали бы тыкать пальцем, обалдело таращить глаза, вести себя как толпа крайне изумленных баранов, и вряд ли владелице перстня такое понравилось бы…

Я потянул на себя стеклянную дверь с длинной ручкой и вошел в магазин. Наметанным глазом определил: торговля не очень-то бойкая. Но молодого человека за стойкой безлюдье не печалило — он стоял, полируя ногти, и на меня бросил ответный взгляд, тоже наметанный. Не покупатель, читалось в этом взгляде.

— Добрый день, — сказал я, широко улыбаясь. — Так вышло, что у меня есть опыт работы… в магазине. Возьмете меня за еду — хотя бы народ зазывать?

Он оторвался от своего занятия и бросил на меня второй взгляд.

Потом быстро посмотрел на двери. Потом нажал кнопку под прилавком.

Моментально возник громила в черной куртке, похожий на Гену и Богдана одновременно.

— Проводи, — сказал мужчина за стойкой.

Я выскочил на улицу раньше, чем охранник успел до меня дотянуться. Снова влился в толпу — спрятался.

…Можно ли нарисовать такой портал, чтобы выйти из него на порог моего дома? Где на крыше сидит старый механический петух, где на лужайке похоронены предки, где смотрит с портрета моя прабабка — мертвая ведьма Лейла?

Я замедлил шаг. «Для начертания портала пути, — говорил учитель, — вам потребуются семь главных характеристик и тринадцать уточняющих. Неотъемлемая характеристика портала пути — непрерывность пространства. Портал, использующий неявные свойства пространства и времени, называется порталом прыжка, изучать его будут лучшие из вас в конце последнего семестра, чтобы получить итоговую оценку «сердце». Тем шалопаям, которым достаточно «креста», никогда не попять устройства и начертания портала прыжка…»

А черный-то покупатель имел в школе «сердце», подумал я грустно. Либо Герда, носовая фигура его корабля, знает толк в порталах, ведущих из одного мира в другой. Но объясните мне кто-нибудь, как мне теперь вернуться домой?!

Домой. Где меня сразу казнят, как злоумышленного волшебника.

Я остановился. В этот момент, затерявшись в толпе на улице огромного, чужого, чуждого мне города, я понял окончательно: та жизнь закончена. Леон Надир умер на плахе.

Здравствуй, новорожденный Леон Надир. И чем ты думаешь заняться?

Наталья Лескова

Без цели, без надежды

Сан-Себастьен. Небо и земля

Утро пахло полынью. А еще бензином и крепким кофе.

— И сколько тебе лет?

— Мне уже есть восемнадцать, если ты об этом!

— Ха. Не очень-то похоже.

— Подумаешь! А тебе что за дело?

— Ха. Я тебя подвезу, а твои родители меня потом в киднеппинге обвинят.

— У меня нет родителей…

— Ха. В твоем возрасте ни у кого нет родителей.

— У меня правда их нет.

— Ха.

Парень почесал заросли кустистой бороденки, отхлебнул из бумажного стакана двойной эспрессо. У него были странные глаза — смотрит вроде на меня, а вроде и в другую вселенную.

— Ты местный?

— Вот еще! Если бы я родился в этой дыре, то давно бы с горя повесился. Я здесь только пятый день торчу, а уже вою!

— А едешь куда?

— В никуда.

— Ну да, конечно… В твоем возрасте все едут в этом направлении.

— Подумаешь! Будто бы ты не туда же!

— Нет. Я оттуда уже возвращаюсь.

— Тебе есть куда возвращаться?

Он задумался, допил кофе, растрепал и без того растрепанные длинные патлы. Сказал отрешенно:

— А пожалуй, что и некуда.

За окном прогудел грузовик, въезжающий на заправочную станцию. Вот и дальнобойщик. Может, к нему пристроиться? Ну уж нет. Скучные они — дальнобойщики. Совсем серые. Начнут мораль читать: «Где родители? Почему не в школе? Что за вид?»… А кончится все тирадой на тему «А я в твои годы»… Если и ехать из никуда в никуда, то хоть с кем-то понимающим.

— Ну так что, ты едешь? — парень резко поднялся из-за стола.

— Конечно, еду!

— Как тебя хоть зовут, попутчик?

— Том Лоу. А тебя?

— Небо.

— Ну и имечко! Неужели настоящее?

— Теперь — да.

Его машина была похожа на него самого — старая, помятая, но не без оригинальности. Особенно меня поpадовала наклейка на крышке бензобака — рожица младенца с детского питания и надпись «Когда ешь, не чавкай».

— Эй, Том. Говоришь, ты тут пять дней? Значит, знаешь, где почта?

— Конечно. В центре города, прямо напротив ратуши, между аптекой и полицейским участком. Это чуть дальше по шоссе. Здесь не заблудишься: улиц тут столько же, как извилин в голове у местных. То есть одна, прямая, и ведет точно к выходу.

— Мне кажется или это цитата? — Небо перекинул потрепанный рюкзак с переднего сиденья назад. Я отправил туда же свой вещмешок.

— Что поделать… Когда нет своих мыслей, а сказать хочется, приходится цитировать, — я мрачно вытряхнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой.

— А ты злой для своих восемнадцати… Кстати, глупая цитата хуже, чем отсутствие мыслей. Докуривай, и поехали.

— А в машине курить нельзя?

— Нет. Не выношу запах табака.

— Ничего себе! Ты не похож на праведника!

— Я и не праведник. Просто не выношу запаха табака.

— Ладно, — я затянулся еще раз, затушил сигарету об рукав драной косухи, щелчком отправил бычок в табличку «Не курить, не сорить», служившей единственным украшением парковки. Мой попутчик проследил взглядом за полетом окурка, но ничего не сказал. Сел в машину, повернул ключи в замке зажигания. Заурчал мотор под аккомпанемент приемника.

Riders on the storm

Riders on the storm

Into this house we're born

Into this world we're thrown

Like a dog without a bone

An actor out alone

Riders on the storm…

«Сан-Себастьен, основан в 1868 году. Мы любим тебя, Сан-Себастьен!» — розовая слюнявая надпись красовалась на изгаженном голубями щите. Я повернул голову вбок, чтобы не видеть этого кошмара, проевшего мне плешь в мозгах за пять дней. «10 миль в час! Водитель, помни, здесь живут дети!» — гласил транспарант, протянутый вдоль дороги. Тьфу!

Детей, впрочем, было не видно. Только чистенькие домики с прилизанными газонами, сонные и чинные. Я зевнул, показал им средний палец, высунув руку в окно. Небо усмехнулся:

— И чем они так заслужили твою немилость?

— Задолбали.

— Картина маслом: невинный, безобидный ты и долбающая тебя толпа разъяренных обывателей…

— Ненавижу обывателей. Просыпаются, жрут, стригут газоны, жрут, смотрят шоу, жрут, трахаются, спят. Изо дня в день. И жизнь прошла. Ненавижу.

— Ха. Следует ли мне считать, что твоя жизнь является образцом осмысленности?

— Я хотя бы чего-то хочу!

— Они тоже хотят… чего-то…

— Я хочу большего!

— Тебе и в самом деле уже восемнадцать? Ты рассуждаешь, как ребенок.

— А ты — как старик.

— Я и есть старик. Меня на том свете давно с фонарями ищут. Скоро, глядишь, и найдут, — он непонятно усмехнулся. — А ты что, действительно собрался искать свое «большее» в нигде? Или это просто бегство от всего, что ты не любишь?

— Вовсе нет! Да что ты вообще обо мне знаешь?

— Что ты едешь в никуда и тебе еще нет восемнадцати.

— И что? Это не значит, что я такой же, каким был ты в свое время!

— Ха. Можно подумать, ты что-то знаешь обо мне.

— Что-то знаю, — вздохнул я. — Я про всех что-то знаю, судьба у меня такая. Поэтому и ненавижу многих. Но, ты вроде бы не такой темный, как остальные.

— Спасибо на добром слове.

Машина плавно остановилась между аптекой и почтой. Небо заглушил мотор, вытащил из кармана потертых джинсов мятую купюру.

— Сходи купи еду. А я по своим делам. Встречаемся через час у автомобиля.

— А чего купить?

— Еду. Мне все равно.

Он вышел из машины. Я тоже.

Городок был погружен в полуденную спячку. Сонной мухой ползла к магазину толстуха с кошелкой. Печальный спаниель лениво прогуливал своего хозяина. Я присмотрелся к ним — пес явно выглядел разумнее человека. Крупный тюфяк брутальной наружности гипнотизировал взглядом магазин, думая только о пиве. Ничего, кроме пива, у него на поверхности души не было. Мозги давно превратились в пену и утекли… На меня снова накатил приступ дурноты.

There's a killer on the road

His brain is squirmin' like a toad

— начал я напевать себе под нос, проходя сквозь мутные стеклянные двери. Звякнул колокольчик. Девица на кассе подняла на меня равнодушный взгляд и выдула розовый пузырь бабл-гама. С ней тоже все было ясно.

С большинством людей всегда все бывало ясно. И кто сказал, что человек — сложное устройство? Кирпич устроен сложнее, чем мысли этой жвачной телки. Редко мне встречались люди, на которых мне хотелось бы смотреть второй раз. Особенно в таких богом забытых городках, как Сан-Себастьен.

— Четыре доллара сорок пять центов, — изрекла свой приговор девица и неодобрительно глянула на замызганную бумажку в моей руке. А потом на меня внимательно посмотрела и брезгливо поджала губы. Наверное, я для нее — почти то же самое, что и она для меня: воплощение всего неприятного, что есть в людях.

Я забрал мешок с покупками и вышел на солнцепек. Еще сорок минут надо где-то болтаться. Пойти, что ли, к городскому фонтану, посмеяться последний раз? Фонтан у них и правда смешной. Слюнявые ангелочки, символизирующие городскую добродетель, размахивали кирками — символом славного шахтерского прошлого Сан-Себастьена. Нелепость фонтанной скульптуры одновременно смешила и вызывала раздражение. Впрочем, в последнее время меня раздражало почти все.

— Эй, малявка! — пивной тюфячок поднялся со скамейки и заковылял ко мне. — Этот фонтан — городская достопримечательность. За просмотр деньги платят. Так что гони монету.

Я обреченно вздохнул. Ну вот, всегда одно и то же… Даже скучно.

— Нищим не подаю.

— Ты че, совсем обнаглел, мелкий?

— Сам обнаглел, — я выдохнул, чуть сощурил глаза, присматриваясь. — Строишь из себя крутого, а перед девчонкой нюни распустил…

— Что ты там вякнул?! — Его красная от солнца и пива поросячья ряшка стремительно побледнела. — Какая девчонка?

— Та, в желтом платье… На старой автостоянке… Обломался тогда, да? Хотел ее того, а сам…

— Заткни пасть, говнюк!

— Сам заткни. Иначе я много чего про тебя рассказать могу. И Стоку, и мисс Кренстон…

— Откуда ты… — Парень уже чуть не задыхался. Я почти слышал, как скрипят его мозги в тщетных попытках понять, что происходит.

— Оттуда. Я все про тебя знаю… И про то, как отец по твоей спине прутом наяривал, и про то, как тебя ребята к дереву без трусов привязали. Еще много чего… Хочешь проверить?

Это было правдой — сейчас я знал про него все. Все его самые болезненные воспоминания были у меня перед глазами. Я старался не смотреть глубоко — что мне за радость видеть чужие страдания и унижения? Еще несколько лет назад я понял — внутри людей ничего нет, кроме мерзости. Поэтому смотреть на них по-настоящему себе дороже. Даже поверхностный взгляд бросишь, и то противно. А если так, как сейчас, — и вовсе блевать тянет. Но что поделать, если это мой единственный способ самозащиты?

Я развернулся и пошел дальше по Главной улице. Парень остался перед фонтаном, глазами хлопать да ртом воздух хватать. Что за мной он не пойдет и на драку напрашиваться не станет, я был уверен. Не такое у него нутро. Он и ему подобные способны нападать только когда это безопасно, исподтишка. Ненавижу.

— Чипсы. Карамельки. Кола. Попкорн. — Небо рассматривал купленные мной продукты. — Я тебя что купить просил?

— Еду.

— А это что?

— Здесь еще сосиски и сыр.

— Спасибо преогромное. Торжество целлюлозы и синтетики в отдельно взятом желудке.

— Не нравится — покупай сам.

— Все нормально. Все равно это тебе есть.

— А ты?

Он ничего не ответил, поставил мешок с покупками на сиденье, вздохнул, посмотрел на меня немного виновато.

— Вот что, Том. Мне надо остаться в городе еще ненадолго. До семи часов, пока не привезут вечернюю почту. Если тебе не терпится — ищи другую попутку. Если хочешь ехать со мной — жди.

— Тебе письмо должны прислать?

— Да.

— Это так важно? — спросил я уныло.

— Это самое важное, что есть в моей жизни, — его голос был абсолютно серьезен.

Я вздохнул. Еще несколько часов торчать в этом заповеднике идиотов! Но что делать? Я плюхнулся на заднее сиденье, раскрыл пакет чипсов, выудил книгу из своего мешка. Устроился поудобнее, захрустел синтетической картошкой протестующе громко.

Небо ничего не сказал, тоже уткнулся в извлеченное из бардачка чтиво.

Некоторое время мы читали молча, пока не кончились чипсы, попкорн и карамельки. А потом мне стало скучно — и даже книга, перечитываемая раз в десятый, не спасала. Я навалился грудью на спинку переднего сиденья, посмотрел на раскрытую страницу. И рассмеялся.

— Ты что, комиксы читаешь?!

— Ага. Про Супермена.

— Ну ты даешь! Я-то думал, ты умный…

— А ты не думай, — посоветовал Небо.

— И что, интересно?

— Ага.

— Не понимаю… По-моему, гадость полнейшая. И старье.

— Из этого старья растут ноги у большей части массовой культуры нашего века.

— Ты о чем?

— О попытке совместить нечеловеческие силы с человеческой судьбой. Ты думал когда-нибудь, каково это — быть Суперменом?

Я чуть последней карамелькой не поперхнулся. Если кто-то и знает, каково быть Суперменом, то это, наверное, я и есть.

— Дурак он, — сказал я мрачно. — Зачем человеку, который может все, строить из себя обывателя? Он никогда не будет как все, тогда зачем все эти игры в Кларка Кента? Чего он хотел этим доказать? Что тоже может как нормальные люди быть? Так все равно это у него не получилось.

— А что ему еще остается? Есть только два пути — либо влиться в общество, либо противопоставить себя ему. И если Супермен не может влиться по определению, то Кларк Кент на это способен. Более того, он просто обязан это сделать. Иначе был бы он не Супермэн, а генерал Зод. Конформизм или война — третьего не дано.

— Неправда! Можно просто быть собой! Что мне за дело до этого мира? Я не хочу никого спасать, никого завоевывать, я не хочу ничего доказывать! Я просто хочу жить, таким, какой есть, без того, чтобы каждый показывал на меня пальцем и кричал «Чудовище»!

Я так разозлился, что забыл, что речь идет не обо мне, об этом уродском парне в трико. Но Небо не удивился.

— Так это и есть причина для бегства в никуда? — он посмотрел на меня очень внимательно. Мне даже показалось, что посмотрел по-настоящему. Ерунда какая! Разве такое может кто-то, кроме меня?

Даже если это и бегство, то почему бы и нет? — я уставился в окно отсутствующим взглядом. — Это лучине, чем выдавать себя за человека и устраивать весь этот стремный маскарад!

Значит, по-твоему, Супермен — не человек?

Нет, конечно!

Мне кажется, ты не прав, — Небо задумчиво поскреб разнокалиберную поросль на подбородке. — Он действительно нелюдь от рождения. Но он хотел быть человеком. И его поведение — не маскарад. Это просто принятие человеческих ценностей в том виде, в каком он их понимает и на службу которым он ставит свои нечеловеческие способности. Поэтому он — больше человек, чем многие другие…

— Человеческие ценности? — я рассмеялся. — Они только в комиксах существуют, все эти любовь, справедливость, семья, друзья, долг… А в настоящей жизни человеческие ценности — это денег заработать да трахнуться! Да еще показать всем соседям, что ты их круче. Мне такое даром не надо!

— Похоже, нелегкая у тебя жизнь была…

— Да уж посложнее, чем у Супермена. Посмотрел бы я на него, если бы вместо добреньких Кентов он в приют Святого Варфоломея попал… Ему хорошо — воспитывался в любви и заботе, которыми ему мозги промыли. Вот и вырос со сдвигом на справедливости. А так как о реальной жизни он не знал ничегошеньки — мамочка с папочкой позаботились, — то с ходу решил, что его справедливость самая справедливая. И пошел развлекаться.

Небо усмехнулся.

— Знаешь, я бы на твоем месте не стал бы так сильно ему завидовать…

— Завидовать? Кто завидует? Я?!

— А то. Не способностям его завидуешь, а тому, что его, такого нелюдя, все равно любили и оберегали…

Я хотел ответить, заорать, обозвать его как-нибудь так, чтобы он навсегда зарекся в чужие дела лезть. Но в горле защипало, и слова провалились куда-то. Только отвернуться успел и губу закусить. Подышал носом, поковырял дырку на старой обивке заднего сиденья. А когда повернулся, Небо уже вышел из машины, бросив супермэнский комикс на соседнее кресло.

— Пойду погуляю. После семи вернусь.

Он махнул рукой и направился в сторону городского сквера. Я не стал смотреть ему вслед, растянулся на сиденье.

Не прав он. Я не завидую. Меня просто это бесит. Я ненавижу супергероев. Именно за то, что они герои. Суперзлодеев я ненавижу тоже. Потому что они тоже герои. Разница между Суперменом и генералом Зодом намного меньше, чем между каждым из них и любым жителем этого унылого Сан-Себастьена. А я…

Я могу взглянуть в любую душу, вытащить любое воспоминание из любой головы. Будь я героем комикса, то с легкостью мог бы стать супершпионом, от которого невозможно скрыть информацию. Или суперследователем, выводящим на чистую воду самых хитроумных преступников. А уж каким бы суперзлодеем я мог бы стать! На одном шантаже можно было бы состояние сделать. Если масштабно мыслить, то стал бы Королем Тайн — держал бы на поводке политиков, акул бизнеса, преступных боссов. Ух, как можно было бы развернуться, будь я героем комикса!

Только зачем это надо? Для того чтобы защищать людей или жаждать власти над ними, надо их любить… Или ненавидеть. А я просто не хочу иметь с ними ничего общего. Не хочу копаться в их ментальных испражнениях. Не хочу о них ничего знать. Но куда можно деться от людей в этом человеческом мире? Никого другого все равно здесь нет. Может, когда-то и жили люди с красивыми чистыми душами. Может, и сейчас где-то живут. Вот только я таких еще никогда не видел…

Я взял комикс, полистал его. Вытащил из сумки огрызок карандаша, пририсовал Супермену на обложке усы и рога. Небо рассердится, ну и пусть.

Полюбовавшись своей работой, я развалился на заднем сиденье, положил голову на свой вещмешок, прикрыл лицо портретом усато-рогатого героя в трико. И уснул.

Я проснулся от собственного кашля. Дым. Едкий дым кругом.

Рывком я вскочил на ноги — и треснулся макушкой об крышу машины. Это окончательно привело меня в чувство.

Дымом тянуло из приоткрытого окна — возле колес, почти под бензобаком, горело какое-то промасленное тряпье. Я схватился за ручку, толкнул дверцу… Ничего не произошло. Другая дверца тоже не открывалась.

Надо было окно открыть… или разбить… скорее — я худой, пролезу! Но тело словно парализовало — от ужаса я даже выдохнуть не мог… Сейчас рванет… сейчас рванет… Сейчас рванет!!! Вот это и есть смерть?! Та, к которой всегда надо быть готовым? Та, которую нужно всегда выбирать? Но я не хочу, не могу… Надо что-то делать! Но все, что я мог, — это дергать дверную ручку, снова и снова, словно это был какой-то долбаный ритуал…

Сквозь дым я увидел приближающуюся фигуру.

«Не подходи!» — хотел заорать я, но слов не получилось. А фигура приближалась. Я уже видел лицо. Небо? Нет… Это… И тут раздался взрыв — не в машине, в моей голове. И темнота.

Girl ya gotta love your man

Girl ya gotta love your man

Take him by the hand

Make him understand

The world on you depends

Our life will never end

Gotta love your man, yeah.

Знакомая песня звучала из приемника, машина плавно покачивалась на ровной дороге, за окном тянулись желтые кукурузные поля…

— Проснулся? — не поворачиваясь, спросил Небо. — Хорошеньких друзей ты себе нашел в Сан-Себастьене… Я, конечно, все понимаю, но если тебя опять захотят убить, то пусть это делают подальше от моей машины.

— Ты это не мне говори, а тем, кто меня убить хотел… — сказал я равнодушно, а сердце колотилось: тук-тук-тук-тук-тук…

— Уже сказал. Думаю, они на всю жизнь запомнили.

— Я тоже… запомнил… — Я помолчал, а потом решился: — Небо, что я видел, перед тем как… Что вообще произошло?

— Какая разница? — он пожал плечами. — Ты жив, машина цела. Тебе будет легче, если ты будешь знать подробности?

Я подумал. Потом еще подумал.

— Нет, легче не будет.

— Вот и славно.

Я вздохнул, прикрыл глаза. И в самом деле, зачем знать? Я мог бы залезть ему в душу, перетряхнуть воспоминания, убедиться, что то, что я видел, было на самом деле, а не почудилось в бреду в минуту отчаяния. Только прав он — легче от этого мне не станет.

— Но все равно спасибо, — сказал я проносящимся за окном желто-зеленым холмам.

— Да всегда пожалуйста, — ответил Небо.

А музыка все играла и играла:

Riders on the storm

Riders on the storm

Riders on the storm

Виргиния. Цветок на обочине

«Вас приветствует славный город Виргиния!» — гласил транспарант справа.

«Посетите торговый центр «Мармелад». Широкий выбор товаров на любой вкус!» — зазывал плакат слева.

«Кафе «У Соупли» — лучший кофе на дороге», — обещала растяжка над шоссе.

— Я бы попил кофе, — мечтательно сказал Небо.

— А я нет, — ответил я, с ненавистью разглядывая надписи. Впрочем, злился я не на них. На себя я злился.

Вчерашний день кончился замечательно. Мы остановились возле поросшего кустами оврага, развели костерок, пожарили на огне сосиски. Никаких кемпингов и придорожных мотелей — только звезды, спальный мешок, ветер да запах травы. О произошедшем в Сан-Себастьене не говорили, а я — даже и не думал. Во всяком случае, старался не думать. Было так хорошо, тихо и спокойно. Пусто, будто нет никого на земле. Заснул я умиротворенный и почти счастливый.

А вот пробуждение было совсем не радужным. Ночью меня опять мучили кошмары, причем к старым, привычным добавились новые — с едким дымом, взрывающимися машинами и безликим монстром по имени Небо… Просто счастье было — проснуться.

Когда я открыл глаза, солнце еще не взошло, только облака на востоке розовели. Красиво, но только не до рассвета мне было. Я сидел, привалившись к колесу, и тихо себя ненавидел. Было за что. Супергерой, блин! Дурак, трус и паникер. Так и заненавидел бы себя до смерти, если бы Небо не проснулся.

И сейчас, спустя несколько часов езды, мое настроение не улучшилось. А при въезде в Виргинию даже ухудшилось. Еще одна сонная муха на липкой ленте дороги. Остается только играть в игру: «Сан-Себастьен vs. Виргиния: найди десять отличий».

— Не хочешь осмотреть достопримечательности? — поинтересовался Небо.

— Издеваешься? — вяло огрызнулся я. — Ты еще посоветуй в обнимку с местными жителями сфотографироваться.

Он ухмыльнулся, снизил скорость, повинуясь дорожному знаку.

— Я пойду искать почту. А ты веди себя хорошо. И еды купи.

— Ага, — я кивнул с таким энтузиазмом, что чуть шея не треснула.

Я шел по тихой улочке мимо ухоженных домишек и нес пакет с чипсами, попкорном и карамельками — назло Небу. Идти просто так было скучно, и я шагнул на бордюр, отделяющий тротуар от проезжей части. Веселее не стало.

Некоторое время я шел, опустив голову вниз, рассматривал свои поношенные кроссовки. А потом посмотрел вперед. И очень удивился.

Навстречу мне, тоже по бордюру, шла девчонка. Невысокая, худенькая, с соломенными волосами, в коротком желтом платьишке. Она показалась мне смутно знакомой.

Девочка улыбалась, а я хмурился. Тоже мне, фифа-выпендрежница! Думает, я ей по-рыцарски дорогу уступлю. Фигушки! Интересно, что будет, когда мы столкнемся? Упремся друг в друга грудь грудью? А грудь у нее не маленькая… Хорошая такая грудь…

Но столкновения, которого я ждал, не произошло. Девчонка остановилась в шаге от меня. Мне тоже пришлось остановиться.

— Кушать хочу, — сказала она вдруг, даже не поздоровавшись. — Очень.

«Твои проблемы», — хотел ответить я, но вместо этого вытащил пакет чипсов и протянул ей.

Она ничего не сказала, спрыгнула с бордюра, развернулась и пошла рядом со мной, весело похрустывая картошкой. Я решил последовать ее примеру и достал попкорн.

— Ничего машинка. Я поеду спереди.

— Еще чего, это место занято!

— Джентльмен обязан уступать даме!

— Это ты, что ли, дама?

— Конечно, я. Впрочем, если ты хочешь считать дамой себя, то я, может быть, и уступлю!

— Ах ты…

Она показала язык и засмеялась, звонко, с переливами, так, что вся моя злость куда-то пропала. Да и стоит ли вообще препираться с девчонкой?

— Давай по очереди, — сказал я примирительно.

— Ладно, так и быть, — милостиво согласилась она.

— Что ж, благословляю вас, дети мои, — подал голос молчавший до сей поры Небо. — Совет вам да любовь, идите с миром. Только не на моей машине.

— Почему? — голос девочки был обиженный-обиженный.

— Потому. Я воспитателем в детский сад не нанимался.

— Я уже взрослая.

— Ха. Скажи это кому-нибудь другому.

— Хочешь, докажу? — она склонила голову набок, облизнулась, провела рукой по бедру, чуть приподнимая подол и без того короткого платья.

— Что и требовалось доказать. Типично детское поведение, — Небо вздохнул, покачал головой.

Девочка не стала возмущаться, как это непременно сделал бы я, только голову понурила.

— Мне правда нужно отсюда уехать. Очень-очень нужно. Все равно куда, лишь бы подальше.

Небо снова вздохнул, и в этом вздохе явственно слышалось: «Свалились вы тут на мою больную голову».

— Да пусть едет, жалко, что ли? — сказал я насупленно.

Не то чтобы она мне нравилась. Просто… Я не рассматривал ее пристально, но что-то в ней было, что-то неправильное, не такое, как у других людей. С людьми обычно все ясно. А с ней — нет. Как и с Небом.

— Как тебя хоть зовут, красавица?

— Лили Данделли. Ну так что, можно мне с вами поехать? Можно, да?

— А вещи твои где?

— Нету… Их два дня назад в Сан-Себастьене украли.

— Ты была в Сан-Себастьене?! — чужое воспоминание промелькнуло в моей голове: старая стоянка, хохочущая девчонка распласталась на капоте автомобиля, а возле нее, скрючившись, рыдает парень со спущенными штанами. Так вот где я ее видел — в голове пивного тюфячка!

— Ну да. С трудом оттуда выбралась… Фу, мерзкое место!

— Небо, кажется, я знаю, кто ее вещи стащил. Это тот же урод, что меня убить пытался!

— Ха! Не повезло бедняге. Один за другим с тремя чудовищами встретился, — задумчиво проговорил Небо. Ни я, ни Лили против «чудовищ» возражать не стали. Что поделаешь, если правда…

Слева поля, справа — речушка местного значения. Ехать бы так и ехать, никуда не стремясь, не думая ни о чем. Небо о чем-то сосредоточенно молчит, Лили на заднем сиденье тоже ни звука не подала, с тех пор как мы из Виргинии выехали. Может, уснула? Или тоже о своем думает? Кто знает… Я целенаправленно смотрел в окно, не собираясь поворачивать голову, и даже в зеркало заднего обзора глаза не скашивал. А уж по-настоящему смотреть на нее — боже упаси.

Идиоты-люди всегда стремятся узнать друг о друге побольше, чего только не делают, чтобы засунуть свой нос в чужую душу поглубже. Книжки умные на эти темы читают: «100 способов распознать ложь», «Учимся читать по лицу», «Язык тела», «Тысяча секретов женской души», «Астрология: узнайте все о себе и других»… И еще куча макулатуры в том же стиле. Их любимая фраза в любых разговорах рефреном звучит: «Мы должны лучше узнать друг друга». И хоть бы один из них ответил на вопрос — зачем?

— Фу, ну и скукотища! Сплошные нравоучения, и картинок нет. Как ты ее читаешь?

Я дернулся, резко повернулся назад. Лили, укутавшись в мой свитер, устроилась на моем распотрошенном вещмешке, жевала кончик моей сигареты и читала мою книгу.

— А ну отдай!

— Вот еще. Ты переднее место занял, а я тут в одиночестве скучать должна? Лучше почитаю.

— Не твоего ума дело, такие книги читать!

— А твоего, что ли? Или ты в самом деле хочешь этим наставлениям следовать, пойти по Пути и стать безупречным?

— Какая тебе разница?!

— Мне — никакой, — Лили протянула мне книжку с видом обиженного равнодушия. — Разница есть для тебя. Ты действительно хочешь быть таким, как тут написано?

Я вспомнил машину, готовую в любой момент взорваться, и ответил честно:

— Нет. Просто… Я бы хотел посмотреть на такого человека, как тут написано… Интересно, что может быть внутри у того, кто живет так, будто бы уже умер?

— Пустота, наверное, — Лили безразлично пожала плечами.

— Сама ты пустота! — начал было я, но тут же осекся. Потому что понял, она права. Сколько я бы ни видел людей, они всегда были наполнены какой-то ерундой. Если бы человек смог вытащить из себя весь этот хлам, то стал бы пустым и легким, как воздушный шар. И мог бы взлететь. Наверное, это здорово, увидеть пустого человека, — в него можно заглядывать без страха…

Машина дернулась, резко вильнула в сторону, на встречку.

— Ты чего?! — заорал я, поворачиваясь к Небу. И похолодел.

Его глаза были закрыты, лицо — белое как мел, голова откинута назад, на спинку сиденья. Руки судорожно вцепились в руль… А по встречной полосе несся грузовик.

Не думая, я схватился за руль, повис на нем, крутанул что есть силы, пытаясь вернуть машину на свою полосу. И перестарался — прорвав хлипкую жестянку заграждения, автомобиль вылетел с дороги, завис над речным обрывом.

И тут тело Небо начало изменяться, становясь тем ужасом, который я успел увидеть на стоянке в Сан-Себастьене.

Темнота опять навалилась на меня.

Журчание воды. На лбу — что-то мокрое и холодное. Где-то в стороне тихонько играет рок-н-ролл.

Я сел, открыл глаза.

И тут же закрыл обратно. А что еще делать, когда буквально перед твоим носом маячит голая женская грудь?

— Ты бы оделась, что ли, — я постарался, чтобы голос прозвучал строго и равнодушно, но, похоже, получилось это не очень.

— Ага, сейчас. Можешь смотреть.

Лили в моем старом свитере сидела передо мной. А ее желтенькое платьишко висело на открытой дверце машины — сушилось. Хорошо, что она намного ниже меня ростом, подумал я с облегчением, бросив невольный взгляд на ее полуприкрытые бедра.

Небо лежал возле машины, все такой же бледный и с мокрым носовым платком на лбу. Он был жив, я это чувствовал. А больше не чувствовал ничего, кроме нечеловеческой пустоты.

— Что ты будешь есть? Паштет или сосиски? — по-хозяйски спросила Лили.

— Паштет. С хлебом… Слушай, а почему ты такая мокрая, а мы сухие?

— Я в воду упала, а вы нет.

— Мы же все вместе в машине были. Почему в воду упала только ты?

— Потому что я выпрыгнула. Я же не знала, что машина в воздухе развернется и на бережку приземлится. Вот и сиганула в реку в полете.

— Быстро ты сообразила.

— Я вообще быстрая.

Я со злостью отшвырнул подальше мокрую тряпочку, прилипшую к моей голове. Быстра она, ага! Я снова вспомнил свои бессмысленные попытки открыть дверцу машины, парализующий тело страх… И разозлился еще больше.

— На фига мне всякую гадость на лицо кладешь?!

— Это не гадость, это платок. Там чьи-то сопли были, но я в реке постирала…

— Я не спрашиваю, что это, я спрашиваю, на фига?

— Потому что моя мама так всегда делала, когда я сознание теряла, — сказала она неожиданно тихим голосом. И в этой фразе было столько тоски, что вся злость испарилась. Я поднял свой платок, отжал, разгладил на капоте машины.

Раздался кашель — Небо приподнялся на локте, уткнулся лбом в колесо, судорожно хватал ртом воздух.

— Таблетки… в бардачке… — с трудом прохрипел он.

Я сунулся было в машину, но Лили успела раньше. Действительно быстрая…

— Ну как, лучше? Водички дать? — спросила она голосом заботливой мамаши.

— Нет, спасибо.

Небо сел, привалившись к машине. Лили склонилась над ним.

— Сосисочки или паштетик? — Ее тон был такой приторный, что аж противно стало.

— Хватит уже с ним сюсюкаться, — сказал я резко. — Это ведь он нас чуть не угробил!

— Ха! Сами ко мне напросились, а теперь жалуетесь?

— Кто жалуется? Просто мог мне дать порулить, если сам собрался в обморок падать.

— Ха. Вот это на самом деле было бы опасно.

Он снова закашлял, а Лили закудахтала над нам, словно клуша. Я покачал головой и пошел собирать ветки береговых ив для костра.

— Ты жульничаешь!

— Сама жульничаешь! Два флэша и каре подряд — так не бывает!

— Мне Боженька помогает.

— А может, ты дьяволу душу продала?

Лили разозлилась так, что карты бросила. Я только ахнуть успел — роял флэш! Но она даже внимания не обратила — сверкала на меня рыжими глазами.

— Еще раз такое скажешь, до конца жизни будешь жалеть!

— Да ладно, я пошутил!

— С этим не шутят!

— Ты что, верующая?

— Конечно! А ты — нет?

— Я вырос в католическом приюте. Вот скажи, разве можно после этого остаться верующим? — усмехнулся я, про себя добавив: «Особенно с моими способностями». Когда совершенно точно знаешь, о чем думают люди, которые говорят о Боге. Тогда я еще не умел закрываться от чужих воспоминаний — не хочешь, а смотришь… С тех пор каждую ночь кошмары…

А Лили вдруг уткнулась лбом в острые коленки, плечи ее дрогнули.

— Ну… Ты чего? — я отложил свои карты — все равно моим двум парам не сравниться с ее комбинацией, да и играли мы не по-настоящему, а от нечего делать, — сел к ней поближе. — Я же не хотел…

— Постоянно одно и то же, — всхлипнула она, — «Сатанинское отродье», «Дьяволу душу продала», «Чудовище»… И никто не скажет — «Милостью Божией»… Почему так? Почему люди видят во всем только зло? Христа с перепугу распяли, святых скольких замучили…

— А ты знаешь точный способ отличить Божью волю от происков дьявола? — подал голос Небо, не отрывая глаз от блокнота, в котором он уже который час что-то увлеченно строчил.

— Я — знаю! — Лили резко вскинула голову.

— А другие — нет, — Небо вырвал листки из блокнота, сложил их в чистый конверт, запечатал. — Подозревать легче, чем доверять. Плохое лучше видно, чем хорошее. Так ведь, Том?

Я не счел нужным отвечать. Лили тоже молчала, а потом вдруг засмеялась:

— Я-то знаю, что я хорошая! И Бог меня любит! А сейчас я иду купаться! Ты со мной? — повернулась она ко мне.

— Вот еще, — проворчал я. Даже от мысли о холодной воде мурашки пошли по коже.

— Трусишь, да? — Лили по-собачьи свесила голову и стрельнула взглядом в мою сторону.

— На провокации не поддаюсь.

Она показала мне язык, рывком сдернула свитер и со смехом ускакала в темноту.

— Дура! — только и успел я крикнуть ей вслед.

— Детский сад, — вздохнул Небо и отхлебнул кофе, сваренный на костре в пустой консервной банке.

— Она совсем безбашенная, — горько посетовал я.

— Зато ты рядом с ней выглядишь так, словно тебе и в самом деле уже восемнадцать.

— Ты это о чем? — спросил я подозрительно, на всякий случай набросив куртку на согнутые колени.

— Теперь ты уже не так похож на взъерошенного злого вороненка, выпавшего из гнезда.

— Знать бы, где оно, то гнездо, из которого я выпал, — сказал я.

— Да, хорошо бы узнать, — Небо поскреб подбородок.

Мы помолчали. Я смотрел вверх, на полную луну, Небо изучал отражение луны в своем пластиковом стаканчике.

— Слушай, а куда ты все-таки едешь? — не выдержал я.

— Ты же сам сказал — в никуда. Другого пути все равно уже нет… Для меня.

— А для меня?

— Это уж тебе виднее…

— Не хочу быть Суперменом… Обывателем — тоже не хочу. А кем хотел бы стать, тем не могу. Но просто ехать, ни о чем не думая, — зачем? Ты прав был, бегство это…

— Еще немного, и я поверю, что тебе восемнадцать, — Небо лениво потянулся, подбросил сучьев в костер.

— Бр-р-р! — к костру мокрой стрелой прискакала Лили. Я едва отвернуться успел. И в куртку поплотнее закутался. — Холодно, холодно, холодно! Тепло, тепло, тепло! — она натянула свитер, присела вплотную к костру, тряхнула взлохмаченными волосами, рассыпая брызги в разные стороны.

— Дура! — повторил я, стирая с лица холодные капли.

— Ага, — покорно согласилась она, прыгая у костра. — Согреваюсь, согреваюсь… Ой, моя любимая песня!

Она лихо скакнула в салон машины, крутанула до упора колесико громкости.

Come on, come on, come on, come on

Now touch те, baby

Can't you see that I am not afraid?

What was that promise that you made?

Why won't you tell me what she said?

What was that promise that you made?

Лили танцевала — одна-одинешенька, возле костра на берегу реки под сенью пустынной дороги. Не только телом танцевала, а всем-всем, чем можно. Я видел ее танцующую душу, и это оказалось совсем не страшно. Потому что внутри у нее сейчас не было ничего, кроме музыки и танца.

I'm gonna love you,

Till the heavens stop the rain

I'm gonna love you

Till the stars fall from the sky for you and I

Она подлетела ко мне, схватила за руку… И я понял, что тоже хочу танцевать вот так, быстро, безумно, просто так — ни за чем.

Come on, come on, come on, come on

Now touch те, baby

Can't you see that I am not afraid?

What was that promise that you made?

Why won't you tell me what she said?

What was that promise that you made?

Музыка звучала быстро, быстрее, еще быстрее — та-та-тара, та-та-татара, та-та-тара, та-та-татара… А мы уже не танцевали, просто носились друг за другом по высокой траве, скакали, как обезумевшие дикари под смеющимися звездами. Быстро, быстро, еще быстрее, чтобы угнаться за музыкой.

Лили вскочила на крышу машины, раскинула руки, задрала голову кверху:

I'm gonna love you

Till the stars fall from the sky for you and I

— прокричала она ввысь и с хохотом сиганула вниз, в траву.

А я закрыл глаза и рухнул назад себя — в реку, такую неожиданно теплую и приятную. Лежал на мягком илистом дне, намокал и смеялся, сам не зная чему.

— Детский сад, — проворчал Небо. И вдруг тоже засмеялся чуть слышно.

Лонсамтаун. Путь в никуда

Я гнал машину по автостраде, с удовольствием вдавливая до упора педаль газа. Лили сидела рядом, напряженно всматривалась в дорогу, как мне казалось, не моргала даже. А Небо спал, развалившись на заднем сиденье.

Утром он сам протянул мне ключи.

— Держи, развлекайся.

— Ты же говорил, что это опасно. Не боишься доверить машину дитятке малолетнему? — поддел его я.

— Да какая разница? — пожал он плечами. — Все равно в никуда едем…

Все равно в никуда…

Сколько я уже болтаюсь по дорогам? Полгода? Может, чуть больше. Вначале это казалось счастьем. Вот она, долгожданная свобода. Свобода от людей, от всего этого долбаного мира, где нужно искоренить в себе все человеческое, чтобы получить право стать человеком — таким, как другие. Думать не о том, кто ты есть, а о том, как ты соответствуешь… Тогда, весной, я полагал, что это путешествие — мой путь от человечишки к сверхчеловеку. А теперь… Я уже не понимаю разницы… Может, ее и в самом деле нет на пути в никуда? А на любом другом Пути?

— Стой! — от крика Лили я чуть не подпрыгнул, так затормозил, что шины заскрипели, а машину едва не развернуло.

— Что такое?!

— Мне в туалет надо, — она выпрыгнула наружу раньше, чем я от злости чуть не задохнулся.

— Совсем чокнутая! — крикнул я ей вслед.

— А вы неплохо ладите, — ухмыльнулся Небо, поднимая голову из-за сиденья. — Дай-ка мне мои пилюли.

Я порылся в бардачке, нашел под пачкой суперменских комиксов и дорожной картой круглую коробочку без этикетки. Бросил ему. Она плюхнулась на сиденье — Небо смог ухватить рукой лишь воздух. Нахмурился, прикрыл глаза, с силой потер переносицу.

— Может, тебе к врачу сходить? — спросил я озабоченно.

— Ты издеваешься? В больницах нет специалистов по нелюдям.

Я вздохнул.

— Небо, а как это вообще — жить нелюдем?

— Знаешь, почти так же, как жить человеком.

— Главное — жить, — встряла в разговор вернувшаяся в машину Лили. — Ну что, поехали, да? Я кушать хочу!

И мы поехали. А куда нам еще деваться?

Прилизанная парочка острозубо улыбалась с придорожного щита. «Лонсамтаун рад приветствовать дорогих гостей», — гласила надпись. Ветер и дождь уже успели потрудиться над нарисованной радостью, но даже в таком виде лица казались удивительно людоедскими.

— И где тут едят? — спросила Лили, вертя головой по сторонам.

— И куда в тебя столько влезает? Утром почти весь завтрак в одну глотку умяла…

— Ну, вы же сами отказались, — пожала она плечами.

Это было правдой. Небо только кофе отхлебнул, да и то через силу. У меня тоже не было аппетита. И настроения не было, как всегда по утрам. Ненавижу утро. В это время слишком свежа память о снах.

— Том, останови возле почты, — попросил Небо.

— Опять письма ждешь?

— Да, — ответил он односложно.

— А мы кафешку поищем, ладно? — Лили облизнулась.

— Денег на еду дать?

— Не-а! Нас бесплатно покормят!

— С чего ты взяла? — покосился я на нее с подозрением.

— Просто знаю, — ответила она.

И больше я ни о чем не спрашивал.

— Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Вот она, десятитысячная посетительница нашего кафе! Добро пожаловать в «Сладкие грезы». Для вас все бесплатно! — долговязый паренек в красной форменной шапочке чуть ли не угрем перед нами извивался.

— Ну вот, я же говорила! Боженька меня любит! — самодовольно промурлыкала Лили. — Мне картошки фри бо-о-ольшой пакет. И четыре гамбургера — с сыром, ветчиной, спаржей и авокадо. И кетчупа побольше! И горчички!

— Смотри не лопни, — мрачно сказал я.

Лили меня ответом не удостоила.

Я заказал себе чай, бросил монетку в музыкальный автомат в углу. Музыка зашуршала из старенького хриплого динамика:

This is the end, Beautiful friend

This is the end, My only friend, the end

Of our elaborate plans, the end

Of everything that stands, the end

No safety or surprise, the end

I'll never look into your eyes…again.

Мы сели за столик у окна. Лили сразу же набросилась на еду. А я долго-долго перемешивал свой чай, глазел по сторонам.

«Сладкие грезы», да? И о чем же они? О задрипанном кафе в Богом забытом городке? О тихом семейном счастье в белом домике с газончиком и гаражом? Ну, это еще не самые плохие человеческие мечты. Бывает, что у людей и таких никчемных «сладких грез» нет.

— А ты о чем мечтаешь? — спросила Лили, проглотив большой кусок гамбургера. Я чуть чаем не подавился.

— Откуда такой вопрос? — я и не попытался скрыть злость.

— Ты шлишком хромко думаешь, — прочавкала она, а потом, прожевав кусок ветчины, добавила: — У тебя же на лице все написано. И что название дурацкое. И что те, кто его придумал, дураки. А сам как — умный?

— Был бы умный, не сидел бы сейчас в этом дурацком кафе с дурацким названием! — огрызнулся я. А потом ответил серьезно: — Не знаю, о чем я мечтаю… Раньше мечтал о том, чтобы найти свое место в этой жизни, свое предназначение… Ведь для чего-то я родился такой — нелюдь. Может, это не просто так? Понимаешь?

— Ага, типа спасти мир от абсолютного зла? — Лили произнесла эту чушь абсолютно серьезно, и я ей был благодарен за это.

— Что-то вроде этого, — признался я со вздохом. — Но потом я понял, что это все — бред. Избранных не бывает. Сейчас я сам не знаю, чего ищу. И это самое паршивое.

— А я знаю, что я ищу, — Лили промокнула губки салфеткой, посмотрела на меня — глаза в глаза. — Я ищу место, где меня ждут. Но, думаю, такого места просто не существует.

Я вздохнул. Что хуже — не знать, что ищешь, или искать то, чего нет?

— А как ты думаешь, о чем мечтает Небо? — спросил я.

— О покое. Разве ты не видишь? — в голосе Лили было недоумение.

— Не вижу чего?

— Он умирает, — сказала она так легко, что мне не по себе стало.

— Умирает… — повторил я и понял — я это уже третий день знаю. С самой первой встречи. Более того, я знаю больше. — Нет. Он не умирает. Он уже умер. Его только одно к этой жизни привязывает — письма. Он еще живет, потому что ждет письма.

— Может, и так, — Лили пожала плечами. — Но ты его не жалей. Это его путь. Может, в том мире ему будет лучше, чем в этом.

— Ты забыла, я не верю в загробную жизнь.

— А я верю. Так проще…

— Ненавижу простые пути.

— Да ты, похоже, вообще все подряд ненавидишь.

— Ага, — просто ответил я, хотя это было и не совсем правдой.

Лили хотела что-то ответить, но не успела.

— Смотри-ка, Барни, эта та самая стерва! — раздалось за спиной.

— Ой, — Лили сжалась, чуть со стула под стол не стекла. А двое парней в спортивных куртках с надписью «Средняя школа Виргинии» вразвалку направились к нашему столику.

— «Ой» тут не поможет, — заметил один из ребят, белобрысый и очкастый. — Думала, можно так просто сделать всем большую бяку и удрать? Ведьма!

При этом слове лицо Лили вспыхнуло.

— Не смей меня так называть! — она резко вскочила из-за столика.

— Поосторожнее с ней, Боб, — опасливо заметил прыщавый крепыш. — А то она опять порчу наведет!

— Еще как наведет, — встрял в разговор я. — То, что было раньше, сказкой покажется.

— Ты кто еще такой? — очкарик уставился на меня во все четыре глаза.

— Никто, просто чай пью. А вы мне мешаете. Топайте отсюда, если не хотите, чтобы вас, как в прошлый раз, расколбасило! Или мне рассказать, что каждый из вас тогда видел, когда по всему футбольному полю катался?

— Слушай, ты… — начал было очкарик, но крепыш мотнул головой.

— Оставь их! Они оба выродки ненормальные!

— Еще раз в наш город заявишься — тебе точно не жить, — процедил сквозь зубы белобрысый Боб. — На костре сожжем!

— Да идем же, — подтолкнул его трусливый Барни.

Я показал им вслед неприличный жест, повернулся к Лили.

И в тот же момент получил пощечину.

— Дура! — заорал я. Нет, я, конечно, не ожидал благодарности, хотя не вмешайся я, все могло бы кончиться далеко не так мирно. Но пощечина — это уже слишком!

— Сам дурак! — закричала она и выбежала из «Сладких грез».

Она забралась на лавочку с ногами, обхватила колени руками, соломенные волосы свисали, закрывая лицо.

— Да что с тобой такое? — я, насупившись, сел с ней рядом.

— Я уже говорила, не смей говорить так!

— Как — так?

— Что я — ведьма!

— Я и не говорил!

— Ты подтвердил, когда они говорили! Ненавижу тебя! Я думала, ты понимаешь, а ты…

— Я просто хотел их напугать.

— Напугать мной? Я такая страшная, чтобы мной людей пугать?

— Но ты сама им мозги задурила! — я начал злиться.

— А что мне оставалось! Я же не со зла! Я не виновата! Оно само так получается! Но я хорошая! Хорошая, понимаешь! Пусть нелюдь, но не ведьма!

— Да какая разница?

— Я хочу, чтобы меня любили! А все меня ненавидят! Мама выгнала, сказала, что из-за меня Господь от нашей общины отвернулся… А отец Петр запретил мне в церковь приходить… За что? За что?! Я просто хочу, чтобы меня любили… Такую, какая я есть…

— Никто нас не будет любить, — сказал я мрачно. — Это не для нас.

— А что тогда для нас? — она подняла на меня мокрые глаза.

— Путь в никуда. И ничего больше.

— Неправда! — она размазала по лицу слезы, шмыгнула носом. — Ты же сам в это не веришь, Том! Потому что если в такое верить, то вообще — зачем жить?

— А что еще остается? — я поднялся с лавочки и пошел прочь.

Я, может, тоже хотел бы, чтобы меня любили. Я, может, тоже хотел бы найти место, где меня ждут. Может быть, я хочу для себя другого Пути. Но что делать, если мне доступен только этот? Не потому, что я нелюдь, а потому, что все-таки человек. Даже если признавать этого не хочу. Или я ошибаюсь? Ошибаюсь во всем?

Лили догнала меня и пошла рядом, сердито шмыгая носом.

Небо сидел возле свой машины, держал в руках надорванный конверт и улыбался в никуда.

— Поехали, — мрачно сказал я, не глядя на Лили. Она тоже на меня не смотрела, ковыряла носком туфли дорожную пыль.

— Детский сад, — вздохнул он, заводя мотор.

Чтоб не пререкаться, я сразу устроился на заднем сиденье. Но Лили тоже не стала садиться вперед — втиснулась рядом со мной, отгородившись рюкзаком. Каждый из нас смотрел в свое окно.

Машина тронулась с места. Шуршали шины, серой лентой тянулось полотно дороги в никуда. В единственное место, где еще можно что-то найти. Даже если не знаешь, что искать. Даже если этого совсем не существует.

А в голове звучала и звучала песня:

This is the end, Beautiful friend

This is the end, My only friend, the end

It hurts to set you free But you'll never follow me

The end of laughter and soft lies

The end of nights we tried to die

This is the end…

Алексей Евтушенко

Долина

Вода была холодной, словно февральская сосулька.

Я сделал несколько глотков и оторвал алюминиевую кружку от губ. В висках заломило.

— Из морозилки?

— Колодец.

На вид хозяину примерно шестьдесят, и я, случись драка или серьезная работа, предпочел бы иметь такого в соратниках, — прожитые годы, казалось, лишь придали мужчине крепости.

— Надо же. Глубокий колодец, наверное.

Не то чтобы мне очень хотелось завязать разговор, но отчего не переброситься парой слов, когда есть время и настроение? К тому же приехал я в эти края не на один день и познакомиться с местным населением не помешает. Это никогда не мешает.

— Глубокий. Хоть и не в этом дело.

— А в чем?

— Место нужно уметь выбирать, — усмехнулся хозяин краем рта.

— Для колодца?

— Для жизни.

— Да, вижу, что это вы умеете, — вторым заходом я осушил кружку и огляделся. — И вода у вас вкусная да холодная, и красиво вокруг — душа радуется. Спасибо.

— Пожалуйста, — он принял кружку. — А вы куда путь держите, если не секрет?

— В Прибрежное.

— Отдыхать?

— В том числе. Но больше все-таки работать. Надеюсь.

Он приподнял черные, в отличие от уже седых волос, густые брови.

И то. Стоит перед вами человек лет примерно двадцати восьми — тридцати. Пол мужской. Рост — чуть выше среднего. Лицо бледное, очки в металлической оправе, усы и бородка подстрижены, рюкзак новый. Руки чистые. Шорты, майка, сандалии на босу ногу. Явно городской. Но без своей машины. И что, спрашивается, он может здесь наработать? Смешно.

— Я писатель, — объясняю зачем-то, хотя меня никто не спрашивает. — Книги пишу. Слышал, в Прибрежном есть парочка недорогих частных отелей, в которых можно остановиться.

— Есть, — кивает хозяин. — Только…

— Что?

Он некоторое время смотрит на меня, словно прицениваясь. Или прицеливаясь. Глаза у него того же цвета, что и старые, выбеленные десятками стирок джинсы, и я ловлю себя на странной мысли, что стрелять этот человек наверняка умеет. И при нужде у него найдется из чего.

Хозяин зачем-то переводит взгляд в небо, едва заметно вздыхает и говорит с ленцой:

— Июнь месяц, и луна убывает. Новолуние скоро.

— Очень рад, — говорю. — Это важно?

— Кому как. Вы впервые к нам?

— Да.

Лезу в карман, достаю сигарету, протягиваю пачку, угощая.

— Бросил, — в голосе тонкая нотка сожаления. — Но все равно спасибо.

Наклонившись к зажигалке, прикуриваю, бросаю исподлобья короткий взгляд на хозяина. Тот в явной задумчивости. Что за чертовщина? Давай уже, мужик, рожай.

— В Прибрежном три отеля, — говорит он. — «Солнечный», «Комфорт» и «Приют Диониса». Совет нужен или обойдетесь?

— «Солнечный» — звучит слишком просто, «Комфорт» — пошло, — не скрыл я. — А вот «Приют Диониса» мне нравится.

— Там хозяйка Марианна, — неторопливый кивок. — Я бы тоже его выбрал. И место хорошее.

— Правильно выбранное? — улыбнулся я.

— Точно, — он улыбнулся в ответ.

Я уже попрощался, сделал несколько шагов по дороге и зачем-то обернулся. Хозяина видно не было, но в окне второго этажа мелькнуло и пропало чье-то лицо. Как мне показалось, девичье.

Когда тебе выплачивают нехилый аванс за еще не написанную книгу, то можно поступить по-всякому.

Первый, он же самый скучный, вариант: немедленно сесть за работу. И практически не выходить из дома, пока ее не закончишь.

Второй: удариться в загул и праздношатание. Обнаружив, что от аванса осталась в лучшем случае треть, загул и праздношатание с сожалением прекратить и, после соответствующих оздоровительных процедур, опять же сесть за работу. Из дома при этом выходить еще реже, чем в первом случае.

Третий: прогулять весь аванс. Опомниться, когда до сдачи текста останется всего ничего, и тогда уже даже не сесть, а сдохнуть за работой. В известном смысле, разумеется, и уже безо всяких оздоровительных процедур. Но этот вариант подходит лишь для самых великих экстремалов.

Я не такой.

Поэтому выбрал четвертый вариант: уехать из города. Лучше подальше. Эдак за тысячу с лишним километров. К морю.

Кто мне Долину посоветовал, не помню. Но вопрос решили три фактора: я никогда раньше здесь не бывал, у меня были деньги, чтобы устроиться с удобствами, место слыло малопосещаемым даже в курортный сезон. Не люблю толп.

Так и сделал. В рюкзак — паспорт, ноут и самое необходимое из одежды, в карман — наличные и банковскую карточку, и — в аэропорт. Электронный билет уже заказан и оплачен. Три с лишним часа в общей сложности, и теперь мне осталось преодолеть два километра от Долины до Прибрежного. Всего.

Я мог бы взять машину в селе — там на площади стояли три-четыре таратайки, скучающие водители которых покуривали рядом, ожидая клиентов. Но не стал этого делать. Два километра для человека, у которого затекли ноги сначала в самолете, а потом в автобусе, — не расстояние. Двадцать пять минут крейсерского хода. Что до жары, то я всегда ее хорошо переносил. Опять же виды. И запах. Уже чуть подвяленная солнцем трава, виноградники на склонах гор, дорожная пыль, море вдали.

Уже потом, раз за разом анализируя события тех дней и ночей (вернее, одной ночи и одного неполного дня), я неизменно приходил к выводу, что должен был насторожиться с самого начала. Недорогой, с полным пансионом, частный отель в десяти минутах ходьбы от моря на три четверти пустой в июне месяце. Разве так бывает? Тогда я принял данный факт как должное. И даже обрадовался — мол, правду говорили, что немного здесь народу отдыхает в это время. Замечательно! А почему так — не наша забота. Хозяйка Марианна, симпатичная дама лет сорока пяти, — мила и предупредительна. Номер на втором этаже трехэтажного здания под красной черепичной крышей — чистый и удобный. Электричество, горячая и холодная вода — в наличии. Готовят прекрасно, в чем я убедился в первые же полчаса после заселения, угодив как раз к обеду. Бассейн, волейбольная площадка, бильярд, турник, гамаки, кресла-качалки, беседки, чудесные цветы на клумбах, нежный газон, на который хочется немедленно лечь и уже не вставать. Что еще надо? По мне — полное удовлетворение. Даже слишком. Я ведь работать сюда приехал. Вроде бы. Нет, никаких «вроде бы». Если хочешь или должен (что одно и то же, только не все это понимают) работать, то будешь работать в любых условиях. Хоть зимой в сыром полуподвале, хоть летом в частном отеле рядом с морем. Тут главное — с самого начала не жалеть себя, настроиться на труд и соблюдать жесткий график. Я на второй же день установил следующий: подъем, завтрак, пляж и море — до 11 часов. Затем, с перерывом на обед, работа до восемнадцати тридцати. В семь вечера — ужин. А там как получится. Можно посидеть со стаканом хорошего вина в кресле-качалке, можно побродить по живописным окрестностям: я люблю обследовать местность, в которой прежде не бывал, — никогда не знаешь, на какие красоты и неожиданности наткнешься.

Вот на четвертый день, вечером после ужина, я ее и встретил. В заброшенной воинской части, расположенной у подножия холма, за виноградниками, километрах в полутора от «Приюта Диониса».

На часть наткнулся случайно, гуляя. Обогнул невеликое озерцо, смотрю — грунтовка, по которой явно ездят не чаще раза в месяц, травой почти заросла. Вдоль виноградника идет, в горку, потом явно вниз, но уже не видно, куда именно. Захотелось посмотреть. Пошел. На гребень поднялся — и вот они, железные ворота, наполовину открыты, левая створка на одной петле болтается, чуть не падает, а на правой — пятиконечная звезда, вся в лохмотьях от облезшей, некогда красной краски. И КПП с заколоченным досками крест-накрест окном.

Девушка стояла спиной ко мне, сразу за воротами. Неподвижно, чуть склонив набок голову, словно прислушиваясь к чему-то. Легкое светлое платье, черные волосы и большая холщовая сумка через правое плечо.

Я подошел ближе и шагнул за ворота.

— Здравствуйте.

Она спокойно обернулась. Припухлые губы, темные брови, карие прозрачные глаза. Про такие говорят — орехового цвета. Двадцать два — двадцать три, вряд ли больше.

— Здравствуйте.

— Какое забавное место, — я огляделся. С нарочитым интересом, потому что смотреть мне хотелось на нее.

— Что ж здесь забавного? Это очень печальное место.

— Извините, старая и дурацкая привычка.

— Говорить не то, что думаешь?

— И это тоже. Экая вы… прямая.

— Какая есть. А я вас знаю.

— ?

— Вы — писатель. Живете в отеле у Марианны. И еще вы разговаривали с моим отцом. Он вас водой поил. Из колодца.

Ага. Девичье лицо, мелькнувшее в окне второго этажа.

— Понятно. Значит, это вас я видел в окне?

Она покраснела. В сочетании с крепким загаром это выглядело прелестно. И волнующе. Тысячу лет не видел краснеющих девушек.

— Меня зовут Дмитрий, — сказал я. — Можно Дима.

— А Митя? — она улыбнулась. Черт возьми, и как это у некоторых получаются такие улыбки, от которых сразу как будто глупеешь? Загадка. Тайна веков, я бы сказал.

— Извольте.

Тьфу, блин. Подсознание шалит, не иначе.

— А я — Ксения, — ее рукопожатие оказалось неожиданно сильным. — Если осмелитесь, можете звать Ксюшей.

— Я похож на труса?

— Не похожи. Иначе вы бы здесь не оказались.

— Э… вы о чем? Тут водятся призраки?

— Не всегда. Только в это новолуние, которое уже сегодня. Да и не призраки вовсе, они живые. Только… — Ксения вздохнула и взяла меня за руку. — Пойдемте к морю. Там ждать удобнее. А папа скоро подойдет.

Живые призраки?! Папа?! Кажется, я попал. Куда не знаю, но точно попал. Однако попробуй упрись, когда такая девушка берет тебя за руку и невообразимо чудесным летним вечером ведет на берег моря. Через заброшенную воинскую часть. Где, между прочим, ни огонька. Да и откуда бы? А солнце-то вот-вот скроется за горами. Уже скрылось. Не знаю, что там в сумке у Ксюши, но хорошо, что в моей есть фонарик, бутылка вина, пластмассовый стакан и швейцарский перочинный нож. Скоротаем вечерок. Вот только папа…

Сквозь трещины в асфальте там и сям пробивалась трава, а кое-где и целые кусты. Мы миновали двухэтажный остов здания без крыши, и в накатывающих с запада густых южных сумерках я успел разглядеть у дверного провала табличку с надписью: «Штаб войсковой части…» Далее неразборчиво. Следом за штабом высился уже трехэтажный остов. Казарма, не иначе. Интересно, что за часть тут располагалась и куда делась. Расформировали?

— Отдельный батальон морской пехоты, — сообщила Ксюша. — Их не расформировали. Передислоцировали десять лет назад.

Передислоцировали, надо же, какие слова. И она что же, мысли читает? Да ну, ерунда. Дикобразу ясно было, что я думаю об этом. Хотя откуда бы взялся и где нынче тот дикобраз? Я мог думать о чем угодно. Например, о ней. И даже в первую очередь о ней. Хорошо. Она просто заметила, как ты повернул голову и прочел табличку. И сделала выводы. Элементарно, Ватсон. Дедукция. Хм. Мало что красива, так еще и умна?

— То есть вот так вот все бросили и уехали? — я решил временно оставить вопрос о чтении мыслей.

— Ну почему же? Все, что нужно, с собой забрали. А здания эти, — она махнула рукой, — и так старые уже были. Дряхлые. Еще до войны построены.

— До какой?

Идиотский вопрос. Точно глупею.

— Великой Отечественной. Что здесь было в Гражданскую, я не знаю.

Надо же, она и в истории худо-бедно разбирается. Умеет отличить Великую Отечественную войну от Гражданской. Редкий случай по нашим временам.

На берег моря мы попали через здоровенную прореху в ржавой колючей проволоке, которая опоясывала часть по периметру. Спустились с пригорочка, уселись прямо на теплый, вобравший в себя все солнце прошедшего дня, крупный песок. Я огляделся. Ни людей, ни мусора, который обычно присутствие людей обозначает. Даже пустой пластиковой бутылки — этой неизменной спутницы цивилизации последних десятилетий не видать. Прямо идеальное место. Там, куда я хожу сейчас, людей не слишком много, это верно, но все равно раздражает. Люблю безлюдные пляжи. Искупаться, что ли, раз такое дело? Вот какое море — тихое, спокойное, прибой еле шепчет. Сказка.

— Купаться будете? — Ксюша уже стягивала через голову платье.

Ох.

Платье упало на песок, и под ним оказался купальник. Но все равно — ох. Какие бедра, господа мои, какие бедра! Не говоря уже о груди и всем прочем. Как раз хватило угасающего вечернего света, чтобы успеть рассмотреть. Н-да, а плавки-то я не захватил. Ладно, сойдут и трусы. Благо, они чистые, темно-синие и весьма на плавки похожи. И живота у меня пока, слава богу, даже не намечается. Спасибо гимнастике и долгим пешим прогулкам.

Мы в охотку наплавались в ласковой воде и выбрались на берег, когда на небе зажглась уже далеко не первая звезда. Летом вечера на юге коротки, словно деловой разговор со старым другом, — поздоровались, узнали, как жизнь, договорились о встрече, отключились. Но что радует — ночи теплые. Хочешь, ложись спать прямо на песке. Не замерзнешь. И звезды. Господи, какие же тут звезды! Доставляют по полной.

Эх, если б не папа, самое время достать бутылку вина и… Но нет, рисковать не будем, подождем. А пока совсем не стемнело, неплохо бы развести костерок. С костерком оно веселее.

Ксюша согласилась, что костер — это очень хорошо, и приняла деятельное участие в сборе топлива. В качестве розжига я использовал пару листков из блокнота, который всегда ношу с собой — фиксировать неожиданные писательские мысли, — и очень скоро костер начал жить своей особой жизнью. Костры — они живые. Стоит достаточно долго понаблюдать за ними, чтобы это понять.

— Ага. И писатель здесь. Хорошо.

Я обернулся.

Отец Ксюши стоял в двух шагах и, как мне показалось, улыбался. Надо же, совершенно неслышно подошел.

— Меня зовут Дима, — сообщил я. — Можно Митя.

— А меня — Иван. Иван Сергеевич.

— Как Тургенева.

— Что? Ну да, наверное. Никогда Тургенев мне не правился. Я Шолохова люблю. Вот это — литература.

Он сбросил с плеч рюкзак и уселся рядом на песок.

— Самое время перекусить, как считаете? Ночь коротка, а на рассвете времени позавтракать не будет.

— Почему? — спросил я.

— Сам поймешь. Если, конечно, увидишь.

— Он увидит, — сказала Ксюша. — И все остальное тоже. Я знаю.

— Думаешь? — отец коротко глянул на дочь.

— Уверена, — ответный взгляд.

— Да что увижу-то? — не выдержал я. — Призраков? Вы можете толком рассказать?

Они снова переглянулись.

— Ты, Митя, не обижайся, — сказал Иван Сергеевич, доставая из рюкзака еду и раскладывая ее на взявшейся оттуда же газете. — Если мы расскажем, ты не поверишь. Так что тебе решать. Хочешь — оставайся и жди с нами. Хочешь — иди ночевать в гостиницу. Ты ведь свободный человек?

— Надеюсь.

— Нет, так не пойдет. Свободный или нет?

— Свободный.

— Вот и выбирай.

Надо ли говорить, что я остался?

Мне снилась война. Великая Отечественная. Будто сижу я в окопе где-то посреди степи, а прямо на меня с отвратительным воем пикирует знаменитый немецкий бомбардировщик «Ю-87». Он же «юнкерс», он же «штукас» и он же «лаптежник», прозванный так за неубирающиеся шасси, прикрытые обтекателями. А на обтекателях — сирены, называемые, понятно, иерихонскими трубами. Как же еще. Дабы оказывать психологическое воздействие на противника. Ох и воет же, зараза. И впрямь хоть беги. Но сирена-то ладно. Он же, гад, не просто так пикирует, вот-вот бомбу сбросит. А то и не одну. Точность бомбометания, между прочим, у него весьма приличная. За это немцы и ценили… На фиг, пора просыпаться.

Я открыл глаза.

Прямо на меня с отвратительным воем пикировал знаменитый немецкий бомбардировщик «Ю-87».

Опа. Сон во сне. Да еще один и тот же. Матрешка, е. Так бывает? Значит, бывает. Одну минуту. А где степь и окопы?

От «Ю-87» отделились две черные точки и понеслись к земле. Бомбы! Самолет, продолжая завывать, начал выход из пике.

Твою мать!!

Единственное, что я успел, — перекатиться под склон небольшого пригорка, с которого мы ночью спустились на пляж, и прикрыть голову руками.

Удар! Второй!

Земля подо мной дважды дернулась. От грохота взрывов заложило уши, на спину шлепнулось несколько камней. Благо маленьких. Показалось, что кто-то в отдалении закричал, но со слухом были пока нелады.

Я полежал еще немного, потом сел и поглядел в небо. «Юнкерс» уходил на север. Истратил бомбозапас? Маловато будет. Или уже где-то бомбил, а тут сбросил последние? Хотя что я знаю о бомбовой нагрузке «штукас»? Ничего. Господи, о чем я думаю? Какая, к псам, бомбовая нагрузка? Это же сон. И он сейчас растает. Вот прямо сейчас…

Но таять сон не захотел. Как я ни тряс головой и ни щипал себя за руку, чертов «лаптежник» все еще было видно. Он набрал высоту и уходил все дальше и дальше. Скоро совсем пропадет в утреннем небе. Но вовсе не потому, что я прогнал его из своего сна, а самым естественным путем. Его просто не станет видно. Кстати, и впрямь утро. Солнце еще не взошло, но вот-вот. Интересно, где Ксюша и ее папа? Если, конечно, они присутствуют в этом удивительно стойком сне. Погоди, Дима, постой. А если это не сон?

Не будь идиотом. Тогда придется предположить, что ты сошел с ума. Тебе это надо?

Так ведь Иван Сергеевич и Ксюша предупреждали вчера, что я сам все увижу и пойму. Если не испугаюсь и останусь. Я остался. Может, это оно и есть?

Что — оно? Что?!

Не знаю. Надо оглядеться.

Встал на ноги, прислушался. Уши почти отпустило, и до меня со стороны части донесся шум двигателя, сквозь который пробился чей-то командный оклик:

— Петруничкин, твою через колено! Левый фланг, я сказал! Левый! Они скоро попрут! У нас минут двадцать, не больше!

С ноющим беспокойством в сердце я поднялся на пригорок и прирос к земле. Заброшенную воинскую часть было не узнать. Почти исчезли кусты и деревья. Я отчетливо видел целехонькое двухэтажное здание штаба и рядом такую же казарму, от которых вчера едва оставались стены. Но главное — по всей территории сновали люди. Военные. Одетые в форму солдат Красной Армии. Нет, не все. Вон морячок мелькнул с винтовкой на спине. А вот сразу двое краснофлотцев тянут пулемет. «Максим», его ни с чем не спутаешь. Да что ж такое, кино, что ли, здесь снимают? А где режиссер и съемочная группа? И откуда взялся «юнкерс» с бомбами? Это тебе не компьютерная графика, все по-настоящему было. Да и вот она, воронка от бомбы, еще дымится в десяти шагах от меня. Второй, правда, не видно, но и она должна быть неподалеку. Бомбы-то было две. И взрыва тоже два… Мамочки, а это что?

Из-за казармы, взрыкивая двигателем, выдвинулся танк, развернулся на месте и пополз куда-то в сторону ворот части. Я проводил его изумленным взглядом. Знатоком военной техники времен Второй мировой меня назвать трудно, но это точно не «Т-34». «БТ-7»? Похож. Легкий советский танк времен начала войны.

— Митя! Митя, иди сюда, помоги!

Я вздрогнул и огляделся. Справа из-за невысоких кустов мне махала рукой Ксюша.

Вот она, вторая воронка. И рядом с ней… О господи. Вот этот точно мертв — лежит, присыпанный землей, вместо живота — кровавая каша. И этот. Полголовы снесло. И каска не помогла. Вон она, валяется неподалеку. И винтовка тут же. Трехлинейная винтовка Мосина. С примкнутым штыком. Модернизированная. Калибр 7,62 мм, магазин на пять патронов, дальность боя…

— Митя!!

Ксюша сидит на коленях перед раненым красноармейцем. Вижу два красных треугольника в ромбе на петлицах. Сержант. Надо же, никогда бы не подумал, что помню такие вещи. Рука и голова сержанта перевязаны, сквозь свежие бинты проступает кровь. Синие глаза мутны от боли.

— Отделение, в укрытие… — шепчет он. — Отделение…

Умолкает, закрывает глаза.

— Его нужно отвести в лазарет, — говорит Ксюша и машет рукой в сторону казармы. — Он там, в полуподвале. Одной мне будет трудно, помоги, пожалуйста. А то сейчас немецкие танки начнут бить, на открытом месте нельзя оставаться.

Немецкие танки?!

Но этот вопрос я задаю про себя и сам себе. Понимаю шестым чувством, что сейчас не до вопросов. Надо оттащить раненого сержанта Рабоче-Крестьянской Красной Армии в лазарет.

Поднимаю и вешаю за спину винтовку. Не ту, мертвеца, — сержанта. Теперь сам боец. Сажаю, здоровую руку — за шею, обхватываю, встаю. Ага, кажется, на ногах держится. Хоть и плохо. Веду, а практически несу сержанта по направлению к казарме. Ксюша поддерживает справа.

— Что происходит? — спрашиваю девушку.

— Война, Митя. Война. Я же говорила, что ты сам все увидишь и поймешь.

Видеть-то я вижу, но ни черта не понимаю. Откуда война, почему война? Провал во времени? Значит, правы всяческие прибабахнутые на всю голову охотники за снежным человеком, НЛОшники и прочие исследователи параллельных миров? Не может быть. Ага. Тогда кого ты сейчас тащишь в лазарет, господин писатель? Нет, отставить. Товарищ писатель. Обращение «господин» лучше пока забыть. Надолго? Понятия не имею. Пока это все не закончится. Если, конечно, закончится.

Я хотел спросить об этом у Ксюши, но в последний момент передумал. Если она и ее отец знали, что произойдет в это новолуние, то о чем это говорит? О том, что не в первый раз они сюда попадают. Вон и про немецкие танки Ксения знает. Что вот-вот начнут бить. Значит? Значит, они здесь были и вернулись в свое — наше — время живые и невредимые. Поэтому будем воспринимать все как страшное, но чертовски интересное приключение. Хотя бы для того, чтобы произвести впечатление на Ксюшу. Пусть видит, что рядом с ней не истерик-паникер, а спокойный, уверенный в себе мужчина. Которому все нипочем. Даже провалы во времени и война с немецкими «юнкерсами» и танками. Опять же и нагрузка на собственную психику сразу совсем другая. Да, война. Но она для меня очень скоро закончится. Наверняка закончится. Может быть, уже через час. Ну, два. «Эй, а если тебя убьют? — шепнул кто-то в моей голове. Громко шепнул. — Тогда уж точно все закончится. Бомбы-то здесь настоящие. Значит, и снаряды с пулями тоже». Однако обдумать как следует эту актуальнейшую мысль я не успел.

Начали бить танки. Откуда-то со стороны дороги, ведущей в Долину. Мы как раз успели доставить сержанта в полуподвал казармы, где уже лежало и сидело четверо раненых. Трое солдат и один моряк. Также здесь находилась медсестра — коротконогая девушка с кудрявыми волосами каштанового цвета, молодой — явно моложе меня — парень со впалыми щеками, серьезными глазами и тремя старлейскими кубарями в петлицах и еще двое вполне живых и здоровых бойцов. Пехотинец и моряк. У пехотинца все та же трехлинейка за плечом, а вот у морячка на груди висит «ППШ» — пистолет-пулемет системы Шпагина, если память мне не изменяет. На бескозырке надпись — «Бесстрашный». И взгляд с таким же прищуром. Бесстрашным. Света из высоко расположенных окон полуподвала вполне хватало, чтобы все это рассмотреть. Я и не заметил, как взошло солнце.

Бам! Ба-бам! Бам!!

Снаружи рвались снаряды, но с давешними бомбами это было не сравнить. Как-то сразу понятно, что калибр не слишком велик. Какой там был калибр у пушки самого распространенного среднего немецкого танка Pz-III? Точно не помню, но, кажется, меньше сорока миллиметров. Вроде бы ерунда. Особенно когда читаешь об этом в книжке или Интернете. А вот когда эти почти сорок миллиметров падают тебе на голову…

— Сюда, сюда, — засуетилась медсестра, — сюда лежите, на матрас.

Мы с Ксюшей аккуратно поместили раненого сержанта, куда было сказано. Я снял винтовку и оставил ее рядом с матрасом.

— Так, — произнес лейтенант ровным голосом. — Кто такие?

— Местные, — сказала Ксюша. — Из Долины. Меня зовут Ксения.

— Дмитрий, — представился я.

Сверху грохнуло, совсем близко, и моя голова сама нырнула в плечи. Морячок с «Бесстрашного» негромко засмеялся. Лейтенант лишь покосился в его сторону, и тот сразу же умолк.

— Почему не на фронте, Дмитрий?

Начинается. Интересно, он имеет право задавать мне такие вопросы? Брось. Он здесь и сейчас на все имеет право. А ну как прикажет обыскать? Вот этому морячку с «ППШ» и прикажет. И тот с превеликим удовольствием приказ выполнит. Еще и шорты на мне эти… Хлопковые, до колен, шесть карманов. Хорошо хоть на пуговицах, а не липучках. И майка простая, зеленая, без всяких картинок и надписей. На ногах — «кроксы», модная нынче летняя обувь, особенно в Европе и Штатах. Очень удобная, специальный полимерный состав. Ладно, сойдут за необычные резиновые тапочки. Так. А в карманах что? Что у него, так сказать, в карманцах? Вот это уже гораздо хуже. Мобильный у меня там, полпачки иностранных сигарет, одноразовая газовая зажигалка, швейцарский перочинный нож и блокнот с гелевой ручкой. Ох, е. Найдут — не отбоярюсь. Сразу к стенке. Смерть шпионам и все такое. Господи, пронеси.

— Бронь у меня, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я писатель. Вовремя эвакуироваться не успел по… — Я посмотрел на Ксюшу и твердо продолжил: — По личным причинам. А потом уже было поздно.

— Писатель? — заинтересованность в глазах. Нет, все-таки тогда к писателям совсем другое отношение было. Правильное. Уважали писателей и берегли. Это я верно решил — правду сказать.

— Да.

— А как ваша фамилия?

Бамм! Бабам!! Бамм!

Мама дорогая, а ведь после танкового артобстрела в атаку наверняка пойдет немецкая пехота. Хорошо обученная. С рукавами, закатанными по локоть, поливая все огнем из «шмайсеров» на уровне бедра. При поддержке все тех же Pz-III, или что там у них. Ладно, пусть рукава будут опущены, а «шмайсеры» заменят винтовки системы «маузер». Тоже ничего приятного. Отступать-то некуда — море позади. Как же это я сразу не сообразил…

— Швецов, — говорю. — Дмитрий Алексеевич Швецов.

Старший лейтенант посмотрел на морячка, тот сделал понимающее лицо.

— Кажется, слышал, — сказал старший лейтенант совсем другим тоном.

Уф-ф…

Наверху утихло, и на самом краю этой тишины тут же возник пока еще далекий, едва слышный, гул танковых двигателей.

— Пора, — старлей привычным движением поправил фуражку на голове. — Ну что ж, товарищ писатель. Советую вам сидеть тут и не высовываться. Будете помогать принимать раненых. И вы, Ксения, тоже.

И тут я сделал то, чего никак от себя не ожидал. То есть упал, как снег на голову. Сам на себя. Шагнул вперед, принял стойку «смирно»:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите участвовать в бою. Стрелять умею, оружие возьму у раненых. Обещаю, что не подведу.

— Служили в армии?

— Был на трехмесячных военных сборах, — не стал я врать. Наверняка же в то время тоже были какие-то военные сборы. Не могли не быть.

— А вы знаете, что вас почти наверняка расстреляют, если попадете в плен к немцам с оружием в руках? — осведомился старлей.

— Меня раньше убить могут, — пожал я плечами. — Семь бед — один ответ.

— Что ж, это ваше решение. От помощи не откажусь. Берите винтовку, патроны и бегом на правый фланг. Найдете старшину Кивенко, скажете, я прислал. Старший лейтенант Артемьев.

— Есть! — ответил я по-уставному.

Старший лейтенант Артемьев развернулся на каблуке и в сопровождении солдата и морячка быстро вышел за дверь.

На то, чтобы снять с раненого сержанта ремень с запасными обоймами в кожаных чехлах, надеть его на себя и поднять винтовку с примкнутым штыком, много времени не понадобилось.

— Смотри, писатель, не потеряй, — шепнул сержант. Ему явно было плохо, но он старался не терять сознания. — Мне еще воевать.

— Все верну, сержант, — ответил я ему. — Отдыхай и ни о чем не беспокойся.

На пороге я обернулся и поймал взгляд Ксюши. И этот взгляд мне понравился.

Первую атаку мы отбили сравнительно легко. Потом от старшины Кивенко я узнал, что, кроме легкого «БТ-7» (легкий-то он легкий, но пушка на нем — сорокапятимиллиметровая), в нашем распоряжении имелась еще одна обычная противотанковая «сорокапятка» и кое-какой запас снарядов к ней. Вот они и решили дело. Три из пяти шедших на нас немецких танков (кажется, это и впрямь были Pz-III, но ручаться не могу) они подбили из заранее оборудованных позиций, подпустив поближе. Оставшиеся два, огрызаясь на ходу огнем, поползли назад. А за ними отступила и пехота.

Не знаю, сколько немецких солдат я убил. Не считал. Но больше пяти — точно. Винтовка сержанта оказалась хорошо пристреляна, и страха не было никакого, аж сам удивился. Ни перед своей смертью, ни перед чужой. Может быть, глубоко в подсознании я по-прежнему считал, что все это сон или наваждение? Не знаю. Но врагов расстреливал, словно в тире. Спокойно и методично. Не тратя зря патроны.

Отходняк пришел, когда немцы откатились и стрельба с обеих сторон утихла. Неожиданно ослабли ноги. Совсем. Я сел прямо на дно неглубокого окопа и подумал, что в самый раз бы сейчас покурить, но отказался от этой мысли. Вытаскивать из кармана пачку иностранных сигарет, да еще и выпущенных в следующем веке, неразумно. Ничего, потерплю.

Подошел старшина Кивенко — невысокий худощавый мужик лет сорока с обветренным, загорелым лицом. Молча остановился в двух шагах. Я поднялся на ноги. Кажется, держат.

— Хорошо стреляешь, писатель.

— Спасибо.

— Есть предложение, — у него были глаза человека, который точно знает, чего хочет.

— Слушаю.

— Видишь эту гору или, точнее, холм? — он показал рукой.

Я посмотрел. Холм высился справа от воинской части, если стоять лицом к морю. Северная его сторона была пологая, а южная обрывалась в море.

— Так точно, вижу.

— Что ты о нем думаешь?

Холм как холм, что о нем думать… Или это проверка нового бойца на сообразительность? Он похвалил меня за меткую стрельбу. Ну-ка, прикинем. С вершины холма до дороги — километра полтора. Плюс-минус. Далековато, прямо скажем, для эффективного винтовочного огня. Но ведь немцы, если подтянут подкрепление и снова решатся атаковать, подойдут ближе, как это уже было. И тогда…

— Неплохую позицию для снайпера можно наверху оборудовать, — сказал я.

— Правильно, — кивнул старшина. — Сможешь? Винтовку с оптическим прицелом я тебе дам. Осталась от Бахрушина, его убило три дня назад, когда мы из окружения выходили. И вот опять в капкане. На этот раз, кажется, мертвом. Самое главное, потом уйти сможешь, когда нас… — Он помолчал. — По берегу моря. Ты гражданский, глядишь, и пронесет. Винтовку бросишь и уйдешь.

— Нет уж, — сказал я. — Любое дело следует доводить до конца. Каким бы этот конец ни был.

— Конец тут будет один, — сказал Кивенко. — На всех. Но наша задача сделать так, чтобы конец этот обошелся немцам очень дорого.

Трехлинейная винтовка

На брезентовом ремне

И патроны с той головкой,

Что страшны любой броне,

Трехлинейная винтовка

На брезентовом ремне

И патроны с той головкой,

Что страшны любой броне…

Строчка из «Василия Теркина» крутилась в голове безостановочно, замкнувшись сама на себя. Со снайперкой за плечом, патронами, флягой, наполненной водой, саперной лопатой в чехле и каской на голове я поднимался по восточному, довольно крутому склону то ли горы, то ли холма. В сочетании с майкой, шортами и «кроксами» на ногах видок еще тот. Жаль, никто из друзей не видит. И не увидит. Эй, а почему, собственно? Телефончик-то у меня с собой. А в нем — камера.

Я остановился, посмотрел по сторонам. Никого. Вытащил мобильник и вжикнул несколько кадров самого себя с вытянутой руки. Получилось не очень, но общее представление есть. Кстати, правильная мысль. Сейчас устроюсь наверху и сниму несколько панорам. Чтобы потом самому себе поверить. Если оно будет, это «потом».

Сунул телефон в карман и снова зашагал вверх.

Бронебойная винтовка

На брезентовом ремне…

Бронебойных патронов у меня всего одна обойма, на всякий случай. Остальные — самые обычные. А вот винтовка теперь особая — снайперская. Оптика, и канал ствола более тщательно обработан. Дальность гарантированного поражения, как заявил старшина Кивенко, до восьмисот метров. А если пристреляться да приноровиться, то и вся тысяча.

— Только не будет у тебя времени приноравливаться, — объяснил старшина. — Ни времени, ни патронов. Они у нас и так на исходе. Поэтому бей фашиста только наверняка. И насмерть.

Когда в небе загудели моторы «юнкерсов», я как раз успел отрыть себе вполне приличную ячейку и заканчивал сооружение маскировочного венка на каску — на вершине холма очень кстати росли подходящие для этого дела голубенькие цветочки неизвестного мне названия и мелкие полевые ромашки. Хорошо в детстве соседская девчонка научила в деревне венки плести. Вот и пригодилось. Как же ее звали-то… Вика?

На этот раз «штукас» прилетело аж четыре штуки, и было ясно, что намерения у них самые что ни на есть серьезные.

Так оно и оказалось. Я сидел в своем укрытии на вершине и, закусив губу, наблюдал, как «лаптежники» один за другим, с выматывающим душу воем, входили в пике, неслись чуть ли не отвесно вниз и сбрасывали бомбы на головы нашим солдатам. Один отбомбился, второй, третий… Память телефона цинично наполнялась хоть и не вполне качественными, но уникальными снимками. Нет, больше терпеть это невозможно. У меня только пять бронебойных, но они есть. И оптика. И восемьсот метров гарантированного поражения. На какой минимальной высоте «юнкере» выходит из пике? Не знаю. Но и так видно, что около пятисот метров. Попробуем, чем черт не шутит…

Заряжаю снайперку бронебойными, слежу за четвертым «лаптежником», который вслед за остальными как раз начинает пикировать на наши позиции. Бить его сейчас бессмысленно. Вот на выходе, когда потеряет скорость… Главное, не забыть про упреждение… Интересно только какое. Корпуса хватит? «Юнкерс» сбрасывает бомбы, начинает выход из пике. Ловлю его в оптический прицел, чисто интуитивно беру упреждение, стреляю. Передергиваю затвор и стреляю еще раз, уже почти наугад.

Не знаю, какой выстрел достиг цели, первый или второй. И понятия не имею, куда я попал. Но, судя по всему, в пилота, потому что одномоторный бомбардировщик-штурмовик, так и не завершив выход из пике, заваливается на левое крыло, на мгновение зависает в воздухе и падает, падает… Падает! Он падает, мать его!!!

— Да!!! — ору во весь голос, потрясая винтовкой.

Оранжевый шар взрыва, черный дым столбом в небо. Хорошо чуть в стороне упал, за пределами части. Тройка «юнкерсов» уходит на север. Слышу приглушенные расстоянием, радостные крики «ура!» и ловлю себя на том, что счастливо улыбаюсь. Вот так вот. Уничтожил страшного врага — и счастлив. А потом еще удивляемся, почему воюем. Ой-ой-ой. Философ хренов. Готовься, философ. Вон уже со стороны дороги доносится шум моторов. Так, смотрим. Около десятка танков, грузовики, полные солдат, мотоциклы, легковушка, полугусеничный тягач с пушкой на прицепе. Не слабо. Подкрепление к немцам прибыло, кто бы сомневался. Ну, сейчас начнется. Держитесь, ребята.

Патроны кончились как раз в тот момент, когда немецкие танки и пехота, несмотря на тяжелые потери, все-таки ворвались на территорию обороняемой воинской части и там, внизу, завязался рукопашный бой. У меня оставалось еще три бронебойных, и все их я выпустил по танкам. Безрезультатно.

И что теперь делать?

Бросить винтарь, спуститься с западной стороны холма или даже, чтобы уж наверняка не заметили, с обрывистой южной и уходить берегом моря? Но там, внизу, в полуподвале казармы, — Ксюша, медсестра, раненый сержант и другие раненые, которых наверняка стало гораздо больше. И Ксюшин папа Иван Сергеевич, я еще десять минут назад видел его в прицел винтовки, он сменил убитого пулеметчика и вел огонь по наступающим немцам. И старший лейтенант Артемьев, и морячок с «Бесстрашного», и старшина Кивенко, и все остальные — живые и мертвые. Наши.

Я подхватил винтовку, выскочил из ячейки и побежал вниз по склону. Мне были нужны патроны. Или хотя бы винтовка с примкнутым штыком.

Мобильник в кармане запел дурным голосом, когда до подножия холма оставалось шагов двадцать — двадцать пять. От неожиданности я оступился, чуть не загремел по склону, но в последний момент сумел удержать равновесие и затормозить. Телефон подал голос снова. Громко и настойчиво. Черт, давно хотел сменить рингтон, уж больно наглый, да все руки не доходили.

Я выхватил устройство связи двадцать первого века из кармана и уставился на дисплей. Галина. Моя, как бы это сказать помягче, полулюбовь. Красивая мордашка, сексуальная фигура и явный недовес мозга в голове. Только вечное мое нежелание обидеть человека до сих пор мешает нам окончательно разбежаться. Это если не считать хорошего секса.

Телефон не умолкал. Было что-то абсолютно нереальное в этих электронных звуках, накладывающихся на звуки близкого боя.

Я нажал соединение.

— Слушаю!

— Димочка, привет, это я!

Звонкий радостный голос из будущего. Ничего не понимаю.

— Ты почему не звонишь? Как ты там? Я скучаю! И что это за шум? Петарды, что ли, запускаете? Фейерверк? Так день же вроде на дворе!

Видела бы ты эти петарды…

— Галь, все хорошо, извини, мне сейчас не совсем удобно с тобой говорить. Давай я тебе перезвоню через полчасика.

— А не обманешь? Слушай, хочешь, я к тебе приеду? У меня как раз свободная неделя будет. Начальник, представляешь, вдруг подобрел ни с того ни с сего и согласился…

Я стоял как столб. Очень плохо соображающий столб. Возле уха — мобильник, в правой руке — снайперская трехлинейная винтовка системы Мосина, в голове — полный бардак, столпотворение и салат оливье из мыслей и эмоций.

Черт, надо бы укрыться, что ли. Хотя на фига? Если все это ненастоящее, то… Погоди. Как это — ненастоящее? Ты же все видел, слышал и ощущал. Снимков понаделал. И сейчас все видишь, слышишь и ощущаешь. Там, в сотне метров, на территорию части прорвались немцы, идет бой, а ты стоишь тут, как последний трус и…

И тут в меня попали.

Я выронил винтовку с мобильником и с размаха сел на землю. Не удержался, повалился набок. Ох, как же больно… Провел рукой по груди, поднес ладонь к глазам. Кровь. Надо же. Вот тебе и ненастоящее… День стремительно мерк, превращаясь в черную и глухую — ни проблеска, ни звука — непобедимую и бесконечную ночь.

Кто-то лил мне на лицо холодную воду. Эй, да хватит уже! Я закрылся рукой и открыл глаза. Надо мной склонились двое — Ксюша и ее папа Иван Сергеевич.

— Живой, — удовлетворенно констатировал папа. — А ты боялась.

Я сел и первым делом ощупал и осмотрел грудь. Все цело, ничего болит. Только майка мокрая. Надо понимать, от воды, которую на меня только что лили.

— Где мы?

Но я уже и сам видел где. Тот же берег, где вчера заночевали у костра. А вот и сам костер, уже погасший. Достал мобильник, глянул на часы. Значит, все-таки сон? Или что-то было подмешано в вино, которое я пил, или еду, которую я ел. Но вино-то в магазине покупалось, а вот еду Иван Сергеевич принес из дома. Так. Хорошо здесь шутят над приезжими, нечего сказать. Ясно теперь, почему их так мало в самый разгар сезона. Но какой смысл? А по фигу, какой. Вот не нравятся им отдыхающие, и все. Меньше народа — больше кислорода.

Я вскочил на ноги.

— Ладно, — говорю. — Спасибо, что называется, за компанию. Больше мы вряд ли увидимся, так что прощайте.

— Подожди, Митя, — сказала Ксюша. — Мы догадываемся, о чем ты думаешь, но все было по-честному, без обмана. Ты и правда видел то, что видел, и делал то, что делал. Хочешь, подробно расскажу? Как раненого сержанта тащили. Как лейтенант Артемьев умер у меня на руках?

— Как старшина Кивенко дал тебе снайперскую винтовку и отправил на гору, — добавил Иван Сергеевич. — Ты отлично стрелял, я видел. Без тебя мы бы не отбили вторую атаку. Мы ее никогда не отбиваем.

— То есть? — не удержался я от вопроса.

— Я переживал новолуние одиннадцать раз, — сказал Иван Сергеевич. — Ксюша — четыре. Это было двенадцатое для меня и пятое для нее.

— И впервые все закончилось по-другому, — сказала Ксюша. — Мы отбили вторую атаку. С очень большими потерями, дошло до рукопашной, но отбили.

— А потом с моря подошел наш крейсер, — продолжил Иван Сергеевич. — Выслал шлюпки, и под прикрытием огня из корабельных пушек всех эвакуировали. Кроме мертвых. Мертвых оставили здесь.

— И вас?

— Что — нас?

— Вас, говорю, тоже оставили здесь?

— Мы сами остались, — сказала Ксюша. — Новолуние же не вечно продолжается. Наше время вернулось, как только шлюпки отошли от берега. Само. Так всегда бывает. Только раньше все заканчивалось плохо, наши погибали, и немцы добивали раненых, а теперь — хорошо.

— Что значит все? И вы?

— И мы, — просто ответила Ксюша. — Я как-нибудь потом тебе расскажу, ладно? Сейчас не хочется.

— А телефон? — спросил я.

— Что — телефон?

— Откуда у меня в кармане телефон взялся? Я же его выронил — там, на склоне, когда в меня, когда меня…

— Когда тебя убили, — подсказал Иван Сергеевич. — Мы с Ксюшей тебя сюда перенесли. И телефон твой подобрали и в карман тебе положили.

— Принесли его домой, оказался он живой, — пробормотал я. — Ну-ка, проверим… Хотите посмотреть?

Они хотели.

Все снимки оказались на месте. И я сам — в каске и со снайперкой за плечом, и панорама воинской части, и пикирующие «юнкерсы», и десяток немецких Pz-III, идущих на наши позиции при поддержке пехоты со стороны дороги. А больше я и не снимал — не до этого стало.

— Странно, как мы сами не догадались сделать это раньше, — почесал в затылке Иван Сергеевич. — Ну я-то, старый пень, ладно. А вот ты, дочь, как дитя двадцать первого века, могла бы и сообразить.

Ксюша только вздохнула и пожала плечами.

Я сижу на балконе своего номера. Передо мной на журнальном столике початая бутылка вина, сигареты и мобильный телефон. Мне есть о чем подумать, и я думаю. О Ксюше, местном июньском новолунии, войне и мире, прошлом и будущем. Иван Сергеевич пригласил заходить в любое время, и я обязательно зайду. Как только немного разберусь в себе и в том, что нам пришлось пережить. Отвечу хотя бы на часть вопросов. Например, почему данным явлением до сих пор не заинтересовались ученые. Отдыхающих-то здесь в это время мало, понятно теперь отчего. Страх неосознанный испытывают. И тревогу. А некоторые, может быть, что-то и видят. Но кто станет рассказывать? Засмеют ведь. Или, того хуже, сочтут психом на всю голову. Что же до ученых, то какие у нас теперь ученые… Одни за границей трудятся, другие с лженаукой борются. Изо всех сил. А тут как раз тебе самое что ни на есть лженаучное явление и расцветает раз в году… Вот и получается, что самый главный вопрос, как и всегда, все тот же. Что делать дальше? За неимением ответа делаю глоток вина, закуриваю, и неожиданно приходит понимание. А ничего специально не делать. Пока. Я приехал сюда работать. Значит, нужно закончить работу. Времени у меня навалом. И, конечно же, получше познакомиться с Ксенией. Кажется, эта славная девушка зацепила меня не на шутку. Но сначала позвонить Гале и наконец определиться с нашими отношениями раз и навсегда. Надеюсь, теперь мне хватит решимости. Это не намного страшнее, чем убивать врагов. Человек я свободный, до следующего новолуния еще целый год, и никто не мешает мне вот прямо сейчас помечтать, что я его дождусь. Вместе с Ксюшей. А там — посмотрим.

Юлиана Лебединская

Новый поворот

— Простым инженерием! Со средним достатком! Меня! — Василь пнул стоящее у калитки ведро с водой, полетели во все стороны искрящиеся капли. — Да я! Я же лучше всех в школе математику и физику… Федька — тот вообще прогуливал, а его — в миллионеры!

Кир смотрел на приятеля с жалостью и разочарованием одновременно. Смотрел и не знал, как себя вести.

Он прибежал, чтобы поздравить, отпраздновать, а тут — нате вам! Семнадцатилетний Василь, который всегда был для него эталоном, примером для подражания, разнюнился, словно последняя девчонка! И из-за чего? Из-за того, что сам себе не смог выбрать нужную тропинку! Кир тихо хмыкнул. Когда придет его очередь, он не растеряется.

— Что же это… Вся жизнь пушистику под яйца!

— Котохвосту, — задумчиво пробормотал Кир.

— Чего???

— Ну, обычно говорят «котохвосту под яйца».

— Да какая разница кому, — Василь сплюнул. — Главное, что под яйца! А Ф-федька, гад!..

Гад, легок на помине, вырулил из тумана на новеньком серебристом шаромобиле. Высунулся из окошка, посмотрел на товарищей, подмигнул Киру:

— Привет, малышня!

— Кто, я? А в глаз? Что смеешься? Мне уже шестнадцать с половиной! А я уже… То есть мне уже через полгода на Перекресток! А Василь сегодня… был.

Федька фыркнул:

— Да слышал я!

— Слышал он… — Васька подбежал к новоявленному миллионеру, на ходу выплевывая слова. — Да ты… Это нечестно! Ты смухлевал! Обдурил! Шулер!

— На Перекрестке нельзя смухлевать. Это тебе не в «дуралея» под забором резаться, — Федька вальяжно выбрался из авто. — Что ж ты сам не стал на тропинку богатства?

— Станешь на нее… — пробурчал Василь. — Я хотел! А оно как загорится синим! Печет!

— Ха! Тоже мне! У меня фиолетовым зажглось! И жгло так, что чуть глаза не вылезли! — Федор смерил Ваську взглядом, скривился, словно проглотил лимон без сахара, и неожиданно кивнул в сторону четырехколесного красавца: — Ну-ка, сядь!

— Чего?

— Садись, садись! За руль!

Василь растерянно осмотрелся по сторонам, осторожно присел на переднее сиденье шаромобиля, вжался в мягкую спинку.

— Аппендикс, блин! — раздалось над ухом презрительное Федькино фырканье.

— Что?

— Говорю, смотришься ты в дорогом авто как лишняя деталь, как ненужный отросток. Понимаешь, о чем я? А ты мне — физика, математика… Вылезай!

Когда-то, может, давно, а может, не очень, все было иначе.

Когда-то у людей была Судьба, теперь — есть Выбор, пусть и ограниченный.

Когда-то они полагались на Случай, а теперь — на разноцветные тропинки.

Раньше было время борьбы и конкуренции, сейчас — эпоха Перекрестков. И она — определенно симпатичней предшественницы. Во всяком случае, в этом уверены все…

— Мам, а мам, — Кир сидел, свесив ноги с кровати, — как думаешь, почему Васька не стал миллионером?

— Не знаю, не захотел, видимо…

— Гм… Не похоже что-то. Федька вот сказал, что аппендиксы не бывают миллионерами!

— Грубиян твой Федька! Спи!

Спать не хотелось совершенно. Хотелось выпрыгнуть в окно и побежать на Перекресток. Прямо сейчас, ночью, в темноте. Сквозь потухший туман. Распугивая замешкавшихся котохвостов с пушистиками. Но он знал: еще не время. Еще полгода. И он найдет свою тропку. Хотя…

— Ма-а-ам! А вдруг… — Кир осекся, нет, не думать об этом, не вспоминать, не напоминать…

— Что еще?

— А вдруг… вдруг я тоже стану инженерием со средним окладом!

Усталый вздох в ответ:

— Сына, инженерий — это не так уж и плохо! Во всяком случае, Василь хоть Василем остался. А то вон Денисий с соседней улицы уходил на Перекресток обычным парнем, а вернулся — краеземской принцессой! Трех дней дома после этого не прожил! Уехал в свои владения. В Краеземье! Даже с матерью не попрощался…

Кир поморщился. Превращаться в краеземскую принцессу ему не хотелось. Равно как и в какую-либо другую девчонку. К слову о девчонках — Юлике повезло еще меньше Денисия. Настолько меньше, что о ней даже говорить теперь не принято.

Юноша вздохнул. А кем он сам хотел бы стать? И хотел бы он после этого остаться с родителями? А мама? Где она была до Перекрестка?

Надо будет спросить.

Когда-нибудь.

Когда-то люди жили в небоскребах, таких высоких, что даже и не верится. Сейчас — в одноэтажных домиках.

Когда-то было много разных городов и поселков, сейчас — один-единственный Край, один на всех. Да еще Краеземье — земля за гранью.

Когда-то по земле бегал самый разнообразный транспорт, сейчас остались только шаромобили — для избранных, да еще подземки — для общества.

Подземки. Как их не любила Юлика. Что там не любила — она ненавидела метро! Ей никогда не удавалось приехать на нужную станцию. В лучшем случае поезд увозил девушку совершенно в другом направлении. В худшем — завозил на станции, которых вообще в природе не существовало. До нее не существовало…

Кира передернуло. Только однажды он вошел в метро вместе с двоюродной сестрой. Года два назад. Чтобы доказать ей, что она — трусишка и выдумщица («Ну разве может поезд свернуть с четко утвержденного маршрута?»). Он представлял, как они войдут в подземку, которую так боялась кузина, как прокатятся в поезде, как потом вместе посмеются над ее страхами…

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция… Крххххх… Брлгрхррры…»

— Что? Какая станция? — Кир ездил здесь тысячу раз и точно знал, что следующая остановка называется «Весенняя», а вовсе не «Брлгрхррры», или что он там сказал. — Юлика, что он сказал?

— Я не знаю…

— Но… как это? Куда мы едем?

— Не знаю! — казалось, она сейчас взорвется. — Я же тебе говорила.

— Извините, — Кир дернул за руку дородную даму в широченной шляпе, — вы не подскажете, как называется следующая станция?

Дама смерила парнишку презрительным взглядом.

— «Цветущий мак».

— Че-е-его? Нет такой станции!

Дама, фыркнув, отвернулась.

— Юлика, Юлика! — Кир лихорадочно тряс сестру за рукав. — Куда мы едем? Где мы выйдем? А домой вернемся? Домой хочу, Юлика-а-а!

Домой они вернулись. Под вечер. На попутном шаромобиле. А до этого целый день тряслись в петляющем по подземельям поезде, в расписании которого значилась всего одна остановка — «Цветущий мак» («Вот уж воистину подходящее название!» — цедил сквозь зубы Кир). Впрочем, выбравшись наружу, никаких маков — ни цветущих, ни увядших — ребята не обнаружили. Только мрачный пустырь без признаков жизни, из которого они еще три часа искали дорогу к трассе — вернуться в метро, на «маковую» станцию, Кир не решился.

А Юлика ничего, даже повеселела. И в дом вошла с видом королевы-победительницы («Я же говорила!»). Счастливая! Кир же потом долго не решался даже близко подойти к подземке. И до сих пор просыпается по ночам в лихорадочном поту, пытаясь понять, где он — дома в кровати или в метро, едет в поезде, понятия не имея, где придется выйти.

Как сестричка умудрялась нарываться на эти поезда? Или это они на нее нарывались? И как она жила с этим кошмаром? И где она теперь живет? И живет ли…

Когда-то днем светило Солнце, а ночью — Луна. Сейчас круглосуточно стоит белый туман, мягкий, пушистый, похожий на гигантский полупрозрачный пучок ваты. Или на спустившееся на землю серебристое облако, светящееся днем, меркнущее ночью.

Когда-то через каждые двенадцать месяцев наступал новый год. Сейчас новый год наступает лишь тогда, когда люди к нему готовы.

Когда-то эти двенадцать месяцев делились на четыре сезона, сейчас сезон один. Вечное лето, теплое, но очень туманное.

Кир залег на ветке шелковицы — единственного дерева и вообще — места, находившегося на достаточно близком расстоянии от Перекрестка. Конечно, отсюда не разглядишь надписи на тропинках, но зато хорошо видны цвета, которыми они загораются, когда их касается босая нога семнадцатилетнего. Раз, два, три… Синий, красный, зеленый, желтый… Перекресток не обдуришь — ему неважно, о чем ты мечтаешь, на что надеешься, нет дела до твоих амбиций, потому что он и только он знает, чего ты стоишь на самом деле. Раз, два, три… Мелькают на тропинках названия профессий, описания жизненных путей, которые, по мнению Перекрестка, подходят именно тебе… Тик-так, тик-так — у тебя есть пять минут, чтобы определиться и стать на одну из тропинок. Синий (самый маловероятный и самый горячий), красный, зеленый, желтый… Многие, став на тропку синего цвета, соскакивают с криком и бегут на другую, менее пекучую. Сколько раз Кир наблюдал за взрослеющими в один момент подростками, свесившись с ветки шелковицы, пытался угадать, кем станет его очередной товарищ, недруг или просто сосед-старшеклассник.

Вообще-то, по преданию, приходить на Перекресток нужно в полном одиночестве. То есть в абсолютно полном. Но Кир вот уже год тайком прибегает посмотреть на ритуал. Первый раз он пришел сюда из-за Юлики. Да и все остальные — тоже. Только на Василя смотреть не ходил — уж очень приятель, узнавший о Кировых вылазках, просил его не делать этого.

Сегодня на Перекресток ступит Нила Девятина, Юликина одноклассница и Васькина зазноба. Вот и она, готовится. А вчера Игорь приходил — лесником стал. А заодно мужем какой-то Золотоокой Дивы из березовой рощи и отцом двоих детей. Отец — еще ладно, а вот почему лесник? Игорек природой никогда не интересовался, наоборот, любил возиться с химикатами и железяками разными. Но ничего, не расстроился, наоборот, как-то воспрял духом. И в тот же день собрал вещи и ушел в лес. Жену искать.

Внизу что-то скрипнуло, мальчик настороженно раздвинул ветки и не поверил глазам — на шелковицу карабкался Василь. Кир хотел было сказать, что не пристало инженериям по деревьям лазить, но в последнюю секунду передумал. Вместо этого подождал, пока приятель примостится на соседней ветке, и задумчиво пробормотал:

— Знаешь, когда настанет моя очередь, я не пойду на Перекресток в выходные…

— Почему? Все только в выходные и приходят…

— Вот именно, а остальные — ждут этих трех дней, как… как туманного затмения. Только о тебе и говорят, провожают чуть ли не всем городком, надеются на что-то… А я хочу, чтобы быстро и без лишнего шума.

Василь лишь пожал плечами. Какое-то время друзья сидели молча.

— Знаешь, — все так же задумчиво протянул Кир, — а я вообще во все это не верю.

— Во что?

— В легенды. О том, что было и что будет. Вот ты, — в голосе Кира проснулся азарт, — ты можешь представить, чтобы вместо тумана светило какое-то Солнце? Чтобы дома доставали до неба, в неделе было семь дней вместо восьми, а вместо трех выходных — два? И чтобы за пределами тумана, за долинами Краеземья существовали еще какие-то страны?

Василь пожал плечами.

— Знаю, ты такой же, как все. Верите в какие-то сказки. В глупые легенды.

— А ты во что веришь? — кажется, Василь обиделся.

— В решение. В то, что ваш глупый Перекресток далеко не так всемогущ. И Юлика — она поняла, она знала. Поэтому и пог… исчезла. Он забрал ее. Но я найду решение. Она… она где-то ошиблась, но я все сделаю правильно.

— Кир, — Василь выглядел испуганным, — не шути с этим. Ты… Я боюсь за тебя. И мама боится… моя. Не говоря уже о твоей. Обещай, что не станешь шутить с Перекрестком. Тебе повезло один раз, — мальчишка почти кричал, — но не факт, что повезет снова!

Повезло! Да уж! Даже спустя год Киру становилось дурно от одного только воспоминания о том дне, когда…

…Жарко. Душно. Невозможно дышать.

Кир мчался к Перекрестку, с которого секунду (целую вечность?) назад исчезла Юлика. Он только на миг отвел взгляд от тропинок, а когда посмотрел на них снова, сестры уже не было. Кир протирал глаза, кричал, звал — все напрасно. И тогда он понял. Понял, для чего она попросила его, нарушив правила, прийти сегодня сюда, забраться на шелковицу. («Я, кажется, знаю, что происходит с метро и как действует Перекресток», «Юлика, что ты за…», «Я не знаю. Может, ничего не получится. Просто наблюдай со мной, — она наморщила лоб. — Может, я ошибаюсь, а может, ты заметишь что-то, чего я не увижу…»)

Ни хрена он не заметил! Придется разглядеть поближе.

— Кир, вернись! Стой! Туда нельзя! Тебе еще семнадцати…

Это Димитрий — поклонник Юлики. Прятался в кустах, под небольшим склоном — Кир еще раньше его увидел. Тоже мне, наблюдатель! Оттуда и Перекрестка-то не видно. Только шелковицу. Или он наблюдал не за Юликой?

— Плевать! Она моя сестра! Плевать на запреты! — брат изо всех сил несся к Перекрестку.

— Подожди! — Димитр был готов разрыдаться. — Нельзя же! — он почти схватил ошалевшего Кира за руку. — Ни тебе, ни мне… Второй раз — тоже нельзя! Кир! Я ее тоже люблю! Стой! Она не этого хотела! Да послушай ты! Пож…

Больше Кир не слышал ничего. Димитрий отстал, споткнулся, покатился по горячему песку. А может, просто побоялся ступить на Перекресток второй раз. Кир бежал. Когда он сидел на шелковице, ему казалось, что заветные тропинки находятся метрах в двадцати от дерева. Но сейчас понял — намного дальше. Он задыхался, слезились глаза, стало кошмарно душно. Не замедляя скорости, Кир влетел в самое сердце Перекрестка, туда, где сходятся разбегающиеся в разные стороны тропинки. Рухнул на колени, на четвереньках подполз к дорожке — к одной, к другой, к третьей… И, наконец, увидел то, что искал.

Бред. Жар. Он падает. Летит в центр Перекрестка. И продолжает падать дальше. Глубже. Ниже. Сквозь безумный разноцветный калейдоскоп.

Кир метался по постели.

Тропинки, переливающиеся всевозможными цветами, буквы, мельтешащие на дорожках, пар, исходящий от Перекрестка, пепел, струящийся сквозь пальцы…

— Бредит?

Он не помнил, как попал домой, не знал, сколько времени прошло с первого воскресенья. Помнит только сумасшедший калейдоскоп цветов…

— Седьмой день уже…

Буквы, пар…

— Хорошо, что вообще выжил. И как он только выбрался оттуда? С Перекрестка-то! В неполные шестнадцать…

Пепел, медное колечко — все, что осталось от Юлики. Боль, пронизывающая его насквозь, смех, помогающий справиться с болью. Чужая боль. Чужой смех. ЕЕ боль…

— А Юлика? Куда она полезла? Уж лучше б совсем без тропинки, чем вот так… И Димитрия погубила. Бедняга не выдержал… в метро нашли, на рельсах.

— Молчи. Не надо имен…

Буквы, мамы — его и Васькина, калейдоскопические тропинки, холодная повязка на лбу.

Он возвращался…

Он вернулся.

Он выжил. А Юлику так и не нашли.

Когда-то был мир. А потом он изменился. А может, изменились люди, а мир остался прежним. Никто не знает…

Однажды все переменится снова. Изменится мир. Или люди. А может, и то и другое одновременно. Никто не знает…

Однажды кто-то увидит свою тропинку, раньше, чем ее покажет Перекресток. Однажды кто-то сумеет понять то, о чем другие боятся даже подумать. И, несмотря на это, захочет вернуться с Перекрестка домой. Во что прекратится мир потом? Никто не знает. Но все уверены — он станет лучше всех своих предшественников…

Нила Девятина вернулась Королевой красоты номер три и женой свободного выбора — то есть имела право выбрать себе мужа и место жительства сама, без подсказок Перекрестка. И тут бедному Василю опять не повезло — не пожелала Королева жить с простым инженерием со средним окладом!

— А ведь до этого клялась, что вернется ко мне, что бы ей там ни назначили! — причитал неудавшийся жених. — И почему ее не сделали коровницей вонючей?!

— Наверно, потому, что вонючих коровниц у нас уже штук пять, а Королевы, даже с номером три, ни одной. Не было… До вчера… — Кир наконец справился с галстуком.

— А ты… Тоже мне друг! Бежишь сломя голову на ее вечеринку!

— Нужна мне очень ее вечеринка! Я с ней хочу поговорить! С Нилкой! Вдруг заметила что-то необычное… Там, на Перекрестке. Я ж из-за трепа с тобой все пропустил!

— Станет она с тобой говорить, — процедил сквозь зубы Василь. — Она же теперь Ко-ро-ле-ва!

Кир и сам не горел желанием идти на вечеринку к Девятиным. «Небось опять заказали зал «для тех, кто не платит», — пробормотал он, подходя к ресторану. Точно! А какой же еще! Есть привычки, от которых нас не спасет даже корона…

Кир обреченно вздохнул и побрел занимать очередь у барной стойки — сейчас симпатичная официантка вручит ему поднос с любимыми вкусностями, а через минуту он выбросит все блюда в урну. Что поделаешь — зал для тех, кто не платит! Впрочем, голод сия немудреная процедура каким-то образом утоляла…

Кир, не обращая внимания на щебетания официантки, расхваливающей банановый десерт, нашел глазами Нилу. Она, почувствовав взгляд, обернулась. Красивая. Рыжеволосая. Зеленоглазая. Стоп! У нее не такие глаза! Они другого цвета! Нилка всегда была… Кир поморщился, напрягая память. Нет, не вспомнить. Но точно не зеленоглазой. Зеленоглазой была Юлика. Кир достал из кармана медное колечко с изумрудом — камнем цвета ее глаз. Затем медленно перевел взгляд на Королеву красоты номер три. И понял, что его смущало. Сережки! Медные сережки с яркими изумрудами.

Когда-то люди судили друг друга. Сейчас всех судит Перекресток.

Когда-то преступников ловили и заковывали в наручники, сейчас провинившийся сам, не дожидаясь приглашения, отправляется на Перекресток.

А имя того, кто не вернулся, забывается навсегда.

— Отдай мне их! Они не твои! — Кир прижал рыжеволосую к стене заброшенной беседки, сдавил рукой горло.

— Что ты себе позволяешь? — прошипела Королева, пытаясь вырваться.

— Я не знаю, как к тебе попали серьги моей сестры, но будет лучше…

— Я получила их в подарок! А тебе лучше убраться отсюда — ко мне сейчас придут.

— И кто же подарил? — Кир, не обращая внимания на угрозу, сильнее сжал пальцы.

— Перекресток! — от боли у Нилы выступили слезы, но в голосе не было ни намека на мольбу. — Были сестры, а стали мои!

— Пока человек жив, нельзя надевать его вещи!

— Она м-м-ме…

— Заткнись! Дрянь! Стерва! — он шмякнул Королеву об стену. — Она же подруга твоя! А-а-а! Всегда ты была стервищем! Только притворялась хорошенькой!

— Я сделала выбор! Пока вы учили школьные предметы, я изучала себя! А теперь… убирайся… иначе… костей не соберешь!

Кир холодно рассмеялся, разжал руки, освобождая полузадушенную Нилу.

— И кто ж за тебя заступится? Тайный поклонник? Дура, поклонники не назначают свидания в старых беседках!

— Это был ты! — выдохнула Нила. — Скотина!

— Верни серьги! А я никому не расскажу, как ты только что обломалась! Мне на Перекресток завтра. Они нужны мне…

Спроси девушка, зачем Киру понадобились на Перекрестке девчачьи сережки, не нашел бы, что ответить. Но она не спросила. Подумала секунду, затем сорвала с ушей украшения.

— Забирай! — И вдруг улыбнулась со странным вызовом: — Знаешь, а я, пожалуй, выбрала бы тебя в мужья. Если, конечно, ты завтра не вернешься с Перекрестка каким-нибудь свинопасом!

Кир наклонился к ее лицу и наконец разглядел глаза девушки — серые, почти серебристые.

— Если я завтра вернусь с Перекрестка, — прошептал он очень тихо, но очень отчетливо, — я тебя саму свинопаской сделаю!

И, не дав Королеве опомниться, выбежал из подземелья.

Всю дорогу домой Кир пытался понять, что же такое на него нашло. Он ведь просто хотел поговорить с Нилой, объяснить, что сережки сестры дороги ему как память, что сегодня его день рождения и Нила могла бы сделать ему небольшой подарок… Но проблема в том, что ему с каждым днем все труднее и труднее «просто говорить» с людьми. Потому что эти люди его жутко раздражали. Его бесила Нила, выводил из себя Василь, он не мог видеть бывших одноклассников — своих вчерашних товарищей. Его раздражали все… все, кто прошел Перекресток. Это уже не те люди, которых он знал. И дело не в том, что они якобы повзрослели. Они стали другими, не такими, как надо. Взять Василя — был заводилой, душой компании, а сейчас — хлюпик и нытик. А та же Нила? Ведь добрейшей души была человек! А теперь? Что происходит там, на Перекрестке? И что все-таки случилось с Юликой? И не потому ли это случилось, что кузина не захотела превратиться в суррогат самой себя?

Юлика, Юлика, если бы ты успела сказать мне больше! Кир машинально сжал в кармане сережки и колечко. Прищурившись, вгляделся в даль, сквозь меркнущий вечерний туман разглядел верхушку шелковицы, той самой, с которой можно полюбоваться на разноцветные тропки. А что, если пойти прямо сейчас? Ему уже исполнилось семнадцать! Кто сказал, что на Перекресток нужно ступать именно днем? Что-то не помнил он такого в правилах. Да и потом, сколько раз он уже нарушал эти самые правила?

Когда-то Перекресток был доступен всем, но его не замечал никто.

Сейчас его видят все, но ступить имеют право лишь семнадцатилетние. И преступники.

Однажды он снова откроется для всех. Но многие ли смогут им воспользоваться?

Кир ступил на Перекресток. В самый центр босыми ногами. «Я пришел!» Тихий шелест листьев за спиной, легкое дуновение ветра. Ни жары, ни духоты, как в прошлый раз. «Мы уже встречались, помнишь? — Кир сам не понимал, к кому обращается и чего хочет добиться. — Год назад. Я весь этот год ждал тебя, а ты?»

Ничего не происходило. Обычно тропинки загорались практически сразу. Может, он что-то упустил, сделал не так? Что там говорила Нила — она изучила себя? А он только-то и делал, что изучал Перекресток… А может, и правда надо приходить днем? Может, Перекресток спит? Или…

«Я просто хочу вернуть то, что потерял здесь год назад. Я…» — Кир импульсивно сжал в кулаке серьги сестры, застежка больно впилась в палец, раня до крови.

Тишина. Ни звука. Даже шелковица шелестеть перестала. Именинник вздохнул.

«Я, пожалуй, приду завтра. Днем».

Земля дыхнула жаром. Туман сжался плотным кольцом. Побежали по тропинкам разноцветные полоски. Замелькала перед глазами одна-единственная надпись.

Юлика, Юлика, Юлика, Юл…

Что за?.. Не так, все должно быть не так! Куда становиться, из чего выбирать, если все тропинки одинаковые? И что означает здесь имя сестры? Забытое имя. Не понятое никем, а потому поставленное в один ряд с непрощенными. А может, она и была непрощенной? Что-то знала, что-то пыталась изменить, была ищущей среди давно нашедших. «Может, и мое имя забудут сегодня… Если еще не забыли…»

Разноцветная пляска на тропинках замедлила ход. Надписи потускнели. Жара начала спадать. Туман расслабил удушающие объятья. Буквы бледнели, таяли, а сквозь них уже начинали проступать другие.

Однажды кто-то увидит свою тропинку, раньше, чем ее покажет Перекресток.

Тропинки потускнели. Лишь одна продолжала гореть ярко-желтым. Мальчик покосился на часы — он простоял на Перекрестке всего пару секунд. А казалось…

…раньше, чем ее покажет Перекресток.

Кир зажмурился и сделал шаг вперед.

— Верни мне их! Они нужны мне!

— Но что же останется мне?

— Твоя слава первопроходца.

— Ты! Ты первопроходица! Ты всегда умудрялась найти новые пути, а я… просто оказался рядом… Ю…

— Тссс! Не грусти. Я всегда буду с тобой. Только, пока мы здесь, не называй моего имени!

— Но ты не должна быть непрощенной!

Смех. Звонкий, легкий, беззаботный.

— Я прощенная!!! Увы, Кир, но все не так, как мы думали. Прощенные уходят, непрощенные остаются.

— А я? Кто же тогда я?

— Решай сам. Можешь остаться и изменить свою жизнь. Или стать первым, кто вернется и изменит ваш мир.

Первое, что увидел Кир, открыв глаза, — свет. Уже утро. Сколько же он пролежал на Перекрестке? Ощупал карманы — пусто, сережки с колечком исчезли. Осмотрелся по сторонам — тропинки почти погасли, надписи — теперь уже самые разнообразные — поблекли.

Ну и кто я?

Он поднял голову. У шелковицы, прислонившись к могучему стволу, стояла встревоженная женщина. И во все глаза наблюдала за сыном. А за его спиной все еще горела желтым одна-единственная тропка с именем, которое здесь называть нельзя.

Кир закрыл глаза и шумно вздохнул. Пора делать шаг.

Максим Тихомиров

Крылья

На верхней галерее внешнего кольца стен гулял ветер.

Кресло, поскрипывая ступицами колес, катило мимо источенных временем и ветром зубцов. За зубцами под низкими сизыми облаками тяжело ворочалось свинцовосерое тело океана.

Когда-то давно Кларисса научилась не задевать камня кладки на поворотах галереи, и за бессчетное количество лет и кругов по внешней стене колеса выточили в монолите гранита едва заметные колеи. После сильных штормов колеи блестели двумя тонкими полосками воды — словно два ручья, текущих по кольцу из ниоткуда в никуда, словно две серебристых змеи, кусающих себя за хвосты, словно символ двойной бесконечности.

Бесконечности, в которую Кларисса заключена, словно муха в янтарь.

Занимался обычный серый день короткого в этих широтах лета. Ветер с ночи окреп и гнал на скалы под стеной высокую волну. Мир наполнял запах рыбы, водорослей и йода.

Чайки, нахохлившись, сидели на парапете галереи, словно странные белые горгульи, перемежаясь с черными горгульями бакланов. При приближении Клариссы они нехотя переваливались за край стены, чтобы через мгновение взмыть с презрительным криком в потоках взвихренного воздуха высоко-высоко, к подбрюшью напитанных влагой туч, и величаво закружиться там в неспешном хороводе.

Когда-то давно она плакала совершенно безутешно, наблюдая за полетом птиц. Это время прошло.

С открытой площадки угловой башни ей открылся берег. Выходящий далеко за кольцо прибрежных рифов мол с ребрами волноломов был пуст. Лишь у его дальнего конца прыгала на волнах утлая лодчонка. Кто-то из слуг вернулся с уловом.

Странный звук пробился сквозь свист ветра и рокот волн — словно гудела где-то за облаками огромная пчела. Звук то появлялся, то вновь пропадал, заглушаемый посвистом ветра среди зубцов стены, но с каждой минутой делался громче.

Что-то приближалось, скрытое облачной пеленой.

Кларисса подалась вперед всем телом. Пальцы вцепились в обода колес, подкатывая кресло к самому краю площадки. Ветер сорвал с головы капюшон и завладел гривой ее волос. Нити серебряной паутины заткали мир, и Кларисса досадливо отбросила их с лица.

Кларисса не волновалась. Долгие годы одиночества научили ее выдержке и стойкости. Она была готова встретить лицом к лицу любую напасть и отвести любую беду от тех, кто доверился ей однажды и по сей день почитал ее как Защитницу и Госпожу.

В миле от нее из облачного плена, прорвав завесу туч и впустив в сумрачный мир сурового северного лета ослепительно-яркий клинок солнечного луча, вырвался странный предмет.

Сияющий в солнечном свете сложный крест со сдвоенной перекладиной, или, скорее, огромных размеров стрекоза, крылья которой в полете оставались неподвижными. Вытянутое тело оканчивалось острым плавником, а нос странного сооружения венчал пребыстро вращавшийся полупрозрачный диск.

В том, что это нечто рукотворное, Кларисса не усомнилась ни на миг.

На ее глазах механическая птица, словно прячась от кого-то, нырнула к самым волнам, едва не коснувшись пенных гребней, и стремительно помчалась сквозь водную пыль по направлению к суше.

К ней, Клариссе.

Она ждала его, не шелохнувшись. Внутренняя пружина закручивалась все туже с каждым пройденным небесным скитальцем ярдом. Совсем скоро напряжение ее достигнет предела, и в мгновение ока сила, равной которой нет больше в этой части обитаемого мира, выплеснется наружу, чтобы разрушать, убивать, менять и создавать заново — если это будет угодно ей, Клариссе.

До кромки прибоя оставалось с полмили, когда Кларисса поняла наконец замысел небесного гостя. Его полет стремился к простертой далеко в море каменной длани мола. Подобно простой лодке, удивительный аппарат собирался пристать к нему.

Все ближе к лику вод. Жадные руки пенистых валов тянутся к нелепым крыльям, под которыми приделаны узкие длинные лодочки, по одной с каждой из сторон округлого тела небесного корабля. Вот волны касаются их, и за хвостовым плавником гостя вырастают каскады брызг, рисуя белопенный пунктир дороги на неспокойном теле просыпающегося океана.

И вот:

— когда Кларисса уже переводит дыхание и ослабляет безумное напряжение внутри, решив, что ни сама нелепая машина, ни те, кто находится внутри нее, угрозы для жителей острова не представляют;

— когда небесный гость уже скользит по гребням волн у самого мола, замедляя ход;

— когда на пирс высыпают все, кто живет у стен замка и питается морем, чтобы помочь безумцу причалить или собрать обломки в случае его неудачи, — в этот момент две быстрые и неотвратимые в своей целеустремленности тени прорываются сквозь облачный щит прямо над приближающимся к пирсу небесным гостем.

Камнем падают на него, пятная небесную серость чадными дымными следами, вырывающимися из-под хищно заостренных крыльев.

Плюют струями огня, который не гаснет, даже коснувшись бушевания волн.

Смешной и нелепый аппарат, словно мелкая птаха, пытающаяся избежать острых когтей сокола, мечется, спасаясь от разлившегося по небу и воде пламени.

Тщетно.

Сдвоенные крылья охватывает огонь. Лопаются скрепляющие их нити. Конструкция искажается, словно сгорающий в пламени свечи мотылек пытается взмахнуть крыльями в последнем тщетном усилии.

Кларисса физически чувствует боль чужого прерванного полета.

Зловещие тени проносятся над замком, отчаянно дымя и рассыпая черный снег копоти. Острый запах, словно от бесчисленного множества раскаленных масляных ламп.

Накатывает, заставляя невольно пригнуться к камню плит, сдвоенный громовой раскат, заглушая крики бакланов и чаек.

Мгновение глухоты. Оглушительная, до звона, тишина.

Слух возвращается, принося оглушительный вой, рев и треск. Из моря огня пылающей бабочкой вырывается гибнущий аппарат, подскакивает над горящим морем, с треском разбивая одно из крыльев с подвешенной под ним лодочкой о непоколебимый гранит пирса, и ввинчивается в воздух, перемахнув стену и осыпав Клариссу дождем искр — лишь для того, чтобы упасть в крепостной двор со звуком рухнувшего птичника.

Кларисса разворачивает кресло и смотрит вниз.

В едином костре полыхают обломки небесной ладьи и курятника, в котором она нашла последний приют. Несушки с безумным кудахтаньем кругами носятся по двору, воздух полон дыма, пуха и перьев, слуги ковыляют к пожарищу с баграми и ведрами, полными воды.

А посреди двора ничком лежит странное существо.

Жестом остановив уже занесших багры слуг, Кларисса покатила к ближайшему пандусу, не озаботясь тем, чтобы проследить, замечен ли и верно ли понят ее знак.

Иначе и быть не могло.

Пока она, придерживая ладонями вращение колес, неспешно спускалась во двор, из облака вновь вынырнул острокрылый огнедышащий хищник. Снизившись до самых стен, густо рассеивая копоть и утробно рыча, он описал над замком круг, словно присматриваясь к царившей в его дворе суете. Кларисса видела, как что-то, напоминающее своими очертаниями человеческую голову, шевельнулось внутри прозрачной капли на зловеще загнутом клюве громовой птицы. Потом, качнув крыльями, птица взмыла в низкое небо и исчезла в облаках, унося с собой эхо громового раската.

Слуги почтительно расступились при ее приближении и склонились в поклонах.

Кормчий небесного корабля лежал на спине, разбросав руки и ноги, покрытые тлеющим мехом. Его грудь чуть заметно поднималась. Огромные тусклые глаза слепо таращились в небо. Мгновение спустя Кларисса поняла, что это затемненные стекла в оправе из грубой кожи. Полумаска, призванная защищать глаза от ослепительного света солнца над облаками.

Она рассмеялась.

— Окатите его водой и несите внутрь, — распорядилась она.

Слыша за спиной встревоженный ропот слуг и плеск воды, заглушенный шипением гаснущего пламени, она покатила прочь.

Улыбка блуждала на ее тонких губах.

* * *

Порс открыл глаза и понял, что умер и оказался в аду.

Боли не было. Он помнил, как полыхал в жидком пламени весь мир вокруг, как горел аэро, как пылал он сам. Потом были удар и небытие.

Забвение.

Вынырнув из этого забвения, он должен был бы испытывать ужасную боль — если бы оставался жив.

А раз боли нет, то и не жив он боле. Порс принял это как должное, не в силах ничего изменить, и обвел адские чертоги взглядом.

Странные деформированные создания с влажно поблескивающей зеленоватой кожей, хлопочущие вокруг, несомненно, были служителями Нечистого. Багровые сполохи гуляли по мрачному камню низких сводов. Удушливый жар давил на грудь. А над Порсом склонился сам Дьявол.

Лик Дьявола был прекрасен.

Был он женщиной, и был он сед.

Ниспадающие волосы имели тот удивительный оттенок серебра, который наводит на мысль о Вечности. Легкие как пух, они прятали за своей невесомой сетью узкое неземное лицо, бледность которого не могло скрыть даже играющее на гладкой коже пламя.

Из-за завесы волос на Порса внимательно смотрели удивительные глаза, полные неистового внутреннего огня.

Выражение, которое Порс прочитал в них, граничило с безумием того рода, которое можно встретить у блаженных, которых неосторожно коснулся Господь в своей извечной беспечности, открыв им столь многое, что вырвал душу их из прочего смертного мира, оставив мятущийся разум скитаться до Судного дня на зыбкой грани между земной явью и непостижимостью райских кущ.

Однако мог ли Господь коснуться Дьявола в промысле своем?

По всему выходило, что мог. И коснулся.

В глазах склонившегося над Порсом существа сияла память о свете Небес.

И жила там неимоверная тоска по ним и ужас, порожденный их утратой.

Там был весь мир со всеми переживаниями, которые только мог познать смертный, и много еще того, что смертному прочувствовать не дано.

Не было там лишь злобы.

Не было там и ненависти.

А была там боль.

И страдание.

И сострадание.

— Меня зовут Кларисса, — представился Дьявол. — Я хранительница этого места. Как твое имя, чужеземец?

— Порс, — пересохшее горло не слушалось. Вышло больше похоже на карканье, чем на имя, но Дьявол понял.

— И кто же ты, смертный по имени Порс? — спросил Дьявол.

Порс усмехнулся. Запекшиеся губы лопнули, придав соленый вкус единственному слову, которым только и стоило ответить на вопрос Нечистого.

— Человек, — ответил Порс.

И приготовился умереть вновь. Окончательно и бесповоротно.

Но Дьявол лишь рассмеялся, и его смех раскатился под нависающими сводами ада звоном тысячи крошечных колокольчиков, о которые разбились вдруг тысяча хрустальных кубков.

Эхо этого смеха еще звучало, когда Дьявол протянул свою тонкую изящную руку и коснулся его.

— Встань и иди, человек Порс, — молвил Дьявол, все еще усмехаясь.

И вернулась боль.

И сквозь боль Порс понял, что все-таки жив.

* * *

Трапезный зал был огромен.

Со своего конца длинного стола, покрытого снежно-белой скатертью, Порс едва мог разглядеть лицо хозяйки, сидевшей напротив. Впрочем, «сидевшей» не было верным словом.

Белые ниспадающие одежды не могли полностью скрыть хрупкое тело, изломанное в самых неожиданных местах. Громоздкая рама, более всего напоминавшая установленную на высокие колеса дыбу, при помощи сложной системы ремней и блоков удерживала тело хозяйки на весу, не позволяя ему касаться земли.

Передвигалась она, вращая колеса руками, и делала это с грацией, за которой угадывались долгие годы борьбы с тяжким увечьем, лишившим ее способности ходить. Когда она двигалась, все сооружение чуть слышно поскрипывало, словно снасти парусника при легком ветре.

— Как вам у нас, человек Порс?

Мягкий баритон вывел его из прострации. Хозяйка этих мест со снисходительным любопытством разглядывала его со своего края стола. Ниспадающие на лицо волосы скрывали улыбку, которая чувствовалась в голосе.

Как? Порс задумался.

Первые дни слились для него в череду пробуждений от забытья, в котором его преследовали кошмары, составленные из пламени, падений и собственной агонии. С пробуждением возвращалась боль, которую прогоняли прикосновения мягких рук, горький вкус отваров и зелий и легкие уколы в предплечья. Странные пучеглазые существа бережно омывали его тело и оборачивали его полотенцами из трав. Жидкости немыслимых цветов лились из алхимических сосудов по гибким трубкам в его вены. Его сломанные конечности распрямлялись все больше с каждым пробуждением, и страшные ожоги затягивались новой кожей.

Периоды забытья становились все короче, и наконец Порс смог подняться. Ему принесли одежду, простую, но добротно сшитую, и позволили выходить наружу.

Замок потряс его.

В обрывках воспоминаний, полустертых катастрофой и близостью смерти, он помнил, как вырастали зубчатые стены, затмевая небо, как сверкал в прорвавшемся из-за туч луче солнца шпиль главной башни, очертания которой были необычны, но казались странно знакомыми… Он никак не мог понять, что они ему напоминают, а потом на воспоминания уже не осталось времени: перехватчики настигли-таки его, и мир застлала огненная пелена.

Теперь же, прогуливаясь по квадрату внутреннего двора, поднимаясь на стены и башни, он смог наконец оценить всю смелость замысла неведомого архитектора.

Замок стоял на утесе, венчающем выступающий далеко в море каменистый мыс, и казался скорее продолжением скалы, нежели творением рук человеческих. Замок словно был выточен в монолитном теле скалы тысячелетними усилиями ветра, дождей и волн, органично вписываясь в окружающий суровый ландшафт.

У подножия утеса прибой облизывал черные кости ангелов, бездну лет назад вплавленные навечно в камень небесным огнем.

Порс находил следы давнего гнева небес на камнях стен, на арках, замыкающих обзорные галереи, на зубцах кладки башен. Стоило поддеть чешуйку лишайника, пятнающего здесь и там древний камень, или отвернуть шапку мха у подножия стен, или просто стереть слизистый налет водорослей с парапета — и глазам открывались наплывы на швах кладки, словно камень разогрелся, оплыл и потек, словно воск, как это бывает при извержении вулкана, когда горят сами скалы.

Замок завораживал красотой и уродством. Порс подозревал, что в его восприятии уродство это порождено лишь неспособностью простого смертного в полной мере понять и оценить великий замысел неведомого древнего зодчего.

Он и не пытался этого сделать. Чувствуя себя крошечной человеческой пылинкой в тени древних стен, он бродил по стенам, коридорам и подземельям. Его везде встречали сдержанно, но доброжелательно, и повсюду мог он ходить свободно.

Даже будучи лишен свободы, он не чувствовал себя пленником.

Этим утром молчаливый слуга принес Порсу комплект одежды гораздо более строгого вида. Когда Порс, одевшись, появился во дворе замка, замершие двумя растянувшимися через весь двор шеренгами друг напротив друга слуги обозначили ему путь, упирающийся в двери покоев госпожи.

Чувствуя сильное волнение, Порс перешагнул порог и оказался в обширном светлом зале, где ждали его изысканно сервированный стол, обильный завтрак — и хозяйка.

Завтрак протекал в основном в молчании. Но вот был задан очередной вопрос, и пришла пора на него отвечать.

И Порс ответил правду.

И удивился этой правде сам.

— Это одно из самых спокойных мест в мире, что я только встречал за время своих странствий.

— Спрашивайте, смертный, — подбодрила хозяйка, видя его замешательство. К еде, которой был щедро уставлен огромный стол, она так и не прикоснулась — впрочем, как и сам Порс.

— Как вышло так, что об этом месте никто не знает? Оно кажется таким…

— Древним? — закончила за него хозяйка замка.

— Да, госпожа.

— Мы слишком удалены от цивилизации. Живем просто и замкнуто, — ответила хозяйка. — Мало кто слышал о нас, еще меньше видели нас, и уж точно никто никому никогда о нас не рассказывал.

Она вновь улыбнулась.

Порсу в который уже раз стало не по себе.

Он знал, что в своем головокружительном бегстве сильно отклонился к северу от привычных морских путей и воздушных трасс, стремясь сбить со следа имперских ищеек. Карты этих негостеприимных мест были на редкость неточны, и северные их пределы испещряли белые пятна. Однако Порсу было известно наверняка, что и сам приютивший его остров, и венчавший его замок не были нанесены ни на одну из карт. То, что он отыскал его, не ища, в лихорадочной спешке своего отчаянного бегства, было лишь волей случая, игрой провидения, счастливой случайностью.

Счастливой ли?

Порс подозревал, что и остров, и замок пребывали в безвестности для всего остального мира по единственной, очень простой, причине.

Никто и никогда раньше не возвращался от их берегов и стен, чтобы поведать об этом месте людям.

Но он должен был уйти.

Любой ценой.

Каждый миг своего пребывания на острове он помнил о той буре, что собиралась в покинутом им мире и о которой он должен был предупредить свой народ.

Порс собрался с духом.

— Моя госпожа, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, смертный? — существо, распятое на деревянной раме, смотрело на него не мигая, чуть склонив к плечу свою изящную головку.

Даже если бы Кларисса не называла его так практически каждый раз, когда к нему обращалась, Порс все равно ни на миг бы не забыл о пропасти, разделявшей его и хозяйку замка.

Чувствуя себя жалкой мышью, оставшейся наедине с котом, Порс старался сохранить чувство собственного достоинства и продемонстрировать хозяйке свои рассудительность, независимость и бесстрашие.

Даже будучи калекой, она сохраняла в себе несгибаемый дух вкупе с непостижимой внутренней силой. Присутствие этой силы Порс чувствовал, находясь рядом с ней, постоянно. Мурашки разрядов кололи его кожу и топорщили волосы, словно он находился в центре грозы.

Если бы он не был человеком нового времени, верящим во всемогущество науки, то назвал бы силу, которой лучилась хозяйка замка, магией.

Или волшебством.

— Моя госпожа, — Порс поднял взгляд и посмотрел прямо в бездонные глаза искалеченного создания напротив. — Я бесконечно благодарен вам за спасение моей ничтожной жизни. Я в неоплатном долгу перед вами и вашими подданными, приложившими столько усилий для того, чтобы я смог наконец поблагодарить вас лично.

— Но? — смеялись глаза из-под путаницы волос. — Я слышу явное «но» в ваших словах, смертный.

— Я не смею больше занимать ваше внимание своей скромной персоной, — сказал Порс. — Долг, приведший меня сюда причудливым путем счастливых для меня случайностей, снова зовет меня в путь. Посему не смею более злоупотреблять вашим гостеприимством и хотел бы откланяться.

— И даже не прикоснетесь к завтраку, смертный? Маленьким человечкам свойственно регулярно питаться. Я еще не забыла этого, хотя давно уже не принимала гостей.

Вдоль позвоночника Порса прополз ледяной муравей. За невинными словами стояли долгие, долгие годы, на протяжении которых трапезный зал не видел ни единой человеческой души.

Сглотнув, он продолжил:

— Цепь событий, приведшая меня в вашу гостеприимную обитель, сложна и запутанна. Я не вправе проливать свет на большую часть из того, чему стал свидетелем, равно как и рассказывать о событиях, вольным или невольным участником которых я стал в недавнем прошлом. Могу лишь сказать, что сведения, обладателем которых я стал в итоге своих злоключений, крайне важны как для моего сюзерена, так и для всего народа моей страны. Жизненно важны. Располагая этими знаниями, моя страна сможет дать достойный отпор врагу, чей злокозненный разум замыслил вероломное нападение на мою родину. Мой долг — донести это знание до тех, кто нуждается в нем.

— Иными словами, вы были лазутчиком в стане врага, смертный Порс? — спросила его хозяйка.

— Скорее соглядатаем, — Порс посмотрел ей в глаза. В них не было презрения, которое он опасался там найти, впервые в присутствии хозяйки озвучив цель своей миссии на Восточном Континенте.

Там были любопытство, понимание и сострадание.

И Порс начал рассказывать, чувствуя странную потребность излить душу этому странному, всемогущему деформированному существу — хотя бы для того, чтобы поделиться хоть с кем-то тем тяжким грузом знания, что лежал на его сердце так долго.

* * *

Кларисса следила за выражением лица смертного, рассеянно перебирая в пальцах пряди волос.

В голосе Порса явственно слышалась дрожь крайнего волнения. Он был предельно откровенен с ней в эту минуту.

Слыша его голос, Кларисса, как наяву, видела раскинувшуюся на полконтинента державу, вобравшую в себя десяток вольных королевств прошлого и подмявшую под себя всех своих ближайших соседей, разбросавшую щупальца колоний по отдаленным частям света и не думающую останавливаться в своем росте до тех нор, пока не займет все пространство пригодной для обитания человека суши и не получит власть над просторами вод и небес.

Описывая жизнь в этом огромном государстве, Порс повествовал о многомиллионном народе, трудившемся в едином порыве с неистовым прилежанием на благо своей родины и единодушно поддерживавшем стремление императора безмерно расширить ее границы.

Она слушала, чуть покачивая головой в такт плавному течению его речи, а перед внутренним взором ее проходили те человеческие империи, свидетелем рождения, расцвета и неизбежного краха которых она была за свою жизнь — жизнь столь долгую, что казалась она бесконечной.

Сколько было их? И сколько еще будет?

Ведь маленьким человечкам так свойственно состязаться с богами. А для того, чтобы коснуться неба, нужен высокий постамент на надежном фундаменте.

Такой, как империя.

Или башня высотой до небес.

Но ничто из того, что было создано людьми за всю историю человечества, не может спорить с богами вечно.

Кларисса слушала и грезила наяву.

Грезы ее полны были упругого биения крыльев, чувства полета и гордости противостояния буре.

И огня, сжигающего ее жизнь, ее прошлое, всех, кого она знала и любила.

Всех, кроме нее самой.

Одна.

Всю эту вечность она оставалась одна, несмотря на вереницу человеческих и нелюдских лиц, которые прошли мимо за долгие годы одиночества, ненадолго задерживаясь рядом с ней в попытке скрасить ее тоску.

Она помнила всех их.

И все они все еще были тут — на острове и в ее сердце.

А Порс все не умолкал, и в какой-то момент она начала задавать вопросы.

* * *

— Я прибыл в Империю Востока на корабле беженцев и был с распростертыми объятиями принят в стане врага, имея при себе некий саквояж, в двойном дне которого были укрыты кое-какие секреты военных инженеров Запада, что добавило весомости моим уверениям в лояльности к имперскому режиму. Мне приходилось проявлять всю возможную осторожность для достижения успеха моей миссии. От меня не ждали молниеносных результатов, и вся операция была рассчитана на десятилетия.

Порс почувствовал, что голос подводит его, но нашел в себе силы продолжить.

— Влившись в жизнь своей новой «родины», не брезгуя никакой работой в мастерских, проектировочных конторах и заводских цехах, я постепенно обратил на себя внимание людей, близких к правящему кругу и Императору. Это заняло не один год, но результат стоил потраченного времени. К тому времени я обзавелся семьей. У меня была прекрасная жена, подарившая мне сына…

— Что с ними сейчас? — прервала его Кларисса, впервые показав, что следит за его рассказом не из одной лишь вежливости.

— Вне сомнения, мертвы, — ответил Порс голосом, лишенным эмоций. — Я имел дом в предместье, членство в аэроклубе и авторитет в своей ячейке проимперской партии. Я получил высокий пост на государственной службе и возглавил комитет, контролирующий работы по созданию воздушного флота, а также самостоятельно занимался проектированием воздушных кораблей для будущей небесной армады.

— Вы своими собственными руками ковали меч, который должен пронзить сердце вашей родины? — приподняла бровь хозяйка.

— Подобный исход был просчитанным риском. Цель оправдывала средства, использованные для ее достижения. Возможно, на родине меня ждет трибунал и каторга за пособничество врагу, но я готов к этому и годами живу с этой мыслью. Невозможно бояться вечно.

Зато теперь я могу сказать, что знаю все о воздушном флоте врага моей родины и очень многое — о его сухопутных войсках и флоте морском. Мне известны и во многом именно мною и спроектированы уязвимые места воздушных левиафанов Империи; плодами моих многолетних усилий стали неявные пока недостатки в конструкции небесных кораблей. Мне известны в силу высоты моего поста основные положения военной доктрины Империи. И мне известны сроки готовящегося удара.

Я знаю, когда начнется война.

Именно это знание я несу сейчас… домой.

Слово это далось ему с явным трудом. Он отвык думать о своей стране иначе как о противнике Империи. Будь проклята жизнь, прожитая взаймы!

— Мне пришлось в спешном порядке сворачивать свою деятельность, ибо оказалось, что ни я, ни моя страна не располагаем тем временем, на которое была рассчитана моя миссия и за которое моя страна должна была вывести на новый уровень свою промышленность и укрепить свою оборону, чтобы быть способной сопротивляться могущественному врагу.

— Вы настолько отсталы? — удивилась Кларисса.

— Мы юная нация, и мы осваиваем новый материк. Нам приходится выживать. Мы быстро учимся, но нам предстоит выучить еще многое. Наша монархия — самая конституционная из всех, существующих на сегодняшний день. Наш лидер харизматичен, но он не тиран. Будучи самой прогрессивной из наций в современном мире в плане политического устройства, мы безнадежно отстаем в технологическом плане, и это, вкупе с чрезвычайными природными богатствами Западного Континента, который человечество начало осваивать лишь пару столетий назад, делает мою страну лакомым кусочком для захватнических планов Империи Востока. На будущий год в землях Империи предсказаны засуха и неурожай, а значит, следует ждать голода и бунтов, потому Император вынужден ускорить воплощение в жизнь своей стратегии. Удар будет молниеносным, и приготовления к нему сохраняются в тайне до последнего момента. Мой демарш должен был изрядно спутать планы имперских военачальников, но, боюсь, это лишь ускорит неизбежное.

— Но вы решились на побег?

— Границы Империи закрыты вот уже год — страна на военном положении. Шифры ненадежны, и никто в мире еще не изобрел способа мгновенно связываться с адресатом. Исчезнув в одночасье и завладев аэро, воздушным судном, в прибрежной зоне, я решился на отчаянный ночной рывок сквозь противовоздушные заслоны. Побег мой не остался незамеченным. Перехватчики Императора настигли меня спустя сутки погони. И вот я здесь. И теперь я сам, моя судьба и судьба моей страны и моего народа находятся исключительно в ваших руках, госпожа. Ваше слово способно изменить мир.

Порс умолк. Внешнее спокойствие давалось ему очень дорого. Ожили мысли и чувства, которые он сознательно загнал в дальний угол своего сознания, чтобы не чувствовать душевную боль каждую минуту каждого дня.

С трудом оторвав взгляд от поверхности стола, он бездумно взглянул в выходящее замковый двор окно. За окном неяркие отсветы привычно серого дня играли на сложной конструкции из ограненных стекол и линз, венчающей шпиль главной башни замка.

Долгую минуту Порс рассматривал башню, с каждой секундой — все более осмысленно.

Его глаза постепенно наполняло узнавание.

Потом на смену ему пришло понимание.

Наконец он перевел глаза на хозяйку.

Та смотрела на него в упор.

— Бедный маленький человечек, — только и сказала она.

Скорбь в ее глазах была неподдельной.

* * *

На следующее утро Порс очнулся от тяжелого сна, вызванного успокаивающим настоем, который его заставили выпить накануне служители замка. Он почти не помнил собственной вспышки бессильной ярости, последовавшей за окончанием аудиенции. Чувство стыда быстро прошло, сменившись безразличием. Все, чем он жил и к чему стремился, пошло прахом. Отказ госпожи отпустить его сделал его дальнейшее существование бессмысленным, лишив самой воли к жизни.

Не притронувшись к завтраку, он вышел во двор — и с удивлением обнаружил, что ворота замка открыты и за их распахнутыми створками его ждет в своем кресле Кларисса. Ее волосы и одежды развевал утренний бриз.

— Прекрасный день для прогулки, смертный! — весело крикнула она.

Рядом с ней слуга придерживал за седло некий предмет, в котором Порс безошибочно опознал грубо, но добротно изготовленный бицикл с цепной передачей, явно предназначавшийся ему.

Порс приблизился к хозяйке, и она жестом предложила ему занять место в седле двухколески. Не дожидаясь его, она легко коснулась колес пальцами и покатила прочь по вымощенной грубыми плитами светлого камня дороге по направлению к отдаленным холмам. Порсу ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ней.

Колеса бицикла постукивали на стыках плит, ноги вошли в нужный ритм, поочередно толкая вперед-вниз шатуны, цепь с шуршанием бежала по шестерням передаточного механизма, рогатый руль так и просился в руки, делая управление простым, удобным и безопасным.

Через некоторое время Порс понял, что получает удовольствие от прогулки.

Кларисса без видимых усилий держалась чуть впереди, и спицы в колесах ее громоздкого кресла слились в сверкающие прозрачные круги.

Не стремясь обгонять хозяйку, Порс любовался открывшимся ему наконец пейзажем вне замковых стен.

Остров был невелик и представлял собой всхолмленную равнину, невысоко поднимающуюся над океаном и круто обрывающуюся в него утесами скал. В центре острова над окрестностями возвышался холм, поросший вереском и карликовой березкой. Древние камни, образующие несколько концентрических колец с порталами прямоугольных арок, венчали его вершину. Дорога, слегка извиваясь, вела к ним.

Подъем дался Порсу нелегко. Кларисса рассмеялась, глядя на его побагровевшее лицо, но он, не смутившись, улыбнулся в ответ. Ее дыхание не сбилось, и испарина не покрывала высокого лба.

Порс слез с двухколески и осмотрелся вокруг.

Вертикально стоящие камни превышали его рост по меньшей мере втрое. Плиты, перекрывавшие порталы, нависали над множеством менгиров, радиальными лучами расходившимися от центра сооружения вниз по склонам холма.

В центре кромлеха находилась сложенная из гигантских плит кубическая камера, стены которой покрывали сглаженные ветром и полускрытые лишайником барельефы.

Кларисса молча наблюдала за тем, как он обошел каменные кольца по периметру, осмотрел камеру в центре и вышел на противоположный склон холма.

Перед ним открылась равнина, на которой возвышались курганы.

Курганов было много. Паутинно-тонкие нити тропок соединяли их меж собой, грубые камни окружали каждый из них прерывистыми оградами. Часть камней была обтесана в виде кельтских крестов, часть имела явно антропоморфные очертания, часть была просто поставленными на попа плитами гранита и известняка. Встречались мраморные фигуры и бюсты в античном стиле, изъеденные временем до полной неразличимости черт лиц изваяний.

Некрополь.

Место вечного упокоения.

Последний приют всех тех, чья нога некогда коснулась земли этого острова.

Не было нужды спрашивать хозяйку о цели, с которой она привела его в это место. Все было очевидно.

Место казалось неухоженным и запущенным лишь на первый взгляд. Присмотревшись, Порс заметил аккуратные букеты цветов, возложенные к каждому из курганов. Цветы были свежими.

Розы. Алые и белые, как снег.

Как морская пена.

Как крылья чайки.

Крылья.

Порс бросил быстрый взгляд на хозяйку. Кларисса, казалось, потеряла к нему интерес и смотрела сейчас на бег волн по густо-синей равнине моря и была похожа на грустную белую птицу, заключенную в грубую клетку инвалидного кресла. Глаза ее были печальны.

Еще не время. Порс спрятал поглубже посетившую его мысль, от которой учащенно забилось сердце.

Позже.

Кларисса обернулась к нему.

— Вон там, — указала она на один из курганов, — лежит тот, кого звали Одиссей. Воспетый вашими поэтами, он так и не вернулся на Итаку. Он остался здесь. Навсегда. Возвращение же его — выдумка слепого старика. На самом же деле история Одиссея для остального мира закончилась после его встречи с Калипсо. Здесь. На этом острове.

Глаза Порса расширились в удивлении. Но он молча ждал продолжения.

— Под тем курганом, — переместилась указующая длань, — в своем драккаре покоится Эрик Огневолосый, стремившийся на запад в поисках Зеленых Земель и лучшей жизни для своего народа, а нашедший лишь этот остров, одиночество, забвение… И смерть.

— И еще он повстречал здесь женщину, верно? — внезапно охрипшим голосом спросил Порс.

Ее улыбка была красноречивее любого из ответов.

— Мерлин. — Воздух над курганом, на который указывал изящный пальчик Клариссы, дрожал, словно разогретый неведомым жаром. — Спит там вечным сном в сотканной из воздуха колонне после встречи с девицей по имени Нимуэ. Он был невыносим, и не было никаких сил ждать, когда он тихо упокоится от старости. Возможно, когда-нибудь и наступит день, когда я разбужу старого брюзгу. Я тоскую по нему. Я тоскую по всем ним.

Кларисса все говорила и говорила. Нескончаемый поток имен, знакомых и незнакомых, все лился и лился с ее губ. Сотни и тысячи имен.

На покрытой курганами равнине перед потрясенным Порсом лежала вся человеческая история. Мифы и легенды обрели здесь свой покой.

И для него здесь тоже найдется место. И на его курган снова и снова будет ложиться букет роз, алых и белых, еще долгие годы после того, как падет его страна под натиском имперских легионов, и после того, как падет и будет разорвана на куски хищными молодыми государствами сама Империя, и после того, как род человеческий исчезнет с лица земли, уступив место под остывающим солнцем сильным и юным новым расам.

— А здесь, в окружении своих подвигов, своих друзей, врагов и возлюбленных, изваянных в камне, покоится Король Былого и Грядущего, и с ним покоится в ожидании своего часа дарованный ему некогда Девой Озера меч по имени Экскалибур, вернувшийся в место, породившее его много лет назад. Меч ожидает нового героя, способного изменить мир, и Дева хранит его покой.

— Моргана.

— Да, смертный.

— И остров этот носит имя…

— Да. Ты угадал, смертный. Авалон.

Авалон.

С вершины холма замок на фоне иссиня-черных, с белыми барашками пены, волн, в окружении бесконечного хоровода чаек выглядел очень мирно. И странно — еще более странно, чем обычно. Непривычный ракурс изменил восприятие Порса, и ему наконец открылась истинная суть этого загадочного сооружения.

Все стало на свои места.

— Маяк, — одними губами, скорее себе, нежели чтобы быть услышанным, сказал Порс. И не удивился, услышав в ответ над самым ухом негромкое:

— И снова верно, смертный. Маяк. Совершенно особенный маяк.

— Сколько же ему лет? — спросил Порс.

— Не счесть, — рассмеялась Кларисса и, коснувшись колес, покатила, все быстрее и быстрее, вниз по склону холма, мимо вересковых пустошей и цветущих рододендронов, по древним плитам римской дороги.

Молчаливой тенью за ней следовал Порс, погруженный в свои мысли.

* * *

День шел за днем, и Порс проводил их в прогулках по замку и размышлениях. Ему наконец было позволено выходить за ворота без сопровождения, и он подолгу гулял по поросшим вереском холмам, навещая уснувших под курганами героев.

Узнав, что в замке есть библиотека, он поспешил в ее тишину, торопясь вдохнуть волшебный запах ветхой бумаги и старой кожи древних фолиантов. Скитаясь между пыльных столбов неяркого дневного света, проникавшего в чертог сквозь плотный бархат занавешивающих окна штор, он бродил от стеллажа к стеллажу, оставляя в покрывавшей пол пыли единственную цепочку следов. Свитки папируса, связки полуистлевшего пергамента, стопки глиняных таблиц, носящие на себе следы давнего пожара, скованные цепями тома в переплетах из кожи неведомых животных, проложенные папиросной бумагой иллюстрированные альбомы, перевязанные испещренной вязью иероглифов тесьмой — полки были полны сокровищ, и лишь немногие из них Порс мог прочесть. Языки большинства были Порсу незнакомы, однако ему постоянно казалось, что темное помещение полно тихих голосов, зовущих его к себе, и Порс готов был поклясться, что его призывают сами книги, — так велика была заключенная в них мудрость.

Под прозрачными сводами оранжереи среди зарослей незнакомых растений он отыскал цветник, полный кустов белых и алых роз. Вдыхая их аромат, Порс сквозь политое дождем стекло наблюдал за ежедневными прогулками Клариссы по крепостной стене.

Кларисса надолго замирала на обзорных площадках башен, слепо вглядываясь в морскую даль. Часами она следила за полетом чаек над башнями, слушая бесконечный гомон расположившейся на скалах под стенами птичьей колонии. Все ее существо в такие минуты тянулось ввысь, стремясь освободиться от громоздкой колодки кресла, к которому она была навеки прикована. Ее взгляд блуждал по пологу туч — но видела она яркий свет солнца над облаками из своих воспоминаний.

План, который Порс замыслил во время первой прогулки по острову, наконец приобрел внятные очертания. Теперь надо было верно выбрать время.

Случай не заставил себя ждать.

* * *

С момента появления Порса на острове минул месяц, когда на заре одного из дней в миле от берега вынырнул из глубины и закачался на волнах механический кит с тремя горбами на крутобокой спине.

Слуги разбудили Порса, и он, сонно жмурясь и на ходу запахиваясь в непромокаемый плащ, взбежал на стену. Кларисса молча протянула ему зрительную трубу, чему Порс совершенно не удивился. Сквозь отшлифованный хрусталь линз и косые струи дождя он увидел совсем рядом, как в среднем из горбов искусственного исполина приоткрылась дверца и десяток рослых мужчин, облаченные в блестящие черные плащи, спустили на воду извлеченную из чрева кита лодку, которая без весел и паруса споро устремилась к берегу, оставляя за собой пенный след.

Кларисса расслабленно следила за приближением лодки. Рядом безмолвно застыли слуги. Ничего больше не происходило, и, видя всеобщее спокойствие, Порс тоже не проронил ни слова.

Лодка пришвартовалась к пирсу, и черные зашагали к замку. Плащи их развевались на ветру, головы защищали глубокие шлемы, глаза укрывали широкие очки.

— Ваши враги? — спросила Кларисса.

Порс, сжимая кулаки, кивнул.

Бежать было некуда.

Совладав со своим страхом, Порс спросил:

— Что с ними будет?

— Они просто исчезнут, — был ответ.

— Как Одиссей? — смог усмехнуться Порс.

— Увы, нет, — было неожиданно видеть, что это огорчает хозяйку замка. — На острове есть место лишь для одного человека зараз.

— Значит?

— Верно. Никто не вернется домой, — отрезала Кларисса и подняла руку в указующем жесте. Чувствуя, как электричество наполняет воздух, Порс успел крикнуть:

— Нет!

Бездонные глаза, в которых плескалась неимоверная мощь, вцепились в его взгляд.

— Назови мне причину, смертный!

— Если они не вернутся, те, кто послал их, поймут, что я уцелел! — Порс почти крикнул это.

— Пусть присылают других! — недобро рассмеялась Кларисса. — Сгинут и они! Ты в безопасности здесь, смертный!

— Если они поймут, что я уцелел, если хотя бы заподозрят это, то развяжут войну немедленно, не завершив подготовку, и тогда моя страна лишится последнего шанса устоять в грядущем Армагеддоне! Мы не успеем подготовиться и дать отпор могущественному врагу!

Кларисса колебалась.

— Но, оставшись здесь, ты не сможешь предупредить свой народ, и исход все равно будет один!

— Всегда остается надежда, — бессильно ответил Порс. — Всегда…

Мгновение, показавшееся Порсу вечностью, Кларисса пристально смотрела ему в глаза.

— Будь по-твоему, смертный, — молвила наконец владычица замка. И, озорно сверкнув глазами, добавила: — Люди никогда не перестанут удивлять меня!

Рывком развернув кресло, она в сопровождении сомкнувшихся вокруг нее слуг отправилась встречать незваных гостей.

Порс, цепенея от предчувствия беды, нагнал ее только у открывающейся на пирс калитки в основании одной из башен.

Дальнейшее слилось для него в череду странных видений.

Вот Кларисса, трогательно-нелепая в удерживающих ее на весу путах, радушно приветствует командира черных у стены замка.

Вот черная десятка, не обращая ни малейшего внимания на странность ее состояния и игнорируя нечеловеческую природу ее слуг, разбредается по замку и его окрестностям. Никто не чинит им препятствий.

Вот солдаты волокут к ногам командира обугленные останки аэро и щедро политую его, Порса, кровью одежду, в которой он бежал с Восточного Континента.

Вот один из солдат с поблескивающим линзами ящичком в руках обходит замок. Ящик издает сухие металлические щелчки и производит яркие магниевые вспышки.

Вот откуда-то извлечено полуразложившееся человеческое тело, что вызывает бурю положительных эмоций среди гостей. Приблизившись, Порс видит у трупа свое лицо. Солдаты не обращают на него самого ни малейшего внимания, проходя совсем рядом.

Вот тщательно упакованное в черный клеенчатый мешок тело и обломки воздушного судна грузят на борт, после чего черные садятся в лодку и скрываются в чреве подводного корабля. Спустя несколько минут на том месте, где громоздилась его туша, нет более ничего, кроме бегущих волн.

— Что вы сделали с ними, госпожа? — спрашивает он Клариссу.

Та весело отвечает Порсу:

— Наваждение, смертный! Фата-моргана. Отвела им глаза. Обычное дело на Авалоне.

— Что же они увидели, моя госпожа?

— Выжившую из ума старуху, обитающую в развалинах маяка на краю света, которая в красках поведала им о судьбе несчастного пришельца с неба, нашедшего свой конец у ворот ее скромной обители.

— Но дагерротип? Тот ящик у одного из солдат! У них будут снимки… картины, показывающие истинную суть вещей!

— Все можно обмануть, — смеется в ответ Кларисса. — Все, что вы придумали и еще только придумаете, маленькие человечки, будет подвластно мне, раз уж даже вы смогли научиться с этим управляться.

— А тело?! Что это было? Дохлый тюлень? Изготовленное из мертвых ощипанных птиц чучело? Дельфин?! Ведь скоро они освободятся от ваших чар, моя госпожа, и иллюзия их уже не обманет!

— Просто один из слуг, — слышит он в ответ, и сожаления в этом ответе не больше, чем если бы речь шла об утрате домашнего любимца. — Такой милый… Они всегда рады услужить мне.

— Но…

— Порс, милый мой Порс. Потрудитесь приглядеться к себе, и все сразу поймете. Я не пыталась обмануть их в этом. Я просто дала им то, что они искали.

Заподозрив неладное, Порс подносит к глазам руку.

Долгую минуту он смотрит на бугристую зеленую кожу, обтягивающую его пальцы, и на сочащиеся слизью перепонки между ними.

Потом начинает кричать.

* * *

В последующие дни Порс грезит наяву, и грезы его полны холода и стремительности океанских течений, блеска чешуи рыб в преломленных поверхностью моря солнечных лучах и гипнотизирующего покачивания щупалец анемонов на подводных скалах. Воспоминания, принадлежащие не ему, проносятся перед его внутренним взором, и он видит себя скорчившимся в желейном пузыре икринки рядом с тысячами подобных ему существ, чувствует упругое биение хвоста в теплых мелких лужах, оставленных отливом на обнажившемся морском дне, совершает первые неуверенные прыжки по пляжу в погоне за жужжащей добычей.

Ночами его охватывает странное оцепенение, не имеющее ничего общего со сном. В холодном сумраке утра его посещает воспоминание о волшебнице Цирцее, обратившей спутников Одиссея в свиней, и он снова начинает безумно хохотать.

Смех его похож на кваканье лягушки.

* * *

— Сделка, — слышит Кларисса хриплый голос у себя за спиной. В горле говорящего клокочет вода болот.

Она медленно разворачивает кресло, оторвавшись от созерцания танца птиц над гребнями волн. Видит его, одышливо опирающегося на парапет. Движения его неумелы и скованны. Он так еще и не привык к своему новому телу. Огромные глаза с россыпью золотых крапин вокруг узких зрачков вращаются независимо друг от друга. Похоже, он и видит-то ее с трудом. Бледный язык явно помимо его воли выстреливает между тонких губ широченного рта, облизывая подсыхающие роговицы глаз.

Тот, кого совсем недавно звали Порс, стоит перед нею в нечеловеческом полуприседе. Вся его скособоченная фигура выражает страдание.

— Доброе утро, смертный, — приветствует его Кларисса. — Вы уже завтракали?

Лишь несколько секунд спустя она узнает в ужасном хрипе, рвущемся из его горла, смех.

— Когда я думаю о еде, то начинаю замечать, как привлекательно выглядят мухи и сколь аппетитно шевеление червей в выгребной яме. Благодарю, госпожа. Я не голоден.

Он спокоен и отрешен, замечает Кларисса. Отчаяние покинуло его, унеся с собой тоску и страх. Он смирился со своим новым обликом, как смирился со своим положением вечного пленника.

Кларисса чувствует привычное удовлетворение.

Но его следующие слова изумляют ее.

— Я предлагаю вам сделку, моя госпожа.

Она смеется долго и искренне.

— Что может предложить мне смертный? — отсмеявшись, спрашивает она. Люди поистине удивительны и забавны. Ей будет их не хватать, когда эпохи спустя человечество канет наконец в темные воды Леты.

— Крылья, — просто говорит Порс.

Кларисса чувствует, как все ее естество рушится в пропасть, лишенную дна.

Как?! Как смеет он?..

И — как он узнал?!

Он спокойно наблюдает, как на ее лице изумление сменяется негодованием, негодование — гневом, на смену которому приходит наконец…

Надежда.

И он понимает, что победил.

* * *

Наблюдая сквозь окно за суетой слуг вокруг мастерских, Кларисса ловила себя на мысли, что более всего желала бы, чтобы гордеца, осмелившегося бросить ей вызов и вынудившего пойти у себя на поводу, заключив нелепое в самой своей сути соглашение, постигла неудача. Тогда она смогла бы поквитаться с ним за унижение, которому он неосознанно подверг ее, посулив то единственное, чего она была лишена во всем блеске своего всемогущества.

И в очередной раз она отдала должное удивительной проницательности смертного, сумевшего разгадать ее тайну, безошибочно определив единственное уязвимое место в стене из запретов и нечеловеческой силы воли, которой она оградила себя от боли, охватывающей ее каждый раз, когда она смотрела на парящих в поднебесье птиц.

Тысячи лет смирения и покоя пошли прахом в один день. Она остро чувствовала сейчас, насколько тесен для нее этот жалкий островок, к которому привязали ее судьба, увечье и воля богов.

Слуга замер перед ней в почтительном поклоне. Она подняла на него глаза.

— Смертный говорит, что ему нужно снять с вас мерку, моя госпожа, — в его голосе испуг мешался с негодованием. А ведь ему даже мысль о том, что какой-то смертный будет касаться ее тела, должна казаться кощунственной, подумала она.

— Зови его, — усмехнулась Кларисса.

* * *

Сжимая в руках мерную ленту, Порс выжидающе смотрел на хозяйку замка. Пальцы его рук жили собственной жизнью, сплетаясь и расплетаясь независимо от его воли. Казавшиеся неуклюжими, при должном навыке владения ими эти гибкие зеленоватые отростки превращались в инструмент куда более совершенный, чем человеческие пальцы.

Развернув кресло так, чтобы Порс видел ее спину, Кларисса сделала неуловимое движение плечами. Одежды белопенным каскадом соскользнули с ее плеч.

Спина Клариссы, некогда стройная и способная свести с ума мужчину совершенством своих линий, теперь была одним сплошным огромным рубцом. Стянутая бледными жгутами шрамов плоть бугрилась уродливыми узлами и наростами под пергаментно-тонкой, до предела натянутой кожей, сквозь которую выпирали острыми гранями неправильно сросшиеся кости. Подобные следы могло оставить лишь пламя ужасающей разрушительной силы, когда-то коснувшееся этого совершенного в прошлом тела, изломав кости его и опалив его плоть.

Пламя Гнева Господня.

Обрубки сгоревших крыльев прорывали израненную плоть на уровне лопаток, словно голые ветви дерева. Среди иссохшего пергамента кожи тут и там желтела кость.

Скользнув взглядом вдоль искривленного позвоночника, Порс вздрогнул и отвел глаза.

Ноги Клариссы…

То, что он считал увечьем, видя всю тщательность усилий, с которыми Кларисса прятала от чужого взгляда свое странное тело, на самом деле было лишь особенностью ее анатомии.

Ангел оказался гарпией.

— Как я вам, смертный? — пряча за насмешливым тоном тайную боль, спросила Кларисса, обернувшись к нему. — Занятная шутка богов, да?

— Вовсе нет, — отозвался он, не в силах оторвать глаз от двух рядов мешками обвисших грудей с тяжелыми темными сосцами по обе стороны от острого, как нос быстроходного парусника, киля грудины. Сейчас, лишенная одежды, Кларисса выглядела не более человеком, чем он сам.

— Зачем вам… это? — Порс указал на кресло. — Небеса лишили вас возможности летать, но не ходить.

— Ходьба всегда причиняла мне боль, смертный. О, с каким наслаждением я лишилась бы ног, а не крыльев! Отняв крылья, боги наказали меня еще и тем, что заставили землю и камни жечь мои ноги при каждом шаге. Я почти сошла с ума от бесконечной боли, когда наконец один умелец соорудил это. Он спас мой рассудок… почти целиком.

Ее улыбка выглядела сейчас особенно жалкой.

— У вас прекрасные мастера, моя госпожа, — заметил Порс.

— Но до сей поры среди них не было ни одного, кто знал бы о полете столько, сколько известно вам. А мое колдовство не действует на меня саму. Богам было прекрасно известно, как лучше всего меня наказать.

— За что? — спросил Порс, начиная свои измерения.

— За гордыню, зовущую подниматься все выше, — ответила гарпия.

* * *

Месяц спустя Порс вновь предстал перед хозяйкой замка.

— Все готово, моя госпожа, — поклонившись, сказал он. — В силе ли наш договор? Я выполнил свою его часть.

— Вы сомневаетесь в моей честности, смертный? — нахмурилась Кларисса, чувствуя, как трепещет в груди сердце.

— Но ведь это честность Морганы, хозяйки Авалона, — обезоруживающе улыбнулся в ответ Порс, растянув свои жабьи губы.

— Верно. — Пальцы Клариссы в замешательстве выбили короткую дробь на ободе колеса. — Вы проницательны, как никто, Порс.

— Что-то не так? — обеспокоился Порс.

— Уточним условия нашей сделки, смертный. Я обязалась вернуть вам ваш изначальный облик и свободу в обмен на то, что вы попытаетесь вернуть мне способность летать.

— Все так, моя госпожа.

— Вы должны понимать, что это было для меня больше игрой, развлечением, нежели действительно договором. Столь немногое на этом острове способно развлечь меня.

— Я и не думал в этом сомневаться, госпожа. Но свою часть соглашения выполнил честно.

Кларисса вспыхнула.

— Мне ничего не стоит завладеть плодом твоих усилий и без того, чтобы исполнять глупые условия, которые мне осмелился выставлять жалкий человечек! — загремел ее голос, и кресло, придвинувшись вплотную, нависло над Порсом, угрожая раздавить его.

Он не шелохнулся.

— Какую именно часть нашего договора вы не в состоянии выполнить, Кларисса? — мягко спросил он.

Она сказала. И объяснила почему.

Помолчав, он снова поднял на нее глаза.

— Пусть будет так, — и Кларисса с удивлением обнаружила в глубине его лягушачьих глаз совершенно человеческую радость. Уже уходя, он спросил: — Где и когда бы вы предпочли испытать мое… творение, госпожа?

Чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди, Кларисса сказала ему и это.

Лестница виток за витком поднималась внутри главной башни замка. Сначала Порс еще пытался считать оставшиеся внизу ярусы башни, но скоро уже сбился со счета. Ступени все карабкались вверх, а рядом с ними сложные леса поддерживали спиральный пандус, по которому без видимых усилий катила вверх Кларисса. Десяток слуг поднимали следом за ними обернутые промасленной тканью части конструкции.

Подъем все не кончался.

— Насколько высока эта башня на самом деле, моя госпожа?

— Когда-то ее именовали Вавилонским столпом, — ответила Кларисса. — Своей вершиной она касалась небес. История ее разрушения известна каждому. Прах ее строителей слагает этот остров. Но она и теперь все еще высока.

Долгое время спустя лестница за очередным поворотом открылась вдруг на кольцевую галерею, огражденную изящными перилами, над которой нависали тяжелые линзы огромного фонаря. Галерея парила среди небесной лазури, словно лишенная опоры. Далеко внизу, полускрытый белоснежным пологом облаков и полотнищами тумана, катил свои воды океан.

Щурясь от солнца, ослепительно-яркого на этой высоте, пытаясь наполнить легкие ледяным разреженным воздухом, Порс озирался по сторонам, чувствуя, как его естество наполняется чистейшим восторгом.

Даже управляя аэро, он не испытывал ничего подобного.

— Почему вы никогда не поднимаетесь сюда, госпожа моя? — спросил он.

— Здесь слишком близко небо, — ответила Кларисса. — И слишком сильна боль.

Замолчав и отвернувшись, она рывком освободилась от одежд, и слуги с необычайной расторопностью принялись закреплять на ее деформированном теле ремни и растяжки.

* * *

Крылья были прекрасны.

Огладывая себя и с чисто женским негодованием досадуя на отсутствие зеркала, именно здесь и именно сейчас, Кларисса украдкой пыталась поймать свое искаженное отражение в многогранных стеклах, за которыми прятался фонарь маяка.

Порс превзошел сам себя, воплощая в жизнь смелый замысел изобретателей прошлого, стремившихся дать крылья человеку и поднять его в воздух исключительно силой его собственных мышц. Основной причиной неудач, постигавших их раз за разом, была изначальная неприспособленность человеческого тела для выполнения подобной задачи. Порс же имел дело с совершенно иным материалом и не сомневался в верности собственных расчетов.

Тело Клариссы было предназначено для того, чтобы летать, летать долго, далеко и высоко. Ее кости и мышцы были созданы для полета.

Порсу только и оставалось, что вернуть ей некогда утраченные крылья.

С этой задачей он справился блестяще.

Сложное сооружение из изогнутого дерева, тончайшего металла и тщательно выделанной кожи как влитое сидело на спине Клариссы, удерживаемое на ее теле десятками ремней.

По ее знаку слуги склонились над креслом, и через мгновение он впервые увидел Клариссу без него.

Складывая крылья и расправляя их вновь, она сделала несколько шагов по галерее. При ходьбе она переваливалась с боку на бок, утратив всю грацию и изящество, не оставлявшие ее даже в уродливых тисках кресла. Когти на ее ногах звонко цокали по каменным плитам. Чуть заметно запахло паленой кожей, и из-под ног гарпии потянулся легкий дымок. Она не обращала на это никакого внимания.

Лицо Клариссы сияло предчувствием счастья. Пальцы рук побелели, вцепившись в перила.

Порс замер рядом.

— Что дальше? — спросил он.

— Один шаг, — ответила без улыбки Кларисса. — И то, чего я уже не ожидала ощутить.

Она с прищуром оглядела Порса.

— И учти, смертный, если твои крылья не удержат меня в небе, я буду навещать тебя в твоих страшных снах!

Порс кивнул, не зная, шутит ли она. Чувствовать боль и отчаяние вечность, не имея возможности уйти…

Он бы точно попытался.

И башня, вознесшаяся выше облаков, наилучшим образом подходит для того, чтобы пытаться прервать свою бесконечную жизнь.

Снова и снова.

В который раз она стоит здесь, наверху, готовая шагнуть вниз?

Порс зачарованно наблюдал, как поднявшийся далеко внизу ветер понес прочь облачную вату.

Занавес тумана вдруг раздернулся от горизонта до горизонта, и во влажной, пронизанной плетением солнечных лучей дымке Порс впервые увидел Армаду.

Занимая всю восточную сторону горизонта, еще очень и очень далеко, обманчиво маленькие из-за огромного расстояния, по краю вогнутого блюда океана медленно ползли корабли Имперского Морского Флота. Столбы дыма из тысячи труб подпирали небо. А над дредноутами, крейсерами, авиаматками и десантными транспортами гордо реяли сотни воздушных левиафанов Флота Воздушного, и с верхних палуб летающих китов на тонких струях дыма из пороховых ускорителей легкими пушинками взмывали, направляясь в сторону острова, башни и Порса, боевые аэролеты.

Порс смотрел во все глаза, сжимая кулаки в бессильной ярости. Отчаяние захлестнуло его с головой.

— Поздно, — только и смог выдавить он. — Я не успел.

Объединенный Имперский Флот, уповая скорее на внезапность удара, чем на подготовленность к войне, покинул порты своей приписки на полгода раньше, чем Порс предполагал даже в самых смелых своих прогнозах.

Кларисса же была невозмутима. Казалось, происходящее лишь забавляет ее.

— Отчего же? — спросила она.

Порс недоуменно воззрился на нее. Он чувствовал, как внутри вновь закипает самоубийственная ярость, но ему было уже все равно.

Слепо шагнув к хозяйке замка и судеб, он наткнулся на ее оценивающий взгляд.

— Не спешите умереть, смертный, — сказала Кларисса. — Пока мы живы, нет в целом мире ничего, что мы не смогли бы изменить.

Повинуясь ее жесту, слуги один за другим скрылись внутри башни, и Порс остался наедине с бессмертной.

Несколько минут спустя за рифлеными стеклами маяка вспыхнул и начал разгораться неяркий еще в свете дня огонь. Порс смотрел на него во все глаза, ощущая себя мотыльком, которого безудержно манит пламя свечи и нет никаких сил сопротивляться этому зову.

— Порс.

Чей-то голос вывел его из оцепенения. Он с усилием перевел глаза на стоящую рядом женщину с плащом угольно-черных крыльев за сгорбленной спиной.

— Давным-давно, когда град Вавилонский, ныне надежно скрытый на дне океана, был величайшим городом мира, а Зиккурат-до-Небес еще только строился, возводившие его люди и нелюди говорили на едином языке. Ныне одна лишь я, пережившая людей и богов, знаю этот язык. И лишь мне ведомы Слова Призыва, которым не в силах сопротивляться ни одно существо из живших раньше и живущих по сей день. Люди забыли этот язык после Гнева Богов, излившегося на мятежную землю, но память о нем живет в каждом человеческом сердце.

Порс все еще не понимал.

— Я же говорила, что это — совершенно особенный маяк. Свет его виден даже из-за горизонта, и ни одна живая душа не сможет миновать его, пока он зажжен. Кроме того, я намерена петь.

Улыбка ее стала застенчивой.

— Не делала этого бездну лет, — пояснила она. И, видя его недоумение, рассмеялась: — Мой милый Порс! Что вы помните о сиренах?

— Сирена, — выдохнул он. Кларисса отвесила ему насмешливый поклон.

— К вашим услугам, смертный. Бегите. У вас есть еще время.

— Что?! — Ему показалось, что он ослышался.

— Бегите! Ворота открыты. Песнь моя не действует на расу моих слуг, не подействует и на вас. На северной оконечности острова, под приметной скалой, вас ждет лодка. В ней вы найдете то, что вам причитается за нарушенное мною обещание. Да благоприятствует вам ветер! И… — она помеддила, — благодарю.

— За что? — спросил Порс. Все случилось слишком быстро, и он не поспевал за стремительным развитием событий.

— За надежду, — ответила Кларисса и, взмахнув крыльями, легко взлетела на перила, вцепившись в них когтистыми лапами.

— Но вы же еще даже не опробовали их! — вскричал Порс, бросаясь к ней.

— Вы не уверены в творении своих рук? — озорно улыбнулась она.

— Расчеты верны! Я же недаром посвятил этому большую часть своей жизни, — в раздражении ответил Порс. — Но… спешка! Отсутствие возможности для испытаний, наконец, вся странность этого места… И я не знаю…

— Но ведь вы же не пытались убить меня, смертный? — оборвала поток его слов Кларисса.

— Нет! — пылко воскликнул Порс.

— Тогда есть только один способ проверить, преуспели ли вы в трудах своих, — сказала Кларисса.

И шагнула в бездну.

Порс закрыл глаза.

* * *

Небо ударило ее в грудь так, что перехватило дыхание, как было каждый раз, когда, гонимая безнадежностью и отчаянием, она шагала в пропасть, стремясь обрести наконец вечный покой и зная, что в конце пути ее ждет лишь еще большая боль, но не забвение.

Уплотнившийся воздух вывернул ее руки до острой боли в лопатках и оглушительно засвистел в ушах. Застонав, она расправила крылья и с усилием взмахнула ими.

Небо бережно подхватило ее, обняло, приласкало и понесло, кричащую от восторга, ввысь в нежных ладонях восходящих потоков.

* * *

Хлопок крыльев заставил его открыть глаза вновь.

Кларисса парила рядом, и ветер развевал ее светлые волосы. Покачивая крыльями, она удерживалась на месте, глядя на Порса в упор.

И улыбалась.

Глаза ее были полны счастья.

— Вот видите, смертный? — задорно крикнула она. — У вас получилось!

Порс кивнул.

— Вы развлекли меня и исцелили от вековой скуки! — кричала Кларисса, а он только кивал в ответ. Спазмы сжали его горло. — Теперь вас ждет долгая дорога. А меня — потеха, равной которой я не видела целые века! Прощайте, человек Порс. И не оглядывайтесь в пути.

Сложив крылья, она скользнула вниз, к далеким облакам.

Больше Порс никогда ее не видел.

Повернувшись, он бросился бежать вниз по бесконечной лестнице.

За его спиной все ярче разгорался огонь маяка, и сирена начала свою пронзительно-печальную песню.

* * *

В предзакатный час, когда свет маяка окончательно рассеял тучи над океаном и затмил звезды, первый из броненосцев Армады распорол свое необъятное брюхо о выросшие из драконьих зубов скалы у острова, взорвавшись дымным снопом искр, а несметные полчища бакланов, фрегатов и чаек низвергли с небес первого из воздушных левиафанов, который рухнул в океан, потеряв весь летучий газ сквозь пробоины в оболочке, коим не было числа.

В рифах у острова вздрогнул и зашевелился, распрямляя бесчисленные щупальца, разбуженный песней сирены от тысячелетнего сна Вавилонский Зверь.

Бойня началась, и у людей не было шанса уцелеть в ней.

Порс не видел ничего из этого.

Песнь сирены наполняла его лишь легкой грустью; неподвластный силе ее призыва, он правил утлой лодчонкой, держа курс на запад, и заходящее солнце светило ему, словно маяк, сквозь туго натянутую попутным ветром ткань паруса.

Гибкие тонкие пальцы, покрытые зеленоватой кожей, бережно поглаживали лежащий у него на коленях продолговатый сверток.

В нем, надежно укрытый слоями промасленного пергамента и непромокаемой ткани, ждал своего часа некий меч, который последний его владелец именовал Экскалибуром.

Улыбаясь во весь свой широкий беззубый рот, Порс возвращался домой.

Андрей Дашков

Прежде чем дьявол узнает, или Для чего нужны старые друзья

Юлик вышел из подпольного казино с четким пониманием того, что его жизнь кончена. Как ни странно, он не испытывал ужаса — скорее даже некоторое облегчение (вот почти все и позади), однако не мог решить, чего в этом больше — страха перед жизнью со всеми ее трудностями, большими и малыми, или действительного безразличия по отношению к смерти, свойственного тем, кому уже нечего терять.

Как бы там ни было, на нем висел просроченный долг, весивший пятьдесят штук, и он знал, что люди дядюшки Тао придут за ним со дня на день. Да нет, теперь уже с минуты на минуту. Поскольку у него не было ни малейшей возможности расплатиться, он догадывался, каким будет наказание. Перерезанная глотка, но вначале, чтобы другим неповадно было, — пытка в китайском стиле, что-нибудь с бамбуковыми щепками, например. Город еще помнил последнюю страшную находку — труп человека, который отказался продать дядюшке Тао свой бизнес. Все понимали, кто и по чьему приказу поработал над беднягой, однако следствие, как водится, зашло в тупик. Те, кто хоть что-нибудь знал, молчали как рыбы, а кое-кто из менее молчаливых, по слухам, кормил пираний в домашнем аквариуме дядюшки, большого любителя экзотики. Так что Юлику, возможно, слишком рано показалось, будто худшее уже позади.

Свой единственный оставшийся шанс он просрал пятнадцать минут назад, спустив последние пять сотен в «блек-джек», и теперь у него не было денег даже на метро, чтобы вернуться домой. Вопрос, а стоит ли вообще возвращаться, заслуживал отдельного рассмотрения. Перед посещением казино Юлик заложил побрякушки своей сожительницы, поэтому дома его ожидали в лучшем случае неприятные расспросы, а в худшем — ругань, проклятия, истерика с метанием посуды. Могло случиться даже, что злопамятная сучка наконец выполнит свое давнее обещание и вскроет его консервным ножом. То-то будет потеха, если ребятам дядюшки Тао, прибывшим за клиентом, не достанется ничего, кроме трупа, с которого взятки гладки!

В течение нескольких минут, словно в трансе, Юлик всерьез обдумывал перспективу поиска «легкой» смерти. Теперь, когда он почти покойник, он мог бы решиться и на что-нибудь покруче, чем игра в казино с заранее предрешенным результатом. Самое забавное, что он не был игроком. Процесс не увлекал его ни на секунду. Он садился за карточный стол с дурацким и ничем не обоснованным намерением выиграть, руководствуясь при этом не менее дурацким стереотипом «новичкам везет», — и все закончилось так, как и должно было закончиться в реальной жизни, а не в каком-нибудь сраном фильме, призывающем верить в чудеса и госпожу удачу.

Юлик лишний раз убедился: удачи не существует. В человеческом муравейнике, который с трудом балансирует на грани тотальной резни, существует примат грубой силы, а так называемые законы — всего лишь удобная для тех, кто сверху, ширма беззакония. Сейчас он готов был нарушить любой из них, чтобы урвать для себя недельку-другую жизни. Его шкура уже ничего не стоила, значит, и рисковать было нечем. Зато, опять-таки, есть вероятность сдохнуть легко и быстро.

Все упиралось в отсутствие оружия. Вряд ли в его распоряжении имелось достаточно времени, чтобы достать пушку, а денег не было точно. Но Юлик и не собирался покупать. Он знал одного парня, который, вероятно, одолжил бы ему пушку… под залог. Юлик решил, что ключи от квартиры могут пригодиться как аргумент. А если нет, то не настало ли, наконец, время использовать ту самую грубую силу?

Вот только придется топать ножками, причем топать далеко — на другой конец города. Дело было поздней осенью, и накрапывал мелкий дождик, нудный, как старческое бормотание. Юлик поднял воротник куртки, поглубже втянул голову в плечи и зашагал по улице, тошнотворно сиявшей рекламой и витринной иллюминацией.

Он проходил мимо людей, которые ничего не были должны дядюшке Тао, и поэтому большинство из них выглядело расслабленно-беззаботными и даже счастливыми. Юлик завидовал их незамысловатому счастью — приятно провести вечер, убить время, ночью нырнуть в кроватку и заняться любовью, зная, что проснешься завтра утром и будет новый день, а там, глядишь, еще один… Так что умение жить — это всего лишь умение спрятать голову в песок, когда речь заходит о неразрешимых проблемах и неизбежном конце. Юлика настолько бесили эти самодовольные придурки, что внутри у него все сжималось от слепой злобы, пока он не превратился во взведенный пружинный механизм, готовый сорваться в любую секунду.

В любую долбаную секунду.

* * *

Это случилось на перекрестке. Юлик пер своей дорогой, словно зомби или бешеное животное, не разбирая сигналов светофоров и тем более не заботясь о том, что творится слева, справа и сзади. Может, он подсознательно искал смерти под колесами? Во всяком случае, он ее едва не нашел. Но тут уж судьба постаралась, намекнула, что так просто он от нее не отделается. Юлик этого вначале не понял, а потом ему было уже не до гнилой философии.

Когда совсем близко от него истошно завизжали тормоза, раздался звук удара и скрежет сминающегося металла, он даже не вздрогнул. И не оглянулся, хотя спиной ощутил волну тяжелого горячего воздуха, а штанины его брюк обдало грязной водой из-под колес. Вдобавок оглушительно заверещала сигнализация. Еще через секунду он услышал позади себя крик: «Стоять, тварь!» Вот тогда он остановился и медленно обернулся. На лице у него была улыбка. Адреналиновый напор достиг отметки прорыва.

На него надвигался массивный жлобяра из тех, что совмещают обязанности водителей, охранников и сторожевых псов, — короче, универсальный холуй, достаточно тупой для верной службы, но с запросами, превышающими уровень обычных шестерок из охраны супермаркетов. Он также вполне мог быть одним из тех, кого дядюшка Тао посылает к людям, чтобы напомнить о долге… или забрать должника с собой.

Пока шкаф не заслонил своей статурой городской пейзаж, Юлик успел заметить, какая каша заварилась по причине того, что он двигался на запрещающий сигнал. Белый лимузин занесло при резком торможении на мокром асфальте, машина задела припаркованный возле тротуара внедорожник (его-то сигнализация и орала теперь, высверливая дырки в черепе), после чего врезалась передком в столб. Как с удовлетворением отметил про себя Юлик, по самым скромным подсчетам, ущерб составлял никак не меньше десяти штук. Не его пятьдесят, конечно, но все-таки. Веселая ночка только начиналась. Не исключено, что он еще свое наверстает… если этот здоровячок его не остановит.

Внешне бесстрастный, Юлик неподвижно стоял и ждал до последнего мгновения, пока водила не оказался совсем близко. Затем нырнул под протянутую к его воротнику руку и почти без замаха врезал кулаком по яйцам. Промахнись он, и в следующее мгновение пивная кружка опустилась бы ему на затылок, после чего амбалу оставалось бы только размазывать его по асфальту своими говнодавами. Но (бывают же счастливые моменты даже у безнадежных лузеров!) он не промахнулся — кулак вошел смачно, в самое хранилище генофонда, а у Юлика на мгновение возникло ощущение, будто он раздавил костяшками птичье гнездо.

Здоровяк издал неожиданно тонкий звук, но Юлик не обольщался на свой счет, поскорее шагнул в сторону и решил закрепить успех. Двинул с носка противнику под колено, а затем сразу же — кулаком в ухо, оказавшееся на уровне его груди, потому что водила уже согнулся. Завалить более чем стокилограммовую тушу эти удары сами по себе вряд ли могли бы, но боль и земное притяжение сделали свое дело. Водила опустился на колени, а Юлик продолжал яростно молотить по ненавистной морде, даже не чувствуя до поры, что выбил себе суставы пальцев, вкладывая в удары все накопившееся дерьмо, злость и напряжение последних тревожных дней и бессонных ночей…

— Хватит, Юл, притормози, — услышал он вдруг на фоне свиста сигнализации спокойный и даже как будто веселый голос, вдобавок смутно ему знакомый. — Так ты его прикончишь, а мне потом его мамаше компенсацию выплачивать.

Юлик внял, но не сразу. Пока сквозь багровый туман до него дошло, кто с ним говорит, он успел нанести еще несколько ударов по раскачивающейся, опухшей, окровавленной физиономии, после чего испытал внезапную опустошенность. Агрессия резко сменилась чуть ли не жалостью к избитому водителю и, подумать только, чувством вины. Смех и грех — очередной приступ проклятой интеллигентской рефлексии в ту самую ночь, когда он собирался отыграться за все! М-да, рожденный бараном волком не станет…

Между тем новый собеседник не только подошел поближе, но и придержал Юлика за плечо, не очень заботясь о том, чтобы не испачкать свое шикарное белое, под масть лимузина, пальто. Еще на нем была шляпа, длинный шарф и туфли ручной работы, только что оскверненные уличной грязью. Тень от шляпы, падавшая на лицо, элегантная бородка и четверть века, минувшие со дня последней встречи, — немудрено, что Юлик не сразу узнал человека, с которым делил солдатский паек и барахтался в окопном дерьме. Хотя, если вдуматься, за два с половиной десятилетия могло произойти всякое и со всяким — кто-то поднимался как на дрожжах, кто-то опускался на самое дно, а кое-кого уже и не увидеть на этом свете. Относительно себя Юлик мог сказать, что как был никем (разве что пушечным мясом, но мясо не в счет), так никем и остался. Кто в этом виноват? Конечно, он сам. У него были затаенные претензии к миру и господу богу, не без этого, однако он всегда считал, что судьба благоволит к тем, кто умеет расположиться поближе к кормушке и не высовывает башку из окопа, когда начинается обстрел. Казалось бы, простой рецепт — что два пальца обоссать, — но попробуй им воспользоваться, если все теплые места уже заняты блатными, да и в окопе не просидишь вечно, потому что элементарно хочется жрать. И тогда начинаешь торговать собой — сначала понемногу, мясо на вынос, денек за три, на войне как на войне, — затем ставки постепенно возрастают, и вскоре уже не замечаешь, что продался с потрохами — армии, правительству, работодателю, домовладельцу, всем тем, кто стоит между тобой и куском хлеба или постелью, а ведь ты еще молод и ничего не видел в жизни, кроме разорванных снарядами тел и гарнизонных подстилок. Тебе хочется большего, и тогда, будто чертик из табакерки, появляется дядюшка Тао и предлагает кредит «на развитие» под смехотворные проценты…

— Ну что, обнимемся, старичок, — сказал, ухмыляясь, хлыщ в белом пальто, — или так и будем стоять, как два невзрачных поца?

Вот тут-то Юлик наконец допер, с кем имеет дело. «Поц невзрачный» — это была одна из любимых фразочек Лешки Резника, его старого армейского дружка, которого он давным-давно потерял из виду. И уже через секунду Юлик понял, что ни капли не рад случайной встрече. Более того, увидеть Резника таким — явно разбогатевшим, благополучным, сытым, холеным и сознающим, что жизнь удалась, — оказалось довольно болезненным ударом по самолюбию. А с учетом обстоятельств, в которых находился Юлик, подобные контрасты что-то уж слишком сильно смахивали на тонкое изощренное издевательство.

Поэтому он напрягся и не расслабился даже в объятиях Резника, обаянию которого не могли противостоять женщины, ну а мужчинам оставалось либо войти в число его приятелей, либо убираться к черту. Большинство выбирало первый вариант, и, насколько Юлик знал, никто об этом впоследствии не жалел. Во всяком случае, так было раньше, но, судя по излучаемой Лешкой радости, за минувшее время мало что изменилось.

Кое-как натянув на лицо вымученную улыбку, Юлик поучаствовал в ритуале взаимного похлопывания по плечу и первых бессмысленных вопросов. «Ну, как ты?» Что он мог на это ответить? Он был неплохо одет — его прикид сгодился бы и для легального казино, — но предполагал, что после многосуточного недосыпания выглядит так себе. Если добавить к этому кислый запашок пота и страха, впечатление наверняка вырисовывалось не слишком благоприятное. Резник и раньше был неплохим физиономистом, а двадцать пять минувших лет только добавили ему опыта. Так что он многое понял и без слов, несмотря на плохое освещение. А главное, он видел ту минутную вспышку неконтролируемой ярости, которую продемонстрировал недавно его старый дружок.

— Леша, ты скоро? — недовольный голос принадлежал высокой брюнетке, кутавшейся в какие-то искрящиеся меха. Юлик воспринимал ее пятнами: пятно помады на бледном лице, сверкающие сапоги, темные чечевицы глаз, ногтей, пуговиц. Должно быть, пока он обнимался с Резником, она успела соскучиться и вылезла из разбитой машины. Жертвой аварии она не выглядела. Ну вот и отлично, сказал себе Юлик, никто не пострадал… кроме драйвера, но Резник, похоже, за это не в претензии. Если Лешка потребует оплатить предстоящий ремонт, он согласится. Он теперь согласится на все. Вот только в дальнейшем Резнику придется обращаться к дядюшке Тао. Правда, был еще владелец исходящего дерьмом внедорожника, который мог нарисоваться в любой момент.

Но Резника все это, похоже, нимало не заботило. О собственной тачке он тоже не переживал. Юлик вспомнил, что и раньше завидовал его умению жить — даже если в молодые годы это умение заключалось в том, чтобы плевать на мелкие неприятности и получать удовольствие от маленьких радостей — от купания в прохладной воде после сорокакилометрового марш-броска, от бутылки дешевого вина или от общества какой-нибудь шлюшонки. Ну, теперь-то, судя по костюму, брюнетке и всему остальному, Резник брал от жизни самое лучшее.

Он повернулся к своей подруге с лучезарной улыбкой человека, на которого просто невозможно рассердиться:

— Радость моя, я встретил старого друга. Он мне жизнь спас — помнишь, я тебе рассказывал? (Честно говоря, Юлик, хоть убей, не мог припомнить, чтобы когда-либо спасал Резника от чего-нибудь — ну разве что от триппера.) Если ты торопишься, езжай домой одна. Я посажу тебя в такси.

Такси появилось будто по волшебству. Юлику был знаком этот эффект (правда, чисто теоретически): деньги липли к деньгам, удача — к удачливым, бабы — к половым хулиганам. Лешке, похоже, все давалось само собой, без малейшего напряга. Он остановил тачку взмахом руки, усадил брюнетку на заднее сиденье, чмокнул ее в щечку и сунул таксисту купюру соответствующего достоинства, позволяющего пребывать в приятной уверенности, что «его радость» будет доставлена по назначению в кратчайшее время и со всем полагающимся уважением.

Полностью освободив в своем большом и щедром сердце место для старого друга, Резник повернулся к тому с видом «ну а теперь, когда мы одни…», но тут наконец появился хозяин внедорожника. Лешка подал Юлику знак — извини, мол, еще минуту — и вальяжно направился навстречу человеку, который поначалу выглядел в точности так, как и должен выглядеть обладатель консервной банки на колесах, оказавшейся по чужой вине вспоротой от заднего бампера до переднего колеса.

Резнику понадобилось полторы минуты, чтобы уладить вопрос, — и это невзирая на побочные негативные моменты вроде корчившегося на асфальте водителя и маячившей поблизости рожи Юлика, не способной внушить ничего, кроме подозрений. Судя по доносившимся до него обрывкам разговора, хватило одного звонка по мобильному и небольшого аванса. Еще через минуту заглохла изрядно потрепавшая нервы сигнализация.

Юлик мысленно распрощался с планами раздобыть оружие и на ком-нибудь отвязаться. Чужого водителя оказалось более чем достаточно. Своим избитым кадром Резник занялся в последнюю очередь. Он склонился над ним, погладил по загривку и, убедившись, что водила постепенно приходит в себя, дал ему несколько коротких инструкций. После чего подхватил Юлика под локоток и увлек за собой на прогулку по залитому дождем и огнями ночному проспекту.

Спустя полчаса Юлик, человек скрытный и осторожный, с некоторым удивлением обнаружил, что поведал Резнику все свои печали — во всяком случае, все более-менее важные для него на данный момент. По объяснимым причинам его настоящие проблемы в конечном итоге можно было пересчитать по пальцам одной руки: пятьдесят штук долга, деньги взять неоткуда, реальная угроза смерти. Остальное — истеричка любовница, заложенные драгоценности, отсутствие работы, перспективы и смысла жизни — вполне могло подождать.

— Ну, старик, — произнес Резник, внимательно, по-дружески, выслушав его, — если тебя это утешит, могу сказать, что лет пять назад я был в таком же хреновом положении.

«Не пизди», — подумал Юлик, но сдержался и озвучил более вежливый вариант:

— Во-первых, не утешает, а во-вторых, что-то не верится.

— Я бы на твоем месте тоже не поверил, но вот тебе крест. Это я сейчас вроде как в шоколаде, а тогда был… ну да, во всем коричневом, только вкус и запах совсем другие.

— Хочешь сказать, что был должен бандитам?

— Хуже, старичок, гораздо хуже. Влез в крутые дела. Оружие, наркота… перешел дорогу большим людям, сечешь? Короче, я должен был исчезнуть. Но я лучше умолчу о подробностях, ладно? Честное слово, это ради тебя. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Да мне уже вроде как по херу.

— Не торопись ты себя хоронить.

— Я не тороплюсь. Другие постараются.

— А для чего нужны старые друзья?

После этих слов у Юлика внезапно стало тепло внутри, словно его впустили с холода в уютный дом и в камине запылал огонь, который он прежде тщетно пытался развести под проливным дождем. Однако он привык к обломам и запретил себе вилять хвостом, словно глупый доверчивый щенок. Слишком часто после добрых слов, которыми подманивают поближе, его пинали, получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие.

Он помолчал, нахмурившись, потом осторожно спросил:

— Так для чего нужны старые друзья?

Резник остановился и положил руки ему на плечи. Глаза под низко надвинутой шляпой были почти неразличимы. В зрачках повисли две тускло светившиеся точки. Он сказал внушительно:

— Чтобы помочь в трудную минуту. Наставить на путь истинный.

После слов «путь истинный» Юлик чуть не расхохотался, однако на это у него не хватило горечи. «Я так и думал, мать твою! Это именно то, что мне сейчас нужно, — чтобы какой-нибудь благодетель с семизначным банковским счетом указал мне истинный путь!» Потом, когда закончился яд, его мысли приняли иное направление. Уж не заделался ли Лешка священником? Этаким современным продвинутым попом с круглосуточным доступом в господнюю канцелярию по сети Интернет и мобильному телефону, с брюнеткой в кровати во избежание сексуальных расстройств и лимузином в качестве передвижной исповедальни. Картинка получилась вполне колоритная; Юлик с радостью согласился бы на такое «служение», и ему казалось, что Лешка — тем более. С него станется. Он всегда был склонен дурачить публику, да еще, случалось, с серьезным лицом принимал за это совершенно искренние благодарности…

Резник, похоже, прочел в его взгляде если не сарказм, то по крайней мере недоверие.

— Нет, ты не понял. Я не собираюсь кормить тебя проповедями и дурацкими советами. Я мог бы дать тебе пятьдесят тысяч, кроме шуток, для меня это не сумма. Но решит ли это твои проблемы по-настоящему, навсегда? Почему-то мне кажется, что ты снова окажешься в том же дерьме. Не завтра, так через год. Я знаю, что говорю. Со мной было именно так.

— Ладно, я пошел. Извини за битую тачку. — Юлик потерял интерес к беседе. Собственно, интереса и прежде было не много. Он знал, что ничего ему не обломится. Кормить ему пираний дядюшки Тао…

— Да стой ты! — Тон Резника стал почти угрожающим, а речь отрывистой. — Я же сказал: учить жить не собираюсь. Дослушай до конца, и решишь, что тебе делать. В общем, так. Есть способ все изменить. Проверенный способ. Я лично проверял, на себе. Результат тебе известен. Посмотри на меня. Я похож на лузера? На трепло? На придурка?..

Он схватил Юлика за челюсть и почти насильно заставил на себя смотреть.

Юлик нехотя ответил:

— Ты похож на богатого ублюдка, которому стало скучно и который решил развлечься за мой счет. Только со мной этот номер не пройдет. Иди лучше трахни свою девку…

Резник отпустил его и неожиданно мягко сказал:

— Старик, ты не прав. Я знаю, куда ты меня сейчас втихаря посылаешь. Но я еще не забыл, каково мне было, когда я подыхал в канаве, а все тачки проезжали мимо. Нет, не забыл… несмотря на то что я теперь богатый ублюдок. Ладно, не будем тянуть кота за яйца. Я прямо сейчас выпишу тебе чек на пятьдесят штук и дам один адресок. А ты выбирай, чем воспользоваться. Только предупреждаю: и тем и другим не получится.

Там, по этому адресу, тебя встретит мужик, который всех насквозь видит. И помогает только тем, кто реально в заднице… как ты сейчас.

Он шагнул под навес автобусной остановки, полез во внутренний карман и на глазах у изумленного собеседника выписал чек на предъявителя. Затем достал блокнот и вырвал из него листок, на котором нацарапал адрес. Вручил обе бумажки Юлику.

— Вот, держи. Надеюсь, когда встретимся в следующий раз, у тебя уже все наладится. Не забывай старых друзей. Ах да, я тебя обманул — без совета не обойдется. Помни: деньги спасут тебя один раз. Там, — он постучал пальцем по руке Юлика, в которой тот сжимал листок, — тебе помогут навсегда. Удачи, приятель!

Резник двинулся к проезжей части, поднимая руку, чтобы остановить такси. У него был вид человека, выполнившего свой долг и имеющего законное право на спокойный сон.

— Эй! — окликнул его Юлик. — А как я тебя найду, чтобы вернуть деньги?

— Не парься по этому поводу; деньги — всего лишь деньги. Что-то подсказывает мне, что скоро мы встретимся там, где будет много денег, бриллиантов и красной икры.

У Юлика вдруг появилась целая куча вопросов, но такси уже подкатывало к тротуару, и Резник, все еще отлично выглядевший, несмотря на промокшее насквозь пальто, сделал на прощание ручкой. Юлик машинально помахал в ответ, ошарашенный свалившимся на него нежданным счастьем. Правда, была вероятность того, что все это — дурацкий розыгрыш, чек окажется бесполезной бумажкой или (какая только хрень не лезла в голову!) ручка наполнена исчезающими чернилами, а лимузин, белое пальто и блондинка — взятый напрокат реквизит… во что он не верил ни секунды, несмотря на весь свой цинизм.

Судя по тому, как чек жег ему ладонь, он был настоящим. Адресок, впрочем, тоже. Но если бы в ту минуту кто-нибудь спросил у Юлика, какой выбор представляется ему разумным, он рассмеялся бы в ответ. Деньги были реальным, весомым, доступным аргументом в пользу того, чтобы барахтаться дальше, а там, глядишь, и выплыть. Помощь неведомого мужика, который «видит насквозь» и «помогает навсегда», представлялась чем-то эфемерным, недоказанным, писанным вилами по воде, эдаким обещанием безмозглой птицы кукушки, случайно накуковавшей везунчику Леше Резнику сотню лет жизни и богатство в придачу…

До утра еще достаточно времени. Важно продержаться эту ночь и не попасться на глаза ребятам дядюшки Тао. А как только откроются банки…

* * *

Банки еще не успели открыться, когда Юлик, замерзший, припухший, уставший как собака, но с надеждой в сердце, появился по указанному Резником адресу. Район оказался так себе, полузаброшенная промзона, жилых домов — раз, два и обчелся. По разбитым тротуарам уныло брели работяги на ежедневную каторгу, бродячие собаки выпрашивали еду. Это явно было не то место, где раздают бесплатное счастье. Впрочем, кто сказал, что бесплатное? Еще один вопрос, который Юлик не успел задать своему старому другу. Чем он расплатится с мужиком? В карманах у него по-прежнему было пусто, если не считать ключей от квартиры и необналиченного чека. Оставалось надеяться, что Лешка не послал его к какому-нибудь доморощенному ведьмаку, который потребует половину суммы за «коррекцию судьбы».

А вот и нужный дом. С виду — развалина, ночлежка для бомжей. Лет сто уже простоял, не меньше, но знавал и лучшие времена. На фасаде угадывались остатки лепных украшений; еще пристойно выглядел портик над единственным подъездом; высокие окна всех трех этажей имели старые деревянные рамы со сложным переплетом; с кованого кронштейна свисал чудом сохранившийся фонарь. Надо всем витал дух дряхлости и упадка. Успехом и богатством даже не пахло.

Юлик остановился и огляделся по сторонам. На него никто не обращал внимания, не показывал пальцем и не крутил тем же пальцем у виска. Видок у него наверняка был словно у алкаша, лишенного силой обстоятельств последних денег и страдающего жестоким похмельем. При желании он мог убедиться в этом, поймав свое отражение в каком-нибудь грязном окне, однако подобного желания у него не возникло. Он раздумывал над куда более насущными вещами. Теперь, когда до цели оставалось всего несколько шагов, он снова утратил решимость. Нелегко выбрать, ох как нелегко, если дело касается собственной шкуры. Ясное дело, он боялся прогадать. Может, надо было сначала спрятать чек в надежном месте? А, к черту! Чек как раз и был лучшим подтверждением того, что Резник сказал правду насчет «проверенного способа».

Юлик понял, что сдохнет от самоедства, если не «проверит» тоже.

Он открыл тяжелую деревянную дверь и вошел в подъезд.

Это был обычный для такого района подъезд, с галереей непристойных рисунков и соответствующими надписями, сбитыми ступеньками, тусклым освещением и запахом мочи из углов. Юлик поднялся на третий этаж, отмечая царившую здесь тишину, что, впрочем, было неудивительно при метровой толщины стенах. Дверь искомой квартиры была обита черным дерматином; в «глазке» хозяин, очевидно, не испытывал нужды — так же, как и в звонке. Юлик помедлил, прикидывая, в «удобное» ли время явился, потом наконец постучал, по возможности деликатно.

Но он напрасно осторожничал; его тут, похоже, ждали. Дверь открылась почти сразу же. В проеме стоял розовокожий толстяк в кремовом костюме и в старомодных очках с роговой оправой, больше смахивавший на скользкого адвоката, чем на человека, способного уладить вопрос жизни и смерти с дядюшкой Тао. Хотя, сказал себе Юлик, не надо торопиться с выводами. Судя по тому, что он читал в Библии, хороший адвокат не помешал бы никому в любые времена.

— Здравствуйте, — сказал Юлик. — Ваш адрес дал мне…

— Старый друг, верно? — с готовностью подхватил Кремовый Костюм. — Для чего еще нужны старые друзья! Прошу, — он сделал приглашающий жест и повернулся боком, пропуская Юлика в квартиру.

По пути тот начал было извиняться за то, что побеспокоил слишком рано, но толстяк был само радушие и понимание. Доверительно опустив пухлую ладошку Юлику на плечо, он сказал:

— Главное, чтобы не слишком поздно. Некоторые вещи надо успеть сделать, прежде чем дьявол узнает.

Юлику показалось, что он ослышался. Потом он решил, что это, должно быть, неизвестная ему поговорка или одна из дежурных фразочек «адвоката». Как выяснилось чуть позже, он не ошибся.

Они прошли пустым коридором с голыми стенами, окрашенными в унылый цвет. Да, жилой эта квартира не выглядела и тянула разве что на помещение, снятое для редких встреч с непритязательными клиентами. Вот, например, с ним. Он, Юлик, являлся в высшей степени непритязательным клиентом. Ему было плевать на все — отсутствие офисной мебели, секретарши, натурального кофе, сертификата в рамочке, чистых полов, — кроме одного: поможет ли этот визит спасти его шкуру.

Они вошли в комнату, которая тоже могла показаться образцом аскетического стиля, но, с другой стороны, напоминала кабинет следователя. Опять-таки, голые стены, голая яркая лампочка под потолком, обшарпанный стол, два стула и шкаф — судя по множеству ящиков, предназначенный для хранения какой-то картотеки. Ни компьютера, ни телефона, ни одной исправной розетки, ни графина с водой. Воистину, подходящее место, чтобы жаловаться на судьбу.

Кремовый Костюм уселся за стол и предложил Юлику свободный стул. Даже при хорошем освещении Юлик не мог решить, сколько «мужику» лет — то ли слегка за тридцать, то ли сильно под шестьдесят. Кожа у него на лбу и щеках была гладкая, но вокруг глаз залегли морщины, как будто толстяк много плакал… или много смеялся.

— Так что вас привело ко мне?

Юлик помялся. Наученный горьким опытом, он предпочитал обсуждать финансовые вопросы заранее.

— Человек, который дал мне этот адрес… Он ничего не сказал о том, сколько стоят ваши услуги. Я не уверен, что…

— Об этом не беспокойтесь. Плата будет чисто символической.

— Но у меня вообще нет денег.

— Естественно, — толстяк кивнул, — иначе вас бы тут не было, верно? Деньги — это всего лишь деньги, и я беру их только с тех, у кого все не так уж плохо. Я попрошу вас о сущем пустяке, это не отнимет много времени. Главное, успеть рассказать, прежде чем дьявол узнает.

Тут Юлик напрягся. Очередную фразочку про дьявола он пропустил мимо ушей, а вот «сущий пустяк» вызывал вопросы — прежде всего к самому себе. На что он готов ради спасения? Избиение, грабеж, рэкет — без проблем. А как насчет убийства, например?

Но толстяк, похоже, действительно обладал редкой проницательностью и видел его насквозь, по крайней мере, почуял сомнения. Он протестующе поднял розовые ладошки, почти лишенные линий:

— Только не подумайте, что я потребую от вас каких-нибудь неблаговидных действий или, боже упаси, совершения чего-нибудь противозаконного. Ни в коем случае. Мы всего лишь побеседуем, и содержание этой беседы, смею вас заверить, навсегда останется между нами.

— Ну что ж, я согласен.

На самом деле Юлик все еще искал в происходящем какой-нибудь подвох. Не верилось, что от дядюшки Тао и пятидесятитысячного долга можно отделаться так дешево. Он-то знал о дешевом качестве дешевых услуг.

— Вот и отлично. Расскажите мне о чем-нибудь таком, за что вам до сих пор стыдно.

Юлик не поверил своим ушам. Он ожидал чего угодно, однако не подготовился ко встрече с исповедником. «А может, самое время? — спросил внутренний голос. — Сольешь грешки, отмоешься — и прямиком в рай».

— Стыдно? — переспросил он.

— Ну, стыдно, больно, грызет совесть; вспоминаете, когда напьетесь; иногда что-то такое снится по ночам и просыпаетесь в холодном поту, а то и вовсе мучаетесь от бессонницы…

Юлику показалось на минуту, что Кремовый Костюм над ним смеется, но тот оставался доброжелательным, как детский доктор, и серьезным. Вполне серьезным. Юлик не знал, что и думать. И как себя вести. Принять игру? В том, что это какой-то гнилой психологический покер, он не сомневался. Правда, ему было не до игр. Совсем не подходящее настроение. Жаль, толстяк не видел, что стало с водилой Резника, иначе не блефовал бы так… рискованно.

— Да нет… Ничего такого не припоминаю, — проговорил он наконец.

— Зря, — «адвокат» горестно покивал. — Зря вы не хотите мне довериться. А ведь от этого зависит ваша жизнь и благополучие. Я ведь много не прошу. Один короткий откровенный разговор — не такая уж высокая плата за то, чтобы уладить вашу проблемку с дядюшкой Тао.

Юлик внутренне содрогнулся и очень надеялся, что пробравшая его дрожь была не очень заметна внешне. Он не сомневался, что не произносил ни слова насчет своей «проблемки» и не называл толстяку имени дядюшки Тао. Может быть, Резник все-таки решил с ним поиграть? Или — что гораздо страшнее — с ним уже забавляется сам дядюшка, пресытившись банальными пытками? Ему чудилось, что он погружается в темную вязкую жидкость, и это погружение до определенного момента оставалось незаметным, потому что жидкость имела температуру человеческого тела. Но отступать было некуда. Берега он не видел.

— Ну, я не знаю… Я убивал людей… на войне.

Толстяк отмахнулся:

— Война — это санкционированное государством убийство. В зачет не идет. Мне хотелось бы услышать то, о чем вы не рассказали бы даже родной маме. Самый черный грешок, заноза в сердце, улавливаете? Только не кайтесь в преступлении, за которое уже отсидели. Нужно что-нибудь такое, о чем дьявол еще не знает.

«Задолбал, сука, своим дьяволом. Если ты ясновидящий, так сам в моем дерьме и копайся. Давай, вперед, мне терять нечего».

Словно в ответ на эти мысли Кремовый Костюм терпеливо продолжил:

— Может, молодость свою припоминаете? Себя — годочков этак в шестнадцать?

И тут Юлик вспомнил. Точнее, не вспомнил, а достал из темного чулана, куда не заглядывал уже много-много лет, — не по причине плохой памяти, а по причине дурного запаха. Очень уж плохо оттуда пахло иногда, даже толстая дверь не спасала…

Толстяк (гребаный гипнотизер!) угодил в самую точку, заставив Юлика мысленно вернуться в прошлое. Да, именно шестнадцать ему и было. Юлик с компанией таких же оболтусов весело проводил время на заброшенном цементном заводе. Себя они называли бандой Тимана, по имени своего главаря. Территория завода была их зоной влияния, находилась, как им казалось, в их безраздельном владении. Там почти без умолку грохотал «гранж» — самый крутой музон по тем временам, гам было полно «травы» и дешевого бухла, и оттуда, из вечных сумерек сознания, жизнь еще казалась легкой прогулкой под тяжелую музыку, а если что-то сложится не так, то рядом окажутся друзья… старые друзья.

Того мальчишку со скрипочкой в футляре они поймали, когда он пытался срезать путь через заводскую стоянку — спешил домой из музыкальной школы. На его беду, банда Тимана вывалила из цеха покурить. Вначале у них как будто и в мыслях не было ничего особенно плохого — им просто захотелось, чтобы очкарик им сыграл.

— Что вам сыграть? — спросил вежливый мальчик.

— Давай что-нибудь из «Нирваны», — приказал Тиман, которому было уже восемнадцать и который к тому времени уже имел опыт отсидки на «малолетке».

— А что такое «Нирвана»? — спросил мальчик.

Это его и погубило. Возможно, кроме элементарной неосведомленности по части великих рок-групп, Тимана взбесила еще и скрипочка, и культурная речь, и чистоплюйская одежонка, и прилизанные волосики — в общем, то был плохой день для двенадцатилетнего скрипача.

Его уже изнасиловали трое, когда очередь дошла до Юлика. Юлик был эстет — он предпочитал орал аналу, но опасался, что сопляк по неопытности может укусить или, не приведи господи, откусить. Тиман согласился с этими доводами и выбил мальчишке зубы, после чего процесс сделался практически безопасным. В тот раз Юлик не получил удовлетворения от секса как такового — куда сильнее и острее было ощущение безраздельной власти над другим живым существом.

— Ну, есть кое-что, — нехотя сообщил он Кремовому Костюму.

— Так-так, выкладывайте, дружище, — толстяк выглядел довольным, словно гурман, предвкушающий изысканное блюдо.

Юлик и выложил, стараясь придерживаться фактов и не преувеличивая своей скромной роли в той позорной групповухе. На протяжении короткого рассказа толстяк поощрительно кивал, а когда дело дошло до эпизода с выбитыми зубами, энергично потер ладошки.

— Замечательно, — высказался он, дослушав до конца. — Именно то, что нужно. Как только я вас увидел, понял, что вы меня не разочаруете. А я вас, надеюсь, тоже. Ну вот, самая приятная часть позади; мне остается выполнить свою скучную рутинную работу… А вы ступайте, ступайте и ни о чем не переживайте. Теперь вас никто не тронет. Свою задолженность можете считать погашенной.

Толстяк встал в знак того, что аудиенция закончена, и всем своим видом выразил готовность проводить Юлика до двери. На прощание они пожали друг другу руки, после чего Кремовый Костюм как бы между прочим добавил:

— Кстати, дружище, если у кого-то из ваших старых друзей возникнут проблемы — вы меня понимаете? — неразрешимые проблемы, — направляйте их ко мне. Адрес у вас есть. И пусть приберегут для меня что-нибудь эдакое… о чем дьявол еще не знает. — Тут «адвокат» подмигнул. — Помогу, чем смогу, а могу я многое, вы очень скоро в этом убедитесь.

И Юлик очень скоро убедился.

* * *

Неделю спустя.

Он сидит в лучшем ресторане города, и дядюшка Тао, проходя со своей свитой мимо его столика, останавливается и пожимает ему руку. Это видят все присутствующие. Так приобретается неприкосновенность в определенных кругах. Юлику кажется, что ему снится долгий приятный сон. Он не возражает против того, чтобы такой сон продолжался вечно.

Через четверть часа в ресторане появляется Резник со своей брюнеткой, они подсаживаются за столик к Юлику и отлично проводят вечер.

Юлик не забывает, улучив момент, вернуть Лешке чек со словами:

— Ты был прав, старик. Спасибо за все.

Резник наливает ему и себе. Он действительно был прав: вокруг полно денег, бриллиантов и красной икры. Вместо тоста он говорит:

— А для чего еще нужны старые друзья?

* * *

Месяц спустя.

Юлик узнает, что его старый приятель Лешка Резник умер. Если верить официальному заключению экспертизы, скончался от передозировки наркотика, введенного насильно.

Юлик уже забыл, что значит терять близких людей, а тут вспоминает. Смерть Резника надолго выбивает его из колеи, но затем все снова входит в норму. Тем более что его норма теперь — пять-десять тысяч в день, и конца этому животворному потоку денег не видно.

Поначалу Юлик утешает брюнетку в ее горе, потом начинает спать с ней. Она — высший класс. Никогда и ни с кем он не испытывал ничего подобного.

Она вводит его в «общество». Он начинает посещать места, в которые раньше мог бы попасть разве что в качестве официанта или курьера по доставке почты. Как-то само собой получается, что он рулит финансовыми потоками в сомнительных схемах, однако благодаря своим новым полезным знакомствам ни о чем не переживает. Его задница надежно прикрыта.

Постепенно он привыкает брать от жизни лучшее. По совету новых друзей он начинает вкладывать деньги в картины и старинное оружие, и очень скоро у него образуется неплохая коллекция. В свободное от «бизнеса» время он путешествует с брюнеткой. Она повсюду чувствует себя как рыба в воде. С ней он застрахован от неудобных ситуаций. Ему начинает казаться, что она — его ангел-хранитель.

Но он не забывает и о мертвом ангеле. Вместе с брюнеткой он иногда навещает могилу Резника. В память о друге Юлик покупает точно такой белый лимузин, как тот, что когда-то свел их на перекрестке.

Несколько раз он порывается посетить толстяка «адвоката», чтобы лично поблагодарить за все, но вовремя вспоминает, что тот принимает только по рекомендации старых друзей и в качестве платы за услуги рассчитывает на «что-нибудь эдакое», а у Юлика уже закончились постыдные истории из собственного прошлого. Теперь он респектабельный бизнесмен, один из спонсоров местного симфонического оркестра, владелец картинной галереи и щедрый благотворитель. Он на короткой ноге с «отцами» города, и жизнь представляется ему если не сплошным праздником, то по крайней мере интересным процессом, сулящим что-нибудь новенькое и соблазнительное каждый божий день и чуть ли не каждую ночь.

* * *

Прошло еще два года.

Это были хорошие два года. Наверное, лучшие в его жизни. Но теперь ему кажется, что платить за удовольствие приходится слишком дорого.

Дело происходит в одном из подземных помещений городской тюрьмы. Юлик, избитый и раздетый догола, стоит на коленях. Двое уголовников держат его за руки и за уши. Кричать и звать на помощь бесполезно, но он все-таки пытался, несмотря на несколько сломанных ребер и разорванную нижнюю губу. Действительно, оказалось бесполезно. Эти двое — в сговоре с тюремной охраной. Здесь же присутствует еще один заключенный, которому они подчиняются беспрекословно.

Для Юлика этот третий — воплощение кошмара. Но не потому, что он безобразен внешне или чересчур груб в выражениях. Совсем нет. На чей-то вкус он, вероятно, даже красив, а также вежлив и временами вкрадчив.

Причина того, что для Юлика пребывание в одном помещении с этим человеком подобно кошмару, заключается в другом, и, на посторонний взгляд, она незначительна. Этот самый третий неуловимо напоминает Юлику кого-то из старых друзей. Он даже не может понять — чем именно напоминает. Своим поведением? Своими манерами?

Наверное, все-таки своими методами.

Сначала он методично выбил Юлику зубы, а теперь расстегивает штаны, чтобы вытащить на свет свой член и запихнуть его в окровавленный рот жертвы. Но прежде он нагибается к Юлику и доверительно шепчет:

— У меня к тебе только один вопрос, мой маленький сладенький петушок, — обладатель неуловимо знакомого лица подмигивает. — Ты что, действительно думал, что дьявол ничего не узнает?

Дмитрий Володихин

Анна Харфагра

Старый город лежал у моря, словно каменный краб-переросток, опустивший клешни в воду. Он был свидетелем ста эпох. Огни в окнах его домов наблюдали за райским садом, видели войны Изначалья, пугались от зрелища варварских нашествий, успокаивались, поглядывая на людей, вновь возводящих храмы на тех же самых улицах, да и харчевни у тех же самых дорог…

Здесь все крошится — здания, мостовая, дряхлые иссохшие фонтаны. В крепостной стене вот уже два столетия зияют бреши, и нет денег, чтобы заделать их. Из крыш растут большие деревья, половина булыжников на главной площади прячется под травяными ежиками. Травы много, трава повсюду, особенно там, где старые дома давным-давно покинуты и на их месте нагло щерятся пустыри. Иные переулки превратились в сплошные огороды.

Тут все бедны.

Бургомистр ходит в штанах деда, который тоже был бургомистром и донашивал шляпу прадеда. Каждую серебряную монетку в городе успели одолжить не менее десяти раз. Городская стража состоит из трех бойцов, вооруженных одним шлемом, одним щитом и одним копьем.

Зато в Старом городе существует множество приятного и красивого, чего в больших и не столь древних городах нет. А если и есть, то все равно никто не заметит.

Море здесь никогда не делается холодным. На побережье растут высокие сосны — светлые, прямые, в зеленых смолистых перчатках и шапочках с зеленой выпушкой. А головным уборам сосен вторят палевые береты островов, стоящих по пояс в морской воде на расстоянии тысячи гребков от берега. На тех островах, говорят, находили старинные вещи, причудливые раковины и золотые монеты давних эпох.

Улицы города по ночам наполняются песнями морских ветров, а днем по ним плавает запах жареной рыбы, оливкового масла и пышных цветов полуденной земли…

Только здесь, на окраине, в единственном богатом квартале, раз в год устраивают Магическую ярмарку.

Под ярмарочное время город всегда отдавал три недели, и на доходы, полученные от нее, потом жил большую часть года. Ярмарку много раз пытались перенести из Старого города в другое место. Например, в Великий город. Или в Город торговцев. Или в Город семи дорог. Но всякий раз она неотвратимо возвращалась домой. Некоторые события так прирастают к местам, где они регулярно случаются, что не пожелают уйти оттуда ни за какие коврижки. Их уносят за тридевять земель, а они, будто охотничьи собаки, по едва уловимым запахам находят родные края. Вот так и Магическая ярмарка — нигде не желала пускать корни, возлюбив один только Старый город. Она столько раз сбегала из других городов именно сюда, в великую тишь, к теплому морю, что на нее в конце концов махнули рукой: «А, живи, где хочешь, упрямица!» И она, положив хвост кренделем вокруг лап, спокойно зажмурила очи.

Раз в год Старый город наполняется чужаками. Чужаки прибывают из дальних мест в несносном количестве, очень много пьют и едят — куда в них столько лезет! Чужаки носят шляпы с перьями, шляпы с широкими полями, шляпы с золотым шитьем, шляпы с колокольчиками и остроконечные колпаки. Чужаки смотрят на местных жителей свысока, говорят на ста тридцати восьми языках, ужасно сквернословят и побрякивают оружием. Город переводит дыхание и устало садится в кресло, когда за последним чужаком закрываются ворота. Город отирает пот, несколько раз тяжко вздыхает и начинает привыкать к тому, что теперь уже не надо все время улыбаться прохожим. Город вообще по природе своей неговорлив, неспешен и любит уединяться. Большие шумные компании его не привлекают.

На Магической ярмарке можно купить все, чего душа пожелает. Магическое и немагическое. Например, гвоздь из подковы великанского коня. Или медный прибор для письма, сделанный триста лет назад. Или амулет от золотухи. Или специальный порошок, превращающий петушиный крик в радугу. Или голубую шелковую ленту для шляпки. Или жезл бессмертия и всевластия. Или зеркальце в костяной оправе. Или ягоду, позволяющую с наступлением ночи превращаться в ясень. Или новенький меч, сработанный королевскими мастерами. Или волшебное снадобье от сглаза и чахотки. Или серебряную ракушку на цепочке, очень похожую на веер. Или зверя, способного за ночь возвести дворец, если хозяин все это время будет свистеть. Или трактат о восьми благородных безумиях и трех величайших сокровищах волшебника. Или гравюру с изображением парусного корабля, подаренного наследнику престола в день двадцатилетия. Или хрустальный браслет, позволяющий общаться с иными мирами и отбирать у врага умение стрелять из лука. Или добротные кожаные штаны, не то что бургомистрово старье. Или…

Хм.

Еще на ярмарке можно продать все, что угодно.

Старую деревянную коробочку. Умение драться на топорах. Большого рыжего пса. Смех любых сортов и оттенков. Перстень с изумрудом. Воспоминания о прошлой жизни. Пироги со сливочной начинкой. Золотую колесницу. Лист из старинной рукописи о смысле жизни. Услуги костоправа. Последнюю совесть. Осенний ливень — если, конечно, не слишком холодный. Способность зажигать огонь словом — если, конечно, не устроишь пожар. Заклинания против чесотки — если, конечно, сможешь доказать, что они работают.

Коли хорошенько поискать, обязательно найдется тот, кто готов опустошить кошелек, приобретая не только то, чего нигде не сыскать, но даже то, чего представить себе невозможно.

На окраине города, там, где улицы растворяются в пустырях, а пустыри жмутся к обрыву, там, где у кромки обрыва держат дозор древние сосны, жила девочка с прекрасными темно-русыми волосами. Волосы было гордостью и драгоценностью девочки. Росла она, становились длинней и они. Иногда девочка и волосы пребывали в полном согласии: она мыла их в травяном отваре, она расчесывала их, она завивала кончики; в ответ волосы начинали выглядеть благородно и значительно. Иногда девочка и волосы спорили, порой даже ругались. Девочка страсть как любила лазить по старым домам, забираясь в подвалы и на чердаки, еще больше ей нравилось играть на пустырях, бродить по старым запущенным садам, совать нос в такие дебри, куда и порядочный кот не всякий раз решался бы проникнуть. Ну и что же волосы? Те, которые в репьях, паутине и дорожной пыли? Те, за которыми так утомительно ухаживать? Разумеется, возмущались. Разумеется, начинали выглядеть ужасно… Они до обидного не понимали свою хозяйку! Но чаще девочка и волосы ладили.

Девочку звали Анна Харфагра, и она была дочерью старого художника. Когда она превратилась в шестнадцатилетнюю девушку, ни у кого из городских невест не было столь чудесных волос. И кое-кто фыркал у нее за спиной: «Ишь ты! Отрастила до пояса, как у какой-нибудь княгини! А ходит в рванье».

Волосы и впрямь были единственным богатством дочери художника. Семья ее была бедна. Но… чего тут стыдиться, когда весь город беден?

Отец очень хотел передать Анне свое ремесло. Он учил ее с детства. Учил упорно, не давая поблажки ни на один день. Дочь прекрасно знала, как создавать краски любого цвета, превосходно различала мельчайшие оттенки, отлично копировала чужие работы и умела орудовать кистью как самый лучший подмастерье… Но с каждым годом отец все отчетливее понимал: из такого подмастерья мастер не получится. Чего-то не хватало.

По отдельности все у девушки получалось таким, каким оно и должно быть. Птицы, звери, дома, цветы и даже люди выходили похожими на птиц, зверей, дома, цветы и людей. Но ничуть не радовали глаз. Глянешь на такую птицу, и сразу увидишь: не летает. Зверь ни за что не побежит, цветок сделан из бумаги, а человек улыбается так, будто вот-вот заплачет. Если же собрать их вместе, становилось совсем плохо: куча посторонних друг для друга существ и предметов. Никто не мог долго задержать взгляд на ее картинах. Покупали их очень редко.

Иногда отец говорил Анне: «Сегодня ты работаешь самостоятельно. Нарисуй то, что тебе больше всего хочется нарисовать». А полдня спустя она приходила к нему со словами: «Лучше ты скажи, а то мне почему-то ничего не придумалось».

И отец со вздохом принимался укорять ее: «Шла бы ты в посудомойки! Видит Бог, помру, и сама себя не прокормишь». Впрочем, старый живописец надеялся, что прокормит ее какой-нибудь другой мужчина, ведь такие роскошные волосы просто обязаны приманить жениха.

Женихи время от времени появлялись. Но одни казались девушке слишком глупыми, другие — слишком настырными, третьи — слишком высокомерными. Анна Харфагра принималась насмешничать над очередным женихом, и это выходило у нее гораздо лучше, чем возня с кистью. Иной жених отставал от нее, покраснев от смущения, другой — побелев от гнева и сжав кулаки, третий — совсем растерявшись от полного непонимания: о чем говорит эта девушка? У дочери художника рано прорезался острый и язвительный ум.

Ну и кто станет терпеть такую жену?

Напротив дома художника, через улицу, на земляном столе раскинулась зеленая скатерть — большой и весьма заманчивый пустырь. За пустырем, сколько помнили горожане, всегда были дебри, а за дебрями — сосны над обрывом. Но если взять чуть в сторону, то там начиналась дорога в гору, а на горе стоял самый красивый дом во всем городе. Его сложили из больших блоков серого камня в незапамятные времена. Дымовую трубу украсили медною крышей с двумя резными фигурками птиц, раскинувших крылья и целовавшихся клювами. К островерхой крыше с четырех углов прилепились квадратные башенки. Дом стоял на мысу, одна его стена выходила к обрыву, и в ней было сделано большое круглое окно. Рядом с окном по темно-серой стене плавали маленькие каменные рыбки, меж ними щедрая рука зодчего раскидала каменные ракушки, а над ними, чуть выше окна, два каменных морских конька ткали медлительный узор менуэта.

Вокруг дома росли огромные липы и древние яблони — такие древние, что яблоки на их ветвях появлялись очень редко. Сад окружала кованая решетка с копейными наконечниками наверху.

Но разве может какая-то там решетка остановить озорную девочку, если ей хочется забраться в чужой сад? Тем более решетка была стара, как и все в городе, а потому только сущий ленивец не отыскал бы в ней дырку.

Давным-давно Анна Харфагра облазила сад, побывала на мысу и даже нашла тропинку, бесконечным зигзагом спускавшуюся от дома к морю. Рядом с тем местом, где тропинка втекала в песок, штормовые волны и высокие приливы промыли в горе пещеру. Если во время отлива забраться туда, лечь на спину и закрыть глаза, легко представить себе неведомые страны на дальних берегах, где точно так же звучит мерное сказание прибоя…

У самой пещеры море выгрызло в суше маленькое углубление, выложенное крупной галькой. Повинуясь ритму волн, зеленые кудри водорослей парили между цветными окатышами. Девушке нравилось смотреть на то, как вода играет ими, словно там, у самого берега, на ложе из драгоценных камней разметалась морская дева с изумрудными волосами, почти такими же прекрасными, как у нее самой.

Дочь художника хотела бы побывать в неведомых странах на дальних берегах, но гораздо больше ей хотелось жить в доме на мысу, смотреть на море из круглого окна, каждый день спускаться под гору, играть в гляделки с морской девой и наблюдать за медленным бегом парусников на горизонте. А если у нее когда-нибудь заведутся деньги, она непременно купит лодку, спрячет ее в пещере и станет время от времени плавать на острова. Ведь надо же украсить дом хотя бы одной причудливой раковиной! А там, говорят, от причудливых раковин просто отбою нет.

Когда она станет старой, спускаться по такой крутой тропинке будет очень трудно. Анна отчетливо видела, как она, совсем уже седенькая бабушка, схватившись за поясницу, медленно-медленно бредет вниз, опираясь на палку… Может быть, стоит соорудить лестницу с перилами?

Одна беда: дом, сад и пещера принадлежали девушке только в мечтаниях. А на самом деле ими владел тот единственный волшебник, которого мог позволить себе Старый город.

Еще прапрапрадедом нынешнего бургомистра было с точностью до медной разменной монетки подсчитано: городу в три раза дешевле обойдется содержать волшебника, сведущего в оборонной магии, нежели отремонтировать стены и нанять бравых вояк для их обороны. Волшебнику платили, чтобы он не допускал в город чужих воров и держал на расстоянии разбойничьи шайки. А свои воры тут давно вывелись, поскольку горожан осталось мало и все знали всех.

Когда Анне исполнилось шестнадцать лет, прежний волшебник умер. Вскоре в его доме поселился новый маг.

Как только дочь живописца услышала об этом, она сейчас же решила опять забраться в сад. В конце концов, не ей ли он должен принадлежать? И разве какой-то чародеишка помешает ей бывать там, где она пожелает?

Отыскав дырку в ограде, она проникла в сад, как уже бывало многое множество раз.

Странно, сад как будто вырос за то время, пока она отсутствовала. Откуда здесь взялся вон тот кедр? Определенно, кедра не было. Откуда взялась цветущая вишня? Вишни уж точно быть не могло. А откуда… ох, что он себе позволяет!

Посреди знакомой полянки стоял совершенно незнакомый дуб с огромным дуплом. Из дупла на дочь художника пристально смотрела сова. Мигнула! Сова провожала девушку взглядом, когда та поворачивала то налево, то направо от дуба, и совиный взгляд тянул за собой всю большую совиную голову, поворачивая ее налево и направо.

Настоящая живая сова!

Она никогда не видела настоящей живой совы… Только на картинках. А эта сова — точно настоящая.

И такая же незнакомая, как и наглый дуб, ухитрившийся прорасти на этом месте, подняться чуть ли не вровень с соснами и раскинуть ветви на полполяны всего-то за месяц.

Ибо месяц назад она была здесь и на месте дуба возвышался роскошный лопух. Очень крупный. Но все-таки гораздо меньше дуба.

О, появился хоть кто-то знакомый!

Она всякий раз брала с собой орехи для четы белок, живших тут бог весть как давно. Не то что бы Анна Харфагра умилялась от одного вида белок, нет. Она вообще считала, что люди слишком много восхищаются рыжими мышами, хотя бы и счастливыми владелицами кошачьих хвостов. Но белки считались тут старожилами, старше — только ворон Гуг. И они всегда проявляли к ней уважительную благосклонность. Почему бы не отнестись к ним столь же вежливо? Вот Гуг ее просто не замечал. Иногда не замечал демонстративно. И ему от Анны не доставалось ни крошечки. Вот еще!

Белки схватили по ореху и живо утащили добычу на тайный склад. По старому приятельскому обычаю им полагалось очень быстро вернуться за новой порцией. Но сколько ни ждала девушка, белки не появлялись.

Анна огляделась. Неспроста попрятались рыжие мыши. Знать, пришел кто-то страшный и спугнул их.

Человека она бы услышала. Обязательно треснул бы сучок под ногой. Или зашуршала бы прелая листва. Или… да люди вообще очень большие и шумные звери, трудно их не заметить.

За девушкой наблюдал кто-то поменьше человека, но побольше белки. Кто-то рыжий за ореховым кустом. Ой, и еще кто-то белый из зарослей малины.

Анна перестала двигаться, ожидая, не выглянет ли кто-то рыжий из-за куста, не высунет ли кто-то белый морду из малинника. Она даже дышать стала реже. Неподвижность ее длилась так долго, что девушка потеряла счет времени. Она упрямо не шевелилась. Она вообще слыла изрядной упрямицей, эта Анна Харфагра, и ничуть не считала подобную репутацию зазорной.

Наконец белое бесшумно пропало. Ну надо же, не заинтересовалось!

Зато рыжее все-таки высунуло нос и правую лапу из-за куста. Потом сделало осторожный шажок вперед. Второй шажок. А за ним и третий.

Девушка осторожно повернула голову и встретилась взглядом с огромным старым лисовином. Он ничуть не боялся Анну. Он просто вел себя с подобающей осторожностью.

Лисовин подобрался поближе, и девушка сочла его любопытство достаточным поводом для знакомства. Она сказала новому обитателю сада:

— Если ты не против, я буду называть тебя… скажем, Нур.

Лисовин ничего не ответил, но и не ушел.

— Ты можешь возразить мне. Только потрудись сделать это прямо сейчас, иначе я буду считать, что ты согласен.

Лисовин почесал за ухом, как обыкновенная собака.

— Что за манеры! При даме чесать за ухом… Впрочем, мы можем подружиться. Тогда я научу тебя изысканным аристократическим манерам и даже буду приносить кое-что вкусное.

Анна вдоволь наговорилась с новым знакомым. А потом услышала шум в самой темной части сада. Кто-то раздвигал кусты мощным телом, нимало не скрываясь и никого не боясь. Девушка спряталась за деревом. А потом подумала: «Да от любого волшебника я сбегу гораздо быстрее, чем он поймет, кто к нему пожаловал. Зачем же мне прятаться?»

Дочь художника выглянула из-за дуба. За день она насмотрелась разных чудес. И чем было ее удивить старому саду после свежевыросшего дуба? После невозмутимой совы? После… после… нда-а…

На поляну, флегматично пожевывая, вышел олень с целой рощей рогов на голове.

«Этого не может быть, — сказала себе Анна. — Это уже слишком! До чего же ты хорош… Но тебя тут быть не должно. Олень! Абсолютно беззаконный олень. Я не позволяла ставить тут оленей. Ну, олень. Эка невидаль. Олень — это просто такая корова, которая бегает по лесу ради хорошей фигуры. Вот она и сделалась поджарой… да еще нацепила новые рога на голову. Рога, кстати, могут быть и фальшивыми. Или, может быть, это и вовсе не ее рога, а такой парик. До чего же ты красивый… Откуда ты такой взялся?»

Олень прошествовал через поляну, не заметив Анну.

Выйдя из-за дерева, она разрешила себе сделать выдох.

Положительно, кем бы ни был этот новый волшебник, а он переборщил. Так нельзя! Допустим, у него даже есть вкус. Но все новое он ввел без ее разрешения. И сад, еще недавно бывший тайным царством Анны, вдруг наполнился опасностями, сделался чужим и непослушным. Раньше деревья шелестели, когда она говорила им, ветер начинался и переставал по ее мысленному приказу, а на кустах росли ягоды именно там, где она хотела их найти. А теперь? Все это безобразие пусть и красиво, но достойно самого сурового порицания. Разве можно так себя вести? Разве можно слушаться какого-то чужого волшебника!

Как будто мало ей Гуга с его скверным нравом!

Она решительно направилась к дому, придумывая, как бы ей наказать сад и вернуть полное над ним владычество. Слава богу, хотя бы дом ни в чем не изменился. Очень хороший, старый, добрый, покладистый дом.

Правда, перед ним наглый чародей выложил круг из больших темных булыжников. Посреди круга ничего не было, кроме чистой черной земли. Всего вероятнее, он затеял посадить тут цветы. Надо признаться, Анна и сама посадила бы цветы у входа в дом. Да они просто напрашивались!

Но ей стало досадно от того, что пришлый маг украл и присвоил ее идею. Сердито поджав губы, она разглядывала будущую клумбу. Что ж, он волен посадить тут какие угодно экзотические растения. Но ему никогда не заполучить желтых роз с багряной сердцевиной, которые существуют только в ее воображении!

Вот так-то.

Рассерженная девушка вернулась к дырке в ограде. Она собралась было лезть наружу, но прежде повернулась к саду и грозно сказала ему:

— Послушай меня внимательно! Я не стану повторять. Мы с тобой отлично жили вместе. Разве я не была тебе самой лучшей владычицей? Но ты оказался способен на ужасную измену. Это непростительно. Однако я, так и быть, прощу тебя. Один-единственный раз. Только сегодня. И только в честь прежних твоих заслуг. Но если я найду здесь еще какую-нибудь… ну… да какую угодно… в общем, если хоть самое маленькое изменение появится тут без меня, так и знай, я тебя брошу. Пропадай! И поздно будет потом обижаться. Надеюсь, ты меня понял.

Хмурясь, она полезла в дырку, а сад покорно молчал за ее спиной.

Целую неделю происшествия в саду не выходили у Анны из головы и наполняли ее негодованием.

Наконец выдался удобный денек для новой вылазки.

На этот раз сад ни в чем не проявил неповиновения. Деревья стояли на своих местах. Не появилось ни единого нового кустика. Сова, правда, покинула дупло, но ведь Анна еще не установила для нее правила обязательно быть на месте при визитах владычицы. Сова невиновна. А правило это Анна непременно установит в ближайшем будущем… Нур вышел к ней и удостоился права слопать маленькую подарочную рыбку. Белки получили свои орехи. Грибы выросли именно там, где она и хотела. Из вас, дорогие верноподданные, получится превосходный суп. Благодарю за верную службу.

Ничто не предвещало неприятностей, когда дочь художника вышла к дому. Но тут ее хорошее настроение улетучилось в мгновение ока.

Это уже не игрушки.

Над клумбой полыхали багряными огоньками желтые розы сказочной красоты…

Первой ее мыслью было: ты хотя бы не добрался до бархатных нарциссов! А потом девушка понеслась вон из сада, словно за нею гналась целая стая хищных зубастых роз с багряным зевом.

Придя домой, Анна достала из погреба кувшин с холодным молоком. Поставила рядом с ним на стол глиняную кружку…

«Как же так, — думала она, — ведь он просто взял да и залез ко мне в голову. Так поступать нельзя».

Она поставила рядом с кувшином вторую глиняную кружку.

«Нет, я думаю неправильно. Это про всякие новости в саду можно было сказать: «Так поступать нельзя». А про то, что кто-то залез тебе в голову, надо говорить иначе: «Начались ужасно опасные вещи». И просто уму непостижимо, до чего неправильные».

Она решительно отрезала себе большой ломоть хлеба.

«Конечно же, я не боюсь никаких волшебников, особенно тех негодяев, которые смеют присваивать себе мои мысли!»

Она налила молока в кружку движением отважного и твердо уверенного в себе человека.

«Хотя… он ведь может за мной следить. Даже сейчас, в моем собственном доме!» — Анна опасливо огляделась. Впрочем, что толку оглядываться, если опасный враг засел прямо у тебя в голове, смотрит твоими глазами и слушает твоими ушами!

Она подняла кружку и выпила моло…

То есть она попыталась выпить молоко, но молоко куда-то исчезло.

— А ну-ка перестань! Перестань немедленно! — воскликнула она, обращаясь к невидимому собеседнику.

Слава богу, отца дома не было.

— Мы наняли тебя защищать наш город, а ты повадился воровать мысли и молоко! Тебя надо сейчас же прогнать за ворота, понимаешь? — продолжала дочь художника беседу с преступным магом.

В этот миг ее взгляд упал на первую кружку. Молоко из нее никуда не исчезло. И, следовательно, никто не пытался обокрасть честный дом городского живописца с помощью отвратительных магических штучек.

Как благовоспитанная девушка, Анна обязана была извиниться.

— Ну хорошо. Ты не крал молоко. Прости, пожалуйста. Но ведь чудесные желтые розы с багряной сердцевиной ты точно у меня стащил прямо вот отсюда! — она приложила палец к виску.

Волшебник не откликался.

Анна все-таки выпила молоко и вышла погулять по окрестностям, чтобы успокоиться и собрать мысли в кучу. Мысли иногда пугаются плохого настроения у своего хозяина. Тогда они начинают безобразничать, устраивая в голове сущий сумбур. Это как если бы в течение года не наводить в доме порядок, но предметы все равно оказывались бы на своих местах, зато в один прекрасный день они все разом уносятся туда, куда их поставили давным-давно и не убрали. Какой кошмар!

Когда дочь художника выходила из комнаты, за ее спиной на столе плакал горючими слезами аппетитный ломоть хлеба. Его бросили! И чем он провинился?

Анна Харфагра была наделена житейским здравым смыслом. И он говорил девушке: редко встречаются очень хорошие люди, но и жутко плохие тоже попадаются нечасто. Наверное, с клумбой — это какая-то шутка, просто у волшебника худо с чувством юмора. Так?

В то же время здравый смысл подсказывал и совсем другую идею. Да, конечно, злодеев мало. Но, возможно, сейчас как раз наступил тот самый редкий случай, и ей встретился самый настоящий злодей. Тогда не только ей, маленькой художнице-подмастерью, грозит опасность, но и всему городу. Не хочет ли он свергнуть бургомистра и сам стать бургомистром? Впрочем, какая ему корысть становиться бургомистром в столь бедном городе! А может быть, он хочет заполучить в свои руки бедный городок на отшибе великой державы, чтобы творить беззакония, всячески издеваясь над местными жителями, и никто бы этого не заметил.

Ее мысли, вместо того чтобы прийти в состояние ясное и прозрачное, только рассумбурились еще больше.

Не пора ли поднимать тревогу? Не пора ли сходить к кому-нибудь… ну… к кому-нибудь серьезному и взрослому… А она сама, что, уже не взрослая? И какие обвинения, кстати, выдвинет очень взрослая девушка шестнадцати лет? «Он стащил мои розы и посадил у себя на клумбе, люди, спасайтесь, иначе он захватит власть во всем городе!»

Определенно, засмеют…

Так она размышляла, гуляя по улицам до позднего вечера. В конце концов девушка решила: надо совершить еще одну разведывательную экспедицию в гнездо мрачного зла. Ей требовались сведения.

И еще Анне хотелось посмотреть на розы, появившиеся на свет прямиком из ее мечты.

— Ой! — только и смогла выпалить она.

Давешние розы на клумбе совершенно отсутствовали. То есть там не было ни единой чудесной розы. Ни единой сказочной желтой розы с багряным язычком пламени в сердцевине!

Допустим, такую беду Анна бы еще поняла. И даже стерпела бы. Ведь уже всему городу до единого человека понятно, насколько скверно обстояло у волшебника с чувством юмора. Но его новая шутка выходила за рамки приличий уж очень далеко.

И она сказала «ой!» не потому, что испугалась, а потому, что ужасно рассердилась. Несомненно.

На месте роз цвели ее прекрасные, ее удивительные бархатные нарциссы. Они высоко поднялись над клумбой — так высоко, будто еще вчера на их месте не было никаких роз, будто они тут хозяйничали давным-давно. Большие, крепкие, пышущие здоровьем цветки выскочили из фантазий Анны, где они были тонкими, нежными, беззащитными.

Глядя на нарциссы, девушка сердилась все сильнее и сильнее.

«Я ведь их представила себе всего два или три раза! А они уже тут как тут. Сбежали, не успев толком появиться даже в моей голове! Каковы предатели».

Над самым большим и красивым нарциссом появился шмель. Деликатно прилепесточившись, он извинился перед цветком за беспокойство и полез в сердцевинку.

Это зрелище заставило Анну топнуть ногой. Она вскричала:

— Не летают шмели в такое время года!

Хуже всего было то, что в ее мечтаниях вокруг бархатных нарциссов как раз вились шмели. Много больших медлительных шмелей. И время года стояло самое для них подходящее.

Если стерпеть такую пощечину, как жить дальше?

Анна Харфагра вскочила на крыльцо и принялась что есть силы молотить в дверь. «Я тебе покажу, как тырить чужих шмелей! Я т-тебе…» Тут она заметила ярко начищенный медный колокольчик и длинную веревку. Девушка схватила было веревку, но… между пальцами у нее остался лишь воздух. Она схватила еще раз, еще, еще… Веревка отклонялась в последний момент от ее ладони, совсем не желая попадаться. Тогда дочь художника потянулась к самому дверному колокольчику. Но он неожиданно перепрыгнул на другое место и повис там как ни в чем не бывало.

То ли хозяин дома отсутствовал, то ли он сейчас забавлялся, глядя на нее из-под шапки-невидимки. Или из-под какой-нибудь другой магической гадости, изобретенной только для того, чтобы морочить добрым людям голову.

Анна повернулась спиной к двери и, гордо подбоченясь, сказала в сторону сада:

— Ты, наверное, боишься меня.

Сад не ответил ей. Волшебник, если он хоронился где-то поблизости, тоже не проявил никаких признаков своего присутствия. Тогда она сказала громче, вернее, она сказала очень громко и отчетливо:

— Ты просто трус! Именно так! Ты жалкий трус, господин волшебник!

Если наглый чародеишка неподалеку, то потом он ни за что не посмеет врать, будто не расслышал ее слов. Все расслышали! Вон Гуг от испуга чуть с ветки не свалился.

Хочет воровать ее цветы? Пусть! Она ему сейчас напридумывает! О, сейчас она ему такого напридумывает! Не обрадуется, вор и трусишка.

Дочь художника представила себе цветы, похожие на страшные маленькие скелетики, с лепестками, острыми, словно лезвие бритвы. И пусть еще будут соцветия, точь-в-точь навозные мухи! И еще пусть будут цветы как кроваво-красная паутина. И как разбитое зеркало.

А посередине пусть вырастет самый главный, самый высокий цветок, которого не отличить от огромной бабочки с угольно-черными крыльями.

— Воруй себе на здоровье! Пожалуйста. Мне такого добра не жалко. — С этими словами она направилась к дырке в ограде, твердо решив никогда не возвращаться в украденный сад.

Все. Ее тайное царство пало. Поэты, сложите о нем печальные песни, оплачьте его, не пожалейте лучших слов.

На следующий день Анна Харфагра опять пролезла в сад волшебника.

Белки, пожелавшие свою порцию орехов, даже не осмелились приблизиться к девушке. Нур поглядел на Анну издалека и по виду ее понял: сегодняшняя рыбка уплыла от него в далекие края. На оленя дочь художника просто не обратила внимания: был там олень или вовсе не было никакого оленя — какая разница! Есть вещи гораздо более важные, чем олени, даже если олени такие красивые.

На сей раз волшебник от нее не прятался.

У него были дела посерьезнее.

А что это именно волшебник, Анна поняла сразу: кто еще будет с хозяйским видом стоять над клумбой, держа косу в руках. Кстати, дочь художника видела косцов в окрестных селах, так вот, по сравнению с ними волшебник взялся за инструмент столь неумело и столь нелепо, что она едва не рассмеялась.

Впрочем, не время смеяться. У нее тоже есть дела посерьезнее.

Коса посверкивала очень грозно. Но даже с нею волшебник опасался подойти к цветам. Клумбу наполняли уродцы — скелетники, паутинники, зеркальники, мушники, а за вожака у них была угольная бабочка. Все цветы, как один, шипели на хозяина сада и тянулись к нему, словно змеи, твердо решившие ужалить незваного пришельца. Цветок-бабочка хлопал на волшебника крыльями, и крылья сухо стукались друг об друга, будто две вставные челюсти. Только сунься! Такими крылышками можно запросто оттяпать палец, а при удаче — нос или даже ухо.

Волшебник явно робел. Он делал то пару шагов направо, то пару шагов налево, пытаясь обойти клумбу по флангу. Но цветы заняли круговую оборону. Куда бы он ни двигался, они сейчас же поворачивались в его сторону с самым угрожающим видом.

Наконец, цветок-бабочка сменил тактику. Он застыл вертикально и сделал несколько хлопательных движений листьями, будто помогал себе расти. Сию же минуту и впрямь его росту добавилось вершков на пять! Тогда хитрец изогнулся и ловко цапнул волшебника за штанину.

Маг уронил косу и подпрыгнул с воплем обиды. Как видно, не одни штаны пострадали…

— Ах так! — вскричал он. — Ах вот вы как! И особенно ты! Тебя-то я хотел сохранить, а ты — кусаться?! Бабочки не кусаются! Да-да.

Цветы на миг прекратили шипеть, а потом разом издали тот скрипучий звук, который донельзя рассерженная кошка производит утробой, если рассчитывает предупредить кого-то в последний раз.

— Ну еще чего! Придется кое-что потратить на вас, хотя оно и предназначено против латной пехоты, штурмующей крепостные стены…

Достав из мешочка, привешенного к поясу, щепоть порошка, волшебник подбросил его над клумбой. Цветы строем, как рота латных пехотинцев, застывших в строю перед полководцем, повернулись кверху, в направлении густо-шафранного облачка, медленно опускавшегося на них. Как только первые летучие частички коснулись лепестков, вся цветочная шайка заметалась, пытаясь убежать, сгинуть, пропасть с клумбы. Ан нет, корни помешали.

Анна в оторопении глядела на туман, окутавший население клумбы. Из него доносились приглушенные писки и визги. А когда облачко осело на землю, клумба напоминала поле, где недавно шел жестокий бой. Тельца растений распластались одно на другом, листочки едва заметно подрагивали, застывая.

— Цветочная война окончена, — удовлетворенно произнес волшебник.

Тогда дочь художника вышла из-за дерева и дерзко сказала ему:

— Что, справился! С маленькими-то.

Тот, не задумываясь, ответил:

— Да они сами первыми нача…

Осознав, что у него появился собеседник, маг повернулся на голос и заговорил в очень любезном тоне:

— Здравствуй, прекрасноволосая дева. Я давно поджидаю тебя.

«Какая я тебе дева! — мысленно возмутилась дочь художника. — Я пришла обличить твои темные делишки, и не смей называть меня девой!» Она постаралась придать своему голосу взрослость и серьезность. Она даже сдвинула брови — так, как сдвигает их папа, беседуя с не слишком щедрым заказчиком. Сейчас она ничуть не боялась этого человека, хотя помочь ей было некому. Боялась она немножечко вчера и сильно — позавчера. А сегодня — совсем нет! Не больше, чем капельку.

— Вот что я скажу вам, господин волшебник! Разве для темных дел вас нанял мой город?

— Темные дела? Да о чем вы таком говорите, милая леди?

— И не стоит называть меня милой леди! И девой тоже не стоит называть, — про прекрасноволосость она пропустила, поскольку это место в речах волшебника ей понравилось. — Взрослый, серьезный человек, а забираетесь дево… девушкам в головы, как какой-нибудь расшалившийся мальчишка! И воруете оттуда цветы! И шмелей! И все поменяли в саду! И опять украли мои цветы! И даже когда я выдумала страшные и уродливые цветы, вы тоже их украли, потому что своего воображения у вас нет! И прячетесь, как жалкий трус! И хотите сделаться бургомистром! И когда сделаетесь бургомистром, станете… станете… станете делать что-нибудь отменно отвратительное.

Про погубленный цветок-бабочку она говорить не стала. Он ей самой был не по душе. Кто только мог выдумать такую страхолюдину! Про всю цветочную пехоту, полегшую в битве при клумбе, дочь художника тоже решила не вспоминать. Кажется, она немного погорячилась со скелетниками. Да и с зеркальниками. Их не стало, и ей самой стало спокойнее.

Кстати, бросив грозные обвинения в лицо волшебнику, она поняла, что действительно не боится его. С самого начала не боялась. Почему-то была уверена: ничего страшного с ней не случится. Просто ей хотелось подраться с ним. За сад. Не сдавать же свое тайное царство совсем без боя! А если с кем-нибудь немного честно подраться, то, как показывает жизненный опыт, особенной беды из этого не выйдет. Разве только чуть-чуть. Зато столько удовольствия!

— Тебя ведь, кажется, зовут Анной? И ты, насколько я знаю, дочь местного художника. Я давно за тобой наблюдаю и очень хотел познакомиться, немилая неледи.

— Между прочим, разговаривая с дамой, следует сначала представиться самому, а уж потом представлять даму… то есть требовать представления от дамы… то есть чтобы дама представила… ну вы поняли меня, я вижу. Что тут болтать лишнее!

Ловко он закрутил — «немилая неледи»! И надо было бы сразу сказать ему нечто еще более ловкое. Но иногда получается обидная штука: ловкий ответ вроде бы есть, но сыскать его ты можешь только через час после того, когда следовало его ответить. А в самый нужный момент вместо ловкого ответа в голову лезет всякая чушь с какими-то дамскими представлениями… то есть… тьфу, ну врт опять!

Волшебник улыбался. Очень хорошо улыбался. Анне совсем некстати пришло в голову, что настоящие злодеи так хорошо улыбаться не умеют… и что волшебник — еще совсем не старый человек. Такой… средний. Положительно, совсем не старый.

Но, имея подобные настроения, драться ни с кем не станешь. Это ну совсем не драчные настроения! И она заставила себя подумать иначе: «А как, спрашивается, улыбаются настоящие злодеи? Особенно если они хотят подделаться под хороших людей?»

— Вы, конечно же, правы, Анна. Я постыдно упустил из виду правила приличия. Что ж, извольте, мое имя Динн. Но правильно ли я назвал вас? Нет ли ошибки?

— Да, я Анна, господин Динн. Госпожа Анна — для малознакомых людей.

— Прекрасноволосая госпожа Анна. Могу дать вам честное слово… Нет, я могу вам поклясться — да-да! — положить руку на Евангелие и поклясться, что никогда не хотел и не хочу сделаться вашим бургомистром. Да-да.

«Прекрасноволосая госпожа Анна» фыркнула. Ужасно льстивый попался ей волшебник.

— Поверьте, у меня есть забавы позабавнее. Вот, например, «Младшая королевская хроника» Бэды Недостопочтенного по сю пору не читана…

На лице мага несколько обиженное выражение сменилось сильно мечтательным. Он даже сделал маленькую паузу и вздохнул, печалясь о нечтении драгоценной хроники. Но затем волшебник собрал волю в кулак и продолжил:

— Так вот, никаких бургомистров. Нет уж. Не просите. Впрочем, кажется, вы и не просите… Но отчего вы подумали обо мне как о воре? Что за нелепость подтолкнула вас к подобному образу мыслей? Я никогда ничего не крал! Ну, если не считать… ну… и это было невероятно давно!

Она непонятным образом поняла: стащил чародеишка именно ту самую хронику. «Малую королевскую». Небэдопочтенную или вроде того. Но укорять Анна его не стала, ибо сама стянула одну очень хорошую книжку прямо с лотка на ярмарке. Ведь ей эта книжка была нужнее!

— …И, кстати, воображение у меня есть. Иначе я не мог бы стать волшебником.

— Но вы в моем саду… наделали… всякого… деревьев и… олень… один… — дочь художника, бодро начав, осеклась, вспомнив, с кем она разговаривает.

Брови волшебника медленно поднялись.

— Во-первых, госпожа Анна, боюсь, три новых дерева и несколько моих питомцев, нашедших здесь пристанище, вряд ли заслуживают столь невежливых слов, как «наделать всякого». Очень даже не всякого. Во-вторых, осторожно задам вам один вопрос: а вы совсем не удивлены тем, что я не удивлен вашим присутствием в моем саду?

«Какой же это твой сад, когда он мой!» — хотелось воскликнуть Анне. Но не тут-то было. Перед ее мысленным взором неожиданно встала какая-то возня с бумажками, печатями, писцами из ратуши и прочими неудобными штуками, о которых отец отзывался весьма неодобрительно. Особенно когда поменял прежний большой дом на нынешний, меньший, получив к нему в придачу бумагу с прощением каких-то непонятных и неправильных долгов. Картина бумажной возни наполнила ее ощущением холода. Девушка зябко поежилась и потеряла задор. Вот недавно все было хорошо! А теперь волшебник повернул дело не туда, куда ей хотелось бы. Но она и тут нашлась:

— Ничего удивительного! Ведь вы сказали, что давно за мной наблюдаете. Вот и вчера, наверное, наблюдали. А раз ничего не сказали, то почему бы мне тут не присутствовать, господин Динн?

Получилось: «Господинь-динь». Вот еще! Она взрослый человек, и надо выкинуть из головы всякие игрушки с колокольчиками.

Волшебник посмотрел на нее с видом полного непонимания. Все звучало складно. И какая-то логика в словах дочери художника явно была.

Но какая?

Теперь и маг потерял задор.

«Ага! Досталось тебе!» — злорадно констатировала девушка, наблюдая за лицом волшебника. Впрочем, она еще рано радовалась. Побарахтавшись в странной логической ловушке, непонятно как оказавшейся на тропинке их беседы, волшебник вырвался самым неожиданным образом:

— Многоуважаемая госпожа Анна Харфагра. Почтенная уроженка города и дочь доброго художника Фриса. Прекрасново… — тут язык его споткнулся на миг, но лишь на миг, ибо волшебник узрел нечто непозволительно примиренческое на лице девушки и сейчас же продолжил: — …лосая дева! Я имею честь дать вам позволение посещать мой сад безо всяких ограничений, в любое время дня и ночи. Вы рады?

Хм, сложный вопрос! Была ли она рада? С одной стороны, это кто еще кому должен давать позволение.

Она — тайная владычица сада! А он кто? Пришлый мажишка. Зато она теперь нисколечко не преступница…

— Более того, я обещаю познакомить вас с моими друзьями — бельчатами Стакки…

«Никакие они не бельчата, а взрослые солидные белки».

— …оленем по имени Кир…

«Очень мне нужен твой надменный красавчик!»

— …совой Фубби…

«Так и до лисовина дойдет».

— …старым лисом Рудольфом…

«А откликается почему-то не на «Рудольф», а на «Нур»».

— …большой белой кошкой Тинни…

«Ага, вот что белое пряталось в малиннике!»

— …и мудрым вороном Тугом…

«Ух ты! Угадал…»

— Вот теперь, — торжествующим голосом начала Анна, — вы начали беседовать со мной подобно учтивому человеку. Однако…

Ее брови полезли на лоб, выражая предельное удивление творящимися вокруг нее странностями.

— Да-а? — брови волшебника также медленно поползли прочь от земли, утверждая на его лице выражение: «Что, наглая девчонка, тебе и этого мало?»

— Вот и да-а… Если бы вы на самом деле являлись учтивым человеком, то ваша собеседница давным-давно знала бы, каким образом из ее головы были похищены любимые цветы. Свет не видывал столь коварного мошенничества.

Волшебник должен был почувствовать стыд. Опустить взгляд. Потерять представление о том, куда ему теперь девать руки. Возможно, даже начать выкапывание маленькой ямки с помощью носка туфли. Но вместо этого он неожиданно повеселел.

— Да-да! Цветы! Несомненно! Замечательно. Похитил? Э! — он махнул рукой, разом превратив столь удачно задуманное наступление девушки в полный разгром. Он показал одним жестом: «Да тут и говорить не о чем!»

— Ведь это очень интересный вопрос. Впервые встречаю столь необычное явление, хотя на третьем курсе, помнится, читал о подобном и даже делал реферат.

— Явле-ение? — Анна раздумывала: стоит ли ей оскорбиться прямо сейчас, отложить на потом, насколько сильно следует оскорбиться или, быть может, совсем не оскорбляться, поскольку не очень понятно — на что именно.

— Да-да! — с восторгом вскричал волшебник. — Явление. Я бы сказал, Явление с большой буквы. Немедленно вам все объясню. Конечно же. Хо-хо! Да вы, оказывается, хозяйка цветов, чудесная Анна. А это, знаете ли, исключительно редкий магический феномен. Особенно в наши времена. Вот так. Ну разве не чудесно? Восхитительно. Да-да. Хо-хо!

Маг пропустил слово «госпожа». Более того, он попытался взять ее под руку. Так, наверное, он привык общаться с друзьями в своем магическом университете. Дочь художника проворно отстранилась, но он и этого не заметил.

«Или я отстранилась недостаточно проворно? Почему же?»

Волшебник направился ко входу в дом, нимало не интересуясь, пойдет девушка за ним или нет. И девушка пошла. «Хозяйка цветов». Хм. Пройдя шагов пятнадцать, волшебник опамятовал и пригласил ее:

— Пойдемте, пойдемте!

Надо было спросить: «Куда?»

Или надо было сказать: «Вот еще! Зачем?»

Или надо было просто остаться на месте.

Или надо было…

Анна ничего подобного не сделала. Она последовала за волшебником, укоряя себя за излишнее любопытство. Да. Несомненно, за любопытство.

Отворив дверь, маг вошел и, не оборачиваясь, надавил носком одной туфли на задник другой, а потом стряс со ступни ту туфлю, которой надавливал. Дочь художника все это время стояла на крыльце, борясь с соблазном немедленно уйти.

В дом.

В дом!

Да к чему ей в дом?

Ей совершенно незачем в дом!

В конце концов, девица не должна…

Но ей так хотелось побывать в этом доме! Когда-нибудь, разумеется, она станет здесь хозяйкой. А хозяйство полезно осмотреть заранее. Наверное, он тут все заставил колбами с дурно пахнущими жидкостями…

Все так же, не оборачиваясь, волшебник нашарил тапочки в тапочнице и сказал:

— Хочешь песочного печенья? У меня отличное песочное печенье. От госпожи Рустиканы из квартала…

— …гончаров, — машинально закончила Анна. Печенье госпожи Рустиканы — очень серьезный довод в пользу посещения дома волшебника. Особенно когда это песочное печенье госпожи Рустиканы. Анна решительно вошла и столь же решительно потребовала тапочки и себе.

Ей такое печенье доставалось раз в три месяца, а также на Рождество и на Пасху.

— И еще посмотрите море из моего окна. Я так люблю смотреть на море из окна! Когда я впервые увидел этот дом с круглым окном и рыбками, я понял, что останусь здесь даже за те маленькие деньги, какие мне платит Старый город. Пойдемте же, пойдемте наверх! Я ужасно проголодался. А хотите, мы сядем за стол прямо перед тем самым окном?

Знал бы этот Динн, как она мечтала смотреть на море из того самого окна! И мечта ее, — жаль, правда, не насовсем, а на чуть-чуть, — сегодня исполнится.

— Хочу, — твердо ответила она.

«И пусть он только попробует… ну… если захочет попробовать что-нибудь такое… уж я ему покажу, чего пробовать не стоило», — несколько сумбурно размышляла Анна.

…В доме пахло недавно испеченным хлебом и старой кожей. Точно! Старой кожи тут оказалось весьма много: из нее были сделаны переплеты книг, занявших весь стол, почти весь пол, абсолютно все шкафы и даже, кажется, отдельными отрядами атаковавших кухню. Колб — ни одной. Зато на столе стоял большой старинный глобус, а рядом с ним лежали остро наточенные гусиные перья. Громко тукало нечто механическое в огромных часах с маятником.

«Что ж, это гораздо лучше колб», — сделала вывод девушка. Она чувствовала себя в этом доме уютно.

Волшебник усадил ее за стол, принес печенья, налил молока, а потом съел разом четыре печенины, нимало не стесняясь того, что учтивость требовала сначала пуститься в объяснения насчет «хозяйки цветов». Но и в этой трудной ситуации Анна сумела взять над ним верх: когда маг потянулся за четвертой, она дожевывала седьмую.

— Ну-с… превосходно, не правда ли?

— Да, мне понравилось. Благодарю вас, — скромно ответила девушка, мысленно подчитывая, насколько удастся ей опередить волшебника по печенинам, пока он будет говорить и, стало быть, не сможет есть.

— Да-да. Начнем же. Знаете ли, Анна, существует множество способов овладеть магией. Магия бывает технической, химической, первобытно-темной или новоприобретенно-серой… — осознав, что печенье убывает слишком быстро, волшебник сунул одну печенину в рот, а две других переложил из вазочки к себе поближе, чтобы Анна не могла до них дотянуться.

«До чего же хитрый!» — возмутилась девушка, поняв одну неприятную истину: для нее осталось всего две штуки. То есть… уже ни одной.

— Впрочем, — продолжал маг, — не вижу смысла пересказывать параграфы учебников. Ни к чему, кроме напрасного мыслительного утомления, это не приведет.

Достаточно и того, что среди разновидностей магии есть одна, именуемая хозяйской. Человеку, обладающему ею, дается власть над какими-нибудь предметами или чем-нибудь живым. Вот, например, двести лет назад в столице жил некий хозяин снега. Потомственный метельщик, на старости лет он уже не мог избавлять дворы, улицы и мосты от снежного покрова. Но у него откуда-то взялась способность одним напряжением воли выталкивать снег из этих мест. Или вот, скажем, тридцать лет назад…

Анна подвинулась поближе. Ей было интересно. Но, поскольку одно другому не мешает, она молниеносным движением сцапала одну из двух отложенных собеседников печении и наметилась сцапать вторую. Вот досада, не успела!

— Так вот, — поглощая последнюю печенинку, продолжил маг, — тридцать лет назад жил Шкипер, слывший истинным хозяином морских путей. Он мог плавать столь далеко, что никто иной и мечтать не мог. Счастливый Шкипер отовсюду возвращался целым и невредимым к своей жене под бок. Да-да! А ты, Анна, — хозяйка цветов. Тебе дано невероятно быстро выращивать цветы, существующие только в твоих мечтаниях. Причем выращивать из семян любых растений. Изумительно! Я за месяц сумел вырастить в саду три дерева — дуб, кедр и вишню. Но я их не придумывал, а просто взял саженцы. А ты за одну ночь создала полную клумбу доселе не виданных цветов!

— Но я ничего не сеяла на твой клумбе, Динн.

— А ты очень умна… сразу схватываешь суть.

Девушка, недолго поколебавшись, решила не вспоминать о словах «господин» и «госпожа». Хоть он и слопал последнюю печенину, но общий счет — явно в ее пользу.

— Однако сейчас суть мне не ясна. Или… ты там посеял нечто другое, Динн, а я пришла и… я и вправду могу делать такие штуки?

— Да-да. Определенно. Насчет клумбы я додумался не сразу. Там никто ничего не сажал. Я собирался, но не успел. Просто за день до твоего визита я сидел на траве и ел арбуз. А косточки выплевывал как раз на черное пятно клумбы. Она, знаешь ли, как будто приглашала…

— Что? Что? Из арбузных семечек?

— Ну, поскольку ничего другого там не было, остаются они.

Анна усомнилась:

— Такие красивые цветы не могли вырасти из арбузных семечек.

Волшебник раздумчиво потер лоб.

— Знаешь ли, это очень редкий дар и очень необычный по природе своей. Он дается в тех случаях, когда без него человеку придется худо. Некоторые мудрецы считают, что его получают люди в силу невероятного совпадения магических и природных обстоятельств… Скажем так: летом выпал снег, стояла радуга и некто проходил между двумя домами, где творились чудеса. Проходил и… схлопотал свой дар. Сила подобных способностей велика, смысл их в этом случае необъясним. Да-да! Другие мудрецы думают иначе: таким даром люди наделяются от Господа Бога. Он любит нас и жалеет, вот и дает необычное свойство, которое вытягивает владельца из чего-то крайне неприятного.

Дочь художника призадумалась:

— Да ведь у меня, кажется, нет ничего плохого и неприятного. Я хорошо живу. Вот только немного скучно.

— Возможно, неприятности ждут тебя в будущем, и тогда твой дар тебе очень понадобится.

— Вот интересно: зачем? На хлеб зарабатывать, если мои картины по-прежнему никто не будет покупать? Жениха словить? Цветочками? Да еще и умного, да еще и чтобы мне по душе был? А я такая привереда! Ну-ну…

Волшебник опять заулыбался, но ничего не ответил ей.

— Я выдумываю очень красивые цветы, не так ли? Мне самой они точно нравятся.

Волшебник кивнул — да, мол, хороши твои цветы.

У Анны в голове вертелось тысяча сто двадцать восемь вопросов. Конечно, как умная, воспитанная и взрослая женщина, она ни в коем случае не станет их задавать вот так сразу. Но… девушка почувствовала себя странно. Ей вообще не очень-то хотелось их задавать. То есть, конечно, да… любопытно… а с другой стороны…

Ей хорошо сиделось в плетеном кресле с мягкой подушкой под спиной. Ей приятно было вести разговор на равных с человеком как минимум не глупым, к тому же гораздо старше ее самой. А за окном, далеко-далеко, по пепельным волнам скользил огромный окунь, отрастивший на спине три мачты с парусами. Окуня звали «галеон», он был пузат и аппетитен, он просился на сковородку. В небе цвета давно не мытого стекла собирался хлывень. Сосны едва заметно покачивали веерами, спасаясь от преддождевой духоты. Острова мерно вздымали белые рукава прибоя.

«Как хорошо, — подумала она, — до чего же мне хорошо. Век бы просидела на этом месте и никуда не уходила бы…»

А волшебник тоже почему-то не торопился продолжать разговор. Он поглядывал то на девушку, то на галеон, то опять на девушку, а то опять на галеон.

Со вздохом Анна оторвала мысли от моря и корабля. Ей следовало как-то… продолжить… ну… словом… неудобно же.

— Стало быть, ты наблюдал за мной, когда я приходила в первый раз?

«То есть для тебя, конечно, — в первый».

— Верно, так и было, — с ленцой ответил волшебник, отобрав у взгляда галеон и вместо этого подарив ему девичьи волосы.

— Но не попробовал выгнать из сада.

— Ты же не сделала ничего дурного.

— Да-а… Я не сделала ничего дурного… И я ушла. А потом я пришла вновь и увидела свои цветы.

Волшебник заулыбался:

— Кстати, желтые розы мне тоже пришлись по душе. Жаль, ты решила их поменять — все до единого. Правда, те бархатные штуки…

— …нарциссы…

— …нарциссы, да-да! оказались еще краше. Я твой поклонник, Анна Харфагра.

Душа девушки осторожно приняла в себя последние слова мага и покатала их, как катают на языке изысканные вина. Проглотила. Оказывается, иногда мужчины способны говорить умные вещи. И не только папа.

— Я ничего не меняла. Я думала, это ты прямо из головы украл у меня образы цветов.

— Такого могущества за мной никогда не водилось. Жаль, конечно… — волшебник мечтательно посмотрел на стол, заваленный книгами. Очевидно, где-то там жила инкунабула, повествующая о магах древности, обладавших способностью воровать мысли из голов соседей, а то и прожигать взглядом дыры в их амбарах. — Просто ты пришла во второй раз, и я тебя видел, я… тобой любовался… что, право же, не главное… да-да… вот… ты… подумала тогда о других цветах на том же месте. И они в скором времени появились, зато старые исчезли. А потом и эти… уродцы… вместо нарциссов. Ох. Да-да!

«Так. Любовался. Так. Ага. Запомним. Вот, значит, откуда взялась «прекрасноволосая дева»».

— Извини меня. Я на тебя сердилась. Я хотела сказать тебе… То есть я хотела всерьез поговорить с тобой. Точно. А ты — р-раз, и спрятался. Ну к чему было прятаться?

Волшебник посмотрел на нее иронически. Только-только он назвал ее умной, и вот приходится усомниться в правоте собственных слов. Да-да. «Ну и о чем я должна была догадаться? Только не надо смотреть на меня так. Лучше бы еще раз сказал, что он мой поклонник… Ах да!»

— То есть… тебя не было дома?

Ее собеседник утвердительно покачал головой и сделал лицо «наконец-то сообразила».

— Извиняю. Хо-хо! Вышло даже интересно: летняя кампания с воинством устрашающей клумбы! Мне такой противник до сих пор не попадался.

Они вместе похихикали. Анна решила простить ему лицо «наконец-то сообразила». Ведь и на самом деле сообразила не сразу.

А потом они беседовали о том, какое можно найти применение ее драгоценном дару и как бы представить ее горожанам, чтобы они начали заказывать ей «мечтяные цветы», а она бы выдумывала все новые и новые. Ведь если ее дар станет известен, она запросто прокормит себя. Или не запросто — ведь в Старом городе так мало людей, готовых раскошелиться ради цветов. Очень мало! Или ей стоит поехать в другой город? В столицу, например? Но где ей там жить и кто всерьез отнесется к молоденькой женщине, заявляющей, будто она — хозяйка цветов? Есть, конечно, способы, но надо бы основательно все обдумать. Кстати, какой налог будут брать с нее в королевскую казну и какой в городскую — как с волшебницы или как с цветочницы?

Они разговаривали не торопясь, не упуская из виду ни единого обстоятельства, которое могло бы сорвать планы великолепной цветочной карьеры. Положительно, они никуда не спешили. Ведь взрослые люди любят со вкусом поговорить о делах. Не о какой-то ерунде, а о хлебе насущном. О чем же еще беседовать двум взрослым неглупым людям? Анне почему-то хотелось рассказать волшебнику о снах, недавно посещавших ее. Никому никогда не рассказывала она своих снов, а этому… не очень знакомому… но… такому… в общем, ему — запросто.

Вот только неудобно как-то.

Пришли сумерки.

Дочь художника увидела на небе первую звезду и поняла: они молчат вот уже час или два, глядя на море. Анна внимательно посмотрела на волшебника, а он — на нее.

— Тебе, наверное, пора, прекрасноволосая дева.

Она бы задержалась, хотя дальше задерживаться просто некуда.

— Да, мне, наверное, пора.

Когда они шли через двор, Анна повернулась к несчастной клумбе. «Ах ты, бедненькая! Была такая красивая, а стала опять голая и черная».

Девушка представила себе: пусть здесь вырастет один большой цветок, похожий на корабль с тремя мачтами. И на каждой мачте — огнецветные паруса. Пусть днем их трудно будет отличить от настоящего пламени, а ночью они станут светиться во тьме. И тьма отступит перед светом цветочного галеона.

Уходя, она улыбнулась волшебнику.

Два дня Анна Харфагра докучала отцу, расспрашивая его о столице, о цветах, о налогах и о том, насколько хороша она как художник. Отец отшучивался, отговаривался тем, что он ни при каких обстоятельствах не пустит такую кроху в столицу… это я-то кроха, папа? хм!.. А еще напоминал, до чего же он стар и ей бы учиться ремеслу не покладая рук, иначе она точно останется без куска хлеба, а заодно и совсем одна.

И только на один ее вопрос старый художник ответил серьезно:

— Я не знаю, дочка, какой из тебя выйдет художник. Не могу понять. Ты все умеешь — и руками, и головой. Ты все понимаешь. Но чего-то в тебе не хватает. Самой малости. Щепотки соли. А без этой самой соли все у тебя выходит пресно.

Она помолчала, обдумывая его ответ. Может быть, пора завести в голове такие же часы, как у волшебника в доме? Тик-так, тик-так, маятник качается, тик-так, тик-так, время бежит. А ее жизнь по-прежнему состоит из бестолковой мазни, пустырей да гуляния по старым улицам. Хорошая жизнь. Приятная жизнь. Вот только однажды она закончится. Вернее, она обернется, словно прохожий, идущий впереди, и задаст ехидный вопрос: «А ты кто такая, Анна Харфагра?» И что ей ответить…

Надо подумать об этом. Вот только… чуть погодя. А сейчас ей обязательно надо узнать у отца…

— …давно ли город нанимает волшебника, сведущего в оборонной магии?

Отец взглянул на нее с интересом. Почесал бороду. Почесал за ухом. Почесал в ухе. Погладил щеку. И сказал:

— Он ведь намного старше тебя и богаче. Зачем ему нужна нищая девчонка?

У девушки появилось желание бросить в папу гребнем. Она как раз расчесывала волосы тяжелым костяным гребнем. Если попасть им прямо по лысине, то… Анна с трудом поборола соблазн.

— Папа, ну о чем ты думаешь, в самом деле! Я просто хотела спросить…

— Даже думать о нем не смей.

Разумеется, на следующий день, в обеденное время Анна посетила волшебника.

Потом она лишь с большим трудом могла вспомнить, о чем они говорили, куда ходили, какими диковинами волшебник ее удивлял и почему кошка Тинни отказалась с ней дружить. Анна не могла понять, ветрено было в тот день или тихо, прохлада стояла или зной.

В памяти осталось лишь несколько картинок. Очень ярких.

Вот они идут мимо клумбы, а над нею пламенеют паруса цветочного галеона.

Вот они спускаются вниз, к морю, и волшебник показывает Анне лодку, поселившуюся в ее любимой пещере. Оказывается, маг собирался плавать на острова. Он любил старинные монеты, и ему страсть как хотелось отыскать одну-две. А для нее он прихватил бы, скажем… раковину. Красивую большую раковину. Почему у тебя такое удивленное лицо?

Вот они подходят к углублению, выложенному галькой. Волшебник молвил, указывая на зеленые кудри водорослей: «А здесь лежит морская дева с изумрудными волосами».

Тогда Анна впервые осторожно поцеловала его.

А на следующий день — еще раз, и еще, и еще. Совсем не осторожно.

Неделю спустя случилась беда.

Бургомистр объявил, что к городу подступает шайка злобных разбойников. Они требуют дать им три меря золота, а если золота для них не найдется, то город будет взят, сожжен и ограблен до нитки.

Отец вернулся из ратуши и принялся натачивать старый плотницкий топор.

— Вы решили драться? — спросила Анна.

На сей раз художник не стал отшучиваться.

— Да, дочка, мы будем драться, а там как Бог поможет. Золота у нас нет. А если и было бы, какой толк отдавать его? Назавтра они пришли бы опять, потребовали больше и все равно в конце концов спалили бы город. Такие люди грубы и ни в чем не знают удержу. Они станут грабить и убивать из одного только злонравия. Надо их стукнуть как следует — зубастого зайца и волки боятся.

— А как же королевская гвардия?

— До короля далеко, дочка. Пока из столицы придут войска, от нас и головешек не останется.

— Но ты-то куда, разве нет никого помоложе?

Отец подбросил топор так, чтобы тот несколько раз перевернулся в воздухе, а потом ловко поймал его за рукоятку.

— Ничего, дочка. И я на что-нибудь сгожусь. Собери-ка харчей.

Вечером истекло время, за которое городу следовало ответить на разбойничьи угрозы. На главной площади собралось десятка три горожан: волшебник, три стражника и немногие храбрецы, осмелившиеся записаться в ополчение.

Анна подсматривала за ними из-за угла, и рядом с нею стояли еще две девочки, три девушки и четыре почтенные матроны.

Ополченцы о чем-то спорили, не соглашались друг с другом, дело доходило до крика. Тихий Старый город замер в испуге, ожидая, хватит ли у его последних защитников храбрости выйти против разбойников. Шум стоял только на главной площади. Когда он стал особенно сильным, волшебник поднял руку и произнес повелительно:

— Хватит! Вы будете делать то, что я скажу. Молчать, красильщик Лор! Итак, я один встану против разбойников у широкой бреши. Со мной будет художник Фрис, поскольку мне может понадобиться гонец. Все остальные встретят их за узкой брешью. Сделайте там завал из бревен и выньте булыжники из мостовой — станете бросать в разбойников, если полезут. Но я уверен, что полезут они в ту брешь, которая побольше. Старшим назначаю красильщика Лора, он самый горластый. Ясно?

— Гу-гу-гу! Бу-бу-бу! — ответила ему толпа.

— Превосходно. Сейчас же отправляйтесь на позицию.

Толпа подчинилась волшебнику, не попытавшись произнести хотя бы словечко наперекор.

Анна чувствовала, как у нее пылают щеки.

Динн с отцом направились в другую сторону.

Дома девушка попыталась шить. Уколовшись в пятый раз, она бросила шитье и попробовала испечь пирог. Взялась за сковороду. Поставила сковороду на место. Села на лавку, закрыв глаза руками.

«Старый. Совсем старый. Куда он пошел? Почему Динн взял его с собой? Зачем? Папа, ну что ты затеял? Папа, я тебя очень прошу, возвращайся домой целым и невредимым».

Она помолилась за отца. Потом встала посередине комнаты и спокойно сказала в пустоту:

— Я так люблю тебя.

Не дождалась ответа и повторила:

— Я так люблю тебя, Динн!

Отец явился на заре, усталый, но счастливый.

— Мы отбились, дочка! Надеюсь, ты испекла мне пирог? О, да ты бледная, как смерть. Опасалась за меня?

Что ж, правильно опасалась. Жаркое вышло дело… Послушай, если нет пирога, то дай вчерашнего хлеба с вином. Мне пришлось поработать сегодня, а твой харч весь вышел еще до полуночи.

Ей хотелось кричать: «Как он? Что с ним?» Но отец сам заговорил о волшебнике.

— А он молодец, этот твой Динн. Не зря мы ему столько платим. По правде сказать, один он по-настоящему и дрался. Лор говорит, с их стороны пришло всего пять или шесть образин. Полночи образины переругивались с нашими, обещали всех поубивать и порезать, но в брешь не сунулись. Я хлеба-то своего дождусь или нет? Так. А вина? Да что ж ты такая сонная? Отмокай, бояться нечего. Я цел, а разбойников и след простыл. Так вот, Динн твой поставил у широкой бреши какие-то трубки, какие-то горшки, сам бес, прости Господи, не разберется. Когда разбойнички пытались к нам пролезть, он палил по ним жидкостью, и та жидкость, представь себе, горела! Вот учудят эти маги… Ничего не скажешь, хитрый народ. Зачем ты мне эту кислятину дала? По такому поводу можно бы и столичного, у нас была одна бутылка… Впрочем, ладно, не суетись. Троих злодеев волшебник вчистую спалил, да еще пяток малость поджарил — свои утащили. Ну а те что? Копьями-дубинами машут, но издали, издали. Ближе подойти бояться. Перед самым рассветом ушли. Вот только, уходя, пустили стрелы наудачу. По чистой злобе, знали, что оттуда им не попасть. А вот попали случайно. Волшебника-то нашего… эх. Стрелой между ребер. Я сбегал к Лору, нашли лошадей, довезли мага домой, да еще я за лекарем бегал, умаялся. Давно так не бегал, лет пятнадцать как. Э, постой, куда ты? Куда сорвалась?

— Лекарь мне объявил: жизни осталось еще на день или на два. Не плачь, Анна. Хочешь, я поведаю тебе самую важную новость последней недели?

Дочь художника держала его за руку. Очень крепко держала. Боялась расцепиться хотя бы на миг. Сделав последнюю перевязку, лекарь отвел ее в сторону и сказал, что вышло очень много крови и что срок волшебнику — до вечера. Ночи ему не пережить.

— Да я и не плачу, Динн. Я давно успокоилась. Мне хорошо с тобой. Какую новость ты хотел мне рассказать?

— Важнее этой новости я ничего не знаю… Я так люблю тебя! Я с ума схожу от любви. Вот моя новость. Мне очень хотелось просить у тебя руки и сердца. Но… ты настолько моложе меня… Разве вышел бы из меня подходящий муж для такой юницы… прекрасноволосой…

Анна хотела ответить ему, что ей плевать на возраст. Анна хотела ответить ему, что любит его. Анна хотела ответить ему, что и сама мечтала стать его женой. Но вот беда, как только она попыталась сказать это, перед глазами все расплылось, а в горле разбух ком горечи, лишивший ее голоса.

— Анна, чудесная, сказочная, несбыточная моя мечта, что же ты стискиваешь мне руку с такой силой? Мне больно…

— Прости меня… — едва смогла прошептать девушка. — Прости меня.

— Моя родная, моя любимая, опять ты плачешь? Не стоит плакать. Я узнал тебя, а ты меня. Это так много. Не плачь…

— И ты… мой родной… — она все никак не могла совладать с голосом. Проклятый голос предал ее.

— Я знаю, чем тебя утешить. Пока тебя не было… в то… утро… я пригласил нотариуса. Ведь ты больше всего на свете хотела жить в этом доме, кататься на этой лодке, гулять по этому саду, смотреть на это море с высокого берега… Посмотри… на столе. Бумаги. Теперь дом твой. И лодка тоже твоя. И сад.

Анна хотела ему сказать, что она больше всего на свете желала провести в этом доме всю жизнь вместе с ним, чтобы они не разлучались ни на один день, чтобы они вместе гуляли по саду, чтобы Динн катал ее на лодке, а когда он устанет, она сама бралась бы за весла.

И смотреть с высокого берега на море лучше всего вдвоем. Вдвоем…

Вот только голос опять бросил ее. Она пыталась выдавить из себя хоть что-то умное, доброе, правильное, а вышло только одно короткое слово, да и то едва слышно:

— Спасибо.

— Не плачь. Когда-нибудь, в другом мире наши души обязательно встретятся и соединятся. Иначе и быть не может.

И тут она уже ничего не сумела сказать в ответ.

Минул час. Ей осталось на один час меньше прожить, рядом с ним. Волшебник заснул, у него не осталось сил ни говорить, ни есть, ни даже улыбаться виноватой детской улыбкой.

Тогда дочь художника вспомнила: в этот день, на рассвете, бургомистр должен был выйти на главную площадь с кружкой пива, отпить ровно половину, а остальное вылить на мостовую и разбить кружку об камень. Вот уже триста лет бургомистрова разбитая кружка открывает Магическую ярмарку.

А на ней все можно купить и все продать.

Так вот: у нее есть дом, сад и лодка. Неужели она не выменяет все это на средство, способное излечить Динна?

— Спи, мой любимый. Я тебя вытащу.

Анна бежала к ярмарке и на бегу читала все молитвы, какие только могла вспомнить. А когда молитвы кончились, она принялась просить Бога о волшебнике самыми простыми словами: «Ты же всемогущий! Пожалуйста, дай мне спасти его. Мне очень нужна Твоя помощь. Он пропадет без Твоей помощи! Помоги мне. Дай мне найти лекарство».

Толстый дряхлый колдун в красном колпаке пожал плечами и указал на тощего молодого колдуна с париком. Тот развел руками и указал на хромую колдунью с бородавкой на носу. Хромая молча плюнула и указала на аристократа с мечом на шитой золотом перевязи. Аристократ внимательно посмотрел на Анну и произнес: «Я еще слишком молод. А вон та старая карга точно расскажет тебе, к кому обратиться». У старой карги из подбородка росли пучки седых зеленоватых волос. Она сразу поняла, о чем идет речь. «Дай мне большую серебряную монету, девчонка, тогда я поведаю тебе, кто владеет таким лекарством. Я стара, мне уже не страшно». У Анны не было большой серебряной монеты, и она отдала вместо нее туфли. Единственные ее хорошие туфли… Камень холодил ступни девушки. «Теперь скажи мне!» — «Вон та. Обращайся к ней почтительно. Иначе не оберешься бед».

Высокая, черноволосая, богато одетая женщина стояла у входа в шатер, скрестив руки. На шее у нее висел серебряный медальон с надписью на языке, который умер тысячу лет назад. Время от времени ведьма поднимала левую руку и поглаживала медальон.

— Кто тебе рассказал, что у меня есть такое лекарство? Верно, старая карга. Чувствует дыхание смерти и оттого потеряла страх. Что ж, будет наказана. Еще станет умолять смерть, чтобы та пришла побыстрее.

Женщина говорила медленно, спокойно, словно дело шло о покупке десятка яиц. Она смотрела в сторону. Ведьма словно бы и не замечала Анну. Во всяком случае, она уделяла собеседнице ненамного больше внимания, чем уделяют его мухе, ползающей по мостовой. Наконец она взглянула на дочь художника.

— Девочка… Ко мне имеют право подходить только те, кого я подзову сама. В этом городе нет ни одного человека, способного дать истинную цену за мои товары. Я пригласила нескольких существ из дальних мест. Им нужны были странные и очень дорогие вещи. Почти все те, кто должен был явиться на мой зов, пришли и расплатились со мной. По странному стечению обстоятельств до сих пор нет лишь одного из них. Как раз того, кому предназначалось средство, избавляющее от смертельной раны в грудь. И нынче я размышляю, милая мордашка, на тему: то ли это простое совпадение, то ли знак… не могу понять, чего именно. Ты, дерзкая незваная нищенка, до сих пор жива по двум причинам. Во-первых, мы не обижаем местных дурачков, раз уж ярмарка выбрала себе ваш город. Во-вторых, того, что посмел опоздать ко мне, стоило бы наказать. Представляю себе его досаду, если я сейчас отдам… Ха. Однако все упирается в одну неприятную деталь: тебе просто нечем заплатить.

Ведьма нравилась Анне все меньше и меньше. Девушка не боялась ее. Она даже готова была признать, что ведьма очень красива. Той красотой, которая присуща, скажем, старинному серебряному перстню тонкой работы. Но почему-то весь ее блеск вызывал у Анны отвращение, будто перед ней свернулась кренделем гадюка. И запах от нее исходил какой-то странный. Неприятный запах.

— Пусть я и босая, но я не нищенка. Я могу дать за твое лекарство вот это. — Анна протянула колдунье бумаги на дом, сад и лодку.

Та внимательно осмотрела подписи и печати, пробежала взглядом по строчкам, да и вернула грамоту со смешком.

— Надо же, настоящие! Потешила. Но даже с ошлепком провинциального навоза и маленькой деревянной лоханью ты все-таки слишком бедна для такой покупки.

— Возьми мою молодость. Возьми мою красоту. Хочешь, забери мои глаза, у меня красивые глаза — так мне говорили! Только дай мне лекарство.

— Красот у меня сейчас три штуки, а молодостей — аж четыре. Не идут. Глаза твои не того цвета, на который у серьезных людей из столицы есть спрос. Неужто и в самом деле хочешь ослепнуть? Как же ты глупа.

— Забери мои волосы. Разве они не прекрасны?

— Волосы и впрямь неплохи. Они — самое большое твое сокровище, девочка. Но ты не понимаешь сути дела. Я даю спасение от раны в грудь. Я даю — скажем яснее — жизнь. Сравни-ка: дом и жизнь. Красота и жизнь. Глаза и жизнь. Волосы и жизнь. Ясно тебе? Ты не можешь мне предложить ничего равноценного. Как видно, звезды дразнят меня сегодня.

С этими словами ведьма откинула полог шатра и собралась войти внутрь, прервав бесполезную беседу. Покидая несчастную девушку, она вновь погладила медальон и вдруг отдернула от него руку, словно обжегшись.

— Так. Силы, коим я служу, видят: я не желала этой сделки. Но, выходит, у тебя есть нечто ценное. И ты можешь дать истинную цену. А я принуждена ее взять. Юная дрянь. Следовало бы уничтожить тебя! Я с большим удовольствием бросила бы лекарство в огонь, чем отдавать его такой, как ты. Но я обязана. Вот только не вижу, что мне взять с тебя…

В этот миг Анна поняла, какую плату примет от нее черная женщина. А поняв, подумала: «Вот ведь мелочь! Я давала большее…»

— Возьми у меня мой дар. Я хозяйка цветов. Есть разновидность магии, именуемая хозяйской…

— Ты? — с изумлением воскликнула ведьма. — Дай руку! А ну, дай мне руку!

Анна почувствовала прикосновение ледяных скользких пальцев. Ведьма закатила глаза, обращаясь к кому-то, и, казалось, забыла о девушке. Но это длилось недолго. Получив ответ от сил, которым она служила, черная женщина поморщилась:

— За что тебе такое счастье? К чему оно таким, как ты?

Анна промолчала. Ей требовалось лекарство. Если бы ведьма поносила ее худшими словами в мире, если бы даже отхлестала по щекам или заставила встать на колени, дочь художника и тогда молчала бы. Ей требовалось лекарство. «Какой же гадостью ты пахнешь?»

Черная женщина покачала головой:

— Надо же, настоящая хозяйка цветов в этой бесом забытой дыре. Божья дурочка… Ладно! Хоть и унизительная выходит сделка, а не без выгоды. Слушай внимательно. Если тот, кому ты дашь лекарство, слишком стар, он все-таки не выживет. Если маг — потеряет свой дар навсегда. Если женщина… впрочем, по глазам вижу: какая уж тут женщина! Дней пять не отходи от постели. Раненый станет бредить, возможно, ослепнет. Потом исцелится.

Сердце Анны наполнилось чистой радостью.

— А теперь ответь мне, юная дрянь, твердо ли ты решила отдать мне великий дар за жизнь… кто он там тебе? Небось не отец и не брат.

— Да.

— Забирай.

Потом Анна поняла: ведьма пахла тиной.

Пять дней дочь художника провела в комнате Динна. Когда отец явился, желая забрать Анну домой, она заперла дверь и не отвечала. «Теперь никто не возьмет тебя замуж! Ты понимаешь это?» Потом он приходил во второй раз, положил на крыльцо хлеб, вино и маленький листок бумаги. Когда старый художник ушел, Анна прочитала его записку:

Тебе ведь, наверное, нечего есть? Поешь хлеба.

Благословляю тебя.

Над клумбой победно тянулись к небу бархатные нарциссы.

Девушка не могла спать. Динн метался в бреду, кричал, бился о спинку кровати. Она боялась спать, пока он такой.

Зато в одном из шкафов нашлись старые полузасохшие краски, а вместе с ними две кисти. По ночам Анна разрисовывала стены в жилище Динна. Это помогало ей не заснуть. Она изобразила множество желтых роз с багряной сердцевиной и один тюльпан дымчато-пурпурного цвета. Снаружи пурпур получился чуть светлее, морознее, внутри — насыщеннее, жарче, а ярко-желтый пестик напоминал частицу золота, спрятанную в цветке. Отойдя на пять шагов, девушка полюбовалась своей работой. «Я назову тебя… Порфирогенита».

И тут сон все-таки сморил ее.

Кто-то перебирал ее волосы очень ласково. Кто-то обнимал ее очень бережно. Кто-то легонько касался губами ее виска.

— Говорят, твои картины никто не хотел покупать. А по-моему, ты отличная художница.

Разлепив глаза, Анна посмотрела на розы и тюльпан.

— Так хорошо у меня получилось первый раз. Раньше чего-то не хватало.

— Кажется, ты каким-то чудом спасла меня от смерти.

— Точно. Так и было.

— Кажется, мой дар улетучился. Я не чувствую его.

— И это правда.

Анна Харфагра закрыла глаза. Его пальцы. Его губы. Его голос. Запах старой кожи в их доме. Тиктаканье часов с маятником. Всего и так очень много. Глаза пока лишние, пусть отдохнут.

Динн не стал расспрашивать ее о мелочах, вроде того, каким способом его спасли. Бывшего волшебника даже не заинтересовало, куда делись магические способности. Он задал один-единственный вопрос, зато самый верный из всех:

— Ты выйдешь за меня, Анна?

— Я выйду за тебя, — без тени сомнения ответила девушка.

— Ты не желаешь хорошенько подумать над моим предложением?

— Я уже хорошенько подумала.

— У тебя будет муж намного старше тебя, да еще и бедняк. Я пока не представляю себе, чем стану зарабатывать на хлеб, лишившись дара. Что я могу дать тебе?

Анна и впрямь все хорошенько обдумала. У них получится. Для этого есть множество маленьких причин и одна причина большая. Они справятся.

Девушка заговорила совершенно спокойно:

— Дай мне себя, Динн. Мы справимся с чем угодно. Мои картины теперь станут покупать. Ты — великий книжник, а грамотеи нужны в ратуше. Но если не захочешь идти в ратушу, не беда. У нас есть лодка, мы сможем ловить рыбу. Я уверена: у нас все получится, потому что… ты хочешь знать новость?

— Какую новость?

— Самую важную на свете. Я люблю тебя.

VI. НФ — о писателях и читателях…

Дмитрий Володихин

Расставание с багровыми пятнами. «Ранний романтизм» в творчестве братьев Стругацких

В творчестве Аркадия и Бориса Стругацких есть период, который иногда называют «ранним романтизмом». Это еще не те Стругацкие, которых будет неистово любить советская интеллигенция, это еще не те Стругацкие, которые займут нишу в тонком, почти прозрачном слое ее духовных учителей. Но это уже известные писатели со своим кругом поклонников. «Ранний романтизм» — до «Трудно быть богом», до «Далекой радуги», до «Пикника на обочине», до «Улитки на склоне» — сыграл роль колыбели, в которой подрастало художественное мастерство АБС. Он занял не так уж много лет: с середины 1950-х до 1962-го — и составил литературное младенчество, а за ним и детство Стругацких…

Долгое время для советской фантастики визитной карточкой Стругацких была большая повесть «Страна багровых туч» (1957). По прошествии изрядного времени она перестала нравиться самим авторам. Однако в свое время она была для них чем-то вроде кандидатской диссертации на звание писателей-фантастов. У АБС появилась своя большая книга, а значит, они, как мыслил издатель в те времена, — «проверенные товарищи». Значит, их можно публиковать и дальше. Ни повесть «Извне», ни многочисленные рассказы, появившиеся у них во второй половине 50-х, такого значения, разумеется, иметь не могли.

«Страна багровых туч» — плоть от плоти советской приключенческо-фантастической литературы. Тот же самый романтизм первооткрывательства, «звездопроходчества», тот же самый героический энтузиазм, та же самая искренняя любовь к науке и технике.

Но вещь, что называется, «выделилась» из общего фона выходившей в те годы фантастики. Ее полюбили как издатели, так и читатели. Неплохо отозвался о ней и свой брат-писатель, что вообще случается весьма редко… Успех к повести пришел не только по той причине, что фантастической литературы тогда вообще выходило относительно немного. У «Страны багровых туч» были определенные литературные достоинства, доставившие немало приятных часов любителям НФ.

Прежде всего, и, наверное, самое главное: АБС не работали «крупными мазками». У них нет «вообще ураганов», «вообще космонавтов», «вообще трудностей», «вообще техники». Стругацкие проявили необыкновенную по тем временам цепкость к нюансам и к характерам. Они давали увидеть, как выглядит вездеход, услышать, как воет ветер, почувствовать все буйство урагана, вникнуть в тонкие обстоятельства, приводящие экспедицию к невероятно сложному положению. Читатель понимал, какие горы на Венере, какой там воздух, какие особенности психологии землян втравливают их в конфликт, а какие выводят из него. Стругацкие, не вдаваясь глубоко в психологию персонажей, позволяют почувствовать всю разницу между этими людьми и всю бытовую естественность их поведения.

Работая над фантастическим произведением, АБС оставались реалистами. Их люди ни в чем не напоминали «звездных капитанов», грудью рассекающих галактические пространства, силой воли преодолевающих скорость света и напряжением мечты перепрыгивающих через черные дыры. Их персонажи болели, унывали, делали ошибки, время от времени ругались между собой, и ругались крепко — так, что критика сделала «грубость выражений» своего рода ярлыком для ранних текстов АБС. Одним словом, это были все те же люди, что и в настоящем, с их силой и слабостями. Люди, хотелось бы подчеркнуть, а не вздрюченное лозунгами живое железо.

Приключения, выписанные Стругацкими, всегда оставляли впечатление настоящих, поскольку от них исходила явственная опасность. Экспедиция, штурмовавшая Венеру, понесла тяжелые потери. Двое погибли, почти все остальные получили ранения, пострадали от болезней. Притом один из участников экспедиции, Богдан Спицын, погиб, в сущности, из-за ерунды — неисправность скафандра, да еще передвижение по очень своеобразной местности — «лесу каменных столбов». Эта потеря придала обстоятельствам штурма планеты оттенок аутентичности. Убери эпизод со смертью Спицына, и текст очень многого лишится в читательском доверии. «Потери в живой силе и технике» — то, чего весьма часто не хватает посредственному сюжету для выхода на более высокий уровень. Когда «наши» изо всех передряг выходят с легкостью, в лучшем случае слегка запачкав костюмчики и поцарапав пальчики, грош цена таким передрягам: кто их назовет достоверными! Персонажам АБС доставалось крепко. Зато и достоверность рискованных обстоятельств у Стругацких неизменно получалась на высоте.

Аркадий Натанович требовал при создании «Страны багровых туч» хорошего авторского языка и «разнообразного языка героев».

С этим вышло… пятьдесят на пятьдесят. Язык «Страны багровых туч» — спокойный, гладкий, прозрачный, без особых стилистических красот. Эта прозрачность и литературная правильность отличает его в лучшую сторону от большинства текстов, созданных советскими фантастами 50-х. Но обилие причастных оборотов, наречий, прилагательных, немалое количество сложносочиненных и сложноподчиненных конструкций придает тексту солидную неспешность, а это далеко не лучшее качество для приключенческой вещи.

«Разнообразным языком» разговаривают лишь трое экспеционеров: стальной начальник экспедиции Ермаков, романтик Юрковский и сверхвежливый Крутиков. Остальным досталась одна и та же лексика, один и тот же ритм речи. Очень быстро АБС научатся словесным играм, тонкой лексической профилировке персонажей, подбору темпа и прочих особенностей речи, по которым их героев легко различить, даже если в длинном диалоге отсутствуют имена. Но в «Стране багровых туч» все перечисленные достоинства присутствуют лишь в зачаточном состоянии.

Сюжет повести не сбалансирован: на главное — собственно «штурм» Венеры плюс исследования Урановой Голконды — отведено менее половины от общего объема книги. «Подготовительная» часть неоправданно велика. Действие развивается весьма медленно, тягуче. Художественная ткань отягощена многочисленными научно-техническими отступлениями, которые интересны тем, кто любит покопаться в научпоповских брошюрках, но не нужны колоссальному количеству читателей, с нетерпением ждущих развития сюжета. Всякий новый шаг экспедиционеров получает солидное обоснование: так надо было поступить, потому что… далее абзац, два или три неспешных рассуждения. Несколько страниц текста отданы под выдуманную историю венерианских экспедиций, несколько страниц под описание космического корабля «Хиус», две страницы — под устройство вездехода «Мальчик»…

Подобная писательская манера напоминала не любимую самими АБС «жюльверновщину».

Ни язык, ни способ построения сюжета не давали АБС драйва, и его в тексте не сыскать днем с огнем.

Психология главного героя — водители вездехода Быкова — показывается (а в значительной степени «рассказывается») изнутри. «Он почувствовал…», «он подумал…», «ему представилось…». Характер главного героя вырос из нескольких удачно подобранных мелочей; он выглядит правдоподобно, живо; но когда Стругацкие пытаются углубить его, пускаются в психологизирование, то это не дает никакой глубины, лишь утяжеляя текст.

Что такое психологизм? Составляющая писательского стиля, которая предполагает усиленное внимание к психологии персонажа, к статике и динамике глубинных основ его личности, темперамента, эмоциональности. Как правило, психологизм появляется в тех случаях, когда писатель всей этой сфере придает особо важное значение, когда она обретает самостоятельную ценность в его текстах. Так вот, АБС — не-психологичны. Ни в одном тексте. И никогда «психологические раскопки» не получали у них особой ценности сами по себе.

Худо ли это?

Нет.

«Психологическое письмо» иногда оставляет весьма сильное впечатление. Но порой оно совершенно неуместно. Особенно когда писатель осознанно дает приоритет совершенно другим художественным задачам.

Да, «диалектика души» отнюдь не является сильной стороной Стругацких, но это ни в коей мере не портит их тексты.

Они создают персонажей малым числом метких штрихов; персонажи начинают жить и действовать; но чуть только Стругацкие пытаются залезть к самым корням личности, у них получаются лишь бессмысленные навороты. Не напрасно Аркадий Натанович при начале работы над «Возвращением» упрекал брата: «У меня сильное подозрение, что ты прешься не по той дорожке, — слишком тебя занимает психология. От одной психологии добра не жди». Впоследствии эта собственная творческая особенность была братьями осознана в полной мере. С начала 60-х они перестанут пытаться играть в психологизм, довольствуясь тем, что у них всегда получалось отменно, — меткими «беглыми» портретами да точным подбором действий, отлично мотивированных для данного конкретного персонажа. Но в «Стране багровых туч» до этого пока далеко.

Повесть, созданная в тяжелой борьбе с редакторами и цензорами, для 50-х звучала свежо. Однако ее авторы в лучшем случае могли считаться хорошими писателями НФ, не более того. Чтобы их имя громко зазвучало по всей стране, они должны были не только сменить идейный багаж, но и «поставить» принципиально иной писательский стиль. На протяжении нескольких лет Стругацкие пройдут весьма трудный переход от одного набора художественных приемов и стилистических предпочтений к совершенно другому. В сущности, лет пять длилась «зачистка» авторской манеры АБС от того способа писать, который проявился в «Стране багровых туч».

Становление их как мастеров потребовало решительного расставания с… «багровыми пятнами» писательской «кандидатской».

Ни в рассказах второй половины 50-х, ни в повести «Извне» (1958) сколько-нибудь заметных изменений не происходит. Все это вариации того стиля, в котором сделана «Страна багровых туч». Появляется лишь одна интересная новинка — повесть «Извне» сделана из пяти разнородных фрагментов: трех «художественных отчетов», дневника Б.Я. Лозовского и «выдержки из протокола Сталинабадской комиссии». Все вместе вышло не очень удачно: над тягучим перечислением подробностей, никак не работающих на сюжет, витал дух краткой, динамичной вещи И.А. Ефремова «Олгой-хорхой», построенной на том же антураже экспедиций в дикую глушь. Ранний Ефремов настолько же энергичнее, живее ранних Стругацких, насколько зрелые Стругацкие (с середины 60-х) в литературном отношении более совершенны, чем зрелый Ефремов… Зато в «Извне» появились две идеи, получившие впоследствии удачное художественное воплощение. Это, во-первых, изложение в форме тех самых «художественных отчетов», с таким успехом реализованное через двадцать лет (рассказ Льва Абалкина о его приключениях на планете Надежда). И, во-вторых, своего рода «документализм», в данном случае неудавшийся, но получивший блистательное развитие в повести «Волны гасят ветер» (1984).

Настоящая революция стиля произошла позднее.

Если в качестве единого самостоятельного идеолога братья Стругацкие родились на страницах повести «Попытка к бегству», то как единый оригинальный художник они появились на свет в повести «Путь на Амальтею» (1959). Именно она стала альфой и омегой нового творческого метода АБС, именно из нее вышла столь любимая поклонниками творчества Стругацких стилистика, именно там возник драйв. Вплоть до 80-х годов АБС успешно пользовались теми творческими находками, которые тогда были впервые пущены ими в ход.

Борис Натанович весьма выразительно написал об этом тексте в «Комментариях к пройденному»: «Кажется, именно повесть «Путь на Амальтею» была первой нашей повестью, написанной в новой, хемингуэевской, манере — нарочитый лаконизм, многозначительные смысловые подтексты, аскетический отказ от лишних эпитетов и метафор».

«Хемигуэевская манера» означала радикальное изменение структуры текста: он стал намного легче, воздушнее. Прежде всего, произошла настоящая «реформа» по части диалогов: значительно большую часть авторского текста Стругацкие стали «топить» внутри текста диалогического (раньше диалоги и авторский текст были фактически отделены друг от друга). Это производит ошеломляющий эффект. Кажется, что диалогов стало вдвое, да чуть ли не втрое больше, чем их было в «Стране багровых туч», хотя на самом деле их объем относительно общего объема текста возрос незначительно. Диалоги насыщены игрой слов, своего рода словесными аттракционами. А микроанекдотами повесть обвешана, как новогодняя елка расписными шариками…

Резко упало количество эпитетов. Вообще, число прилагательных уменьшилось, зато вырос процент глаголов.

Фактически пропали сколько-нибудь сложные конструкции. Многие вещи не договариваются до конца — читателю дают возможность додумать не сказанное самому. Почти исчезли описания того, о чем думает или что чувствует один из заглавных персонажей: его эмоции и мысли подаются либо через слова, либо через действия. «Передавать душу» напрямик, поставив «камеру» в головном мозге и близ сердца, АБС в данном случае не пытаются.

В повести еще присутствуют «просветительские» отступления, но они далеко не столь длинные и не столь лобовые по способу включения в художественную ткань, как в более ранних текстах.

Поджарый стиль «Пути на Амальтею» наполнен внутренней энергией, которой так не хватало громоздкой и рыхлой «Стране багровых туч», которая начисто отсутствовала в «Извне». Ничего лишнего! Ничего в сторону от сюжета. Все подчинено общему замыслу. И получилась первоклассная приключенческая вещь.

Любопытно, что этот новый стиль, выкристаллизовавшийся на страницах повести «Путь на Амальтею», не сразу утвердился в творчестве АБС. Окончательно он утвердится в 1962–1964 годах — приблизительно между повестями «Попытка к бегству» и «Трудно быть богом».

Но до этого должны были появиться «Возвращение. (Полдень. 22-й век)» и «Стажеры». И то и другое представляло собой в содержательном смысле законченные самостоятельные произведения. Но в смысле «техническом» обе повести сыграли роль… полигона для экспериментов. То, что было найдено в «Пути на Амальтею» — возможно, интуитивно, — испытывалось на прочность, проверялось на «присадки» иных приемов и способов строительства текста, чтобы потом окончательно восторжествовать.

«Возвращение» представляло собой очень вежливую и благожелательную полемику с романом И.А. Ефремова «Туманность Андромеды», полностью опубликованном в 1958 году. Эта работа Ефремова представляет собой, скорее, монографию о будущем, нежели роман. Сказался ученый багаж Ивана Антоновича, также написавшего своего рода «художественную диссертацию», только… докторскую. Утопия разворачивается в «главах» — о воспитании детей, о космических полетах, об искусстве, об организации науки и научной этике и т. п. — которым придана беллетризированная форма. Там действуют люди будущего, абсолютно немыслимые в реальности XX столетия, там социум немыслимо далеко ушел от советской действительности эпохи Н.С. Хрущева.

«Туманность Андромеды» рисует общество, построенное весьма рационально, но вместе с тем и весьма холодное. Ледяная стихия рассудочности наполняет весь текст и подсвечивает его, словно северное сияние над скудной тундрой.

От первых месяцев 1959 года доходят известия о том, что АБС начали работать над «Возвращением». Борис Натанович просто и ясно очертил круг задач, которые они с братом ставили перед собой, берясь за новую книгу: «Ефремов создал мир, в котором живут и действуют люди специфические, небывалые еще люди, которыми мы все станем (может быть) через множество и множество веков, а значит, и не люди вовсе — модели людей, идеальные схемы, образцы для подражания, в лучшем случае… Ефремов создал классическую утопию — мир, каким он ДОЛЖЕН БЫТЬ… Нам же хотелось совсем другого, мы отнюдь не стремились выходить за пределы художественной литературы, наоборот, нам нравилось писать о людях и о человеческих судьбах, о приключениях человеков в Природе и Обществе. Кроме того, мы были уверены, что уже сегодня, сейчас, здесь, вокруг нас живут и трудятся люди, способные заполнить собой Светлый, Чистый, Интересный Мир, в котором не будет (или почти не будет) никаких «свинцовых мерзостей жизни»… Перед мысленным взором нашим громоздился, сверкая и переливаясь, хрустально чистый, тщательно обеззараженный и восхитительно безопасный мир — мир великолепных зданий, ласковых и мирных пейзажей, роскошных пандусов и спиральных спусков, мир невероятного благополучия и благоустроенности, уютный и грандиозный одновременно, — но мир этот был пуст и неподвижен, словно роскошная декорация перед Спектаклем Века, который все никак не начинается, потому что его некому играть, да и пьеса пока не написана… В конце концов мы поняли, кем надлежит заполнить этот сверкающий, но пустой мир: нашими же современниками, а точнее, лучшими из современников — нашими друзьями и близкими, чистыми, честными, добрыми людьми, превыше всего ценящими творческий труд и радость познания…». И, далее, очень важно: «Мы… рисовали панораму мира, пейзажи мира, картинки из жизни мира и портреты людей, его населяющих».

У «Страны багровых туч» был сквозной сюжет, пусть и рыхловатый. У повести «Путь на Амальтею» — ярко выраженный приключенческий сюжет, крепкий, линейный, динамичный. А «Возвращение» представляет собой груду рассказов, не получивших сквозной сюжетной составляющей. Их объединяет лишь несколько общих героев, появляющихся в разных сочетаниях то тут, то там, плюс общий для всех персонажей мир. Притом в разных изданиях состав «мозаики» сильно различается: вариант 1967 года значительно объемнее варианта, написанного в 1960-м и опубликованного в 1962-м.

«Возвращение» не только населило будущее людьми настоящего (в отличие от футуристических гуманоидов Ефремова), оно дало советской интеллигенции мир, где хотелось бы жить и работать.

Но за счет чего?

В этом произведении Стругацкие очень внимательны не только к людям, но и к предметам. Их занимает создание общей картинки, созданной из тысячи мелочей, но при этом каждая мелочь выписывается с большим тщанием. Так, чтобы, приблизив к ней увеличительное стекло, невозможно было отыскать общие слова, приблизительные описания, расплывчатость. АБС подают вещи с графической четкостью, не жалея деталей. Техника (вплоть до бытовой), транспорт, космические полеты… полемизируя с Ефремовым, АБС в чем-то оказываются близки к той схеме, которую выработал Иван Антонович: всякой сфере «общественной активности» они посвящают особый фрагмент, с той разницей, что их фрагменты ничуть не напоминают главы, — это полноценные рассказы.

Подробная проработка деталей полностью себя оправдала: на протяжении нескольких десятилетий интеллектуалитет «страны советов» мыслил будущее именно в картинке «Полдня», сотканной из сотен маленьких картиночек. Точно так же, как американцы мыслят будущее в картинках «звездных войн» и нескольких сериалов, среди которых основное место занимает «Стар трэк». Стругацкие создали полотно, в котором увязло массовое сознание образованного класса…

Им пришлось заплатить за феерический успех «мира Полдня» немалую цену. В художественном смысле «Возвращение» уступает «Пути на Амальтею». Не только из-за отсутствия сюжетной целостности: пространство «Полдня» давало вещи целостность иного рода — полнокровную мощь правдоподобной утопии. Просто авторам приходится слишком многое рассказывать и объяснять в ущерб развитию действия, в ущерб рельефности характеров. Да и кусочки смальты получились неравноценными. Рядом с драйвовыми, законченными в сюжетном смысле текстами попадаются фрагменты, выполненные в замедленном темпе, представляющие собой зарисовку. Эти «зарисовки», «картинки-в-динамике» работают как отдельные инструменты в едином ансамбле. Если изъять их из этого единства, то они совершенно утратят блеск и превратятся в тусклый ком связующего раствора. Поскольку они соседствуют с рассказами, «работающими» самостоятельно, имеющими художественную ценность и социальный смысл вне «ансамбля», коллекция в сборке вызывает неровное ощущение. Сбивающийся ритм — то медленнее, то быстрее, — приключенческие эпизоды и объемные научные пояснения, любовная история и картинки сельскохозяйственного производства… Конструкция составлена из слишком разнородных элементов. В этом смысле «Возвращение»-1960 эстетически намного ровнее и гармоничнее, нежели «Возвращение»-1967.

16 июля 1960 года Аркадий Натанович предлагает ввести в «Возвращение» «маленькие рассказики из нынешней жизни — для контраста и настроения — a la Хемингуэй или Дос-Пассос». Предложение было его младшим братом принято, однако результаты общего труда в дело все-таки не пошли. Борис Натанович с грустью сообщает: «Особенно жалко мне сейчас тех самых «маленьких рассказиков из нынешней жизни a la Хемингуэй или Дос-Пассос». Мы называли их — «реминисценции». Все реминисценции эти были во благовременье написаны — каждая часть повести открывалась своей реминисценцией. Однако в «Детгизе» их отвергли самым решительным образом, что, впрочем, понятно — они были, пожалуй, слишком уж жестки и натуралистичны. К сожалению, потом они все куда-то пропали, только АН использовал кое-какие из них для «Дьявола среди людей». На самом деле в «Возвращении» они были бы на месте — они давали ощущение почти болезненного контраста — словно нарочитые черно-белые кадры в пышно-цветном роскошном кинофильме».

Действительно, жаль. Может быть, усложнение мозаического рисунка и привело бы к появлению новой целостности, объединяющей многоплановое, хронологически разорванное между разными эпохами произведение… Может быть, пропасть между мрачным настоящим и сверкающим будущим привела бы груду миниатюр о будущем к большему единству — как намагниченный стержень собирает вокруг себя множество гвоздиков большого и малого размера. Похоже, детгизовское руководство оказало Стругацким медвежью услугу, решив сделать их произведение проще, светлее… Изначально задуманная АБС сложность поднимала всю «мозаику» на более высокий художественный уровень. Что ж, остается лишь пожалеть об утраченной возможности (в «Хромой судьбе» она в какой-то степени реализуется).

Но значит ли, что отказ от текстов «a la Хемингуэй или Дос-Пассос» означал отказ и от «хемингуэевского лаконизма»? Анализ устройства текстов, вошедших в состав «Возвращения», говорит о другом. Среди них нет рассказов, содержащих суровый монументальный «мачизм», да и просто серовато-черную гамму «жестокой реальности», характерную для Хемингуэя и Дос-Пассоса. Но техническая сторона писательского стиля АБС претерпела не столь уж значительные изменения, если сравнивать с повестью «Путь на Амальтею». Обилие разного рода объяснений Стругацкие компенсировали тем, что «сгрузили» значительную их часть в диалоги. Конечно, появилось немало «дидактических» диалогов (например, о кибердвойниках и киберсадовниках в миниатюре «Скатерть самобранка», о Великом КРИ в миниатюре «Загадка задней ноги» или о механозародыше в миниатюре «Поражение»), а это, в свою очередь, довело общий объем диалогов на пространстве «Возвращения» до зашкаливающих величин. Зато драйв не был до конца потерян, и до настоящего времени роман-из-рассказов читается легко — это напоминает бешеную езду на «газике» по сельской дороге: ухабов много, тряска страшная, но скорость почти не снижается.

Большая повесть «Стажеры» в значительной степени держится именно на стиле, на том самом «хемингуэевском лаконизме», поскольку ей дана очень рискованная сюжетная конструкция. АБС заставляют любимых героев, известных еще по «Стране багровых туч», но уже сильно постаревших, осуществить инспекционный вояж по Солнечной системе. Каждая остановка — отдельная картинка, растянутая во времени, отдельный самостоятельный сюжет. В отличие от «Возвращения» эту мозаику все-таки скрепляет единая сюжетная константа — мотив путешествия. Оттого повесть становится похожей на записки средневекового паломника или миссионера, на «хожение ко святыням», записанное потом в подробностях.

Каждая «картинка» — предлог для разговора о новом времени и новых людях, его населяющих. Насколько их сознание рассталось с тенями «проклятого прошлого», в чем они, люди торжествующего социализма, отличаются от населения предыдущей эпохи, чего им не хватает… Кроме того, в качестве лейтмотива выступает осуждение мещанства как чего-то противного, чуть ли не противоположного гуманизму, идеалам интеллигенции (о мещанстве в «Стажерах» ведутся целые диспуты!). И то и другое рождает сильный привкус идеологического сочинения.

В тоне отзыва Бориса Натановича о «Стажерах» (1961) сквозит раздражение: «Странное произведение. Межеумочное. Одно время мы очень любили его и даже им гордились — нам казалось, что это новое слово в фантастике, и в каком-то смысле так оно и было. Но очень скоро мы выросли из него. Многое из того, что казалось нам в самом начале 1960-х очевидным, перестало быть таковым. Очевидным стало противоположное… В «Стажерах» Стругацкие меняют, а сразу после — ломают свое мировоззрение. Они не захотели стать фанатиками».

Собственно, «Стажеры» — последний текст АБС, который можно было бы назвать откровенно «коммунарским». В нем Стругацкие еще пытаются соединить приоритеты, входящие в «символ веры» интеллигенции, с научным коммунизмом и нормами советской реальности, которую они наблюдали вокруг себя. Потом все это исчезнет, причем довольно быстро. И советизм, и официальный государственный коммунистический идеал частично уйдут из повестей АБС, частично же будут заменены чем-то прямо противоположным. «Попытка к бегству» уже поднимает идеал интеллигенции на высоту бесконечно более значительную, нежели «государственный интерес». А все, что мешает осуществлению этого идеала, так или иначе приводится авторами в близкое соответствие с понятием «фашизм».

Но в данном случае речь идет не об идеологической нагрузке «Стажеров». И «Возвращение», и «Стажеры» — крупные вещи с ослабленной сюжетной составляющей. В «Стажерах» сквозная сюжетная нить присутствует, но она гораздо сильнее «прогибается» под тяжестью «идеологической части»: опять «дидактические диалоги», отступления, рассуждения, уводящие далеко от общего действия, но слегка замаскированные под детали этого действия. Удержать внимание читателя в рамках подобной конструкции очень трудно. АБС держат его, во-первых, приключенческими «вставками» (битва с летучими пиявками на Марсе, стычка с «эксплутаторами» на Бамберге, гибель Крутикова и Юрковского в кольцах Сатурна) и, во-вторых, средствами все того же «хемингуэевского лаконизма» — игрой слов, меткими психологическими зарисовками (именно отдельными зарисовками, без глубокого погружения в психологию), обильным смешиванием диалогов и авторского текста. Они всеми силами стараются удержать высокую «скорость» текста. Того, что было в повести «Путь на Амальтею», не получается — слишком уж много коммунарства, и груз его эту «скорость» снижает; но она все-таки выше, чем в «Стране багровых туч».

В будущем АБС научатся отливать идеологические отступления в формы, тяготеющие к прямому обращению: «Читатель, послушай-ка и подумай вместе с персонажем», но это произойдет не ранее повести «Трудно быть богом», а в «Стажерах» АБС к такому умению еще не пришли.

Текстов, лишенных социологизма, философии, идеологии, с этого момента в творческой биографии Стругацких будет очень мало. А сколько-нибудь крупных произведений, лишенных подобной нагрузки, в принципе не будет. Соответственно, им понадобился инструментарий, позволяющий вести с читателем интеллектуальный диалог на социально-философские темы, но без снижения драйва. И его АБС нащупали в повести «Попытка к бегству» (1962).

Борис Натанович сообщает о работе над повестью «Попытка к бегству» исключительно важные вещи: «…это первое наше произведение, в котором мы ощутили всю сладость и волшебную силу ОТКАЗА ОТ ОБЪЯСНЕНИЙ. Любых объяснений — научно-фантастических, логических, чисто научных или даже псевдонаучных. Как сладостно, оказывается, сообщить читателю: произошло ТО-ТО и ТО-ТО, а вот ПОЧЕМУ это произошло, КАК произошло, откуда что взялось — НЕ СУЩЕСТВЕННО! Ибо дело не в этом, а совсем в другом, в том самом, о чем повесть».

О чем, собственно, говорит Борис Натанович? От чего именно отказались АБС? От научности? Нет, познание мира инструментами науки и развитие социума на основе научных достижений останутся одними из главнейших мотивов их творчества. Отказ от принадлежности к «твердой НФ» — от железок, от космоса, от техники и электроники? В какой-то степени — да: звездолеты, планетоходы и киберпришельцы их больше не заинтересуют. Но это лишь очень незначительная часть значения, заложенного в слова «отказ от объяснений». К тому же постепенный дрейф АБС из сферы «твердой НФ» не привел к их выходу за пределы НФ-в-целом аж до середины 1980-х, до повести «Волны гасят ветер» — последнего текста АБС в рамках научной фантастики.

Произошло другое.

АБС покинули область, наполненную духом советской приключенческо-фантастической литературы середины XX века. Они направились по пути быстрого сближения с нормами литературы основного потока. И, следовательно, несколько откорректировали «ожидаемую читательскую аудиторию» в сторону расширения. Тот самый «дух», о котором говорилось выше, обязывал «разжевывать» сюжет, мир и поступки персонажей до полной ясности, уровня логического обоснования любой сколько-нибудь значимой детали. Им до отказа наполнена «Страна багровых туч», немало его в повести «Извне», в ранних рассказах АБС, хватает его и в «Стажерах». А вот в текстах, относящихся к периоду с 1962 года до рубежа 70 — 80-х, такого почти нет.

«Объяснялово» тормозило развитие сюжета, уменьшало драйв, более того, оно отталкивало читателя-интеллектуала, которому хватало намека и который скучал, когда вместо двух фраз на него вываливали две страницы, столь необходимые, допустим, десятикласснику… Наконец, оно просто отвлекало от более важных вещей. Для решения основной художественной задачи всякому писателю требуется антураж, подмостки, «мебель». Так вот, то, от чего отказались Стругацкие, представляло собой комментарии на тему «почему мебель расставили именно так». Подобного рода комментарии облегчают жизнь школьнику, но для серьезного читателя они просто набор загромождающего пространство хлама.

Более того, уход от «объяснений» позволял АБС использовать экзотический, но очень эффективный художественный прием. Суть его состояла в том, что читатель, столкнувшись с искусственно «обрезанной» линией сюжета, сначала искал ответа на неполученные вопросы, заново перебирая текст, потом пробовал домыслить дальнейшее (или предшествующее) сюжетное пространство и, наконец, добирался до идеи: «А почему они здесь резанули? Ведь они… специально!» Умный читатель — а таких в среде советских интеллектуалов хватало — на последнем этапе этого маршрута добирался до мысли: «Вероятно, не это в тексте главное. Стругацкие лишили меня ответа на вопрос, поскольку я задал не тот вопрос. Думать надо о другом. Итак, отрешимся от сюжета, от приключений, от антуража, подумаем хорошенько: о чем с нами говорят?»

Прием работает следующим образом: нигде в «Попытке к бегству» не сказано, каким образом Саул попал в будущее. И не нужно искать решения данной загадки. Не нужно, поскольку совершенно не важно. А надо думать о столкновении интеллигента-гуманиста с архаичными механизмами политической власти.

Нигде на страницах повести «Жук в муравейнике» нет ни единого намека на то, как будут развиваться события после того, как Сикорски ранил Абалкина. И нигде нет подсказки, следуя которой читатель поймет, какая беда произошла с прогрессором на Саракше, отчего он так взбесился. И не надо ломать себе голову! Стоит поразмыслить о давлении системы, пытающейся заботиться о безопасности, на людей, принципиально не укладывающихся в схемы «нормального» поведения, но несущих в себе, быть может, ростки будущего.

Что там было в Арканаре, после того как дон Румата Эсторский принялся крошить аборигенов? Как сложилась судьба королевства? Да какая разница! АБС немилосердно тыкают читателя в тезис о том, что господство «серых» неизбежно приведет к победе «черных». Вопрос в мере и интенсивности противостояния серым, а не в том, какое правительство возглавит арканарскую помойку.

Автор этих строк не готов согласиться с нравственными, социальными и философскими убеждениями Стругацких, высказанными в этих четырех повестях. Однако есть и другая, чисто литературная сторона вопроса. Прием искусственного «обрубания сюжета» свидетельствует о мастерстве АБС как художников. Надо признать, что всякий раз «отказ от объяснений» создавал эффект ледяного душа. Авторы словно говорят: «Что, друг мой, ты разочарован? Ты недоволен? Тебе мечталось о сладкой конфетке под названием «все понятно»? Не туда сунулся. Думай! Тебе сделали холодно и неприятно, чтобы ты не благодушествовал, а шевелил мозгами». В итоге сей прием весьма сильно растормаживает осмысление текста, программирует на поиск внесюжетных и внедекорационных смыслов.

Примерно так, как если бы на середины беседы один из собеседников задал вопрос, развернулся и ушел, оставив второго недоумевать: почему осталась недосказанность? Что за невежливость такая! А первый-то уже сказал все важное, надо только понять, к чему какое слово говорилось, или… больше не вступать в беседы с идеологом.

Рассказывая в «Комментариях к пройденному» о работе над текстами второй половины 50-х — начала 60-х (т. е. до повести «Попытка к бегству» включительно), Борис Натанович довольно часто входит в рассуждения о литературной технике, иными словами, о складывании определенного набора художественных приемов, определенного писательского стиля АБС. Этот разговор ничуть не вытесняет со страниц «мемуаров» пассажи о содержательной стороне текстов. Но вот какая особенность: то затухая, то возобновляясь, он ведется постоянно до 1962 года. А впоследствии Борис Натанович обращается к этим вопросам очень редко. Собственно, всего четыре раза и притом кратко, мимоходом. Во-первых, он констатирует: в повести «Отель «У погибшего альпиниста»» был поставлен эксперимент, в ходе которого производилось некое насилие над устоявшимися канонами детективного жанра; эксперимент дал неудачный результат. Во-вторых, рассказывая о «Жуке в муравейнике», он возвращается к живительному «отказу от объяснений» (тому самому, что с блеском был впервые применен в «Попытке к бегству») и выражает полное удовлетворение достигнутым результатом (надо сказать, совершенно справедливое: недосказанности в этой повести лишь усиливают ощущение большой социальной «аварии» и подталкивают к тому, чтобы читатель мысленно поднялся выше хитросплетений сюжета). В-третьих: документализм повести «Волны гасят ветер» — ново, интересно; в-четвертых, «Отягощенные злом» — сложная, быть может, переусложненная вещь… Напрашивается вывод: выработав определенную манеру письма между 1959-м и 1962 годом, АБС строго придерживались ее на протяжении всего периода, когда создавались самые известные их вещи. Их стиль на долгий срок был сформирован двумя ключевыми произведениями: повестями «Путь на Амальтею» и «Попытка к бегству».

И лишь с конца 70-х и особенно в 80-х Стругацким опять приходится вернуться к проблемам «технического» свойства.

Но это будут уже совсем другие Стругацкие…

Артем Гуларян

Его называли «советским Жюль Верном»

Творчество Александра Беляева

Александр Беляев родился в Смоленске, в семье священника Романа Петровича Беляева 4 (16) марта 1884 года, «в день блаженного Василька, князя Ростовского, убиенного татарами». Через неделю будущий фантаст был крещен и наречен по настоянию своей матери, Надежды Мартыновны, Александром. Семья Беляевых была очень набожна и странноприимна, поэтому в их доме всегда было много народа. Александр рос живым, непосредственным и непоседливым ребенком, любил всяческие розыгрыши. Во время одной из шалостей Александр повредил глаз, что привело к проблемам со зрением уже в зрелом возрасте. Мальчик также мечтал о полетах: пытался летать, привязав к рукам веники, прыгал с крыши с зонтом.

Кроме самого Александра в семье Беляевых были еще дети. Но сестра Нина умерла в детском возрасте от саркомы. Брат Василий, студент-ветеринар, утонул при почти мистических обстоятельствах, когда оба брата гостили у своего дяди. Александр вместе с гостями решил покататься на лодке, а брат Василий остался на берегу, чтобы позагорать и поплавать. С собой Александр захватил кусок глины, из которой начал лепить голову брата. Черты лица вышли очень похожими, но какимито холодными, безжизненными. Отчаявшись придать лицу живое выражение и раздосадованный творческой неудачей, Александр выбросил глиняную голову в воду и тут же ощутил страшное беспокойство. Он стал торопить остальных гостей к берегу, утверждая, что с Васей что-то случилось. У дома заплаканная тетя сообщила им, что, купаясь, Василий утонул. Произошло это в тот момент, когда Александр швырнул незаконченный слепок в воду. В дальнейшем подобные мистические совпадения играли важную роль в жизни Александра Беляева.

Происхождение, казалось, предопределяло и карьеру, и судьбу мальчика: в десять лет Александр был отдан в Смоленскую духовную семинарию, чтобы со временем занять место отца.

Александр Беляев был натурой живой, увлекающейся.

Первым сознательным увлечением подростка стал театр. В своем родном городе он бывал на представлениях Вяльцевой и Шаляпина, Собинова и Каминского, Дальского и Давыдова, Зилоти и Рахманинова, Падеревского и Сарасате, Габриловича и Ауэра, слушал декламацию Максима Горького. Александр Беляев участвовал в домашних и любительских спектаклях, играл графа Люблина в тургеневской «Провинциалке», доктора Астрова, Любима Торцова. Домашний театр Беляевых пользовался в Смоленске широкой известностью, давал спектакли не только по городу, но и по окрестностям. В пятом классе семинарии Александр Беляев решил: он станет или актером-профессионалом, или, окончив семинарию по первому разряду, продолжит светское образование, поступив в одно из высших учебных заведений России. Кроме университета, ибо двери университетов открылись для семинаристов только в 1905 году.

Перед окончанием семинарии Александр Беляев с той же страстностью, которой до этого предавался театру, увлекся фотографией. Одновременно он читает об опытах бельгийского художника Вирца, интересовавшегося тем, что чувствует отрубленная голова казненного человека. Этот оригинал располагался перед казнью под эшафотом и с помощью аутотренинга отождествлял себя с казнимым. Таким образом, он проходил все стадии подготовки к казни и самой казни. Однако эти опыты так отразились на его психике, что Вирц закончил жизнь в сумасшедшем доме. Ознакомившись с опытами Вирца, Александр вместе со своим приятелем Николаем Высоцким производят собственный «эксперимент»: они вырезают дно у большого блюда. Так появляется фотография «Человеческая голова на блюде в синих тонах» и «технически» рождается голова профессора Доуэля.

В июне 1901 года семинария была окончена. Нужно было искать средства для продолжения учебы, и на зиму 1901/02 года Александр Беляев подписывает контракт с театром смоленского Народного дома «с одним бенефисным спектаклем в сезон». Спектакли давались дважды в неделю. В конце февраля спектакли закончились, большинство актеров разъехалось по провинциальным театрам, а Беляев засел за латынь, общую и русскую историю, чтобы поступать в Демидовский ярославский юридический лицей, существовавший на правах университета.

По окончании в 1906 году лицея Александр Беляев возвращается в Смоленск, становится помощником присяжного поверенного, а потом — присяжным поверенным. Сначала ему поручают мелкие дела о гражданских тяжбах и мелких мошенничествах. Но в 1911 году Беляев взялся защищать богатого лесопромышленника купца Скундина, который распродал чужие леса на семьдесят тысяч рублей, но попался. Хотя дело было заведомо проигрышное и Скундин вышел из суда весьма «помятым» прокурором и присяжными заседателями, Беляев получил большой гонорар. Эти деньги будущий писатель потратил на поездку за границу.

В конце марта 1913 года Александр Беляев уезжает в Италию, где посещает Венецию, Рим, Неаполь, Флоренцию, Геную. Вместе с проводником он поднимается на Везувий и заглядывает в жерло вулкана, в Вентимильи осуществляет свою давнюю мечту: совершает полет на аэроплане. Но не только красоты Италии интересовали молодого юриста. В Риме он посещает бедняцкий квартал Сан-Лоренцо, поставлявший в то время столице Италии наибольшее количество преступников. И когда мы в прекрасной повести писателя «Остров погибших кораблей» читаем рассказ мисс Кингман о заплесневелых каналах Венеции и детях, с недетской тоской глядящих на проплывающую мимо гондолу, это рассказывает сам Беляев, часто вспоминавший не только Палаццо Дожей, но и нищету Италии.

После Италии была Франция. В Марселе Беляев посещает замок Иф, где до сих пор, говорят, обитает тень аббата Фариа, далее следуют Тулон, Париж… В Россию он вернулся, истратив все деньги. Всю дальнейшую жизнь писатель будет мечтать о новых путешествиях — в Америку, в Японию, в Африку, но их он уже не сможет совершить, туда будут добираться только его герои.

Предвоенные месяцы 1914 года Беляев преисполнен грандиозных планов, он хочет перебраться из Смоленска в Москву. Москва — это большая литература, ведущие театры и шумные судебные процессы. Сколько возможностей, чтобы проявить себя провинциалу! Но война застает Беляева сотрудником, а годом позже и редактором газеты «Смоленский вестник».

В конце 1915 года Беляев заболел, и врачи долго, целый год, не могут установить диагноз. Еще во время давней болезни плевритом врач, делавший Беляеву пункцию, задел иглой восьмой позвонок. Теперь это дало тяжелый рецидив — туберкулез позвоночника. Болезнь протекала тяжело: развился паралич ног. Молодая жена покинула его, сказав, что выходила замуж не для того, чтобы ухаживать за больным мужем. Врачи, друзья, близкие считают, что Беляев обречен. В поисках специалистов, которые могли бы помочь ее сыну, мать писателя, Надежда Васильевна, увозит Александра в Ялту. Почти все время Беляев вынужден проводить в постели, а с 1917 по 1921 год — в гипсе. Вполне возможно, что это спасло ему жизнь: неизвестно, уцелел бы Александр Беляев в горниле Гражданской войны, если бы был здоров. А так все перипетии войны в Крыму — советская власть в январе 1918 года, немецкая оккупация через три месяца, правительство генерала Сулькевича, правительство кадета Соломона Крыма, снова Советы, корпус генерала Слащева и войска ком-фронта Фрунзе — проносятся над головой замурованного в гипс человека. Об этих днях Беляев еще напишет спустя десять лет в рассказе «Среди одичавших коней», а пока он лежит и думает, думает и читает. Все, что можно выписать на четыре библиотечных абонемента, один — свой и три — его знакомых, в числе которых и его будущая жена, Маргарита Константиновна Магнушевская. В числе прочих книг Беляев читает «Жизнь Скаррона».

Известный французский поэт и сатирик XVII века Поль Скаррон страдал ревматическим артритом, который превратил его в 28 лет из цветущего мужчины в беспомощного калеку, обреченного на полную неподвижность. Последние годы жизни Скаррон провел, как он сам говорил, скрюченным в форме буквы «зет», в полной неподвижности, и даже не мог отогнать муху, севшую ему на нос. Аналогичный случай произошел и с самим Беляевым, только по его лицу ползал залетевший в комнату жук.

Накапливается кумулятивный эффект: голова Вирца, голова Скаррона, голова Беляева, голова Доуэля…

В 1919 году умирает его мать. Беляев лежит в гипсе с высокой температурой и не может проводить ее на кладбище.

Постепенно у больного наступило улучшение. В 1921 году Беляев делает первые шаги. Его подняли на ноги воля к жизни и любовь девушки, которая стала другом и помощником на всю нелегкую жизнь. Беляев начинает работать в уголовном розыске (устроил в Крымском УГРО фотолабораторию), потом инспектором в детском доме в семи километрах от Ялты. Но жить в Крыму становилось все тяжелее, и в 1923 году Александр Беляев вместе с женой Маргаритой Константиновной уезжает в Москву.

Но в Москве тоже все трудно: и с жильем, и с работой.

Первые два года Беляев работает юрисконсультом в Накомпочтеле. Поворотным в жизни писателя становится 1925 год. Беляевы получили собственную комнату в Лялином переулке, у них рождается первая дочь — Людмила, закончен первый вариант рассказа «Голова профессора Доуэля», а только что организованный журнал «Всемирный следопыт» принял его и напечатал. Это привело к установлению тесных связей, а затем и к сотрудничеству с редакцией журнала.

На написание рассказа Александра Беляева подвигли эксперименты советских ученых медиков С. И. Чечулина и С. С. Брюхоненко по оживлению отделенной от тела головы собаки. Ученые решали актуальную и дерзкую медицинскую задачу — разрабатывали метод искусственного кровообращения с целью заменить работу сердца и легких механическими приборами. Это им удалось — был сконструирован прибор «Автожектор», имитирующий большой и малый круги кровообращения. В 1924 году С. И. Чечулин и С. С. Брюхоненко с помощью сконструированного ими прибора провели первый в мире опыт восстановления жизненных функций изолированной головы собаки. Впервые «автожектор» был продемонстрирован в 1925 году на II Всероссийском съезде патологов. Демонстрация эксперимента искусственного кровообращения «автожектором» была проведена в 1926 г. на II Всесоюзном съезде физиологов в Ленинграде. Валентин Стеблин, ученый и близкий знакомый Беляева, обсуждая проблему оживления органов тела и возможность их автономного существования, рассказал писателю о сенсационных экспериментах. Беляев не мог не откликнуться на подобную сенсацию, а опыт собственной болезни придал его рассказу ощущение достоверности.

В мартовском номере «Всемирного следопыта» за 1926 год печатается киносценарий Александра Беляева «Остров погибших кораблей». Через год писатель пишет продолжение, рассказ «Остров погибших кораблей», и затем перерабатывает его для издательства «Земля и фабрика» (которое он в шутку называл «Труба и могила») в повесть. Так выходит первая книга писателя, экземпляр которой он тут же преподнес жене с дарственной надписью.

В 1927 году по инициативе редактора «Всемирного следопыта» Владимира Алексеевича Попова, человека энергичного и разностороннего, с которым Беляев очень близко сошелся, и редколлегии журнала возобновляется сытинское издание «Вокруг света». Александр Беляев входит в редколлегии обоих журналов, и начинает активно работать. У Александра Романовича целая папка интересных вырезок, каждая из которых — готовый сюжет. Вот вырезка из «Фигаро»: «В Париже организовано общество по изучению и эксплуатации (финансовой) Атлантиды» — скорее всего, именно она послужила толчком к замыслу «Последнего человека из Атлантиды» (по данным других исследователей, Беляев использовал популярную книгу Р.Девиня «Атлантида, исчезнувший материк»). Вот заметка в «Известиях» о первобытном человеке, обнаруженном в Гималаях. И вскоре появляется рассказ Беляева «Белый дикарь».

Из такой же газетной вырезки с заметкой о чудо-хирурге профессоре Сальваторе родился роман, сделавший Александра Беляева по-настоящему знаменитым — «Человек-амфибия». Сальватор, таким образом, не выдуманный персонаж, а реально существовавший ученый-хирург, работавший в Буэнос-Айресе и с согласия родителей-индейцев проводивший экспериментальные операции на их детях. Чудо-профессор увеличивал подвижность суставов рук и ног. За это его и судили, так как, по мнению обвинения, он искажал образ Божий.

Роман «Человек-амфибия» печатается в первых номерах нового «Вокруг света». Ихтиандр становится любимым героем писателя. Своим друзьям и знакомым он даже рассказывал продолжение романа, которое так и не успел написать. В Ихтиандре Беляев воплотил свою тоску по здоровью, по безграничной физической и духовной свободе. Ведь сам он всю жизнь вынужден был ходить в ортопедическом корсете…

Популярность романа объясняется удачным соединением научной идеи о будущей биологической революции (совершенной, правда, средствами не генной инженерии, а более привычной хирургии) и романтического сюжета о любви Ихтиандра и Гуттиэре. При этом линии не переплетаются, а «перетекают» одна в другую: Ихтиандр может жить в океане, но оказывается совершенно беспомощным в земной жизни. Ни Ихтиандр, ни Сальватор не в состоянии противостоять холодному дельцу Педро Зурите.

Кроме Владимира Попова в Москве у Александра Беляева появляется много новых интересных знакомых, среди них известный дрессировщик Владимир Дуров, инженер Бернард Кажинский, гипнотизер Орнальдо. На конец 20-х годов пришелся первый всплеск интереса к проблемам телепатии и управления поведением человека на расстоянии, и с тех пор этот интерес периодически возвращается. В 20-е годы этот интерес стимулировали лабораторные опыты по мысленному внушению на расстоянии, проведенные академиками В.М. Бехтеревым и П.П. Лазаревым, а также инженером Бернардом Бернардовичем Кажинским. Последнего ученого, большого энтузиаста своего дела, популяризатора идеи телепатии, Александр Беляев вывел одним из героев своего романа «Властелин мира» под фамилией Качинского.

Интересно, что одновременно роман на ту же тему опубликовал однофамилец писателя, Сергей Беляев. Речь идет о романе «Радиомозг». Сюжет обоих романов весьма схож. В руках безнравственных людей оказывается изобретение, позволяющее им читать и записывать мысли людей, а также излучать безотказные мысленные приказания. Этими маньяками овладевает идея мирового господства. Они начинают действовать. Все мировое сообщество ищет защиту от нового оружия. Им оказывается аналогичное изобретение нашего соотечественника, и претенденты на мировое господство оказываются побежденными.

Но в романе Сергея Беляева конфликт вокруг радиомозга приобретает характерный для советской литературы 20-х годов социально-классовый мотив. Советский изобретатель, доктор Тах, опирается на мощь всего советского государства, что и позволяет ему победить зловредных братьев Гричаров. Александра Беляева интересуют этические вопросы. Его властелин мира — Людвиг Штирнер — не ходульный агитпроповский монстр, а глубоко чувствующий и мятущийся человек. Изобретение телепатической машины для него является средством достижения мирового господства, но само мировое господство — только средство для завоевания любимой женщины. С этим тоже не все просто: сначала Штирнер кладет банк Готлиба к ногам Эльзы Глюк, но потом превращает ее с помощью машины в послушную марионетку. Можно сказать, что его подвел капиталистический «хватательный рефлекс». В конце концов Штирнер изнемогает от борьбы с другим изобретателем телепатической машины, советским инженером Качинским, разочаровывается в целях мирового господства, осознает страшную цену, которую он заплатил за свой успех, и стирает своей машиной собственную память. Александр Беляев показал трагедию сильной личности. Вот почему роман Сергея Беляева сегодня забыт, а книга Александра Беляева читается и переиздается.

Роман «Властелин мира» увидел свет уже в Ленинграде, куда в декабре 1928 года Беляев уехал со своей семьей. Здесь, в квартире по соседству с комнатой Бориса Житкова, пишется «Продавец воздуха», здесь начинается жизнь профессора Вагнера — серия рассказов о современном ученом-энциклопедисте, образ которого родился в спорах с Владимиром Поповым в Москве. Беляевский Вагнер получается антиподом гетевского Фауста: этот веселый розовощекий здоровяк походя решает вопросы, над которыми бился и без Мефистофеля не смог разрешить доктор Фауст. Он победил усталость, научился мыслить обеими половинками мозга раздельно, каждым глазом смотреть в отдельную книгу и двумя руками писать два конспекта сразу. Это не гротеск, не триксерство. В шутливой форме Беляев доверяет доктору Вагнеру формулировать самые невероятные свои замыслы: каковы пределы человеческого организма; можно ли возродить к жизни отделенный от тела человеческий мозг; что будет, если обогатить человека неслыханными возможностями его животных предков. Как «пациент со стажем», Беляев всю жизнь интересовался достижениями медицины и биологии.

Показательна мысль об отделенном от тела человеческом мозге, который является полноправным персонажем рассказа «Амба» и небольшой повести «Хойти-Тойти». Профессор Вагнер извлекает из тела своего научного ассистента, получившего травмы, не совместимые с жизнью, мозг. Мозг начинает расти и развиваться, Вагнер дает ему простейшие органы чувств, устанавливает контакт с сознанием мозга и выясняет, что человеческая личность сохранилась вполне. Но по прошествии некоторого времени мозг выражает желание получить новое тело. Вагнер берется сделать операцию, но время упущено — в человеческий череп разросшийся мозг не умещается. Тогда Вагнер берется пересадить мозг в тело слона. Так появляется Хойти-Тойти — дрессированный слон, выступающий в цирке и ставящий своими способностями в тупик не только ученых биологов, но и цирковую обслугу. То есть Беляева продолжала преследовать мысль о существовании сознания в полной неподвижности и слепоте, и он много размышлял о возможности обретения индивидуального бессмертия, которую может дать современная наука.

В июле 1929 года у Беляевых родилась вторая дочь — Светлана, а в сентябре вся семья переезжает в Киев, в более сухой и теплый климат. Однако в Киеве возникают новые трудности: рукописи здесь принимают только на украинском языке. Материал приходится пересылать в Москву и Ленинград, на это уходит время, рукописи иногда теряются. В 1929 й 1930 годах в московских и ленинградских журналах Беляев печатает «Подводных земледельцев», рассказы о профессоре Вагнере, новые рассказы. К этому времени относится пристальный интерес Александра Беляева к космической теме. Он начинает переписку с Константином Эдуардовичем Циолковским. Писатель консультируется с ученым по поводу нового задуманного им романа «Прыжок в ничто». Этот роман, резко раскритикованный известным популяризатором космонавтики Я.И. Перельманом, тем не менее получил одобрительный отзыв Циолковского.

Примечательно, что главному герою Беляев дает фамилию известного теоретика межпланетных путешествий Фридриха Артуровича Цандера, автора статьи «Перелеты на другие планеты». Этот прием становится для писателя авторским. Беляев переносит читателей в канун Второй мировой войны. Литературный Цандер строит высоко в Андах в городе Стормер-сити космический корабль «Ковчег» для миллиардера Стормера и его компаньонов-толстосумов, стремящихся спастись от ужасов грядущей войны. Но это лучше, чем ваять военные ракеты для фашистов. Первоначально Цандер планирует «прыжок в ничто» в прямом смысле слова: он превращает корабль в станцию на околосолнечной орбите, но авария и гибель космической оранжереи заставляют его опуститься на Венеру. Венера оказалась обитаемой, и причудливая фантазия писателя населяет ее представителями мезозойской и плейстоценовой фауны. Тут автор прибегает к приему социального гротеска и вовсю издевается над бывшими миллионерами, оказавшимися не приспособленными к робинзонаде на дикой планете. Богатые бездельники надеются силой завладеть припасами, которые собирают Цандер и его экипаж. В конце концов Цандер и его экипаж бросают пассажиров на Венере и улетают на космическом корабле обратно на Землю.

1930 год оказался для писателя очень тяжелым: от менингита умерла его старшая дочь, рахитом заболела младшая, а вскоре обострилась и его собственная болезнь. В конце 1931 года Беляевы переезжают в Царское Село под Ленинградом: незнание украинского языка делает жизнь в Киеве невыносимой. В это время Александр Романович пишет последний роман этого периода своей жизни — «Земля горит». Писатель устал от проблем с изданием произведений: редакторы их безжалостно сокращали и переделывали. В то время в литературе особо важной темой считался технический прогресс. Писатель ставил в своих романах серьезные этические вопросы, изобретал романтические сюжеты, а редакторы требуют от него оригинальных научно-технических гипотез или детективного сюжета. Примером подобного некорректного отношения может служить история рассказа «Звезда КЭЦ», который, по воспоминаниям дочери писателя, «был настолько сокращен, что превратился… в технический справочник». Только значительно позже удалось восстановить, а затем и увеличить первоначальный авторский текст.

Четыре года Александр Беляев не пишет романов. Чтобы прокормить семью, этот больной человек в ортопедическом корсете вербуется в трест «Ленрыба» и едет в Мурманск простым рабочим.

В 1935 году Беляев пишет новый роман — «Воздушный корабль», в котором развивает одну из идей К. Э. Циолковского — завоевание воздушного пространства с помощью дирижаблей. Героям романа удалось то, что не смог совершить итальянец Умберто Нобиле, — завоевать на дирижабле Северный полюс. Недаром в романе присутствует персонаж чудака — итальянского археолога, спасенного экипажем дирижабля в пустыне Гоби. В том же году писатель пишет очерк в связи со смертью Циолковского. К этому времени Александр Романович вошел в число основных сотрудников ленинградской редколлегии «Вокруг света». В журнале печатается восстановленная и развернутая «Звезда КЭЦ», которую автор посвящает памяти Циолковского. Заново пишется второй вариант «Головы профессора Доуэля» — это произведение приобретает привычный нам вид.

Второй вариант — это зрелая книга. Новый Доуэль стал символом ученого в буржуазном обществе — талантливой, но беспомощной головы. Он беспомощен не только в своем страшном «посмертии», но и в жизни. Он не сумел разглядеть Керна, который фактически убил его, чтобы присвоить себе не только изобретение, но и его сознание, мозг своего учителя. Но и Доуэль оказался крепким орешком и даже под пыткой отказывается выдать все свои идеи Керну. Сам Керн — гениальный хирург, проводящий сложнейшие трансплантологические операции, и совершенно беспринципный человек. Во многом это олицетворение капиталистической системы. Показательно, что разоблачение Керна происходит по инициативе частных лиц — сына профессора Доуэля и его друзей, но общественного осуждения совершенного Керном преступления в романе нет.

Много внимания уделяет писатель описанию работ по изучению высшей нервной деятельности. В 1938 году выходит роман «Лаборатория Дубльвэ». Здесь тоже показан ученый, ставший жертвой собственного эксперимента. Профессор Лавров проводит опыты по искусственному стимулированию деятельности головного мозга, но сам «подсаживается» на собственное изобретение. Его спасает старый друг, профессор Сугубов. Подчеркнуто противоположны подходы профессоров Лаврова и Сугубова. Лавров ученый академического склада, оторванный от жизни, что и приводит его к искушению «электризовать» свой собственный мозг. Сугубов, наоборот, живет в гуще жизни, не пренебрегает работой санитарного врача, занимается вопросами промышленной гигиены, разрабатывает для своих больных индивидуальный режим и добивается успеха там, где пасует Лавров, то есть значительно продляет период творческой активности человека.

В этом же году Беляев окончательно расстается с редакцией «Вокруг света» и переезжает в город Пушкин. Одиннадцать самых интенсивных творческих лет и публикация большинства романов связывают имя Александра Беляева с этим журналом. В городе Пушкине Беляев пишет роман «Пещера дракона» обдумывает книгу о биологических проблемах, знакомится с работой Института мозга, с трудами Павлова, Бехтерева. Весной 1940 года он пишет роман «Ариэль».

Роман «Ариэль» перекликается с известным романом А. Грина «Блистающий мир», в чем-то продолжая его и одновременно, опровергая. Герой романа наделен способностью летать без каких-либо научных обоснований этого таланта со стороны автора. Образ Ариэля — лучшее достижение писателя, в котором предметно реализовалась вера автора в неограниченные творческие возможности человека.

Пушкин был в предвоенное время настоящим городком литераторов. В пушкинской газете «Большевистский листок» печатаются живущие в городе Алексей Толстой, Вячеслав Шишков, Ольга Форш, Юрий Тынянов, Всеволод Иванов. Александр Беляев вспоминает свою журналистскую молодость, работу в «Смоленском вестнике» и скоро становится постоянным сотрудником этой газеты, печатает в «Большевистском листке» очерки, фельетоны, рассказы. Как-то в шутку Александр Беляев сказал: «Я газетчик. Когда я умру, не нужно особых похорон. Меня следовало бы похоронить, обернув старыми номерами газет». Обстоятельства смерти писателя сложились так, что эти слова тоже можно назвать пророческими. Место его захоронения достоверно неизвестно. А памятная стела на Казанском кладбище города Пушкина установлена лишь на предполагаемой могиле, которое определил местный краевед Евгений Головчинер, отыскавший несколько свидетелей этих похорон.

Такой исход предопределила ставшая роковой цепь событий. В 1940 году Беляев перенес операцию на почках. Это сделало его нетранспортабельным и не позволило ему эвакуироваться, когда к городу Пушкина подходили немцы. Вместе с ним остались жена и дочь, у которой тоже начинался туберкулез коленного сустава. Оккупанты заинтересовались автором «Властелина мира» и «Войны в эфире», поэтому тщательно обыскали квартиру Беляева и изъяли рукописи и папку с документами. Оставшиеся бумаги Маргарита Константиновна перетащила в темный чулан соседей. Александр Беляев заболевает и 6 января 1942 года умирает в местной больнице. Похоронить его сразу не было никакой возможности. Вернее, его можно было похоронить сразу только в общей могиле, чему семья воспротивилась. Гроб с телом писателя поставили в склепе Казанского кладбища до весны. Однако жена и дочь писателя были вывезены немцами в Польшу и не смогли проследить за похоронами, состоявшимися в марте 1942 года. Несмотря на все усилия семьи, писатель был захоронен в общей могиле.

Все творческое наследие писателя пропало.

Но для читателей остались семнадцать романов, около ста рассказов, сотни очерков, статей, рецензий, которые создал Александр Романович Беляев за пятнадцать лет писательского творчества. Его творчество является памятником эпохи 20-х годов XX века, эпохи дерзких научных теорий и не менее дерзких экспериментов, как научных, так и социальных, эпохи сциентизма, мистической веры в науку и научно-просветительского энтузиазма.

Сергей Чебаненко

Созвездие Георгия Мартынова

1

Ранней осенью 1955 года на прилавках книжных магазинов появилась книга, которая вызвала настоящий фурор среди советских любителей фантастики. Практически вся часть тиража, выделенная в торговую сеть, была раскуплена в течение двух-трех дней. Чуть позже книга поступила в читальные залы библиотек, и за ней тут же выстроились длинные очереди читателей.

Автором нашумевшей фантастической повести «220 дней на звездолете» был сорокадевятилетний ленинградский инженер Георгий Сергеевич Мартынов.

2

Георгий Мартынов родился 2 октября 1906 года в белорусском городке Гродно. Отец будущего писателя работал инженером в ведомстве, занимающемся строительством и эксплуатацией железных дорог, поэтому семье приходилось много ездить по стране. Юный Георгий начинал учебный год в гимназии одного города, продолжал учебу в другом и заканчивал ее в третьем. Постоянных друзей у мальчишки не было, и единственным настоящим другом для него стали книги. Георгий был неплохим рассказчиком и часто пересказывал прочитанное ребятам-гимназистам, с которыми ему выпадало учиться вместе после очередного переезда семьи. Нередко он сам, от себя, дополнял сюжеты известных книг несуществующими продолжениями, а то и вообще придумывал свои собственные истории по мотивам литературных произведений. Способность ярко и нестандартно мыслить, сочинять интересные рассказы помогала мальчику находить контакт со сверстниками, преодолевать психологические барьеры в отношениях с людьми. Такие барьеры постоянно возникали из-за переездов и частой смены обстановки.

Холодные ветры Первой мировой и Гражданской войны бурей прошлись по семье Мартыновых. В начале 1920 года родители Георгия расстались. Мать Георгия осталась без средств к существованию с двумя детьми, которым требовалось дать воспитание и образование. Четырнадцатилетний мальчишка принимает первое в своей жизни самостоятельное мужское решение — он решает устроиться на работу, чтобы помочь матери прокормить семью. Мартыновы тогда жили в Екатеринодаре, и вчерашний гимназист идет работать ремонтником на Юго-Западную железную дорогу. Страна трудно восстанавливалась после военно-революционного лихолетья. Заводы, фабрики и мастерские не имели постоянных заказов и планов производства, и Георгию часто приходилось менять работу, в течение многих месяцев жить без гроша в кармане, а то и вовсе числиться безработным.

В начале 1927 года семья Мартыновых переезжает в Ленинград. Послевоенная разруха заканчивалась, жизнь постепенно обустраивалась, и Георгий решает продолжить прерванную учебу. Он хочет пойти по военной стезе и поступает в Ленинградскую школу военных сообщений. За четыре года учебы курсант Мартынов зарекомендовал себя очень неплохо, но ему не суждено было стать военнослужащим: в 1931 году из-за несчастного случая он практически потерял слух и был отчислен с военной службы.

В двадцать пять лет, с прогрессирующей глухотой, Мартынов оказался перед необходимостью начать жизнь фактически с нуля. Другой бы на его месте упал духом, растерялся. Но у Георгия Мартынова уже была рабочая и военная закалка. Он уже привык не ждать подарков от судьбы, а добиваться всего в жизни своим трудом. В июле 1931 года Георгий устраивается на работу электромонтером на Ленинградский завод резиновых технических изделий.

О таких, как Георгий Мартынов, сегодня принято говорить, что это люди, «сделавшие себя сами», без посторонней помощи и протекций. Мартынов экстерном сдает курс средней школы. В 1936 году поступает во Всесоюзный заочный политехнический институт и через пять лет успешно его заканчивает. Ступени карьеры и профессионального роста: монтер, мастер производственного участка, начальник района эксплуатации электрооборудования, начальник электроцеха Ленинградского завода резиновых технических изделий. Активно занимается общественной работой. В марте 1938 года становится кандидатом в члены ВКП(б), а через три года — членом Коммунистической партии. Много и разносторонне читает. Любимый автор — известный советский фантаст Александр Беляев.

Война… Наверняка кто-нибудь, имея такой же слабый слух, как и у Мартынова, — мог бы отсидеться где-нибудь в тылу. Но у Георгия Сергеевича иной характер и другие убеждения. Родина в опасности, и патриот Мартынов рвется на фронт. В сентябре 1941 года, когда враг стоит у порога Ленинграда, желание молодого коммуниста удовлетворяют. Георгий Сергеевич воюет сначала на Ленинградском фронте, а после снятия блокады — в Прибалтике. Воюет достойно, награждается медалями и орденом Красной Звезды. После демобилизации в победном 1945-м возвращается на ставший уже почти родным завод.

Устоявшаяся жизнь заводского инженера. Сложившиеся связи в коллективе, уважение и авторитет. Но всего этого для него так мало! Вся предшествующая жизнь Георгия Сергеевича была такова, что он сложился как человек деятельный, социально активный. Ему хочется подняться над рутиной спокойствия и размеренности. Душа рвется куда-то в неведомые дали, поднимается к новым неизведанным высотам. Перед глазами рождаются картины далеких и светлых миров, образы совершенных людей завтрашнего дня. И так хочется поделиться с кем-нибудь своими мыслями, своим взглядом на мир, на его развитие и будущее. Но политическая обстановка в стране, сложившееся мнение, что лучше промолчать, чем высказать суждение, хоть как-то идущее врозь с официальными идейнополитическими или научными воззрениями, довлеют над Георгием Сергеевичем. Мартынов все острее начинает чувствовать свое духовное одиночество среди людей. Это ощущение только усугубляется почти полным отсутствием слуха.

Романтические мечты, размышления о жизни и духовное одиночество среди людской массы стали той основой, на которой возникло желание писать. В сорок пять лет Георгий Сергеевич Мартынов берется за перо…

3

Летом 1951 года Георгий Мартынов начинает писать роман, который позднее будет назван им «Гость из бездны». Это книга об очень далеком коммунистическом будущем, отстоящем от нашего времени почти на два тысячелетия.

Но шансов быть изданным в те годы у «Гостя из бездны» нет. Советские издательства публикуют в основном производственно-фантастические романы о «полезащитных лесных полосах», «о продвижении субтропических цитрусовых культур на Север», «о полностью автоматических токарных станках». И Георгий Сергеевич откладывает в сторону недописанный роман. В угоду сложившемуся в советской литературе 50-х годов раскладу он начинает разрабатывать тему из ближайшего будущего.

Мартынову удается в «220 днях на звездолете» найти новый подход к теме исследований космоса. Пожалуй, впервые в советской фантастике Георгий Сергеевич описывает «космическую гонку» СССР и США. Кроме того, в повести Мартынова впервые в отечественной литературе описана хорошо продуманная космическая программа. Мартынов очень точно предсказал саму последовательность будущих космических экспедиций: сначала облет Луны, потом высадка на ее поверхность, а уже потом — полеты к Венере и Марсу. Любопытно, что в реальности именно в такой, «мартыновской», последовательности и были осуществлены первые пуски к планетам Солнечной системы советских автоматических межпланетных станций. Поневоле задаешься вопросом: а не был ли прототипом ученого-ракетчика и исследователя космического пространства Сергея Камова из книги Мартынова еще мало кому известный в середине пятидесятых годов Сергей Королев?

Отдавая дань эпохе, писатель Мартынов не мог обойтись в своей первой книге без идеологического противостояния двух политических систем, которое переносится им на Марс. Конечно, в итоге коварный враг повержен, советский корабль улетает с Марса, но его командир Сергей Камов потерялся на просторах Красной планеты. Безысходность и отчаяние… Тема одиночества зримо проявляется уже в первой книге писателя. Камов, однако, не сдается и находит путь к спасению.

В 1960 году повесть «220 дней на звездолете» была дополнена продолжениями «Сестра Земли» и «Наследие фаэтонцев». В том же году все три повести были изданы под одной обложкой и превратилась в роман «Звездоплаватели». Герои «220 дней…» через восемь лет после описанных в первой книге событий высаживаются на Венере и находят там примитивную цивилизацию.

Советский читатель мог бы ожидать, что действие романа «Звездоплаватели» пойдет по известной и уже хорошо накатанной в советской фантастике того времени колее: мужественные космонавты станут на сторону угнетенного класса венерян, устроят социальную революцию и, победив, с триумфом вернутся на Землю. Но Мартынов снова отходит от стандартных схем. Земляне в его книге так и не смогли до конца разобраться в социальном устройстве обитателей Венеры и понять мотивы действий инопланетян. Контакт двух цивилизаций идет тяжело, контактирующие стороны с трудом понимают устремления друг друга.

Да и само покорение планеты дается людям нелегко. Во время экспедиции трагически гибнут космонавты Орлов и Баландин. Затронута в «Звездоплавателях» Мартынова и тема ответственности человека за принятые им решения: можно ли рисковать всеми участниками экспедиции, чтобы спасти одного или двоих?

Покров с тайны не сброшен, традиционный для фантастических романов той поры «хеппи-энд» отсутствует.

Уже одно это перечисление сюжетных новаций резко выделяет книгу Георгия Мартынова среди фантастических произведений начала 60-х годов.

Еще одна отличительная черта романа «Звездоплаватели» от общего потока советской фантастической литературы того времени — очень живо и нешаблонно выписанные герои книги. Герои «Звездоплавателей» любознательны и неудержимы в своем стремлении разгадать тайны Вселенной. Проявляют благородство и щедрость души, стремясь помочь попавшим в беду товарищам. Камов, Мельников, Второв, Белопольский, Пайчадзе и их коллеги-космонавты живут полнокровной жизнью, совершают ошибки и терзаются сомнениями, любят и страдают.

В «Звездоплавателях» Георгий Сергеевич Мартынов смело отходит от некоторых идеологических клише. В советской фантастике было принято силами доблестных советских покорителей космоса спасать попавших в беду иностранных космонавтов. Этим еще раз подчеркивалось торжество и превосходство социализма, которое проявлялось и на уровне науки и техники. Мартынов отказывается от шаблона: впервые в отечественной фантастике застрявших на астероиде Церера советских космонавтов спасает команда английского космического корабля.

Язык, которым написаны «Звездоплаватели», достаточно прост и маловыразителен, иногда излишне пафосен. Но автор «цепляет» читателя совершенно иным: необычным и динамичным сюжетом, чередой невероятных приключений и нестандартными решениями. Именно совокупность этих факторов обеспечила ошеломляющий читательский успех «Звездоплавателей» и вполне обоснованно поставила книгу Мартынова на «золотую полку» советской фантастики.

В начале 60-х Георгий Сергеевич решает вернуться к роману «Гость из бездны», наработки к которому уже без малого десятилетие лежат в ящике его письменного стола. Сюжет книги не нов: наш современник, герой войны Дмитрий Волгин, воскрешен в далеком будущем и попадает в мир победившего коммунизма. Произведения с похожим сюжетом уже выходили в свет (достаточно вспомнить, например, роман Юрия и Светланы Сафроновых «Внуки наших внуков» (1958) или роман чешского автора Владимира Бабула «Сигналы из Вселенной» (1955)). Но роман Мартынова не стал очередным «путеводителем по светлому грядущему», очередным описанием общества всеобщей справедливости, которыми была богата советская фантастическая литература того времени. Создавая сюжет произведения, Георгий Сергеевич идет в своей новой книге значительно дальше простого описания «эпохи всеобщего счастья». Дмитрию Волгину мучительно трудно дается адаптация в новом мире. Он пытается найти себя среди людей будущего и, несмотря на желание потомков помочь ему, все-таки терпит поражение. Величественный и прекрасный мир Земли четвертого тысячелетия так и не стал родным для нашего современника. Тема одиночества человека среди бесконечности времени и в новом справедливом мире прозвучала в «Госте из бездны» со всей пронзительностью.

Хотя сюжет «Гостя из бездны» не так динамичен, как сюжетная канва «Звездоплавателей», построение диалогов и язык автора простоваты, но читательский интерес вызывает само описание мира грядущего. Есть в произведении Мартынова и очень нестандартный для его времени публицистический заряд. Автор задается вопросом: а насколько плотно будет связан мир грядущего с современностью? Будут ли потомки помнить о нас? И тут Георгий Сергеевич идет против идеологических установок своего времени. Могила Героев Советского Союза Дмитрия и Ирины Волгиных через два тысячелетия забыта и заброшена — шутка ли, над Землей пронеслись восемнадцать веков! Но Мартынов в своем романе четко показывает: да, подвиг и смерть одного человека рано или поздно будут забыты человечеством, но это вовсе не значит, что человечество забывает свои корни. Прошлое и люди из прошлого стали неотъемлемой частью исторического ствола, той прочной основой, на которой и зиждется новый мир, ради существования которого в прошлом и совершались подвиги. Сам факт существования выстраданного в муках мира будущего и есть лучший памятник всем тем людям, которые своей жизнью и подвигами приближали светлое грядущее человечества.

Еще один штришок к творчеству Георгия Мартынова… «Звездоплаватели» и «Гость из бездны» связаны единством придуманного писателем Мартыновым мира: из дальнего космического полета на Землю возвращаются дети «звездоплавателей» Второва и Мельникова. Любопытное совпадение в творчестве братьев Стругацких и Георгия Мартынова: в 1963 году Стругацкие публикуют роман «Возвращение (Полдень, XXII век)», который так же замыкается в общий мир с трилогией «Стажеры», как и роман Георгия Мартынова «Гость из бездны» с трилогией «Звездоплаватели». Пожалуй, именно Георгий Сергеевич Мартынов первым в советской фантастике объединил свои произведения в цикл, охватывающий сразу несколько исторических эпох. Но Аркадий и Борис Стругацкие пошли дальше, развивая и уточняя детали придуманного ими мира будущего в своих следующих книгах, а Мартынов свернул цикл и в последующие годы не добавил в описанное им в четырех книгах грядущее ни одного нового штриха. Почему? «Гость из бездны» дал читателю общее описание мира будущего. В любом продолжении романа — даже если бы оно не было сюжетно связано с «Гостем» — требовалось уже не описывать, а детализировать заявленный читателю мир грядущего, строить его, описывать реальные взаимоотношения и конфликты между людьми четвертого тысячелетия. Это отчасти рискнул сделать Иван Ефремов в «Часе быка», но в несколько упрощенном виде, поскольку отношения между землянами все равно даются в некоем сочетании с конфликтами жителей планеты Торманс, очень близких к нашей современности по степени своего общественного развития. Проще в смысле «конфликтологии будущего» было и братьям Стругацким — их «Полдень» отстоял от нашей современности всего на пару веков и его обитатели были «почти такие же», как и люди середины двадцатого века. А Мартынов не рискнул взглянуть на взаимоотношения людей через два тысячелетия. Возможно, просто побоялся сфальшивить и оставил читателям возможность самим подумать над проблемами и тревогами людей, живущих в будущем.

Анатолий Бритиков, Андрей Балабуха и Евгений Харитонов в своих работах по истории советской фантастики середины двадцатого века с некоторыми основаниями полагали, что выйди роман «Гость из бездны» в середине 50-х, он встал бы в один ряд с «Туманностью Андромеды» Ивана Ефремова. Вряд ли это так. Хотя роман Георгия Мартынова и достаточно полно дает картину грядущего, поднимает ряд социально значимых для людей четвертого тысячелетия проблем, но нужно признать, что с философской и мировоззренческой точки зрения «Туманность Андромеды» все-таки значительно шире, всеохватнее и масштабнее «Гостя из бездны». Уже хотя бы идея Великого Кольца цивилизаций ставит произведение Ефремова много впереди и романа Георгия Сергеевича Мартынова, и всех других научно-фантастических работ писателей середины прошлого века.

4

В 1957 году Георгий Сергеевич публикует свой новый роман «Каллисто». На Землю прилетает космический корабль из планетной системы Сириуса. Посланники иной цивилизации, давно вошедшей в эпоху коммунизма, попадают на Землю 50-х годов прошлого века. В контакт вступают наша современность и утопический мир будущего. Позже эта же тема, но на принципиально иных сюжетных основах, будет поднята в романах Ивана Ефремова «Час быка» и братьев Стругацких «Обитаемый остров». Андрей Синявский в своей работе «Без скидок (О современном научно-фантастическом романе)» попенял Мартынову за то, что в «Каллисто» слишком уж реалистично, совершенно «по-советски» была устроена встреча гостей из космоса: с участием представителей партийных органов, духовым оркестром, произнесением приветственных речей. Возможно, Синявский и прав, но есть и своя правда на стороне Мартынова, который попытался построить собственную модель контакта двух цивилизаций, опираясь именно на реалии конца 50-х годов двадцатого века.

Во второй книге дилогии, которая вышла в 1960 году под названием «Каллистяне», Георгий Мартынов описывает путешествие на далекую планету Каллисто двух земных ученых — Петра Широкова и Георгия Синяева. Светлый мир грядущего предстает перед глазами землян… Автор предпринял смелую попытку приблизить будущее к сегодняшнему дню и создал свой вариант мира Прекрасного Далека. Он постарался нарисовать этот мир победившей утопии таким, чтобы в нем действительно захотелось пожить.

Но и в «Каллистянах» Мартынов, так же как и ранее в «Госте из бездны», не рискнул углубиться в реальную социологию мира будущего, даже в его «каллистянском» варианте. Дав общее представление о мире коммунизма, возникшем в планетной системе Сириуса, писатель довольно круто завершает сюжет и отправляет своих героев назад на Землю. Широков и Синяев не смогли прижиться в мире Каллисто. Причина вроде бы вполне естественная: свет Сириуса-Рельоса вызывает необратимые и опасные изменения в организме землян.

Кстати, именно в «Каллистянах» впервые поднимается ставшая позднее весьма популярной в советской фантастике тема прогрессорства. Высокоразвитая цивилизация Каллисто ведет просветительскую работу среди дикарей, живущих на соседней планете Кетьо. Четырьмя годами позже эту же тему начнут успешно развивать братья Стругацкие в повести «Трудно быть богом» и других книгах «полуденного» цикла.

Есть и еще одна особенность «Каллистян». В романе появляется сюжетная линия, связанная с любовью землянина Петра Широкова и каллистянки Дьеньи Диегонь. Это делает книгу Мартынова очень лиричной, что несколько необычно для советской фантастики рубежа 50 — 60-х годов прошлого века.

5

Пожалуй, лучшей книгой Георгия Мартынова считается роман «Гианэя», впервые изданный в 1963 году и по требованию читателей существенно дополненный и переизданный во второй половине шестидесятых.

Писатель снова возвращается к теме контакта двух цивилизаций. Но теперь пришельцы — не дружественные каллистяне, а представители агрессивно настроенной по отношению к землянам высшей касты, бежавшие со своей планеты после социальной революции. Георгий Мартынов отвергает еще один расхожий штамп советской фантастики: бездоказательное убеждение в том, что посланцы иных миров будут обязательно дружественны и высокоморальны.

Правда, вторжение на Землю все же не состоялось. Рийагейа, один из руководителей экспедиции, намеревавшейся захватить Землю, жертвует собой и уничтожает корабль пришельцев, высадив рядом с земной космической станцией свою возлюбленную — Гианэю. Мартынов впервые в отечественной фантастике поднимает тему самопожертвования человека ради спасения иной, совершенно чуждой цивилизации.

Но главная тема книги другая. С первых шагов представительница иной цивилизации Гианэя оказывается чудовищно одинокой в человеческом мире. Даже практически полное ее подобие с людьми — за исключением органов зрения — не спасает инопланетянку от мучительного одиночества. Несмотря на доброжелательное, чуткое и предупредительное отношение землян, психологически «девушка из космоса» остается чужой в мире людей. Непонятая ее избранником любовь, страшное известие о трагической гибели соотечественников становятся последними каплями, переполнившими чашу страданий. Гианэя кончает жизнь самоубийством. Тема непреодолимого одиночества человека среди непонимающих его людей передана Георгием Мартыновым психологически очень точно и достоверно. Ничего подобного советская фантастика того времени еще не знала.

Любопытны и некоторые научно-фантастические идеи, высказанные писателем в романе. Например, Георгий Мартынов одним из первых в советской фантастике выдвигает тезис о генетическом единстве населяющих Вселенную гуманоидных цивилизаций. В финале второй части книги воскрешенная Гианэя вступает в брак с землянином Виктором Муратовым и рожает ему сына.

Как и в цикле «Звездоплаватели» — «Гость из бездны», в «Гианэе» автор связывает прекрасный мир грядущей человеческой цивилизации с предшествующими эпохами. Но делает он это не конструируя в своих книгах миры, предшествующие будущему, а просто соединив «мир Гианэи» непосредственно с нашей современностью: в романе есть ссылки на известные исторические события, космические корабли землян носят имена вполне реальных советских космонавтов и т. д. Мартынов как бы говорит читателю: мир Прекрасного Далека совсем рядом, нужно только сделать правильные шаги вперед, чтобы попасть в него.

6

Главные свои произведения Георгий Сергеевич написал в период примерно с 1953 по 1963 год. В эти временные рамки укладываются его «Звездоплаватели», «Каллисто» и «Гианэя». Остальные произведения, написанные в течение следующих двадцати лет, многие исследователи считают менее значимыми в творчестве ленинградского фантаста.

И совершенно напрасно!

Вышедший в 1966 году роман «Спираль времени» не просто является одним из первых произведений советских авторов о путешествиях во времени, приключениях инопланетян в различных эпохах истории Земли и их контакте с жителями Атлантиды. Мартынов вновь возвращается в романе к теме привязанности человека к своей эпохе, непреодолимого различия между людьми из разных времен. «Ни в прошлом, ни в будущем, — пишет Георгий Сергеевич, — человек не может быть счастлив. Его счастье — в настоящем, каково бы оно ни было».

Наиболее полно тема детерменированности человека в потоке времени раскрыта Мартыновым в рассказе «Совсем рядом». Его герой Иван Степанович совершает путешествие в параллельный мир, очень похожий на земной, но движущийся в потоке времени в противоположном направлении. Несмотря на все усилия путешественника, ему так и не удается изменить последовательность событий в нашем мире. Герой рассказа становится всего лишь послушной куклой, двигающейся по проложенному ранее в потоке времени пути. Но Мартынов не признает поражения человечества перед силами природы: Иван Степанович мыслит вопреки потоку несущего его пространства-времени, а значит, шанс преодолеть капкан безысходности у человечества все же остается.

Фантастико-приключенческая повесть «Кто же он?» открывает новые грани в творчестве писателя Мартынова. Использование гипноза во время войны с экспериментальными целями аукается уже в мирное время и приводит к трагедии. В небольшой по объему повести Георгий Мартынов показал свое умение строить детективный сюжет, лихо закручивать интригу. И снова вернулся к темам ответственности человека за свои действия и недопустимости в любой форме экспериментов над людьми.

В последней своей повести «Сто одиннадцатый» Мартынов опять подробно рассматривает перипетии контакта двух цивилизаций. В результате взрыва своего солнца планета, населенная разумными земноводными, вынуждена искать спасения в системах других звезд и в конце концов, после ста десяти неудачных попыток контакта, оказывается в Солнечной системе. Визит инопланетянина Норита на Землю начинается с серии исчезновений животных и людей, выписанной автором очень увлекательно и даже с легким налетом юмора. Но сама тема книги весьма серьезна: способны ли земляне помочь выжить совершенно чуждой людям инопланетной цивилизации? Георгий Мартынов искренне верит в неисчерпаемый потенциал доброты земного человечества.

7

С конца 70-х годов из-за прогрессирующей болезни Георгий Мартынов практически перестает писать. Холодным октябрьским утром 1983 года сердце писателя остановилось…

Георгий Сергеевич Мартынов был и остается весьма самобытным автором, одним из виднейших представителей той мощной живой волны талантливых писателей, которая буквально ворвалась в застоявшееся и обмелевшее море советской фантастики в 50 — 60-х годах прошлого века.

…Мудрый и добрый каллистянин пришел к нам откуда-то из глубин космоса и бездны времен, рассказал людям об удивительных мирах, по-новому заставил посмотреть на человека и его место в развитии цивилизации, задал вопросы, на которые человечеству еще предстоит найти ответы, и снова унесся в бесконечные космические дали. Но с нами по-прежнему остаются его книги — яркое Созвездие Мартынова на звездном небе отечественной фантастики.

Генри Лайон Олди

Сценичность персонажа, или Как оживить образ

…я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила!

Из эстрадного шлягера

Когда Олег Ладыженский учился на режиссерском отделении Харьковского института культуры, его учили работать с самодеятельным актером. Кто такой самодеятельный актер? Дело не в том, что он хуже или лучше актера профессионального. Главное отличие — он не получил профильного образования. И поэтому режиссер обязан давать ему это образование прямо в процессе репетиции. Следовательно, у режиссеров, ориентированных на так называемый «народный театр», был усиленный курс актерского мастерства и всех сопутствующих ему дисциплин — сценической речи, танцев, фехтования, грима и тому подобного.

Писатель попадает в аналогичную ситуацию. Когда он «лепит» образ, то у него в распоряжении имеется актер самодеятельный. Он не получил соответствующего образования — и сам, без поддержки писателя, играть не будет. Он не умеет. Поэтому наша писательская задача — этого актера обучить и тем самым сформировать, оживить образ. Мы как бы вместе с ним работаем над ролью. В нашем распоряжении нет уже сформированного талантливого актера, который сам, при минимальном вмешательстве со стороны, сыграет в книге. Ну а раз мы его учим, то мы сами должны понимать, каким образом «делается» роль, каким образом — простите за каламбур — создается образ. И вот тут существует две оппозиции, на которых, в сущности, строится все бесчисленное множество систем подготовки образа и работы над ролью. Эти оппозиции можно рассматривать с нескольких сторон.

Итак, начнем.

Главная оппозиция — это «школа переживания» и «школа представления». Они не хуже и не лучше, они не конкуренты; они просто разные. Рассматривая их, писатель вполне в состоянии провести параллели со своими литературными нюансами. Школа переживания так или иначе утверждает, что актер, работающий над ролью, — или, если угодно, писатель, создающий образ персонажа, — создает внутри себя зародыш псевдоличности. Актер в итоге изучает все, что касается его персонажа, все, что есть в пьесе. Он додумывает все, чего нет в пьесе. Он смотрит реакции персонажа, его мотивации, эмоциональный спектр и интеллектуальный уровень; кто папа и мама, чего герой хочет, как любит одеваться… То есть актер формирует образ в максимально проработанном виде, насколько ему хватает таланта, образования и подготовки. Формируя личность, актер также формирует в себе спусковые крючки, запускающие эту псевдоличность. Потому что как писатель не все двадцать четыре часа в сутки пишет книгу, так и актер не все двадцать четыре часа в сутки играет на сцене. А в обычной жизни псевдоличность мешает актеру — она «давит на мозги». Поэтому актер знает, как ее запустить — и как отключить.

При этом актер школы переживания знает о своем образе в десять раз больше того, что он сыграет на сцене.

То же самое можно сказать о писателе. Далеко не все, что придумал писатель для своего персонажа, попадает в книгу. Но за этим стоит общее знание писателя, общий эмоциональный фон, общий настрой. Писатель может в тексте не давать биографию героя целиком — неважно, главного героя или второстепенного, потому что «лепка» и тех и других, в принципе, не слишком отличается. Разве что внимания в книге одним уделяется больше, а другим меньше. Получается, что писатель одновременно выполняет работу и актера, и режиссера. Он сформировал в себе псевдоличность героя — и не одну, потому что герой в книге не один, а целая компания — и он же ими управляет, как режиссер, работая и изнутри, и снаружи.

Актеры, которые великолепно владеют школой переживания — хоть в советском театре или кинематографе, хоть в зарубежном; такие, как Табаков, Джигарханян, Гердт, Плятт, — создают абсолютно разные роли. Вспомните! — именно это очень ярко характеризует школу переживания. Мы можем вспомнить это и у писателей. Когда Флобер говорит: «Мадам Бовари — это я!» — налицо типичная школа переживания. Образ — это я! Это не значит, что Флобер описал свою биографию и свою жизнь. Понятно, что Флобер — не женщина и не Эмма Бовари. Но переживание диктует именно такой подход: пережить чужую жизнь.

С другой стороны, существует и школа представления. Актер школы представления не формирует в себе псевдоличность. Это не плохо и не хорошо; это другая методика. Он представляет эту личность. И знает про эту личность ничуть не меньше актера школы переживания. И способен представить самые разные роли, любой спектр образов. Он чертовски техничен, он знает — и умеет это воплотить на сцене по высшему разряду. Как герой ходит, движется, реагирует на различные раздражители, каким образом достигает той или иной цели, как одевается, как любит… Все это он великолепно представит для публики. Зрителю в зале, откровенно говоря, все равно — переживает актер или представляет. Что чувствует и думает актер, зритель видит, и слышит, и воспринимает через призму актерского поведения. Зритель не может залезть ему в душу и спросить: «Чувствуешь или не чувствуешь?»

В свое время режиссер А. Попов, работавший, если память не изменяет, в Центральном театре Советской Армии, вспоминал, как к нему в гости пришел актер Соломон Михоэлс. Михоэлс тогда репетировал «Короля Лира» и был великий реформатор, потому что первый сыграл Лира без бороды. Но дело не в этом. Михоэлс сказал Попову: «Слушай, мы тут репетируем, и я такой замечательный жест придумал! Представляешь, Корделия мертвая, и я над ней читаю монолог и на такой-то реплике делаю этот жест…» Попов, сторонник системы переживания, возмутился: «Как это ты сейчас придумал жест? Вы сцену с Корделией будете репетировать только через месяц, а играть — так вообще через полгода! А ты уже заранее придумал жест! Жест должен родиться от внутреннего состояния, от того, что ты почувствуешь в этот момент…» Михоэлс не стал спорить и ушел. И вот Попов пишет в своих мемуарах, что когда он пришел на премьеру «Короля Лира» и дело дошло до указанной сцены — Михоэлс сделал этот жест, и Попов обнаружил, что плачет. При виде жеста, который он уже видел полгода назад, в разговоре с Михоэлсом. Зная, что жест был придуман давным-давно.

Актеры школы представления владеют техникой показа настолько, что полностью имитируют проявления всех необходимых чувств. Мы, зрители, сидя в зале, скорее всего, не заметим разницы между одинаково талантливыми и подготовленными представителями разных школ. Туг еще можно заметить, что эти две оппозиции — не на 100 %, но во многом — относятся к ассоциативному и логическому мышлению. Переживание — выстраивание цепи работающих ассоциаций; представление — точная, как скальпель хирурга, логика. Когда актер (в нашем случае — писатель) все знает о персонаже, но не влезает глубоко в его шкуру. Зачем? Он и так до тонкостей в курсе, как будет вести себя герой в той или иной ситуации. Как станет реагировать на поворот сюжета, как будет общаться с другими людьми… Тут к месту вспомнить старый анекдот: «Главное — не процесс, главное — результат!» В итоге если актер смог прожить фрагмент чужой жизни «в образе» или сумел идеально показать образ во всех его проявлениях — раз зритель (читатель) проникся и сопереживает, значит, все в порядке.

Каким способом достигнута цель, не суть важно.

Заметим, что оба этих способа присутствуют одновременно хоть у актера, хоть у писателя, когда они создают образ, — просто смешиваются в разной пропорции, и одна методика отчетливо доминирует. В абсолютно чистом виде методика не работает никогда.

Эта оппозиция проявляется под другим углом еще в двух методах. Актер, работая над ролью, может играть «от состояния» и «от отношения». Если я играю от состояния, я формирую в себе последовательную цепочку психофизических состояний, присутствующих в моей роли. Тут я гневен, тут раздражен, тут влюблен… Исходя из данного состояния, я веду себя на сцене. Вот Ромео пришел на бал, он еще не знает ни о какой Джульетте, у него конфликт с Розалиндой, предыдущей пассией… Какое у юноши состояние? Он думает, не бросить ему Розалинду, друзья его подкалывают — все это диктует ему линию поведения. Увидел Джульетту, понравилась, возникла мысль заменить одну девочку на другую. О любви еще речь не идет — так, интерес. Но состояние уже изменилось. Третье состояние — сцена у балкона, когда Ромео понимает: эта девочка уже влюблена в него без памяти; значит, совесть не позволяет отойти от балкона… Начинает формироваться реальное, мощное чувство. Я-актер формирую эти состояния одно за другим — и согласно им себя веду.

Но я могу играть от отношения. Я владею актерской техникой, а зрителя не должно интересовать, какое во мне состояние. Зрителя должно волновать то, что он видит и слышит. Актер может добиться отклика от зала, не вызывая в себе нужного состояния. Такое часто бывает. У актера есть отношение к представляемому образу. Яркое, эмоциональное, интеллектуально обоснованное, разработанное на репетициях отношение.

Допустим, я играю Плюшкина. И я знаю, что Плюшкин — жадина, скряга, подонок, родную мать продаст за грош. А я не люблю скряг и подонков. Это мое отношение к Плюшкину. И я его так играю, чтобы вы в зале четко поняли и прочувствовали: это скупердяй и мерзавец. Чувствовать должны вы, зрители-читатели, опираясь на мое авторское-актерское отношение к персонажу. Это и есть игра «от отношения». Такая игра более свойственна буффонаде, фарсу, сатирическим спектаклям, оперетте — там, где все по условиям жанра более ярко выражено. Реалистические драмы чаще все же идут от состояния — хотя и там можно сыграть от отношения, и очень тонко.

Опять же, при игре от отношения — и в театре, и в литературе — образ формируется внешними средствами. От состояния «поток» идет, условно говоря, изнутри, а тут он оформляется мастерством представления. Походка, взгляд, мимика, жестикуляция и мелкая моторика. Допустим, персонаж очки протирает. Когда он нервничает, он протирает их одним способом, когда спокоен — другим; когда нервничает, но хочет показать, что спокоен, — третьим. Движения резкие или плавные, быстрые или медленные… При должном мастерстве возможна масса нюансов, и на таком пустячке, как протирка очков, можно выстроить целую гамму выраженных чувств и одну из характеристик образа.

К литературе это относится в той же степени. Просто средства выразительности другие — текст, а не сценическое действо. Любопытно, что эти оба способа чудесно могут перетекать друг в друга. В свое время Дмитрий Громов играл вора, члена парижской средневековой шайки — эпизодическую роль в спектакле по пьесе Ю. Эдлиса «Жажда над ручьем» о Франсуа Вийоне. И в кульминации роли персонажу Громова надо было пытаться зарезать Вийона. Для этого актер полгода учился вертеть нож. Был у Дмитрия длинный армейский штык-нож — немецкий, времен 2-й мировой — с ним и упражнялся. Шесть месяцев, день за днем. Эта долгая тренировка нужна была для одного: оказавшись в луче прожектора — а на Громове был длинный черный плащ — требовалось выхватить нож из-под плаща и завертеть должным образом. Поймать свет, создать вертящуюся вспышку стали. Плащ взлетает темным крылом, обнажая блеск клинка… Такое было решение сцены. Далее начиналась свистопляска близящейся резни, вор-Громов наступал на Вийона — и в последний момент атаман шайки Колен де Кайе вступался за Вийона, разгонял подельников, спасая великого поэта. Увы, Колен на премьере чуть-чуть замешкался. И вот у Громова идет чистое внешнее действие — наработанная техника обращения с ножом, движение по сцене в адрес актера, играющего Вийона… Громов знает, что должно быть сейчас, но атаман молчит. И в сознании актера, чувствующего, что вызванное внешним действием состояние захлестывает, вдруг пробилась паника: «Где этот чертов Колен? Я же сейчас Вийона зарежу!» Он ведь прижал Вийона к краю сцены, и дальше осталось только падать в зрительный зал…

К счастью, атаман успел в последний момент.

Вот пример, когда одна система вызывает резонанс со второй. Когда жестикуляция порождает верные чувства. Позднее эти воспоминания оказались очень полезны при работе над некоторыми книгами Олди.

Кстати, говоря про «оживление персонажа», стоит обратить внимание на регулярные заявления графоманов о том, что они пишут «от сердца», пишут искренне. Искренность, как ни странно, не является залогом жизнеспособности персонажа. Я могу быть очень искренним в исполнении прелюдии ми-минор Шопена, но я не умею играть на рояле. И поэтому нож, вовремя выскочивший из-под плаща и сверкнувший в луче «пистолета», — он может сработать для оживления персонажа в десять раз больше, чем сорок бочек неявно выраженных состояний. Персонаж может ожить благодаря совершенно неожиданному фактору. Или ожидаемому для вас, но непонятному или внезапному для публики.

Возвращаясь к заявленной вначале оппозиции, хочется рассмотреть ее третью форму проявления. Помните любимое замечание Станиславского: «Не верю!»? Жаль, что многие забывают главное: систем Станиславского было пять-шесть, не меньше. В разные периоды своей жизни Константин Сергеевич формулировал разные системы. Он развивался, он менялся, взрослел, и у него формировались разные взгляды на театральное искусство. А у нас запомнили одну, утвердили сверху, и она пошла в учебники. Но если взять за основу «верю — не верю», то актер в таком случае играет от правды чувств. Он вызывает у себя ряд достоверных чувств, которые должны возникать у его персонажа, и от этих чувств «танцует» дальше. От правды чувств — так считал Станиславский в этот период — должна родиться правда действий. Заметим, что однажды Станиславский вывез свою мхатовскую труппу на природу, увидел пейзаж, точно соответствующий сцене на балконе из «Ромео и Джульетты», — и решил попробовать сыграть эпизод «на натуре». Ничего не получилось — в природном «антураже» вся игра выглядела настолько искусственной пошлятиной, что эксперимент быстро свернули.

В театре все звучало по-другому.

Вот и многие писатели ставят себе задачу — в принципе, хорошую и верную — сформировать правду чувств. Их герои обильно рефлексируют и переживают; все это может быть вполне правдиво… Но Станиславский со временем пришел к другой идее. Он сказал: «Я могу чувствовать очень правдиво. Но это не значит, что я смогу выразить эту правду внешними средствами. И моя правда чувств до зрителя не дойдет». Актер чувствует, но чувства заперты в нем, как в «черном ящике». Актер плохо двигается, плохо говорит, запинается. Его речь невыразительна. Жестикуляция зажата, мимика чрезмерна; грим поплыл — куча факторов, мешающих проявлению правды чувств. И Станиславский пришел к такой идее, как правда физических действий. Я должен правильно, согласно решению сценического образа, брать чашечку с кофе; правильно ходить с тростью, правильно повязывать галстук, правильно поправлять этот галстук — двумя пальцами или нервно дергая… Правда мелких физических действий, выражающих правду чувств, делающих чувства заметными для зрителя (или читатели). А физические действия в свою очередь при помощи обратной связи формируют в актере правильные чувства. Попробуйте начать быстро барабанить себя по колену. Вы начнете возбуждаться на пятом-десятом ударе. Актер же умеет выстраивать эту связь — от внешнего к внутреннему — во стократ сильнее нас.

Правда физических действий крайне полезна и писателю. Когда персонаж верно ходит, фехтует, завтракает, фыркает, храпит ночью… Иначе текст — сплошная рефлексия, а персонаж при этом не оживает. И поверить в него нельзя.

Такое нередко попадается в текстах писателей самой разной степени известности. Мы и сами не безгрешны — не боги, как известно, горшки обжигают. Переизбыток рефлексии рождает в ответ то самое сакраментальное «Не верю!». Умозрительная рефлексия работает плохо, если она не подкреплена физическим, ощутимым действием. Даже если за героем никто не гонится, сам герой никого не убивает, не спасает любимую девушку, не мчится в автомобиле; он просто сидит в комнате, где нет ярко выраженного действия, — тем не менее даже в этой ситуации можно и нужно найти акценты на мелких, бытовых физических действиях, проявляющих состояние героя.

Здесь стоит рассмотреть еще один вариант оппозиции: разнообразие (от слова «образ») и амплуа. Если мы, к примеру, вспомним роли актера Олега Табакова — они все разные, вплоть до женской роли мисс Эндрю в «Мэри Поппинс». Другой вариант актерского труда — амплуа. Сильвестр Сталлоне — чистое амплуа, из фильма в фильм. Он пару раз пытался из него выскочить в комедийных фильмах, но получилось не очень. Чак Норрис, Стивен Сигал — амплуа. Не так давно чудесный актер Басилашвили в интервью говорил о том, что очень многие его молодые коллеги — амплуа. Он привел в пример Евгения Миронова, который практически в любой роли — Евгений Миронов. С определенным, пусть и немалым, набором выразительных средств. А Армен Джигарханян в «Собаке на сене» — плут-слуга, а в «Место встречи изменить нельзя» — убийца Карп Горбатый. Мы не станем сейчас обсуждать, прав Басилашвили или нет, но заметим, что амплуа — это не значит плохо. Амплуа во многих случаях великолепно работает. Амплуа «комик» и «трагик», амплуа «герой-любовник» и «герой-резонер»; кокет-инженю, благородный отец и так далее. Михаил Пуговкин — характерный актер, а Жерар Филипп или Ален Делон — герой-любовник. И Ален Делон не сможет быть характерным героем отнюдь не потому, что он плохой актер, — просто ему природа одно дала, а другого не дала. В свою очередь Жан-Поль Бельмондо, который в принципе характерный герой, вполне способен сыграть героя-любовника.

Добавим, вспоминая связь с литературой, что воспользоваться персонажем-амплуа — это тоже надо уметь. Речь не о том, что персонаж вышел плоский и односторонний. Главное, что в нем доминирует конкретная, узнаваемая, архетипическая черта, знакомая читателю действенная и поведенческая линия. Особенно это актуально для второстепенных персонажей — такой образ зачастую просто необходим и хорошо работает, потому что сразу узнаваем.

Хотя следует помнить, что автор — не актер, а вся труппа в полном составе плюс режиссер. И писателю следует стоять «над действием», создавать общую полифонию, многоголосье, используя вместе и нетипичные образы, и характеры-амплуа. Некоторое количество ярких мазков — отлично, но когда все полотно состоит из ярчайших мазков… Не выйдет ли в итоге неудачное анимэ?

Еще раз хочется повторить, что амплуа — это ни в коем случае не плохо. Вся итальянская комедия дель арте — чистые амплуа. Тарталья — всегда злодей, Бригелло — всегда простак… Но в комедии масок эти амплуа умело комбинируют. И в распоряжении режиссера — полная палитра, потому что амплуа используются в нужном месте и в нужное время. Не всегда спектакль, как и книга, должен быть предельно реалистичен. По решению и замыслу это может быть комедия-буфф, или фарс, который вообще опирается изначально на амплуа.

Предположим, что, пользуясь той или иной методикой, актер в итоге создал роль. Работал-работал — все, есть, готово. Представляет, как играть — и внутренне, и внешне. Аналогично писатель создал образ персонажа — один, другой, третий. И представляет, как они будут существовать в предлагаемых обстоятельствах книги. Дальше актер должен играть, а персонаж должен жить. И тут начинаются следующие, новые проблемы. Начнем с театральных: на чем строится игра актера? Она строится на действии и на сквозном действии. Это разные вещи. Действие — это не «экшн». У нас словом «экшн» угробили все понимание сути действия. «Экшн» — это беготня по крышам и перестрелки. Действие — это цепочка происходящих событий, меняющих актерские задачи; верней, задачи воплощаемого образа. Все действие актера сводится к тому, что происходит некое событие (поступок, явление или факт), и задачи действующих лиц меняются. Раньше герой хотел убить врага, но произошло событие, или возникло какое-то явление, или обнародовали новый факт — и герой больше не хочет никого убивать. Он начинает действовать в новом ключе, происходит следующее событие, опять меняет задачу… Вот эта цепочка и есть действие. Без этого персонаж хоть на сцене, хоть в книге не оживет никак. Если что-то случилось, а задача не изменилась — значит, события не произошло. Хоть все крыши обегай и весь город перестреляй — нет события!

Писатели частенько про это забывают. У них герой приключается, приключается, а задача все одна и та же. Задача — найти артефакт. Ну, он его ищет, ищет, ищет, с одной задачей на все случаи жизни… Действие — куцее, плоское, хотя «экшн» навалом.

Сквозное действие — это шампур, на который нанизано общее действие персонажа со всеми его разнообразными задачами. Шампур начинается в начале и завершается в конце; он строится из исходной посылки конфликта в сверхзадачу роли. К примеру, сквозное действие Фродо во «Властелине Колец» — честно выполнить свой долг. Не до Ородруина дойти и колечко бросить, нет! Если вспомним, Фродо в начале романа такой задачи вообще себе не ставил. Он сперва плохо понимает ситуацию, а потом идет в Раздол отдавать кольцо Элронду. И после уничтожения кольца у него иные задачи — кольцо сгинуло, значит, уничтожать его больше не надо. Сквозное действие персонажа — исполнение долга, как он его для себя понимает. С которым, кстати, в кульминации он не справляется, отказавшись бросать кольцо в вулкан — и тем самым выводя конфликт на кульминацию. Тем не менее — долг выполнять больно, долг выполнять не хочется, мучит вопрос «Почему я?», а выбора нет. И в конце романа долг Фродо — уплыть из Серой гавани навсегда.

Когда писатель создает образ, он должен помимо общего действия ясно понимать сквозное действие персонажа. Оно, сквозное действие, как правило, формулируется одной короткой фразой. Если писатель этого не понимает — персонаж «приключается». Если понимает — персонаж придет из пункта A в пункт B, и на этом его действие логически закончится. Потому что персонаж выполнил свою сверхзадачу.

Отсюда возникают проблемы многотомных продолжений и сериалов. Речь, ясное дело, не о больших по объему романах, которые изначально так задумывались — в двух-трех книгах. Если автор заранее знал, что у него сложный сюжет, большой объем материала, много событий — отлично, это замысел. Но если у нас в руках сериал, который пишется до тех пор, пока его не перестанут покупать… Коммерческие моменты мы выводим за скобки. Если они — сверхзадача, то нет проблем. Но, допустим, писателю есть что сказать, рука тянется к перу — и желание продолжить законченное, отсутствие четкой кульминации и финала органично вытекает из непонимания сквозного действия. Оно не продумано, а главное, оно не заканчивается! Бесконечный шампур. Автор, а с ним и герой не знают, чего хотят, ради чего весь сыр-бор. Книга — а с ней и каждый образ — превращается в жвачку, которую можно растягивать очень долго. Здесь стоило бы поучиться у театралов, которые спектакль не превращают в бесконечное хождение по кругу.

«Гамлет возвращается», «Гамлет наносит ответный удар»…

Стоит добавить, что ни один образ у актера, равно как персонаж у писателя, не заживет в полном объеме, если не соблюдать важное правило. Где место режиссера во время репетиции? Правильно, в зале. За своим столиком, где стоит лампа под абажуром и лежит постановочный план с экспликацией спектакля. Не на сцене, а в зале. И вот оттуда он «рулит». Да, иногда режиссер выбегает на сцену, что-то показывает-рассказывает, но в итоге неизменно возвращается в зал. Так и писатель не имеет права целиком отдавать себя конкретному персонажу. В этом случае он не видит всей сцены. Как режиссер на подмостках не в состоянии оценить полностью общую мизансценировку.

На этом этапе для того, чтобы персонаж ожил (на сцене или в книге), должен работать огромный комплекс факторов. Не только актер, нет! Вот я-режиссер сижу в зале, а актер у меня играет на сцене. Что я вижу из зала? Я кричу осветителю: «Выруби синий фильтр к чертовой матери! От него у актера мертвенный цвет лица! Давай красный!» Осветитель врубает красный фильтр, и персонаж «оживает». Дальше мы продолжаем с осветителем экспериментировать: левые боковые убрать, сюда дать «пистолетик», нет, «пистолетик» не надо, у нас выгородка типа «черный кабинет», слишком яркое пятно… И все это — ради одного-единственного персонажа, чтобы подать его в выгодном свете. Теперь звукооператор — кричу ему: «Включи мне «Вальс осени» на реплике персонажа «Да пошла ты к черту!» Вот как прозвучало «…к черту!», так сразу на заключительном «у-у» и давай первую ноту! И ни на секунду раньше, иначе не сработает, и персонаж останется бледным, и сквозное действие его потускнеет, не будет полного насыщения. Эй, костюмеры! Что вы на него надели? Это оставьте, это перемените! Теперь актеры-персонажи: ты отошла сюда, ты — сюда, ты останься, ты поднимись на ступеньку, ты заберись на пандус… Почему? Фронтальная мизансцена всегда менее выразительна, чем диагональная.

Казалось бы, голая техника. Позор с точки зрения любителей страстей! Ведь писатель «пишет сердцем», а актер играет селезенкой. Что это за дурацкие замечания: включи свет, выключи музыку? Надо говорить: «Эта роль так насыщена высоким чувством…» Извините, чувство — чувством, но для его проявления нам просто необходимо убрать синий фильтр, и к чертовой матери, потому что очень мешает. Когда все это наконец происходит, зал вдруг начинает плакать. И говорит, сморкаясь в платок: «Как он здорово сыграл!» Актер и впрямь здорово сыграл. Но в придачу еще и сыграло все окружение: музыка, свет, мизансцена.

Сергей Юрский вспоминал, как он, молодой актер, играл в спектакле по пьесе Арбузова «Иркутская история». Его персонаж, юный комсомолец, провалился в прорубь и умирает от воспаления легких. А тут приезжает отец героя, профессор, которого играл Луспекаев — помните таможенника Верещагина из «Белого солнца пустыни»? И вот врывается Луспекаев на сцену, а перед этим у Юрского был длинный монолог. Профессор кричит навзрыд: «Сын! Сын мой!», срывает шляпу, пальто развевается; он кидается к умирающему Юрскому, падает на колени перед кроватью: «Сын мой!..» И тихо, потому что в зале уже этого не слышно, говорит Юрскому напрямую: «Что ж вы это, молодой человек? Трехминутный монолог, а в зале ни слезинки… Нехорошо. Учитесь, пока я жив» — и снова в зал, во весь голос: «Сын мой!»

А зал в ответ рыдает.

Нелюбителям техники и поклонникам высоких чувств всегда невредно ответить: «Что ж это вы, молодые люди? Трехминутный монолог, а в зале зевают…»

Это ни в коей мере не значит, что верное чувство — это плохо, и влезание в шкуру персонажа — плохо, и формирование у автора комплекса ощущений/состояний героя — скверно. Ничуть! Это чудесно! Но одних голых чувств — честных и сильных — мало. Их надо еще и уметь подать. Это в реальной жизни смерть человека — трагедия для близких, как ее ни подавай. А когда мы читаем про смерть в книге или видим смерть на сцене, когда это вымышленная история — если мы хотим вызвать у читателя/зрителя сопереживание, нам просто необходимо этот материал верно подать. Потому что у писателя-то чувство есть, но читателю-то оно не передается!

Когда говоришь с коллегой по поводу какого-то персонажа — коллега не должен знать только про своего персонажа, и все. Он должен знать, как это подается здесь, и как оформляется сбоку, и как усиливается сверху. Что в это время делают другие персонажи, куда идут и почему пейзаж не срабатывает в нужном ключе… Вот диалог, а на заднем плане играет музыка — знаешь, коллега, это звучит флейта, и флейта очень мешает диалогу, забивая реплики.

Возвращаясь к исходной посылке — во время работы писатель, как режиссер, сидит в зале и не имеет права знать только узкий сектор действия персонажа. Иначе он должен выходить на сцену и там играть, превратившись в актера, и только в актера. А книгу напишет другой писатель, и спектакль тоже поставит другой режиссер.

Заметим еще две особенности. Первое: в каждом персонаже, главном или третьестепенном, должна быть частица автора. Не абстрактная часть с «глубокими чуйствами», а конкретная часть характера и привычек. В каждом из нас есть и подонок, и боец, и трус, и храбрец, и мерзавец, и герой-любовник, и комик, и трагик. Не будет вас в персонажах — не оживут.

Второе: пишете злодея — ищите, в чем он хороший, в чем добрый. Пишете добряка и благородного Ланселота — ищите, в чем он подлец. Иначе они тоже не оживают. Если мазать одной краской, белой или черной, — рельефа не получится. Не на чем проявиться объему и чертам лица. Пусть герой будет бел, но где-то контур следует оттенить. Пусть герой черен, но где-то должны быть белые черточки. В жизни ведь тоже не бывает чистых подлецов и идеальных спасителей мира. Пожалуй, даже в святых, если вспомнить их жизнь до приобретения статуса святости, было что-то грешное, были свои слабости. Иначе бороться не с чем и действие не сформируется.

Говоря об этом, мы не выдаем рецепты на все случаи жизни, а просто делимся опытом, который накопили за свою жизнь. Не раскладываем по полочкам, а скорее приглашаем к размышлениям. Пытаемся взглянуть на проблему с трех точек зрения: актера, режиссера и писателя. Мы понимаем, что, говоря о театре применимо к литературному мастерству, невозможно в такой короткой статье рассмотреть подробно хотя бы один из упомянутых моментов. Это, конечно же, надо проверять практикой. Поэтому делимся не навязывая, а кто захочет — сделает из прочитанного какой-то полезный вывод. Нам это помогает; вдруг поможет и вам?

Спасибо за внимание.

Генри Лайон Олди

Я б в Стругацкие пошел — пусть меня научат…

(по материалам выступления на фестивале фантастики «Звездный Мост-2010»)

Чтобы писать на высшем уровне своих возможностей, надлежит сделать себе свой ящик для инструментов и отрастить такие мышцы, чтобы повсюду таскать его с собой. И тогда не придется смотреть на трудную работу как баран на новые ворота — можно будет взять нужный инструмент и заняться делом.

Стивен Кинг

Последние десять лет мы регулярно ведем различные семинары и мастер-классы. И сегодня попытаемся суммировать этот опыт, сформулировав ряд проблем, со столь же завидной регулярностью преследующих как молодых авторов, так и мэтров, в том числе и нас самих. Меньше всего мы указываем с высоты Олимпа — что и как надо делать. Когда мы пишем свою книгу, периодически ловим себя на тех же бедах и ошибках. Да, Олди не идеальны и не свободны от недостатков.

Но разве это повод не говорить о них вслух?

1. Инфантильность персонажей, или Ты целуй меня везде, двести десять мне уже…

Кого мы часто видим в качестве героя фантастики? Тысячелетний эльф. Семисотлетний гном. Трехсотлетняя пришелица. Двухсотлетний вампир. Черт побери, да просто, наконец, сорокалетний агент ФСБ или тридцатипятилетняя майор спецназа!

Они заполонили все книги, и они на удивление молоды душой и разумом. Кажется, что всем в лучшем случае — семнадцать-восемнадцать лет. Мысли студента. Поступки юнца. Мотивации подростка. Рефлексия невинной барышни. Цели молодого человека. Средства достижения — соответственно. Герои бросаются из крайности в крайность, горячо влюбляются на 1001-м году жизни, по три раза на день впадают в депрессию…

«Ну и что? — говорят нам. — Мы же пишем для молодого читателя, верней, для юного. Этот читатель не поймет другого героя. Эльф не эльф, а читатель хочет отождествлять героя с собой. Вот и ориентируемся на целевую аудиторию…»

Ну а если, не приведи святой Уэллс, герою или героине двадцать один год? Тогда их поведение в лучшем случае тянет на тринадцать лет. Об изменении характера и речи нет. Изменение характера — почти всегда взросление.

А куда взрослеть, если все персонажи впали в детство?

2. Профнепригодность, или Тонкие натуры из спецназа

По Терра Фантастике толпами бродят герои с суперподготовкой. Телохранители. Разведчики. Бойцы спецназа. Матерые бандиты. Киллеры, наконец. Значит, видели кровь. Нюхали порох. Убивали. Сперва стреляют, потом думают. Тем не менее автор хочет пообъемнее раскрыть образ. Чтобы в герое было видно человека, даже если он пришелец или вампир. Чтоб не получился ходячий боевой треножник в стиле «хевиметал». Стремление правильное, но какими средствами это делается?

Единственное и главное выразительное средство, раскрывающее образ, — рефлексия. Долгая и нудная. Страдают бандиты, страдают киллеры, страдают бойцы. Переживают в ассортименте. Мучаются. Произносят длиннющие внутренние монологи. По любому поводу. Во время боя. Во время спецоперации. Убил того или не того, бросила девушка, гибнет мир, в стране беспорядки, воробей на плечо нагадил — рефлексия на марше. Иногда ее усиливает юморок, в основном сводящийся к стебу.

Другой тип юмора не приветствуется.

Хорошо бы еще герои переживали между боями — отвоевал и ушел в запой из-за несовершенства мира. Но ведь умудряются пострадать между двумя взмахами меча! В кого ни ткни — нервная, раздерганная, психопатическая личность. Агент КГБ, офицер силовых структур, телохранитель, бывший мент. Суперэльф, супергном, суперорк; борец с вампирами… И все — неврастеники! Настроение и мысли меняются на прямо противоположные по три-четыре раза на страницу. Да людей (нелюдей) с такой психикой на пушечный выстрел нельзя подпускать к ответственной работе в силовых структурах!

А если подпустили — значит, начальство и врачи некомпетентны.

Похоже, одна из причин — обилие убийств и боев. Очень скоро привыкаешь к насилию и мукам персонажей. Не реагируешь. Чувствуя это, автор начинает усиливать страдания всех, кого ни попадя, чтобы хоть как-то расшевелить читателя. А это только усиливает читательский блок. Возникает очень много диалогов и монологов на тему: «Как все плохо! А будет еще хуже! Мне скверно, меня ломает… О боже, что же делать!» В боевик вносятся приемы мелодрамы. Чувство трагического у читателя притупляется. Вместо него приходит безразличие к любым страданиям.

3. Мелочность целей, или Супермен бьет гопников

Мутанты-супермены, призванные спасать Землю. Голышом в вакууме — без проблем. Специально выращены в пробирке для спасения планеты. Мастера древних и секретных систем рукопашного боя. Эльфы-мечники с тысячелетним стажем, попавшие в наш мир. Князья гномов из цельного мифрила, с восьмитонной секирой наперевес. В крайнем случае — спецназовец с большим опытом карате, дзюдо и прочих страшных слов.

Имя им — легион.

И что они делают? Они с завидной регулярностью ввязываются в конфликт с гопниками в темных подворотнях, дворах или прямо на улицах города — и успешно бьют им морду. Пяткой с разворота, значит, в ухо. Секирой из кустов, мечом из рукава; восьмым щупальцем в сонную артерию…

Однажды мы спросили у автора: «Зачем? Он же голым выживает в вакууме! Представляешь, какое у него внутреннее давление и плотность тканей? Его же в глаз ткни пальцем — палец сломается…»

Так интереснее, ответил автор.

В чем причина единообразия ситуаций? Не чувствуется ли в этом затаенный страх автора-интеллигента перед «королями» темных дворов — компанией мелких сявок, которые его, автора, обижали в детстве? Они отнимали у него деньги на завтрак. Забирали яблочко, которое бабушка дала внуку в школу. Пинали в разные выступающие части тела. И вот теперь писатель мстит за школьные обиды — из книги в книгу.

4. Желания левой пятки, или Логика и мотивации, которых нет

Зачастую герои произведения действуют не так, как могли (должны) были бы действовать, исходя из их характеров, взаимоотношений, статуса, умений, целей и ситуации, — а так, как пожелает левая пятка автора.

А желает оная пятка, как правило, странного.

К примеру, герой, заявленный как человек неглупый, ведет себя как полный идиот, не видя самых простых и логичных вариантов решения проблемы — поскольку их не видит сам автор. Где же логика? Почему герой не разрешил конфликт так, чтобы не искать себе проблем на пятую точку? Почему наступил на все найденные по дороге грабли?

Если герой заявлен как профессионал в какой-то области, он очень редко проявляет в книге свои профессиональные качества. Просто указывается, что он — архитектор, повар или монтажник силовых установок. Исключения: если герой — боец, маг или вор. Тут уж он непременно будет воевать, колдовать и воровать «на полную катушку», где надо и не надо. Любые другие специальные навыки, как правило, заявляются, но применения не находят. А если находят, то смотреть на это без жалости нельзя. Зато в областях, где герой вроде бы должен быть профаном, он неожиданно проявляет ничем не обусловленную «крутизну».

Мотивации поведения персонажей — на нуле. Зачем они лезут в очередную авантюру? В очевидную ловушку? А низачем! Просто автору хотелось наворотить побольше приключений. Почему герой поступил так, а не эдак? Почему на пути к своей основной цели вдруг отвлекся и занялся ерундой? Почему храбрец испугался, трус проявил чудеса храбрости, благородный лорд совершил подлость, умный — глупость, а неумеха в одиночку справился с кучей врагов? Автору так захотелось. Более того, автор иногда сам не замечает, что вот это — подлость, это — глупость…

Зато приключений образовалась целая куча!

5. Неумение писать бытовые сцены, или Эльфа мне, эльфа, пол царства за эльфа!

После смерти Алексея Толстого в его архивах обнаружилось три сотни кратких описаний каких-то двориков. Зарисовки, наброски, этюды. Позже архивариусы выяснили, что это три сотни стилистически разных, зафиксированных в разное время года, днем и ночью, описаний одного и того же двора — его писатель видел из окна рабочего кабинета.

Когда Толстому не писалось, он тренировался.

Фантасты катастрофически не умеют писать бытовые сцены. «У «Шевроле» цвета «металлик» стояла высокая длинноногая стройная блондинка в синих потертых джинсах «Wrangler» с заплатой на бедре, в шелковой блузе до колена, с прической как у Патрисии Каас…» — это не художественный образ человека, а милицейский протокол, сдобренный «детальками». Когда об этом говоришь, тебе отвечают: «А зачем? Мы же фантастику пишем». В итоге человеки все одинаковые. И пейзажи одинаковые. И даже сарай возле деревни у всех одинаковый. А уж насколько одинаковы кабаки! Иногда кажется, что это один и тот же студийный павильон, где снимают фильм за фильмом. Под потолком обязательно что-нибудь висит, кабатчик непременно в засаленном фартуке. Копоть на стенах, лавки и столы — дубовые…

Писатель способен выглянуть из окна во двор — и написать рассказ о том, что увидел. Бабушки на лавочке, дети играют, дворник… Настоящий, хороший рассказ. Не прячась за костюмированность, фантастичность, перестрелки из бластеров и поединки на мечах. Время от времени такое делать необходимо — чтобы «не сбивать руку». Сразу видно — кто умеет, а кто жонглирует антуражем.

У одного китайского художника спросили: «Кого труднее нарисовать: дракона или петуха?» Художник ответил: «Конечно, петуха. Петуха все видели; значит, сразу заметят ошибку. А дракона все равно никто не видел…»

6. Боги из машины, или Рояли из кустов

Это — закономерное развитие и итог «Желаний левой пятки». Нагородив «сорок бочек арестантов» — тьму приключений ради приключений, — автор плохо представляет, как вытащить героев из вселенской задницы, в которой они его стараниями очутились…

И начинает использовать «запрещенные приемы».

На помощь герою «из ниоткуда» (или из предыдущей серии) приходят старые/новые друзья, как правило, крутые до безобразия. Герой оказывается Избранным, и у него неожиданно прорезаются суперспособности. Герой находит или получает в подарок могущественный Артефакт Предтеч (а то и не один!) и с его помощью спасает себя, друзей и весь мир.

«Используй силу, Люк!» — и вот этот чугунный канализационный люк эксплуатируется со страшной силой и без зазрения совести.

7. Неверное словоупотребление, или Волосы шли по голове густыми рядами косичек…

Проще всего было бы взять в качестве примера ряд откровенно нелепых словосочетаний, которые вызывают смех. Типа: «От страха у него волосы стыли в жилах…» Но речь не об этом. Сейчас мы говорим о случаях, когда вместо верного слова употребляется его двоюродный брат. Музыкант фальшивит не на полтора тона, когда все слышат фальшь, а чуть-чуть, что не сразу заметно.

Неверное словоупотребление — отсутствие абсолютного слуха. Чувство языка в итоге размывается и у писателя, и у читателя. Автор возражает: «Хватит докапываться! Читатель же понял, о чем я хотел сказать?» Да, в целом понял. Представьте ситуацию, когда вы говорите дирижеру: «Первая скрипка регулярно берет не «ми», а «фа»!» А дирижер отвечает: «Ну и что? Зал-то понял, что в целом мы играем 9-ю симфонию Бетховена?..»

Далее мы ограничимся рядом примеров, не комментируя. Желающие могут сами поразмыслить, где тут фальшь и в чем именно она заключается.

«…она откинулась на него, облокотившись спиной, а он аккуратно обнял ее рукой…»

«…она согласно покивала головой…»

«…карету вертело и шатало…»

«…в заготовке уже угадывалось обоюдоострое лезвие кинжала…»

«…в их широких и круглых глазах…» (речь идет о русалках)

«Когда он отодвинул бритву от щеки, еще две полоски от лезвий багровели мелкими капельками…»

«Три девочки застыли в исходной позиции: полусогнутые руки вверху, спина выгнута…»

«Из тумана шагнул темный силуэт…»

«…короткими объяснениями он указывал дорогу…»

«Она радостно перекрутилась вокруг себя…»

«За день «жигуленок» раскалился, и он распахнул окно, чтобы остудить салон…»

«Она, изловчившись, огрела преследователя свободной ногой по голове…»

8. Гайки, заклепки и прочие кринолины, или Средства становятся целью

Избыточные и совершенно ненужные «технические» подробности: скрупулезные ТТХ различных вооружений — как «космических», так и «фэнтезийных». Подробнейшие описания оружия, доспехов, сбруи, устройства космических кораблей; женских и мужских нарядов, устройства замков; пространные этнографические экскурсы, подробные политические «расклады» и родословные, бесконечные перечисления имен, титулов, званий и должностей. В этих подробностях тонет все: действие, конфликт, образы, идеи, характеры и взаимоотношения персонажей…

За деревьями не видно леса.

9. Невинность, или Жопа есть, а слова нет

Если секс — то гладенький, стандартизированный. Капли пота на ягодицах обнаженной женщины уже считаются «грязью». Если кровь и убийства — то кинематографические, прилизанные. Если обсценная лексика — караул, нельзя! Даже если сам блюститель нравственности в Интернете пользуется лексиконом спившегося бомжа — все равно нельзя! Персонажи не испражняются неделями, у них не вскакивают фурункулы, и детей они делают исключительно «нефритовым жезлом».

Сделайте мне красиво!

Даже если герой маникюрными ножницами перережет толпу врагов, параллельно их кастрируя, — получается голливудский боевик категории «Детям разрешено». Не так убивали у Михаила Шолохова. Не так мучились у Ремарка в «Искре жизни». Там мальчик, выросший в концлагере, деловито объяснял пожилому, наивному заключенному, как у свежего мертвеца надо отрезать кусочек печени. Потому что кушать хочется. И сразу понимаешь, что это за зараза — концлагерь.

Способны ли на такую правду фантасты?

У Умберто Эко в «Таинственном пламени царицы Лоан» есть эпизод, построенный на акте дефекации главного героя, страдающего амнезией. Его порыв сделать это не в благоустроенном туалете, а на винограднике. Размышления о том, что свой помет для человека не воняет. Попытка осознать — память о прошлом мертва! — откуда возникла такая потребность. В итоге «грязный» эпизод выводит на мощные психологические обобщения именно из-за своей «непотребности». При этом эпизод блестяще написан.

Кто из фантастов рискнет на такое? Многие ли читатели примут такое?

Да, реалистичность — не в сексе, мате и грязи. Но все-таки фантасты чересчур невинны. Фантастика должна быть более «настоящей» по языку, подробностям, бытовым деталям, по мотивациям и логике происходящего, чем самый кондовый реализм. Только тогда читатель поверит в происходящее и воспримет все фантастические допущения, как реальные и само собой разумеющиеся. Иначе получается инфантильная недолитература для тинейджеров всех возрастов. Вся «причесанная» даже в постапокалипсисе и «вампиризме». И правильно нас, фантастов, за это ругают. Пора вырастать из штанишек на лямках. А то будем до седых волос играться совочками в песочнице и складывать пазлы.

10. Уси-пусечки, или Гламуризация фантастики

Ручки-ножки-огуречик — уменьшительные суффиксы, как единственное средство проявить любовь к персонажу. Рюшечки-оборочки — к каждому существительному по три прилагательных. Как в анекдоте про нового русского: «Во-первых, это красиво!» И эхом — «Какие все красивые!». Персонажи женского пола — писаные красавицы. Персонажи мужского пола — или красавчики, или крутые мачо, или и то и другое в одном флаконе. Оглянитесь вокруг! Где вы видели сплошь гламурных блондинок и Конанов со стальными бицепсами и деревянными головами?!

Возникает недоверие и отторжение.

То же самое относится к описаниям пейзажей, замков, интерьеров комнат, обшивки звездолета. Гламур уверенно наступает! Ну, и частота употребления самих слов «красота», «красивый», «красивая» — зашкаливает.

Помнится, в одной читанной нами фэнтези была героиня — потрясающая красавица. Бессмертная или долгоживущая, уже не помним. Далее по сюжету появилась ее мама, которая была еще красивее. Вы не поверите, но скоро появилась бабушка. Бабуся была красивее двух предыдущих дам, и на этом мы читать закончили. Потому что прабабушку мы бы уже не вынесли.

11. Чукча не читатель, чукча писатель, или Почему они так мало читают?

Это удивительно, но многие писатели-фантасты практически не читают художественной литературы. Если же читают, то своих коллег-фантастов. Толстой, Достоевский, Золя, Диккенс — скучища и графомания. Бабель, Шолохов — ни-ни! Ахматова, Цветаева, Гумилев, Самойлов, Левитанский — да что вы! С ума сошли?

«Некогда нам читать. Нам свое писать надо…»

В итоге, когда на семинаре начинаешь говорить о стилистических приемах, в качестве примеров цитируя Хемингуэя, Ремарка и Белля, Эренбурга и Семашко, — чувствуешь себя динозавром. Тебя не понимают. Приходится цитировать в лучшем случае Толкина.

Джоан Роулинг, автор «Гарри Поттера», сказала, выступая перед выпускниками Гарварда: «Одна из множества идей, открытых мне античной литературой, в которую я углубилась в восемнадцать лет в поисках чего-то неопределимого, была записана греческим автором Плутархом: «Развитие внутреннего мира изменяет внешний».

Вот потому Роулинг — кстати, крепкий специалист по античной литературе — и популярна, что «детско-юношеский» роман построила, как на фундаменте, на великой идее Плутарха. А ее последователи строят свои тексты на фундаменте «Курочки Рябы» и Стефани Майер…

12. Диалоги, диалоги, а я маленький такой… или Люди так не говорят

Неумение писать диалоги. Попробуйте произнести вслух вами же написанные реплики. Ну как, получилось? Хватило дыхания? Язык не заплелся? Возник ли образ героя?

Все персонажи говорят одинаково. Речь не персонифицирована. Нашествие ремарок: «усмехнулась она», «выругался он» — тогда как интонация должна быть «зашита» в прямой речи. Из текста читатель обязан понимать: здесь она рыдает и умоляет, а он в ярости.

Все персонажи говорят канцеляритом. Так не изъяснялись даже лекторы, читавшие курс марксистско-ленинской этики.

Все говорят очень долго. Реплики — монологи Гамлета. Засекайте время!

Все говорят ни о чем.

Все говорят только по делу.

Все пикируются в немереном количестве. Что ни фраза — подколка.

Все все время хохмят. «Славный мир, — проговорил Киун. — Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинаково». А. и Б. Стругацкие, «Трудно быть богом». Из всех видов юмора предпочитается стеб. В идеале — циничный стеб. Это — признак хорошего тона и высшего мастерства.

13. Отсутствие стиля, или Лицом к лицу лица не увидать…

Говорят, форма не главное.

Говорят, истинному фантасту форма ни к чему. И стиль ему ни к чему, и язык ему ни к чему, и литературность тоже ни к чему. Все равно, мол, нам никогда в жизни не сравняться с реалистами. Мы, мол, другим богаты, у нас иные задачи.

Рискуя вызвать волну негодования, скажем, что для нас такая позиция — спасательный круг агрессивной бездарности. Когда автор пишет художественную литературу и заявляет, что мастерство писателя — необязательно и даже вредно, ибо он, автор, богат идеями и нейтронными генераторами… Стиль — это лицо. Наше лицо. Стиль — это личность автора. Наша личность. Зачем мне-читателю беседовать с писателем без лица — человеком, которого нет?

Форма берет на себя часть функций содержания. Прочтите вслух стихотворение Пушкина «Я вас любил», а потом попросите товарища пересказать стихотворение своими словами. Ну как? Осталось ли прежним содержание при изменении формы? Художественность, система образов, оформленных посредством языка, — мощный инструмент воздействия. И работать он должен на полную катушку.

У нас любят хаять ремесло. Дескать, мы — адепты высокого искусства, а ремесло не для нас. Что ж, если искренность, возвышенность и грандиозные идеи — это прекрасное вино, его надо налить в не менее прекрасный сосуд. Нальем в треснутый горшок — вино выльется на землю.

14. Публичное одиночество, или Интернет-зависимость

Невероятное количество времени, которое могло быть отдано творчеству, уходит на интернет-посиделки. Если подсчитать, сколько жизни на это потеряно, — волосы встают дыбом. «Аффтар, пеши исчо», «КГ/АМ» — «Сказка о потерянном времени».

Зависимость писателей от мнений и комментариев ужасает. Особенно когда она выражается словами: «Мне плевать на чужое мнение!» И произносятся эти слова с завидной регулярностью — в ЖЖ, на форумах, везде… Ну да, конечно. «Я скакала за вами три дня и три ночи, чтобы сказать вам, как вы мне безразличны!» Е. Шварц, «Обыкновенное чудо».

Конкурсы в ассортименте. Рассказ пишется в десять раз быстрее, чем комментарии к рассказам коллег-конкурсантов. Разрушаются мотивационные стимулы — без «тараканьих бегов» писать уже не получается.

Привычка к нетворческой публичности. Выход на публику в драной майке и с нечищеными зубами. Стоит об этом заикнуться — в ответ вскипает девятый вал возмущения. Как же, посягнули на святое! На семинарах чудится, что над авторами висит черное облако Интернета. Они трясутся, что о них скажут на форуме. Боятся, как на их слова отреагируют в сообществе. Без бета-тестера шагу ступить не в состоянии. Если автора обругали в рецензии, он рецензию бегом выставляет у себя в ЖЖ. Зачем? Правильно — чтобы пожалели. Чтобы прибежали друзья и завели волынку: «Ты классный чувак, у тебя классный роман! А рецензент — козел и дурак…»

Конечно, дурак. А в нашем ЖЖ все мудрецы. Все Спинозы.

* * *

Когда подводишь любые итоги — в первую очередь итожишь себя. Учишь кого-то — в десять раз больше учишься сам. Что ж, дамы и господа, уважаемые коллеги, — спасибо за науку.

Антон Первушин

Читать надо лучше!

Полемические заметки

Посвящается писателю Глебу Гусакову, который подбросил мне ключевую идею этих заметок.

1

Речь в этих заметках пойдет о вещах давно известных и вроде бы банальных. Во времена моей молодости многие сегодняшние тезисы являлись аксиомами и не требовали доказательств. Но времена меняются, все чаще приходится возвращаться к пройденному и растолковывать вещи, которые когда-то казались самоочевидными.

Например, совершенно очевидно, что за последние пятнадцать лет произошла десакрализация литературного творчества. Писатель и поэт — больше не божественные существа, обитающие где-то в небесных высях, под хрустальными сводами издательств. Их слово (даже напечатанное на мелованной бумаге тиражом в сто тысяч экземпляров) больше не является чем-то особенно ценным, требующим неспешного изучения и еще более неспешного осмысления. Сам писатель был низвергнут общественным мнением с Олимпа на землю и превратился в глазах этого самого общественного мнения в нечто среднее между официантом и таксистом, которые, вместо того чтобы заниматься благородным делом (например, мешки ворочать), хитрят и ловчат, найдя себе непыльную работенку. Спасибо хоть статус проституток оставили за журналистами.

Почему так произошло? Ответ тоже очевиден. Если раньше писатель был где-то там в столицах, его книги надо было «доставать», его почтовый адрес был тайной за семью печатями, а самого его можно было увидеть исключительно на творческом вечере, и то если повезет и он приедет в ваш городок с творческим вечером, то сегодня — подключайся к Интернету, набирай в поисковой системе имя любого писателя, с большой вероятностью через несколько секунд выйдешь на его сайт, на его живой журнал и на форум, где творчество этого писателя активно обсуждается. Больше того, та же поисковая система выдаст список произведений писателя, которые, не потратив на это ни особого времени, ни копейки денег, можно легко скачать и быстренько изучить. Благодаря информационным технологиям писатель с его творчеством стал легкодоступен — вот он, на расстоянии одного клика. Для того чтобы высказать ему свое восхищение или, наоборот, презрение, не нужно больше ждать творческого вечера или посылать письмецо в издательство в тихой надежде, что там оценят и передадут, все стало гораздо проще: и восхититься стало проще, и помоями облить проще.

2

Итак, писатель несколько пал в глазах читателя. Но пошел и обратный, вполне предсказуемый процесс — сам читатель вырос в собственных глазах. Он же читает все это барахло, которое мы пишем, он же тратит свое драгоценное время на наши ученические упражнения, вместо того чтобы классику читать и перечитывать, он же, можно сказать, меценат и эстет, он же… Хотя нет, меценатом его назвать сложно. Меценат — тот, кто дает деньги на развитие искусств в надежде, что удастся вырастить талант, а наш читатель денег давать не хочет и о росте талантов не задумывается. Он считает, что вполне вправе скачать любую популярную новинку с пиратского сайта дня через два-три после ее выхода, пробежать ее глазами с «наладонника» в метро по дороге на работу, а потом прийти к автору в живой журнал и гордо написать, слегка переиначив Хармса: «Ты, говоришь, писатель? А я думаю, ты — говно!»

По идее, прислушиваться к мнению человека, который пользуется пиратскими сетевыми ресурсами и радостно сообщает об этом всему миру, не имеет особого смысла. Если писатель не занимается подобными вещами или не считает их нормальными, значит, между ним и подобным читателем нет точек соприкосновения ни в моральной, ни в эстетической сфере. Самый простой путь — игнорировать такого читателя или изобразить запредельную самовлюбленность в духе: «Я великий русский писатель, а вы все завидуете моему таланту и успеху». Имеется еще один, почти безупречный, метод, предложенный во времена сетевых баталий в FIDONet: «Вы считаете, что это плохо? Напишите лучше!» — и всех дел. Однако писатели в большинстве — люди чувствительные, легкоранимые, хотят всем нравиться, как тот червонец, а потому почти сразу пытаются выяснить, почему же они «говно». И тут возможны варианты.

3

Остановимся и уточним один важный момент. Здесь я буду приводить примеры только из собственной практики. Это не означает, что я не слежу и не вижу, какие баталии разворачиваются на форумах и в блогосфере вокруг некоторых книжных новинок, однако не буду прибегать к этим примерам, поскольку не могу отвечать за сделанные другими авторами заявления и выдвинутые ими тезисы. Посему только о себе!

Обычно читатель, обзывающий автора всякими нехорошими словами на форуме или в живом журнале, в первый момент сильно удивляется, когда автор вдруг возникает на горизонте и начинает задавать разные неудобные вопросы. То есть к тому, что можно высказать в публичном месте любое мнение по поводу чужого творчества в любой момент времени и в любых выражениях, все привыкли, однако тот факт, что автор получил ровно такую же возможность возражать и требовать объяснений, что он может отслеживать упоминания о себе и своем творчестве в Сети, приходить в журналы критиков и критиковать их в свою очередь, многих до сих пор шокирует. А собственно, почему? Информационные технологии — это обоюдоострый инструмент. В Сети все становятся равнодоступны, нет, так сказать, ни эллина, ни иудея.

Лет десять назад писателю, который во время обсуждения его произведений на литературном семинаре или в студии пытался как-то оправдаться, объяснить свою позицию, говорили: «А объясняться будешь у киоска» — в том смысле, что автор не имеет возможности объяснять что-либо о своем творчестве каждому читателю, который купит его труд в книжном киоске, а потому должен все рассказать и объяснить непосредственно в тексте. Но сегодня-то такой «киоск» есть! Писатель может дать разъяснения у себя на сайте и в своем живом журнале. Если кто-то из читателей недопонял чего-то в тексте и заявил об этом публично, автор имеет возможность зайти и поправить, пояснить. То есть писатель к такому общению очень даже готов (я, например, люблю подобное общение, меня оно бодрит), но к нему совершенно не готов оказался читатель.

В первый момент читатель не может поверить, что автор вообще счел возможным вступить в спор. Писатель же должен помалкивать, а лучше — благодарить и кланяться за то, что его книгу прочитали. По принципу: вас, писателей, много и становится все больше, а я, читатель, вид редкий, вымирающий. Вы должны отдать мне свои тексты бесплатно, а потом терпеливо ждать, когда я найду свободную минутку, чтобы с ними ознакомиться. А уж если мне вдруг не понравилось или я чего-то не понял, то вы сами виноваты, должны немедленно извиниться, убиться ап стену, выпить йаду.

Когда же писатель настаивает на разъяснении, почему не понравилось, что конкретно осталось непонятным, обычно следует бодрый, как от зубов, ответ: «Писать надо лучше!» Этот ответ в последнее время стал настолько популярен, что к нему начали прибегать даже профессиональные критики, которые вообще-то деньги получают как раз за разбор полетов и анализ, за выявление ошибок или, наоборот, достижений автора. И действительно — чего там обсуждать-то? Писать надо лучше!

Ну хорошо, говорит общительный автор, а как лучше? В какую сторону лучше? Чего не хватило лично вам, чтобы этот текст вызвал у вас одобрение и желание порекомендовать его своим друзьям?

Тут начинается некоторый скрип, но обычно первая реакция на подобные вопросы выглядит как апелляция к здравому смыслу. Дескать, автор написал полную фигню, поскольку ничего не понимает в жизни, — всего, что он написал, быть не может по определению и так далее.

Пример. Отзывы на мою фантастическую повесть «Небо должно быть нашим!». Тем, кто не читал, могу сообщить, что эта повесть написана в жанре альтернативной истории. В дневниковой форме в ней рассказывается история космонавтики — то есть как бы выглядела эта история, если бы американцы первыми запустили спутник еще в 1956 году. Дневник пишет некий удостоенный регалиями советский космонавт, который участвовал во многих альтернативно-исторических событиях: в орбитальной войне, в высадке на Луну, теперь он летит на Марс. В финале повести читатель узнает, что зовут этого космонавта Юрий Гагарин. Признаюсь честно, я горжусь этой повестью. Потому что поставил перед собой довольно нетривиальную задачу и сумел ее, так или иначе, решить. Посему довольно нервно реагирую, когда меня применительно к этой повести начинают бранить, что я где-то там ошибся или чего-то недодумал, недотянул и так далее.

Претензии по этой повести можно разделить на две группы.

Первая группа претензий обычно исходит из стана либерально настроенных читателей. Кстати, заметил тенденцию, что некоторые из этих претензий исходят от читателей, которые судят о повести не по ее тексту даже, а по пересказу ее рецензентами, но это вообще характерно для российских либералов, которых ничему не научили даже бурные девяностые. Главная претензия либералов обычно такова: Первушин — певец режима, сука с тоталитарным мышлением, мечтающий о реставрации «совка» и нарисовавший коммуняцкую утопию, чтобы соблазнять ею неокрепшие умы. Особенно сильно задело меня заявление, что я, дескать, изобразил Гагарина коммунистическим идиотом, ненавидящим США, а он на самом деле был умный, прекрасно все понимал про этот коммунизм, чуть ли не диссидент из Хельсинкской группы. Смолчать в данной ситуации я не смог и пошел выступать «у киоска». Я обратил внимание критика на то, что альтернативная реальность «Неба…» — вовсе не утопия, там кипят страсти и войны, и к ядерной войне они гораздо ближе, чем мы были в период Карибского кризиса, и Америка там жестче, и Советский Союз в большей степени напоминает фашистское государство. А то, что персонажам этот мир представляется справедливо устроенным, так это проблема персонажей — а в каких красках, по-вашему, должен воспринимать мир человек, с двадцати пяти лет состоящий в отряде космонавтов, ставший после полета на Луну популярнее самых популярных певцов и политиков, объездивший с визитами весь мир? Гагарин был умным, хитрым диссидентом? Вранье. Сразу видно, что вы не читали его книг. А я прочитал. Больше того, в повести очень много незакавыченных цитат из Гагарина. Найдите работы Гагарина в Сети, и работы о нем тоже неплохо бы почитать, чтобы понять в общем-то очевидную вещь: при страшном тоталитаризме никто не будет посылать на Луну и Марс человека, который проявляет хоть малейшую нелояльность к существующей власти. Подозреваю, что и при либеральной демократии тоже — все ж таки этому человеку доверяют очень дорогую технику, и его убеждения становятся частью того самого «человеческого фактора», который зачастую приводит к катастрофам. Гагарин не был идиотом, но он был сыном своей эпохи и верным сыном своей страны — изображать на его месте хитрого диссидента, который говорит на партсобраниях одно, а пишет в личном дневнике другое, у меня не поднимется рука. Неужели это нужно объяснять?

Вторая группа претензий исходит от советских патриотов, для которых любое покушение на идеологические мифы, в которых они живут по сей день, является кощунством. Мне несколько раз указали, что я подонок, не помнящий родства и преклоняющийся перед Западом, потому что нигде в тексте повести нет слов «космонавтика», «космонавт», зато есть в больших количествах такие слова, как «астронавтика» и «астронавт». Что мне оставалось делать, как не пуститься в пространные объяснения, что слово «космонавтика» не использовалось даже в СССР до начала 1961 года, что общеупотребимым во всем мире до этого года был термин «астронавтика», что «космонавтику» придумал Ари Штернфельд, но его к реальным ракетно-космическим разработкам не подпускали и вспомнили, только когда стали составлять первые наброски будущих победных реляций и увидели, как нелепо выглядит «советский пилот-астронавт» на языке страны, давно обогнавшей Запад в деле освоения космоса? Но в придуманной мною альтернативной реальности не Запад отстает, а Советы, Запад задает моду, он первым запустил «сателлит», а значит, слово «спутник» не стало общеупотребимым, не было, значит, нужды менять терминологию и на последующих этапах. Это не «бага», это — «фича»! Но чтобы понять и оценить фичу, вы должны были кое-что почитать, кроме моего текста и вне моего текста.

На это возражение опять следует совет: писать надо лучше! Если не умеешь объяснить мне, редкому вымирающему читателю, свои фичи прямо в тексте, значит, плохой писатель, долой из литературы.

Пожалуйста, говорю я, хотите «объяснялок», их есть у меня, только вы ведь не будете читать текст с «объяснялками». И вы сами это прекрасно знаете.

4

С подобной претензией я сталкиваюсь очень давно, со второй половины 1990-х, когда пытался писать художественные тексты с большим количеством технических деталей: например, тетралогию «Пираты XXI века» о доблестных российских летчиках. Наткнувшись на множество сложных фраз, на описания двигателей и моделей самолетов, критики, в том числе и профессионалы, в ужасе завопили и потребовали от меня в самых резких формах это «безобразие» прекратить, ибо они сами с усами, литературу почитывают не для того, чтобы про элероны с элевонами что-нибудь узнать, а если захотят про них узнать, то всегда отыщут научно-популярную книжку.

Мне много было рассказано о том, что есть, понимаешь, Первушин, такая вещь, как авторское умолчание. Что не надо лишний раз эрудицию демонстрировать, не надо все, что знаешь, на бумагу немедленно вываливать, иначе читатель увидит, что он глупее автора, и обидится. Что самый прогрессивный метод — это метод отказа от каких-либо объяснений. Что особый кайф читатель как раз ловит тогда, когда получает возможность додумывать детали, которые автор не счел нужным ему сообщить… Ну и так далее. Вещи банальные и общеизвестные. Однако, как мы видели раньше, не такие уж сами собой разумеющиеся.

Таким образом, любой автор, который владеет большим объемом информации и стремится поделиться ею с читателями, раньше или позже встает перед неразрешимой дилеммой: если он хочет донести эту информацию, он вынужден насыщать ею текст, но чем сложнее текст, тем меньше у него будет читателей, а следовательно, информация будет донесена до куда меньшего круга, чем он рассчитывал. Повесть «Небо должно быть нашим!» легко превращалась в роман с многочисленными «объяснялками», вплоть до «объяснялки», кто такой Гагарин (мало ли, сейчас подрастает читатель совершенно незамутненный, ему скоро и это придется объяснять), но интересно ли это было бы читателю, если это не интересно было самому автору? Наоборот, автор буквально наслаждался, разбрасывая по тексту фигуры умолчания, намеки, скрытые цитаты и ссылки на массивы информации, — и, честно говоря, рассчитывал, что читатель оценит эту игру и присоединится к ней. Не получилось? Где же в таком случае искать золотую середину?

Выход видится всего один: писатель, которому есть что сказать вне художественного текста, не должен ограничиваться этим самым текстом. В дополнение к собственно тексту он может писать статьи, эссе, публицистику, научно-популярные и документально-исторические книги. И в самом деле — если «объяснялки» мешают решать творческую задачу (например, загромождают текст), то куда разумнее вынести их в отдельную работу, при случае направив к ней читателя, если тот вдруг заинтересуется подробностями. Вообще это весьма почетное дело, особенно среди фантастов. Айзек Азимов написал десятки книг о современном ему состоянии науки, Лайон Спрэг де Камп писал о древних цивилизациях и мифических континентах, Станислав Лем размышлял на общефилософские вопросы и баловался футурологией, Стивен Кинг анализировал природу страха — примеров для подражания в этом смысле более чем достаточно.

Однако любой автор, прибегавший к подобной методике, раньше или позже сталкивается с претензией более высокого порядка. Любознательный представитель вымирающего вида читателей, которого отправляешь на поиски своей документально-исторической книги, более полно раскрывающей идеи, изложенные в такой повести, как «Небо должно быть нашим!», повадился задавать весьма неудобный вопрос: «А какое вы имеете отношение к истории науки и техники? А сколько времени вы провели в архивах?» Когда отвечаешь, что ты, слава богу, не историк и быть им не собираешься, а архивы игнорируешь, читатель понимающе вздыхает и исчезает навсегда.

Читатель в своем праве. Он имеет право требовать высокого профессионализма от писателя, иначе зачем бумагу переводим? Он только путает разные виды профессионализма. Ученый зачастую не владеет литературным языком, историк науки занимается узкоспециальными вопросами, не выходя за пределы своей ниши, а потому не может дать полноценной обобщающей картины — следовательно, и тому и другому нужен литератор (желательно не только с навыками работы в гуманитарной сфере, но и с минимальным техническим образованием), который сумеет вычленить главное в груде фактов и фактиков, изложить это удобочитаемым языком, придумать некую гиперконцепцию. Когда меня спрашивают в очередной раз об архивах, я привожу пример одного моего хорошего знакомого, который когда-то принял участие в создании космической станции «Луна-3», сфотографировавшей обратную сторону Луны, и уже тридцать лет за государственный счет занимается изучением этого (и только этого!) вопроса. Он написал массу статей и даже выпустил небольшим тиражом книгу об этом. Уверяю вас, и эти статьи, и эту книгу читать не просто скучно, а невыносимо скучно: слишком много мелочей, слишком много избыточных деталей. Вся полезная информация занимает не более пяти-шести страниц, а в моей документально-исторической книге «Битва за Луну» (27 авторских листов, 500 иллюстраций) история «Луны-3» занимает и того меньше — одну страницу. Конечно, историку науки или космонавтики монографию моего хорошего друга найти и приобрести необходимо, но если читатель со стороны, вопрошающий, сколько времени я провел в архивах, вдруг бросит все дела и тоже поспешит на ее поиски, то хочу его сразу предупредить: в упомянутом труде есть ошибки в датах, в цифрах, в размерности.

В сущности, писателю вроде меня хватает работы и без архивов. В авгиевых конюшнях, созданных учеными и историками (а они ведь тоже люди, которые имеют нехорошую привычку ошибаться), еще чистить и чистить. Если уж даже в официальных талмудах, выпускаемых госкорпорациями к собственным юбилеям, нет-нет да и встретишь «левый» индекс или «удивительную» дату, то что уж говорить о многочисленной документации, которая часто писалась на коленке в полевых условиях, без соблюдения положенных формальностей. Например, кто может сказать, как звали собаку, первой вышедшую на орбиту? Лайка? Уверены? А может, все-таки Кудрявка? На этот непростой вопрос вам не ответит ни один архив. А если ответит, то потом может оказаться, что он ошибся. Да, архивы тоже ошибаются.

Но вообще, уважаемый читатель, а чем ты заслужил, чтобы я еще и тратил время на архивы? Может, ты готов оплачивать такую работу? Государство мне ее не оплачивает — времена СССР давно миновали.

Еще один пример из моей богатой практики. Двухтомник «Космонавты Сталина» — документальноисторическая книга с публицистическими главами. Сорок восемь авторских листов. Около трехсот иллюстраций, среди них — пятьдесят, специально нарисованных для книги ракетчиком-моделистом Александром Шлядинским. Восемь месяцев жизни. Сорок тысяч рублей на заказ архивных материалов. Предисловие от советника президента РКК «Энергия» Александра Железнякова. Масса положительных отзывов как от профессионалов из ракетно-космической отрасли, так и от любителей истории, включая известных фантастов Олега Дивова и Вячеслава Рыбакова. И что в результате? Тираж — четыре тысячи, который расходился почти год через систему распространения не кого-нибудь, а «Эксмо», не разошелся и попал в позорный слив. Гонорар — шестьдесят тысяч рублей. То есть двадцать тысяч рублей чистой прибыли за восемь месяцев напряженной работы. А ведь если бы я за это время написал два вполне проходных фантастических романа, я получил бы раза в два больше за счет более высокого тиража и более высокой отпускной цены при минимальных затратах. Думаете, писать фантастику труднее, чем документальноисторические книги? Надеюсь, вы так не думаете. Какие там архивы? О чем вы? Когда я пожаловался в Сети на это странное положение вещей, тут же прибежал благодарный читатель, который радостно сообщил, что у нас теперь, слава богу, есть Интернет и даже такие редкие книжки, как «Космонавты Сталина», расходятся приличным тиражом. Можно подумать, я не знаю. Можно подумать, я не вижу, как за две недели на одном из сайтов было скачано двадцать пять тысяч копий плохо вычитанной пиратской версии. Можно подумать, я должен быть благодарен всем, кто скачал, за распространение моего текста.

Поверьте, я не жалуюсь. Я просто прикидываю перспективы и оптимизирую трудозатраты. Все будет нормально — и у меня, и у моих читателей. Только вот книги такого же уровня, как «Космонавты Сталина», больше не ждите. Это, извините, было деликатесное блюдо, но вы оказались не в состоянии его оплатить.

Подытоживаю. Современный читатель почему-то забыл, что литература — это соавторский процесс, требующий определенных усилий не только от писателя, но и от читателя. Пора напомнить читателю об этом. Хотя бы И так: НЕ ТРЕБУЙТЕ ПРОДУКТА НА МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ, ЕСЛИ САМИ НЕ ГОТОВЫ ЗАПЛАТИТЬ ЗА НЕГО НИ КОПЕЙКИ. Писать надо лучше? А читать лучше не пробовали?!

Спасибо за внимание.

Примечания

1

Гадюка гробовая.

2

Стихи неизвестного автора, скрывающегося за псевдонимом «Пишу всем».

3

Позднее эту ироническую манеру повествования подхватит не только Жюль Верн в романах «С Земли на Луну» (1865) и «Вокруг Луны» (1869), но и… Константин Эдуардович Циолковский в своих «Грезах о Земле и небе» (1895).

4

Эдгар По не совсем прав: розыгрыши давно и прочно прижились в американской культуре. Ими грешил еще молодой Бенджамин Франклин. В мае 1765 г. он под разными псевдонимами опубликовал в лондонской газете «Public Advertiser» несколько писем, в которых то порицал «чрезмерные вольности» газетчиков, раздувавших самые невероятные слухи об Америке, то, наоборот, выступал в защиту выдумки как таковой, ведь она гораздо увлекательней фактов. В качестве довода приводилось совершенно достоверное сообщение о китах, которые в погоне за треской… перепрыгивают через Ниагарский водопад (Crane V.W. Benjamin Franklin's Letters to the Press, 1758–1775. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1950). Американская журналистика знает еще множество подобных розыгрышей, большей или меньшей степени достоверности (MacDougall C.D. Hoaxes. N.Y.: The Macmillan Co., 1941). Так, например, журнал «Massachusetts Ploughman» напечатал заметку о неизвестном ранее виде арктических птиц, питающихся электрическими рыбами и испражняющихся раз в год веществом чрезвычайно ценным, но бесполезным, так как оно «смертельно для обонятельного нерва». A «American Railway Journal» сообщил о строительстве железной дороги из местечка Бельцентр, Огайо… к Северному полюсу (Blair W. Native American Humor. San Francisco: Chandler Pub. Co., 1960). Феномен литературного розыгрыша как продолжения фольклорного жанра небылицы (англ, tall tale) рассматривается в книге Т. Бенедиктовой «Разговор по-американски: дискурс торга в литературной традиции США. — М.: Новое литературное обозрение, 2003).

5

Здесь и далее перевод автора.

Content

Настоящая фантастика — 2011

I. НФ — это очень грустно…

Александр Громов Бобугаби

Ярослав Веров Дама с собачкой

1

2

3

4

5

6

Николай Калиниченко Тот, кто убивает

Эпилог

Елена Первушина Принцесса Ирэн

Максим Хорсун Крепость отчаяния

Елена Красносельская На границе миров. Числа

Майк Гелприн, Наталья Анискова Однажды в Одессе

II. НФ — это очень весело…

Дмитрий Казаков Пойте, струны!

Алексей Волков, Андрей Новиков Будьте осторожны!

Алексей Волков, Андрей Новиков На войне как на войне

Алексей Волков, Андрей Новиков Преступление и наказание

Николай Немытов Ойц, ваш космос!

Как говорят в Одессе

Анна Семироль, Юлия Ойдинская Дикий, дикий космос

Максим Хорсун Империя Козла

III. НФ — это очень научно…

Антон Первушин Полдень космической эры Научно-фантастический очерк

Этап 1. Под знаком Марса

Этап 2. Орбитальный тупик

Этап 3. Живые планеты

Этап 4. Вакуумные цветы

Этап 5. Стрела познания

Сергей Васильев Современная наука

Новейшие технологии Эпоха открытых дверей

Медицина и общество Распечатанный

Градостроительство Куда идут дома

Энергетика и общество Расфокусированный

Вехи истории Коллекционерам на заметку Боевые роботы

На переднем крае Лишайники Марса

Ярослав Кудлач Полцарства за повидло (письмо из архива)

Сергей Чебаненко Пиратская копия (глава 36 из дримкниги Мартына Луганцева «Мемуары «комэтиста», издательство «Московское Вече», 2100 г.)

Дэн Шорин Как изменить прошлое так, чтобы тебя не поймали (эссе)

История хронопутешествий

Доктор Райнхарт, ау!

Открытие журналистки

Так кто же изобрел эту штуку?

Доктор Райнхарт прибыл из будущего?

Доктор Райнхарт прибыл с параллельной хронолинии?

Альберт Эйнштейн и «Единая теория поля»

Филадельфийский эксперимент

Советский Союз и мировая политика

Машина времени. Made in Russia

Патент на машину времени

Теория хроноконтинуума

Линии нереализованных возможностей

Бесконечность — это вce-таки бесконечность

Как можно использовать машину времени, чтобы добиться успеха?

Почему перемещение в будущее невозможно?

А может, обосноваться в прошлом?

Использование информации из настоящего для достижения успеха в прошлом

А как быть с научно-технической информацией?

Хронопреступления

Первое правило хронотуриста

Эффект доппельгангера

Второе правило хронотуриста

Пример доктора Райнхарта

Александр Юдин За ушко да на солнышко

Владимир Юрченко Снятся ли котам семантические сны?

Константин Ситников «Достоверно и правдоподобно…»

IV. НФ — это очень поэтично…

Михаил Новицкий Начало и конец начал

Предисловия

Пояснительная записка

Сергей Битюцкий Жизнь и удивительные приключения «Атомной сказки»

Сергей Битюцкий Когда расцветают бомбы

V. НФ — это очень фантастично…

Марина и Сергей Дяченко Леон (фрагмент одноименного романа)

Дом

Школа

Мое дело

Тень

Покупатель

Катастрофа

Смертник

Работорговля

Портал пути

Наталья Лескова Без цели, без надежды

Сан-Себастьен. Небо и земля

Виргиния. Цветок на обочине

Лонсамтаун. Путь в никуда

Алексей Евтушенко Долина

Юлиана Лебединская Новый поворот

Максим Тихомиров Крылья

Андрей Дашков Прежде чем дьявол узнает, или Для чего нужны старые друзья

Дмитрий Володихин Анна Харфагра

VI. НФ — о писателях и читателях…

Дмитрий Володихин Расставание с багровыми пятнами. «Ранний романтизм» в творчестве братьев Стругацких

Артем Гуларян Его называли «советским Жюль Верном» Творчество Александра Беляева

Сергей Чебаненко Созвездие Георгия Мартынова

1

2

3

4

5

6

7

Генри Лайон Олди Сценичность персонажа, или Как оживить образ

Генри Лайон Олди Я б в Стругацкие пошел — пусть меня научат… (по материалам выступления на фестивале фантастики «Звездный Мост-2010»)

1. Инфантильность персонажей, или Ты целуй меня везде, двести десять мне уже…

2. Профнепригодность, или Тонкие натуры из спецназа

3. Мелочность целей, или Супермен бьет гопников

4. Желания левой пятки, или Логика и мотивации, которых нет

5. Неумение писать бытовые сцены, или Эльфа мне, эльфа, пол царства за эльфа!

6. Боги из машины, или Рояли из кустов

7. Неверное словоупотребление, или Волосы шли по голове густыми рядами косичек…

8. Гайки, заклепки и прочие кринолины, или Средства становятся целью

9. Невинность, или Жопа есть, а слова нет

10. Уси-пусечки, или Гламуризация фантастики

11. Чукча не читатель, чукча писатель, или Почему они так мало читают?

12. Диалоги, диалоги, а я маленький такой… или Люди так не говорят

13. Отсутствие стиля, или Лицом к лицу лица не увидать…

14. Публичное одиночество, или Интернет-зависимость

Антон Первушин Читать надо лучше! Полемические заметки

1

2

3

4

Примечания