Сергей Шкенёв

Цесаревич Вася

От автора:

Не помню, кто и когда сказал, будто истории свойственно повторяться — первый раз в виде трагедии, а второй раз в виде фарса. Не могу ручаться за точность цитаты, но она кажется мне неполной. Не упомянут вариант, при котором история повторяется в виде аниме. Вполне возможно я неправ, так как аниме само по себе тот ещё фарс!

Впрочем, кто сказал, что автор собирается писать что-то другое?

Пролог

Точкой поворота в истории этого мира стала поздняя осень 1854 года, когда возвращающийся от Феодосии к Севастополю французский пароходо-фрегат подошёл почти вплотную к мокрой и хмурой громадине Кара-Дага, и произвёл залп восемью двадцатичетырёхфунтовками. Зачем они это сделали? Да бог их знает, этих легкомысленных французов, чья жизнь напоминает смесь водевиля с похабной опереткой. Может из куража, от лихачества, или по какой иной причине, но залпировали, да и пошли себе спокойно дальше.

Кара-Даг промолчал. Потухший в допотопные времена вулкан даже не вздрогнул, когда в него попали тяжёлые бомбические ядра. Шрамом больше, шрамом меньше… беспощадное время бьёт сильнее. И лишь спустя три дня из крохотной трещины показалась тонкая струйка дыма. Почти невидимая, к концу недели они превратилась в солидную струю, образовавшую в небе огромное полупрозрачное облако, медленно уносимое ветром к Севастополю, Балаклаве и Евпатории. Потом облако пролилось на землю дождём, теплым, несмотря на осень, дождём.

И целый год потом по всему миру просыпались считающиеся давно потухшими вулканы, выбрасывая в воздух неведомую субстанцию, отныне и навеки изменившую этот мир. Но впервые магия появилась именно здесь, в осеннем Крыму 1854 года.

Матрос Елисей Пташкин охотился на штуцерников с разрешения господина лейтенанта Штакельберга, делал это с большой выдумкой и превеликим удовольствием, и на сей момент имел на своём счету четырёх англичан и пятерых французов. За десятого Елисею был твёрдо обещан второй уже Егорий на грудь, и семьдесят рублей на ассигнации от артиллерийских офицеров, более других страдающих от меткости вражеских стрелков. Но этот десятый уже пятый день никак не давался — рыжий как лисовин англичанин обладал лисьим же чутьём на опасность, и ловушек всячески избегал. Вот вчера выбрал он себе удобнейшую лёжку, точно пузом поверх минной закладки, и надёжнейший замок дал осечку. И ушёл рыжий целым и невредимым. А сегодня, тварь такая, эту мину откопал и издаля всячески глумится, показывая насквозь неприличные жесты с безопасного расстояния.

— Да чтоб ты лопнул, чума рыжая! — в сердцах выругался Елисей и погрозил англичанину кулаком.

Никто не ожидал, что пожелание исполнится в тот же миг и в совершеннейшей точности — с кулака Елисея Пташкина соскочила яркая искра, которая в единое мгновение преодолела расстояние до рыжего, и в нём же и взорвалась, разбросав того по сторонам мелкими клочьями.

Происшествие случилось на глазах многочисленных свидетелей, и о нём незамедлительно доложили по команде. Самое высокое начальство откликнулось не сразу, так как было занято разговором с Николаем Ивановичем Пироговым, рассказывающем об излечении антонова огня наложением рук, и о новой ноге казачьего урядника Магелланова, выросшей за одну ночь взамен оторванной вражеским ядром.

Потом пошли другие новости. Пред светлы очи генералов и адмиралов даже привели солдата, о чью грудь погнулся штык во время захвата неприятельской батареи. Кстати, этот же солдатик принёс из вылазки одну из пушек на своих плечах и нисколько при этом не запыхался. Ещё был пехотный штабс-капитан, запаливший английский линейный корабль свечением из глаз, и целый французский полк, после горячей молитвы протоиерея Афанасия Углицкого застывший ледяными фигурами, рассыпающимися со звоном в мельчайшую пыль от малейшего прикосновения или дуновения ветра.

Так что подвиг матроса Елисея Пташкина уже никого не удивил. Правда, обещанного Егория он получил в тот же день, а вместо семидесяти рублей на ассигнации господа офицеры собрали целую сотню серебром.

До Петербурга далеко, и было принято решение известить императора Николая Павловича, но действовать на свой страх и риск не дожидаясь ответа и указаний. Результатом стала полная зачистка Крыма от неприятельских войск ещё до Рождества, и впервые применён так называемый «большой круг», когда получившие неожиданный дар офицеры, матросы и солдаты объединили усилия для нанесения удара по турецкой столице прямо через море. К огромному огорчению, от перенапряжения при исполнении «большого круга» умер адмирал Нахимов, но и ныне на месте Стамбула не растёт даже сорная трава, а пролив Босфор стал вчетверо шире прежнего.

К слову сказать, знаменитейшие на весь мир вина князя Голицина производят из выращенного на полях былых сражений винограда, о чём недвусмысленно говорят их названия — «Турецкий пепел», «Слеза француза», «Английская кровь».

Спустя несколько лет дюжина бутылок с таким вином была с оказией доставлена в Лондон, где подарена известному ненавистнику всего русского Александру Ивановичу Герцену. Человек, от которого отказались даже близкие друзья из-за пожеланий поражения своей стране в минувшей войне, воспринял дар как попытку примирения, и принял его с радостью и благодарностью. А через неделю купил прекрасный охотничий штуцер, и из окна наёмной кареты выстрелил в голову показавшейся на балконе Букингемского дворца королевы Виктории. Тяжёлая пуля не оставила Её Величеству шансов, и не помог недавно открывшийся целительский дар.

Александра Ивановича схватили на месте преступления, откуда он и не пытался скрыться, а при обыске у него дома нашли многочисленные труды господ Маркса и Энгельса, а так же переписку как с выше обозначенными господами, так и с другими сторонниками их пагубных идей. Только что родившийся марксизм был задушен в Лондоне прямо в колыбели, а его отцы-основатели неожиданно для всех повесились в тюрьме на собственных галстуках, не дожидаясь суда и сурового приговора.

А в Европе установился хрупкий мир. Европа спешно осваивала новые умения и вырабатывала способы им противодействовать. Не всегда получалось — так, например, австрийский император Франц Иосиф скончался в цвете лет от скоротечной чахотки, вызванной проклятьями многочисленных народов, оную империю населявших. Французского императора Наполеона Третьего после позорно проигранной Восточной войны традиционно сослали сначала на остров Эльба, а потом и на остров Святой Елены, где так же традиционно отравили мышьяком. Распутная французская Марианна достала запылённую и поеденную крысами революционную шарманку, и объявила:

— Республика! Танцуют все!

В России от победы царили всеобщее ликование и эйфория, не переходящие, однако, в почивание на лаврах. На армию-победительницу обрушился ливень наград и повышений, причём в офицерские чины производились получившие дар и отличившиеся в боях солдаты и матросы. Во флоты было зародилось недовольство разбавлением белой кости вчерашней костью чёрной, но воссоздание корпуса морской пехоты, куда и направлялись новоиспечённые офицеры, прекратило этот ропот без дополнительных усилий.

В 1870 году, когда открыли эффект антигравитации и создали на его основе дирижабли, именно морские пехотинцы составили костяк Военно-Воздушных Сил Российской Империи, пополняемый исключительно добровольцами вне зависимости от происхождения.

Бурное развитие техно-магической промышленности требовало рабочих рук, пусть даже низкой квалификации, поэтому крепостное право умерло само собой, без особых на то указов и манифестов. Две новых строчки в законе, и всё — любой крепостной мог заявить о своём желании податься на завод, после чего получал вольную, паспорт, и билет от казны на всю семью до места будущей работы. Помещики не препятствовали исходу крестьян в города, так как услуги любого выпускника Императорского училища почвоведения и погодоведения приносили доход куда больший, чем непроизводительное ковыряние в земле нескольких сотен лапотных душ.

В 1886 году организация «Народная воля» провела во всез крупных городах многолюдные демонстрации и манифестации, требующие от императора Николая Павловича пройти процедуру омоложения, к тому времени многократно опробованную и успешно применяемую. Государь долго противился всенародному волеизъявлению, но всё же позволил себя уговорить. Ритуал решили проводить в Крыму, в Ливадии, и устроить из этого грандиозный праздник.

И вскоре пришло известие, что императорский дирижабль потерпел крушение от внутреннего взрыва в небе над Бахчисараем, и в том крушении уцелел один лишь правнук Николая Павловича, великий князь Николай Александрович.

Собственно, с этого и началось движение Российской Империи в сторону зияющей бездны. Победоносные русско-китайская и русско-японские войны окончательно уверили молодого государя, что в его государстве всё чудесно и прекрасно. Только вот перед Северо-Американскими Соединёнными Штатами неудобно за их тихоокеанское побережье, тоже пострадавшее от смывшей Японию гигантской волны. Но бог с ними, с американцами, вот англичане просят продать рецепт и технологию антигравитационных пластин, это действительно важно. И деньги предлагают хорошие, как сообщает милейший господин Витте.

Технологии продали за золото в 1905 году, и в том же году провели реформу, заменив ненадёжные бумажные ассигнации серебряными монетами. Империя сделала ещё один широкий шаг к пропасти.

Серебро давно перестало быть просто деньгами, превратившись из обычного благородного металла в основу многих техно-магических устройств, элементов защитной амуниции, и прочего. Да что говорить, если броня новейших броненосцев покрывалась краской с высоким содержанием серебра, что гарантировало безопасность от снарядов с маго-химической начинкой. Но увы, царящее в самых верхах империи убеждение, что Россия сильна как никогда и в ближайшее время никто не посмеет бросить ей вызов, открыла русскому серебру широкую дорогу на запад.

Русские рубли принимали в многочисленных казино Ниццы и прочих борделях Лазурного Берега по столь приятному для путешественника курсу, что отдых за границей обходился в сущие пустяки, и даже можно было себе позволить недоступные в России излишества без особой нагрузки на кошелёк.

К гонке удовольствий и развлечений подключились целебные источники Бадена на Бадене и горячие купальни Карловых Вар. Они были столь любезны, что после неожиданного для государя Николая Александровича начала войны между Россией и объединённой Германо-Австрийской империей в союзе с Францией, вывозили наших соотечественников через нейтральную Швецию за свой счёт.

Да, и в этом мире война разразилась в 1914 году, и поводом к ней стало убийство германского посла графа фон Альвенслебена, совершённое в Петербурге представителем организации «Социалистическая магия» Соломоном Розенблюмом. Сей господин после убийства благополучно скрылся в английском посольстве, где прожил до 1917 года, иногда покидая особняк с паспортом британского подданного Сиднея Рейли.

Война началась для России крайне неудачно. Под ударами немецко-австрийских и французских войск русская армия была вынуждена с тяжёлыми боями отступить из Польши и части Литвы, после чего на фронте на стороне противника появились польские добровольческие дивизии. Англия заявила о строгом нейтралитете и заняла позицию стороннего наблюдателя. Впрочем, они не отказывали в поставке товаров военного назначения, но требовали в уплату всё то же серебро.

После двух лет сплошных неудач император Николай Александрович потребовал решительным образом переломить ход событий, для чего издал указ о призыве на военную службу всех без исключения одаренных, невзирая на специализацию. И сам, как довольно сильный маг-целитель, отправился на фронт, где принял на себя тяжёлую ношу Верховного Главнокомандующего.

Неимоверными усилиями и большой кровью удалось отбросить противника где на пятьдесят, где на сто вёрст, а в некоторых местах выйти на линию государственной границы. И тут полыхнуло внутри Империи, ударив в первую очередь по императору.

Недовольство копилось давно. Недовольными были все, от армии до крупных промышленников. Первым надоела бессмысленная и беспощадная война, у вторых фабрики и заводы сидели на голодном пайке из-за отсутствия серебра и резкого падения доходов основной части покупателей. И крестьянство глухо ворчало — после призыва на фронт почвоведов и погодников катастрофически снизилась урожайность, и на горизонте замаячила тень позабытого за полвека сытой жизни голода. Но этим ворчанием можно было пренебречь, а вот армия и промышленники…

Кстати они, будучи в большинстве своём одарёнными, на войну не попали, откупившись солидными пожертвованиями в Фонд Обороны, коим заведовал князь Георгий Евгеньевич Львов. Для пущей сохранности средства фонда хранились в особняке на Двоцовой набережной в нумере четвёртом, где по совершеннейшей случайности располагалось британское посольство. Мало ли на свете случайностей?

И вот в один далеко не прекрасный день близ станции Дно поезд Верховного Главнокомандующего взлетел в воздух от сотни пудов заложенной на путях пироксилино-магической взрывчатки, после чего место крушения подвергли артиллерийскому обстрелу и бомбардировке с дирижабля неизвестной национальной принадлежности. Император выжил благодаря мощным энергетическим щитам охраны и собственному таланту лекаря, позволившему пережить попавший в живот осколок, но угроза расстрелять взятую в заложники семью вынудила его подписать отречение.

На следующее утро газеты донесли до всех постановление нового правительства князя Львова о провозглашении республики. В состав правительства опять же случайным образом попал британский посол сэр Джордж Уильям Бьюкенен на правах министра без портфеля. Промышленников, принявших участие в перевороте, сердечно поблагодарили, и сообщили о грядущей национализации всей промышленности с передачей управления всё тому же Фонду Обороны. Генералов, запятнавших честь взятием в заложники царской семьи, отправили в отставку без пенсии и права ношения мундира. А война продолжилась, быстро превращаясь в войну гражданскую.

Немецко-австрийско-французская коалиция воспользовалась моментом и перешла в наступление, вернув себе утраченные было позиции, и продвинулась вперёд, создав угрозу Петербургу, Киеву и Смоленску. В Закавказье в войну вступила Турция, так и не забывшая уничтожение своей столицы.

К лету 1917 года ситуация на фронтах обострилась настолько, что республиканское правительство России согласилось принять военную помощь от Англии и САСШ в обмен на некоторые территориальные уступки в Средней Азии и на Дальнем Востоке. По договору американцам отходили Чукотка, Камчатка с Курильскими островами и Сахалином, побережье Охотского моря на двести миль в глубину, и Приморье с Владивостоком. Россия лишалась выхода к Тихому океану.

Англичане оказались скромнее и потребовали Туркестан и Баку, пообещав обсудить судьбу нефтепромыслов после победного окончания войны.

В сентябре 1917 года американские и английские войска заняли указанные в договоре территории, но начинать военные действия против Коалиции не торопились. Министр без портфеля Бьюкенен так объяснил позицию своего государства:

— Поймите, господин Львов, мы бы рады помочь России, только пока не разобрались, какое именно из правительств её представляет в настоящее время.

В чём-то сэр Джордж был прав, потому что кроме республиканского правительства в Петербурге существовали ещё четыре — правительство национального спасения в Екатеринбурге, правительство монархического единства в Царицыне, Стокгольмское правительство в изгнании, и правительство провозгласившей независимость УНР. Все они, за исключением Стокгольмского, спешно организовывали собственные армии, а монархисты уже успели завязнуть в боях за Казань и Саратов с национальным единством.

Как часто бывает, главные события происходят после слова «вдруг». Вдруг откуда-то само собой возникло движение «Патриотическое большинство», возглавляемое действительным членом Академии Наук Александром Ильичом Ульяновым, его младшим братом Владимиром — капитаном первого ранга и командиром крейсера «Аврора», и настоятелем храма Спаса на Крови отцом Иосифом.

Ульянов-старший не избежал призыва в армию, получив на плечи погоны генерал-лейтенанта, но никто так и не придумал в каком качестве использовать академика. Пол под командование — слишком мало, а дивизий как бы не меньше чем генералов. Так что оставили в столице на неофициальной должности советника военного министра А.Ф. Керенского. Младший Ульянов незадолго до этого привёл свой крейсер в ремонт после полученный при Моонзунде повреждений. Отца Иосифа отозвали с должности полкового священника в августе, как только стало известно о гибели матушки Екатерины, уехавшей повидать родственников в Тифлис, и там убитой захватившими город турками. Дурная весть стоила немцам трёх обращенных в пепел батальонов, а русской армии двух генералов, Рузского и Алексеева, погибших от выброса некротической энергии сгоревших батальонов. Потому и списали священника в тыл, наградив солдатским Георгием.

25 октября вошедшая в Неву «Аврора» расстреляла Таврический дворец снарядами с маго-химической горючей начинкой, после чего силами Балтийского флота и примкнувших к «Патриотическому большинству» солдат гарнизона была произведена полная зачистка столицы от республиканцев и иностранных посольств. Утром 26 октября было объявлено о создании Переходного правительства и планируемом созыве Земского Собора для определения дальнейшего государственного устройства страны.

Спустя две недели под Нарвой объединившиеся в «Большой круг» руководители «Патриотического большинства» и сочувствующие движению одарённые нанесли сокрушительный удар по немецким войскам, превративший в выжженную пустыню бывшие Лифляндскую, Курляндскую и Эстляндские губернии, северную часть Ковенской губернии, половину Польши, Восточную Пруссию, и примерно шестую часть коренных германских земель вместе с Берлином. От перенапряжения и посмертного выброса погибли братья Ульяновы, Мартов, генерал Батюшин, Свердлов, Плеханов, Кржижановский, княжна Гедианова, барон фон Таубе, князь Гагарин, братья князья Мышецкие и многие другие… девяносто семь человек.

Чудом уцелевший отец Иосиф два месяца восстанавливался от последствий некротического отката и истощения, но и будучи прикованным к постели продолжил дело старших товарищей — 5 декабря 1917 года собрался Земский Собор, постановивший восстановить Империю и избрать императора. Тогда же он снял с себя священнический сан.

Бывший государь Николай Александрович, освобождённый из Петропавловской крепости, категорически отказался выставлять свою кандидатуру, и предложил избрать отца Иосифа. Предложение одобрили, и проголосовали за него в тот же вечер. Корону принесли прямо в госпиталь, откуда выборные сбежали под градом грузинских и русских ругательств.

Тем временем обезглавленная Германо-Австрийская Империя раскололась на несколько частей, объявивших себя независимыми государствами, и фронт рухнул. Отрезанные французские дивизии массово сдавались в плен, предварительно расстреляв и подняв на штыки представителей немецкого командования. И все внезапно захотели мира.

Мирный договор подписали 8 марта 1918 года в Бресте-Литовском, без аннексий и контрибуций, но с обязательством всех участников бывшей Коалиции повернуть штыки против Турции.

В августе 1918 года Оттоманская Порта перестала существовать, а проливы получили статус подмандатной российской территории.

Другие же самозваные правительства… с ними пришлось договариваться и делить сферы влияния. НО не власть, как бы на том не настаивал глава Екатеринбургского Правительства Национального Спасения Лев Давидович Бронштейн.

Общими усилиями к началу 1922 года удалось выдворить английские и американские войска с удерживаемых ими территорий. И вроде бы наступил мир. Хрупкий, неустойчивый, готовый рухнуть от любого неосторожного движения.

Под давлением народных масс, выраженных в нескончаемых демонстрациях, император Иосиф Первый женился во второй раз в апреле 1920 года. Теперь, встречая бывшего государя Николая Александровича, он болезненно дергал щекой и здоровался:

— Здравствуйте… папа.

Потом привык.

Глава 1

— Прыгай, Васька! Прыгай, твою мать!

Голос командира полка вколачивался в мозг и больно отдавал в виски, отчего капитан Родионов морщился. Ответил сухими губами:

— Какая мать, товарищ полковник, я же детдомовский, — и добавил, исполнив появившуюся почти сразу же после появления в полку мечту. — И пошёл ты в жопу, Петрович!

Сегодня Василию Родионову можно так говорить. Сегодня ему можно всё! Ещё несколько минут ему можно всё, потому что под крыльями горящего самолёта лежит Ленинград, и нужно дотянуть хотя бы до Финского залива. А там…

Он дотянул. Но так и не прыгнул.

Бум-м-м… Невидимый воздушный кулак сшиб Василия с ног вместе с выставленным щитом под дружный смех класса.

— Плохо, Красный, очень плохо, — преподаватель самозащиты печально покачал головой. — Вас, Красный, как будто подменили. Неужели вы забыли, что принятую на щит энергию не нужно пытаться отбить, сил всё равно не хватит, её необходимо перенаправить хотя бы в землю. На прошлой неделе у вас прекрасно получалось даже пополнить свой резерв за счёт энергии удара, а нынче… Что с вами, Красный?

Василий поднялся, отряхивая травинки с гимнастических штанов, и молча развёл руками. А что отвечать? Что его действительно подменили, и что падающий в горящем истребителе двадцатипятилетний капитан внезапно очнулся подростком неполных четырнадцати лет? А тут ещё магия эта чёртова. Память от предыдущего владельца тела есть, а навыки отсутствуют.

Кстати, о прежнем владельце… У Василия Родионова волосы дыбом встали, когда он далеко не прекрасным воскресным утром спустился к завтраку и увидел за столом мирно беседующих отца и деда. Так-то точно знал и за прошедшую бессонную ночь знания твёрдо улеглись в голове, но всё равно встал в дверях как вкопанный, беззвучно открывая рот и хлопая глазами. Хотел сослаться на головную боль и сбежать, но дед взглядом опытного целителя просветил внука насквозь и спросил у отца:

— Иосиф, какое наказание полагается за враньё императору?

Можете представить реакцию комсомольца на тот факт, что его дедушкой является бывший император Николай Второй, а отцом сам товарищ Сталин, но почему-то тоже император, но без знаменитой фамилии? Куда она подевалась?

Впрочем, в гимназии для одарённых имени Александра Ульянова Василий был известен под фамилией Красный. О происхождении ученика знал только министр народного просвещения граф Луначарский, директор гимназии Антон Семёнович Макаренко, и лучший друг Василия, он же названный брат Артём Сергеев. Но с этим понятно — после гибели Сергеева-старшего во время испытания подводной лодки маленький Артём был усыновлён императором и воспитывался с его собственными детьми.

А вот сестра Светлана у Васьки Красного отсутствовала. Память капитана Родионова упрямо твердила, что была такая, но вот нет её, и всё. Младший брат Владимир есть, сёстры Машка и Сашка есть, но больше точно никого. Ещё дядя Алексей, но ему уже за тридцать, он генерал ВВС, и командует целой дивизией дирижаблей на Дальнем Востоке, из-за чего очень редко приезжает домой.

Сам Василий тоже бывает дома только по выходным да большим праздникам, а обычно живёт на съёмной квартире по соседству со знаменитым литератором Максимом Горьким и под его же присмотром. По одной из версий Горький опекает своего внебрачного сына, но по каким-то причинам не может признать его. Литераторам, как людям творческим и не от мира сего, прощается многое, а наличие одарённого сына и не грех вовсе. Тем более в лучшую столичную гимназию отпрыска определил.

Гимназия и в самом деле считается лучшей не только в столице, но и во всей империи. Сюда стараются определить своих детей как старые аристократические фамилии, так и новая аристократия, появившаяся после Великой Октябрьской Реставрации. Князья Оболенские, Трубецкие, Гагарины, Долгоруковы и прочие. Графы Бронштейны, Микояны, Кагановичи, Маленковы и другие. Бароны Тухачевские, Бухарины, Зиновьевы, Маяковские и так далее. Куда ни плюнь, везде благородная кровь, и лишь Васька Красный плебейским бельмом на голубом глазу патрициев. Нужно ли говорить, что отношения с большинством одноклассников не сложились?

Зато Артёма Сергеева чуть ли не с головы до ног облизывают. Он под своим именем, усыновление императором Иосифом Первым не скрывает, и носит прозвище «вице-принц», над чем друзья втихую потешаются. Как и потешаются над потугами разрушить непонятную никому дружбу Артёма с «безродным побродяжкой». За глаза так называют, а в лицо не осмеливаются. Знают, что потом в собственное лицо может прилететь крепкий и твёрдый кулак.

Вообще-то всем известно про цесаревича Василия, но по слухам он обучается в закрытом учебном заведении при Троице-Сергиевой Лавре, и будет представлен обществу лишь по достижению четырнадцати лет. С Красным его никто не связывал.

— Красный, вы меня не слушаете, — голос преподавателя самозащиты вырвал Василия из воспоминаний.

— Я слушаю, Викентий Борисович.

— Да? — удивился преподаватель, но не стал уличать ученика в обмане и повторил задание. — Вы сейчас бьёте по мне воздушным кудаком, а потом внимательно пересматриваете мои действия по отводе энергии в землю. Всё понятно?

Прокручивать в памяти когда-нибудь увиденное в режиме замедленного времени учили с детства, а недавние события можно было вообще разбить на отдельные кадры как киноплёнку. И Василий кивнул:

— Понятно, Викентий Борисович. А бить как, в полную силу?

— Как вам заблагорассудится. Не забывайте, я хоть и в отставке, но всё же штабс-капитан.

Российские одарённые получали классные чины в соответствии с «Табелем о рангах» Петра Первого после экзамена, где кроме голой силы и объёма внутреннего резерва учитывалась способность управлять тем и другим, приходящая только с опытом. Любой титулярный советник легко запинает коллежского регистратора, пусть даже у того дурной силы на двух генералов хватит. Так что не гимназисту тягаться со штабс-капитаном.

Вася и не думал тягаться, просто швырнул в преподавателя сгусток спрессованного до состояния камня воздуха, но потом… Дело в том, что воздушный кулак невидим до тех пор, пока не расплещется о выставленный щит, но Василий почему-то его видел мерцающим шаром величиной с футбольный мяч. А увидев, решил попробовать им управлять. Почему бы нет? Это же не девятнадцатый МиГ и даже не семнадцатый.

Воздушный сгусток заложил вираж, обходя преподавателя слева, пару раз рыскнул на курсе, а потом мощно ударил Викентия Борисовича ниже поясницы, отчего тот покатился кубарем, и остановился лишь после того, как затормозил головой о бетонную стену тренировочной площадки.

Что делать дальше, Красный сообразил быстрее всех:

— Кто у нас целитель? У нас есть целители, мать вашу так?

Покрасневшая от грубых слов Верочка Столыпина, обладавшая самым сильным в классе целительским даром, бросилась к Викентию Борисовичу, но тот уже самостоятельно сел у стены, обхватив обеими руками голову, и недоумённо смотрел на Василия.

— Что это было, Красный? Вы можете объяснить?

Вася пожал плечами:

— Воздушный кулак, как и просили. А что не так?

Преподаватель с трудом поднялся на ноги и с кряхтением потёр поясницу. Ниже тереть не стал из соображений приличия:

— Да всё так. И занятия на сегодня закончены. Все свободны, господа гимназисты. Да, и госпожи гимназистки тоже свободны.

Видимо, он так и не привык, что после принятия решения о совместном обучении в гимназии появились ученицы. А ведь два года уже прошло.

На перемене Артём Сергеев первым делом повторил вопрос Викентия Борисовича:

— Что это было, Красный?

Вася не успел ничего ответить, потому что за спиной послышался сочащийся ядом голос:

— А это, господин Сергеев, было ещё одно подтверждение тезиса о том, что при наличии силы ум не обязателен.

Яшенька Бронштейн, ну как же без него! Обладая довольно посредственным даром, Яша полагает себя утончённым интеллектуалом, для чего носит пенсне в подражание деду, но с простыми стёклами. Но уверяет, что силой ума способен достичь больших высот без поддержки семьи, и даже требует называть его не Бронштейном, а Троцким, намекая на происхождение от старой польской аристократии. К Красному Яша почему-то испытывает ненависть, скорее всего инстинктивную.

И тут комсомольская душа капитана Родионова не выдержала. В мужской раздевалке, где переодевались из гимнастической формы в повседневную гимназическую, девочек нет, так что можно не стесняться. Пробив Яше в печень, Вася взял скорчившегося от боли Бронштейна-Троцкого за буйную шевелюру и пару раз сильно впечатал его лицом в стену:

— Ты куда лезешь, проститутка политическая? Ледоруба захотелось попробовать, Иудушка?

Яша мычал что-то нечленораздельное и не пытался сопротивляться. И на следующем уроке он отсутствовал.

Следующим уроком оказалось военное дело, обязательное к изучению во всех гимназиях, училищах и школах Российской Империи. В армию пойдут единицы, но хоть какое-то представление о ней должен иметь каждый! Особенно одарённый.

Преподаватель в мундире с погонами подполковника. На столе сабля с «клюквой», на груди белый эмалевый крестик. Слегка прихрамывает на левую ногу, что говорит о более чем серьёзном ранении. Целители творят настоящие чудеса, и уж если они не смогли полностью излечить…

— Итак, господа, — преподаватель взял в руки указку и постучал по развешанным на доске плакатам, — сегодня мы поговорим о новейших разработках вооружения, которое в самом ближайшем будущем начнёт поступать в нашу армию.

— Секретность? Нет, не слышали, — пробурчал себе под нос Василий, но был услышан.

— Вы что-то хотите сказать, Красный?

Вася поднялся с места и бодро отрапортовал:

— Так точно, господин подполковник! Хочу выразить недоумение по поводу несоблюдения режима секретности!

Преподаватель улыбнулся:

— Понятно. Садитесь, Красный. Ваше замечание интересно, но на него давно существует ответ — народ Российской Империи должен знать, что для его защиты применяется всё лучшее и передовое.

— А потенциальные противники? — не унимался Вася.

— Как вы сказали? Потенциальные противники? Ёмкое и меткое определение, не несущее в себе ярко выраженной негативной нагрузки. Так вот, Красный, этот противник должен знать, что в случае агрессии его ждёт сокрушительный отпор, опирающийся на последние достижения маго-технической мысли. Вот что вы видите на этом плакате?

Василий присмотрелся и обомлел. На плотном картоне в красках был изображён презерватив, поставленный на два велосипедных колеса, и снабжённый бойницей в передней части. Вслух это произнести он не решился.

Но подполковник и не ждал ответа:

— Перед вами передвижная боевая капсула разработки конструкторского бюро генерал-лейтенанта барона Тухачевского, предназначенная для прорыва обороны противника в условиях плотного ружейного и пулемётного огня. Противопульное бронирование гарантирует защиту располагающегося в капсуле солдата, а снабжённая бронезаслонкой амбразура позволяет вести ответный огонь.

Василий прикинул размеры колёсного броне-презерватива, и задал очередной вопрос:

— Господин подполковник, но солдат будет внутри только по пояс, а как же всё остальное?

— А остальным, Красный, он толкает капсулу вперёд.

Приплыли… После столь исчерпывающего ответа вопросов больше не осталось. Осталось недоумение. Неужели никто не видит, что в качестве новинки предлагается откровенно вредительское устройство? Какой прорыв обороны, если солдат в этом… хм… в этой половинке гроба на колёсиках сможет доползти лишь до ближайшего окопа? А если минные поля или просто проволочное заграждение?

Но тут на доске появился новый плакат, до того скрывавшийся под изображением бронекапсулы.

— Обратите внимание на это, господа гимназисты, — подполковник обвёл класс взглядом и привычно поправился. — Да, и гимназистки. Кто мне скажет, что это такое?

Артём незаметно ткнул Ваську локтем, чтобы тот не вылез со своим особым мнением, и поднял руку:

— Разрешите, господин полковник? [1]

— Слушаю вас, Сергеев.

— На плакате миниатюрный дирижабль. Судя по всему, экипаж состоит из двух или трёх человек. Возможно предназначен для борьбы с дирижаблями противника и воздушной разведки.

— Правильно, господин Сергеев! Мы видим перед собой малый многоцелевой дирижабль-истребитель, способный тихо и незаметно подкрасться к любому воздушному объекту противника, и нанести мощный удар в уязвимые точки тремя пятилинейными пулемётами. А что скажет по поводу этой техники наш признанный эксперт по военному делу господин Красный?

В классной комнате послышались смешки, но Василий не смутился. Встал, ещё раз внимательно посмотрел на плакат с истребителем, и высказался:

— Замечательная техника, господин подполковник! Но очень надеюсь, что в случае войны нам дадут другую, а изобретателя этого недоразумения подведут к ближайшей стенке, где вложат в голову хоть немного ума. Думаю, девяти граммов будет достаточно.

Подполковник побагровел, задыхаясь от гнева, но сдержал недостойные эмоции, и сказал преувеличенно весёлым голосом:

— Садитесь, Красный. И слава богу, что государь-император не прислушивается к вашим советам, потому что истребитель конструкции господина Гроховского уже прошёл испытания государственной комиссии, и заводы графа Бронштейна получили заказ на изготовление полутора тысяч этих замечательных аппаратов. Надеюсь, что кто-нибудь из вас будет не только летать на них, но и командовать истребительными полками, а то и дивизиями.

И многозначительно посмотрел на Артёма, чьё стремление служить в Военно-Воздушных Силах не являлось секретом.

После урока Артём Сергеев отвёл Василия в сторону, чтобы никто посторонний не смог услышать:

— Ну ты, Вася, и выдал! Тебе чего истребители не понравились?

— А тебе понравились летающие гробы? Нам с тобой, Артём, на этом говне в бой идти.

— Нам? — удивился названный брат. — Ты же на флот собирался, как Владимир Ильич Ульянов.

— Передумал.

— Ага, так вот почему всю последнюю неделю ты сам на себя не похож.

— Детство закончилось, Артём, — пожал плечами Василий, и поспешил перевести разговор на другую тему. — В Военно-Воздушные Силы пойду, но на гробах летать не буду! Неужели не ясно, что у них ни скороподъёмности, ни маневренности, ни скорости? А с тремя пулемётами только на ворон охотиться.

— Ну не скажи, пять линий калибра кому хочешь прикурить дадут.

— Если их подпустят на расстояние выстрела.

— А чего бы не подпустить? Одновременная атака пятидесяти таких истребителей любой «Цепеллин» в клочья порвёт.

— Назад сколько вернётся?

— Кого?

— Истребителей.

— Ну, я думаю…

— Не думай, Артём. Там в самом лучшем случае вернётся половина, и получится, что мы разменяли двадцать пять опытных лётчиков на один вражеский летающий гондон. Заметь, я ещё не посчитал других членов экипажа.

Артём улыбнулся образному сравнению германского дирижабля с весьма известным предметом, и возразил:

— А у немцев экипажи под две сотни человек.

— Ну хорошо, вздохнул Василий, — зайдём с другой стороны. Сколько дирижаблей у нашего вероятного противника?

— Согласно справочникам, на январь этого года и Франции двадцать два, у Австрии шесть, у Южно-Германской республики тоже шесть, у Венгрии и Чехии по два, у англичан двадцать восемь, а у САСШ пятьдесят три. У остальных или нет ничего, или такое старьё, что учитывать стыдно.

— Итого против нас теоретически могут воевать сто девятнадцать дирижаблей. Готов разменять их на жизни почти трёх тысяч наших лётчиков?

Артём оторопело захлопал глазами, видимо тоже производил в уме подсчёты, а потом снова возразил:

— А что, зенитки без дела будут стоять? Да с бомбардировочных и штурмовых дирижаблей огонь вести станут.

— Хорошо, пусть даже половина достанется истребителям, легче станет? Тысячи гробов, Артём, и все на твоей совести.

— Почему на моей?

— Да потому что тебе это говно нравится, и ты собираешься им командовать.

В этот момент проходивший мимо преподаватель словесности окликнул Василия:

— Красный, вас срочно вызывают к директору!

Статский советник Антон Семёнович Макаренко имел вид одновременно усталый и взвинченный. В ответ на приветствие махнул рукой на стул, приглашая присесть напротив. И долго молча протирал стёкла очков в простой железной оправе. Вот странно, целители вроде бы любой дефект зрения за пару часов исправят, но все упорно носят очки и пенсне. Вцепились в них, будто раскольник в право креститься двумя перстами, и отказываться не желают.

— Ты знаешь, что сказали в медицинском кабинете?

— Что шрамы украшают мужчину, а не Бронштейна?

— Не дерзи, Василий, — нахмурился Макаренко. — Там сказали, что травмы нанесены без применения магической силы, и это снимает с тебя часть вины. Ты о чём думал, разбивая морду Бронштейну-младшему? Это риторический вопрос, можешь не отвечать. Но мне только что звонил его дедушка.

— Требует моей крови?

— Крови не крови, но орал в трубку, чтобы тебя немедленно исключили из гимназии.

— А вы?

— Из гимназии, как с Дона, выдачи нет. И заметь, Василий, я тоже не люблю этих примазавшихся к Великой Октябрьской Реставрации приспособленцев, но не бью им морды, как бы мне этого ни хотелось. Есть определённые правила, и их следует соблюдать. Гимназия — нейтральная территория, на которой недопустимы подобные эксцессы.

— А как только выйду…

Макаренко развёл руками:

— Злопамятность графа Бронштейна уже вошла в поговорку, и на твоём месте я бы поостерёгся. Люди Власика сопровождают тебя от квартиры до гимназии и обратно?

— Да, — кивнул Василий. — Они так старательно маскируются под случайных прохожих и попутчиков в трамвае, что не заметить их довольно сложно.

— Эх, Вася, насколько было бы проще, учись ты здесь под своей фамилией. Привозят на блиндированном автомобиле, увозят на нём же. Полусотня казаков в сопровождении опять же.

— Передвигающийся со скоростью лошади автомобиль — прекрасная цель и мечта любого террориста.

— Да откуда у нас террористы? Мы же не Англия какая, где по улицам ирландцы с бомбами за пазухой бегают толпами, — Макаренко опять протёр стёкла очков и продолжил. — Ты давай домой иди, а преподавателя словесности я предупрежу. А завтра, глядишь, скандал если и не уляжется, то во всяком случае все поостынут, и не станут принимать скоропалительные решения.

— А могут?

— Сам подумай — вчерашний безродный простолюдин, а ныне личный дворянин Красный разбил морду и пенсне единственному внуку графа Льва Давидовича Бронштейна! Это же потрясение основ!

— То есть, — усмехнулся Василий, — наследник Бронштейнов настолько слаб, что не смог ничего сделать и получил в рыло? Нет, Антон Семёнович, мне почему-то кажется, что не в их интересах раздувать скандал.

— Может быть, — кивнул директор гимназии. — Если только не найдутся доброхоты, решившие оказать услугу влиятельному графу. Дураков, Вася, не сеют, они сами рождаются.

В трамвае Василий ехал один. То есть, не один в пустом вагоне, а без сопровождающих из дворцовой полиции, подстраивающихся под расписание занятий подопечного. Естественно, они и предположить не могли, что Вася покинет гимназию на полтора часа раньше.

А ещё греет душу понимание полной свободы, когда любой твой шаг не фиксируется, и о нём не докладывают на самый верх. Хоть в пивнушку иди, всё равно никто не узнает.

Но ни в какие пивнушки, конечно же, не пошёл. Выскочил из трамвая на ходу, вызвав возмущённый крик кондуктора, и нырнул в арку проходного двора. От остановки лишних пять минут топать, а тут напрямик совсем ничего, рукой подать до доходного дома генеральши Брешко-Брешковской, где Вася и квартирует.

— Эй, гимназист, закурить не найдётся? — две тени отлипли от стены и перегородили дорогу. Сзади тоже кто-то затопал ногами, отрезая пути к отступлению. — Угости табачком страждущих, а если рублём одаришь на пропой души, то вовек благодарны будем.

Страждущий имел вид неприглядный, но перебрасывал из руки в руку светящийся шарик размером с крупный апельсин. Одарённый занимается гоп-стопом, что за чушь?

— Дяденьки, я же не курю, — прикинулся валенком Вася, благо бывшему детдомовцу Родионову такая ситуация была не впервой. — А рубль сейчас дам.

— Рубль на пропой, а остальное на папиросы, — ухмыльнулся бандитствующий одарённый. — Кошелёк давай, щенок!

— Сейчас достану, дяденька! — Василий расстегнул крючки гимназической шинели и полез за пазуху. — Вот он, возьмите пожалуйста! Там пятьдесят рублей!

Браунинг подарил на прошлый день рождения начальник дворцовой полиции генерал-майор Николай Сидорович Власик. Отец тогда понимающе улыбнулся в усы, мама с бабушкой чуть не упали в обморок, а успевший к тому времени принять шесть рюмок шустовского дед хлопнул Василия по плечу и заявил, что если бы в семнадцатом году у него была такая машинка в кармане, то хрена бы он подписал отречение. Ну а глушитель на браунинге появился три дня назад. А перед выходом из гимназии почему-то захотелось дослать патрон.

Хлоп! Посеребрённая пуля с сердечником из карбида вольфрама пробивает энергетический щит до шестого класса включительно, а бандит его вовсе не ставил.

Хлоп! Хлоп!

И в затылок убегающему грабителю… Хлоп!

А теперь ходу отсюда, пока на посмертный выброс не набежали городовые, набираемые в большинстве своём из слабых одарённых нижних чинов. И гильзы подобрать и спрятать в карман. И запустить «Пустынный ветер», надёжно стирающий как материальные, так и эфирные следы. В гимназии такое не изучают, но дядя Алексей как-то показал несколько приёмов из арсенала зафронтовой разведки. Василию Красному они не давались, а Василий Родионов оценил, и после нескольких тренировок усвоил на хорошем уровне.

Глава 2

Квартира у Василия на третьем этаже, почти дверь в дверь с апартаментами Максима Горького. Но с заработками писателя можно себе позволить роскошное жильё, а у Васи оно снято на казённые деньги, поэтому огромными площадями похвастаться не может. Всего одна спальня, кабинет, гостиная, библиотека, крохотная зала для спортивных занятий, да комната для охраны, оккупированная сменным караулом из дворцовой полиции. Горничная и кухарка приходящие и здесь не проживают. Впрочем, при желании перекусить во внеурочное время к услугам жильца огромная кухня и забитый вкусностями электрический ледник. Стараниями охранников продукты в нём регулярно обновляются, потому всегда свежие.

Дома Вася поздоровался с выглянувшими из своего закутка орлами Власика, прошёл на кухню, где поставил чайник на появившуюся совсем недавно новинку — газовую плиту, а сам пошёл чистить пистолет. Нечищеное после стрельбы оружие, это как ветчина по субботам на столе раввина — событие фантастическое.

После чистки прилёг на диван, и незаметно для самого себя уснул. Наверное, сказалось нервное напряжение после встречи с бандитами. Нет, никаких душевных терзаний в духе героев Достоевского, но всё равно…

Разбудил его деликатный стук в дверь кабинета:

— Василий Иосифович, чайник в четвёртый раз засвистел, — доложил охранник. — И там это, барышни к вам пришли.

— Там, это где?

— Да в гостиной хозяйничают. Я им сказал, что вы заняты, а они с пирожными. Разве можно не пустить барышень с пирожными?

Вася бросил взгляд на запястье. Ого, три часа подушку давил! И кого там нелёгкая принесла? Если тётки по материнской линии, то давно уже не барышни. Если младшие сёстры, то охрана их в лицо знает.

— Сейчас буду, только переоденусь.

Выходить к гостьям в гимназической форме, помятой от сна на диване, дурной тон и верх неприличия. Это к Алексею Максимовичу можно по-соседски завалиться в халате и тапочках на босу ногу, и самого его застать в рубашке с чернильными пятнами на рукавах.

В гостиной ждал сюрприз. Даже три смущающихся и краснеющих сюрприза — Верочка Столыпина, Катя Орджоникидзе и Лизонька Бонч-Бруевич. На столе вместо чайника красовался пузатый самовар, расставлены розетки с вареньем и мёдом, насыпаны в вазочку шоколадные конфеты, а по центру огромный фарфоровый поднос с эклерами, не иначе как микояновскими.

И зачем одноклассницы заявились? В гимназии, можно сказать, внимания не обращают, а тут целой толпой. Адрес откуда узнали?

— Красный, мы всё знаем! — выпалила Верочка Столыпина.

— Да-да! — поддержали её Катя с Лизой.

Василий ухмыльнулся:

— В таком случае, госпожа Столыпина, приведите мне доказательство теоремы Ферма.

Верочка округлила глаза, а Катерина с Лизаветой за её спиной тихонько захихикали. И Васе пришлось брать командование в свои руки.

— Итак, давайте всё с начала, — Красный поочерёдно обозначил поцелуй тонких пальчиков каждой девочки, не качаясь губами. — Позвольте представиться, о прекраснейшие сударыни! Василий Красный, для друзей просто Вася. Мы же друзья?

— Э-э-э…

— Прочие ко мне домой не приходят.

— Меня тоже просто Верой называй, — выдохнула Столыпина и опять покраснела. — И да, мы друзья.

— Лиза.

— Катя.

— Ну вот, с официальной частью закончили, и можем со спокойной душой перейти к чаепитию. Заодно и расскажете, что именно вы про меня знаете.

— Мы знаем всё! — с торжеством в голосе произнесла Верочка. — Нам Артём Сергеев рассказал.

Василий мысленно обматерил названого брата, пожал плечами, и сознался:

— Ну да, я Великий Князь и цесаревич, сын императора Иосифа Первого.

— Глупая шутка и совсем не смешная, — обиделась Столыпина. — А ещё другом назвался. Такими вещами, Вася, лучше вообще не шутить.

— Извини, — Василий склонил голову и с трудом сдержал вздох облегчения. — Просто я не знаю за собой ничего такого, про что мог бы рассказать Артём.

— А с Бронштейном?

— Что с Бронштейном?

Лиза Бонч-Бруевич погрозила пальчиком:

— Излишняя скромность сравни гордыне. Кто вступился за честь императора и начистил Яшке рыло?

— Лизавета! — одёрнула её Верочка. — Разве можно в приличном обществе говорить слово рыло? Лицо, или, в крайнем случае, морда.

Лиза смутилась, но в её защиту выступила Катя Орджоникидзе:

— Можно такое слово говорить! Это вот у Васи лицо, а у Яшки натуральное рыло.

Пока девочки спорили, Василий разлил чай и попросил гостий присаживаться. Катя села справа, Вера слева, а Лиза после недолгого раздумья заняла место с противоположной стороны стола лицом к Васе.

— Извините, отвлёкся… Так что, Лиза, ты говорила про защиту чести государя-императора?

— Всем известно, что у императора Иосифа самые высокие показатели силы, — терпеливо пояснила Лизавета. — А Яшка сказал, что если сила есть, то ума не надо. Ты заступился за честь государя, Вася, и мы тобой годимся. Ты поступил как настоящий большевик!

— Кха… — Василий подавился чаем и долго откашливался, пока Катя не догадалась постучать его по спине. Своим ушам он не поверил, и на всякий случай переспросил. — А почему как большевик?

— Потому что большевики за справедливость! — Лиза гордо выпрямилась на стуле. — Мой дедушка вступил в «Патриотическое большинство» ещё при жизни Александра Ильича и Владимира Ильича, и если бы не тиф, он бы тоже был в том «Большом круге».

— И мой дедушка большевик.

— И мой папа!

Ага, с большевиками понятно. У товарища Сталина, пардон, императора Иосифа есть партия, через которую он контролирует… Ну да, министр земледелия и землепользования Столыпин, начальник Главного Штаба полный генерал Бонч-Бруевич, и министр энергетики и электрификации князь Орджоникидзе. Наверняка ещё много чего контролирует, но это пока неизвестно. Но военная промышленность под Бронштейном. Или не вся? Чёрт возьми, уже неделю здесь, а газеты почитать не удосужился.

— Я рассказала дедушке, — улыбнулась Верочка, — и в случае вызова на дуэль он готов быть твоим секундантом.

— Дуэль?

— А что такого? Он хоть и графёныш, но и ты, как одарённый, являешься личным дворянином. Так что не переживай, здесь всё честно.

Лиза откусила половинку эклера, а другой половинкой показала на Веру Столыпину:

— Почему ты думаешь, что Яшка пришлёт вызов? Он же слабосилок.

— Его дед заставит.

— Рисковать единственным внуком? Нет, Верочка, ты слишком хорошо о нём думаешь.

— А если не рискнёт, то ему откажут от дома почти все приличные семейства, а это удар по репутации. И военное министерство сто раз подумает, прежде чем разместить заказы на его заводах. Какой внук, девочки, если кошелёк в опасности?

— Или заместителя выставит, — рассудительно заметила Катя Орджоникидзе. — Тоже пятно на репутации, но уже не позор.

— Какое варварство, друг друга железными вертелами тыкать, — вздохнул Красный.

— Яшка шпагой не владеет, — ответила Верочка. — И вообще, Вася, прекрати называть славные традиции варварскими, ты ведь тоже дворянин.

— Нет, шпага и Бронштейн понятия несовместимые. ОН пистолеты выберет. Вася, ты стрелять умеешь? — Лиза Бонч-Бруевич внимательно посмотрела на Василия. — Если что, я попрошу дедушку подыскать тебе хорошего инструктора для пары уроков. Попросить?

— Да я стрелял несколько раз, — Василий не стал уточнять когда он стрелял, и в кого.

— Ага, тогда справишься, — кивнула Лиза. — Тогда расскажи что-нибудь интересное, а то ждать ещё долго, и…

— Кого ждать?

— Вызова на дуэль, кого же ещё? Сегодня обязательно придут.

— Почему не завтра?

— Так завтра суббота.

— И что?

— Бронштейны по субботам вызовы не присылают.

И действительно, не прошло и трёх часов, как в дверь позвонили два солидных господина с толстыми кожаными портфелями в руках, и назвались секундантами. А ещё через полчаса подъехали вызванные внучками по телефону секунданты Василия — Пётр Аркадьевич Столыпин и Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Красного с девочками выдворили в библиотеку, и после долгого утрясания мелочей и подробностей объявили — дуэль на пистолетах состоится в воскресенье в десять часов утра. Оружием будут армейские ТТ, выбираемые наугад из десятка предложенных. У каждого дуэлянта есть право на один выстрел, использование дара не допускается.

Остаток вечера и половину ночи Василий провёл в ожидании звонка из Зимнего дворца. Императору наверняка доложили о предстоящей дуэли, и оставить это без внимания он не может. К вопросу безопасности наследника Иосиф Первый относился очень серьёзно, а на режим инкогнито Васю перевели после гибели старшего брата Якова от магически изменённой жёлтой лихорадки, не поддающейся лечению ни силами целителей, ни традиционной медициной с порошками и микстурами. Подозревался злой умысел и кое-какие следы вели к Ла-Маншу и через него, где и обрывались в связи с исчезновением подозреваемых, как в воду канувших. Наверное, так и было — мутные и зловонные воды Темзы скрыли величайшее множество тайн, а с камнем на шее не выплывешь и не расскажешь о них.

Но телефон молчал, и в половине третьего Красный пошёл спать. Занятия в гимназии не может отменить ни какая дуэль, а опоздание считается верхом неприличия.

В то же самое время в помпезном особняке на набережной Фонтанки тоже шло совещание. В кабинете хозяина дома присутствовали всего три человека — сам граф Лев Давидович Бронштейн, бывший председатель Екатеринбургского правительства, ныне промышленник и владелец половины военных заводов империи, вторым был толстяк с круглым лицом, просивший называть его Евгением Филипповичем, он же глава службы безопасности и специалист по решению деликатных проблем Евно Фишелевич Азеф. Двое разговаривали не обращая внимания на третьего, скромно притулившегося на табуреточке возле огромного стола. Яша Бронштейн, будучи виновником позднего совещания, во взрослый разговор не вмешивался.

— Евно, ты нашёл заместителя, который будет стреляться вместо этого малолетнего шлемазла?

Тут уже Яша не выдержал:

— Дедушка, я сам пристрелю безродного выскочку!

— Помолчи! — рявкнул Лев Давидович. — Во-первых, пристрелить насовсем правила дуэли не позволят, а во-вторых, ты уже сделал всё, чтобы поставить меня в дурацкое положение! Сколько раз тебе говорил, что в гимназии ты должен заводить полезные связи, а не хвалиться моим богатством и положением. А что делаешь ты? Вот скажи, что ты делаешь в гимназии?

— Я хочу лично в него выстрелить! — Заупрямился Яша. — Пусть не до смерти, но лично! Я должен сам, дедушка!

— Ты пистолет когда-нибудь в руках держал?

— Как-нибудь справлюсь. Красный тоже никогда не стрелял. Только из винтовки на занятиях по военному делу.

— Не стрелял, говоришь? — граф Бронштейн нервно дёрнул себя за бородку. — Расскажи ему, Евно.

Азеф поклонился графу не вставая с кресла, и неприятно ухмыльнулся:

— Я бы не стал утверждать, что господин Красный не владеет пистолетом. Вчера после вашего звонка многоуважаемому Льву Давидовичу я послал четверых одарённых к дому генеральши Брешко-Брешковской, где тот квартирует, и поручил донести до господина Красного мысль о недопустимости рукоприкладства по отношению к высокопоставленным особам. Согласитесь, нельзя посылать вызов человеку со сломанными руками и ногами. Вы бы выразили сочувствие, послали бы в больницу букет роз и корзину с апельсинами, и конфликт был бы исчерпан. За три дня его бы несомненно вылечили, но… Да, людям приятнее помнить ваше великодушие и человеколюбие, а не разбитое лицо. Так вот, мой осведомитель в полиции сообщил, что посланные люди найдены мёртвыми в проходном дворе неподалёку от квартиры Красного. На его излюбленном маршруте, так сказать.

— И? — подался вперёд Яша.

— Все четверо были застрелены, причём пули попали в головы, не оставив ни единого шанса. Мы не знаем кто стрелял, так как следов не осталось, но все подозрения падают на Красного.

— Вот пусть бы полиция его арестовала за убийство.

— За тех людей ему медаль дадут, — хмыкнул Азеф. — У двоих побег с пожизненной каторги, да и другие два…

— Понял, шлемазл? — граф Бронштейн строго посмотрел на внука. — Несмотря на все меры безопасности, дуэли между такими вот сопляками дают около половины процента смертельных случаев, и мы не можем рисковать твоей жизнью. Лучше я сам тебя удавлю, маленький засранец!

Яша сжался на своей табуретке, а Азеф продолжил:

— А в качестве кандидатуры заместителя на дуэли осмелюсь предложить известную вам Фанни Каплан.

— Эта дурочка ещё жива? — удивился Лев Давидович. — Её увлечение боевой химией стоило мне сгоревшей лаборатории.

— Жива, но почти потеряла зрение. Целители разводят руками и ничего не могут поделать.

— Евно, и зачем она такая на дуэли? Над нами будет смеяться весь Петербург.

— Нет, Лев Давидович, это над безродным будут смеяться даже в случае победы. Подозреваю, что именно победа окажется самым смешным.

Граф Бронштейн снял пенсне и потёр лицо ладонями, стирая накопившуюся за день усталость:

— Подумать только, вместо того, чтобы решать судьбы страны и целых народов, я вынужден решать проблемы малолетних идиотов. Скажи, Евно, об этом ли мы мечтали, свергая ненавистный царский режим и создавая собственное правительство? Хм… Яша, ты это не слышал!

В гимназии Василий появился без опозданий. Его режим дня вообще не предусматривал возможности проспать — подъём в пять часов утра, холодный душ, разминка, получасовая тренировка с одним из охранников, горячий душ, завтрак, и в восемь пятнадцать трамвай на остановке. Обоим, и Красному и Родионову, такой режим нравился.

На улице перед входом в гимназию то и дело останавливались солидные, блестящие от хрома и лака автомобили, откуда так же солидно выбирались гимназисты и гимназистки. Отпрыски не самых последних семейств Империи не могли себе позволить поездку в трамвае.

Василий не торопился, пропуская вечно спешащую мелкоту из младших классов. И разумная осторожность — десяток первоклашек вполне способен затоптать случайно оказавшегося на дороге слона.

— Вася, вот ты где! — звонкий девичий голос за спиной заставил обернуться. Ну конечно же, три подруги-большевички собственными персонами. — Вася, а мы тебя ждём.

И тут случилось нечто, потрясшее основы мироздания. Верочка Столыпина, признанная красавица, неприступная как Малахов курган, сделала шаг вперёд и у всех на виду поцеловала Красного в щёку.

— Госпожа Столыпина! — вопль преподавательницы немецкого языка, старой девы со следами былой красоты, мог бы вызвать шторм в средних размеров море. — Вы совсем забыли о приличиях, госпожа Столыпина!

— Она ещё вчера решила это сделать, — наябедничала Катя Орджоникидзе. — А нам завидно!

С этими словами Катерина чмокнула Василию в другую щёку.

— Княжна, что вы себе позволяете?

Но окончательно добила госпожу Крупскую Лиза Бонч-Бруевич. Так как щёки Красного уже горели отпечатками помады, она обвила Васю руками за шею и поцеловала в губы. Надежда Константиновна ахнула, схватилась за сердце, и рухнула на руки подоспевшему Викентию Борисовичу. Преподаватель самозащиты подмигнул, и мотнул головой в сторону входа. Беги, мол, пока грозная немка не очнулась.

Василий последовал совету и влетел в фойе, сопровождаемый хихикающими девочками. Уже там обернулся и грозно нахмурил брови:

— И что это было? Не спорю, меня вы порадовали, особенно Лиза… Но какого чёрта? Пардон, зачем?

Верочка надула губы:

— Грубый ты, Васенька. Грубый, но хороший.

— Уже Васенька?

— Так мы же почти родственники!

— И давно?

— Большевики все родственники! — воскликнула Лиза. — Но не кровные, поэтому нам можно жениться. Ой… я это не говорила.

— А я ничего не слышал, — усмехнулся Василий, а сам подумал, что генерал Бонч-Бруевич до Главного Штаба занимался контрразведкой, поэтому вполне мог знать истинное положение дел. — Мы, Лизавета, вернёмся к этой теме через несколько лет.

С точки зрения капитана Родионова любая из этих девочек стала бы идеальной партией для наследника престола. Умницы, красавицы, происхождение… Да какое дело комсомольцу до происхождения? Дед вон наполовину датчанин, бабушка вообще немка английских кровей, и ничего, тоже вроде как люди. Но о партиях думать рано!

— Мы уже всё решили, — Катя Орджоникидзе перехватила инициативу разговора. — Ты согласен?

— Жениться? — не понял Красный.

— За партой сидеть вместе! Сегодня шесть уроков, вот мы решили по очереди. Я первая.

— А Сергеев?

— Артёма мы предупредили. Ну так согласен?

— Как я могу отказать таким красавицам? — развёл руками Василий. — Конечно же согласен.

В гардеробе к Красному подошёл Степан Микоян, сын графа и некоронованного короля пищевой промышленности Анастаса Микояна. Это его кондитерские фабрики делают те замечательные эклеры, что вчера принесли девочки. То есть, не Стёпы, а его отца фабрики.

— Красный, у тебя помада на щеках.

— Ага, спасибо, — Василий отошёл к зеркалу и достал платок. — Никогда не замечал, чтобы они помадой пользовались.

— Всё когда-то случается в первый раз, с философской грустью ответил Степан, учившийся классом младше, но изображавший умудрённость жизнью. — Я вот чего хотел сказать, Красный… Отец на твою победу поставил пятьсот тысяч. Да и все наши тоже. Ты уж не подведи, а?

— Ну ни хрена себе гладиаторские бои со ставками! — возмутился Красный. — Больше заняться людям нечем?

— Есть чем заняться, — кивнул Микоян. — Но завтра же воскресенье. Не на футбол же идти, согласись?

Это точно, не на футбол. В этом мире футбол в загоне, и котируется примерно на уровне балета и проституции. Как же, любимая игра англичан, едва не откусивших от империи Туркестан с Азербайджаном.

— Стёпа, а все наши, это кто?

— Большевики, кто же ещё. Каганович будет, Маленков из Москвы уже выехал, Орджоникидзе само собой, Луначарский обещал быть, князь Кропоткин тоже. Поговаривают, даже сама Дарья Христофоровна собирается.

Родионов напряг память Красного, и обомлел. Вот это большевичка! Княгиня Дарья Христофоровна Ливен, урождённая Бенкендорф, родная сестра бывшего главного жандарма графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, легенда русской разведки, в своё время вырвавшаяся из Лондона со стрельбой, взрывами, и дымами пожаров за спиной. С такой биографией прямой путь в большевики!

— А сам Александр Христофорович? — неуклюже пошутил Вася.

— Так он же давно от дел отошёл. Сейчас в Ливадии после второго омоложения отдыхает.

— Понятно.

— Мы верим в тебя, Вася! — Микоян протянул руку. — Десять процентов от выигрышей твои.

Первым уроком нелюбимый Красным немецкий язык. Знал его как родной благодаря бабушке и мог говорить с берлинским, ганноверским или гессенским выговором на выбор, но вот уроки не любил. Может быть, из-за того, что преподающая предмет Надежда Константиновна долгое время жила в Цюрихе и Берне, и чудовищный швейцарский диалект потомственных козопасов жутко резал слух. Впрочем, госпожа Крупская знала за собой этот недостаток и Васю на уроках не тревожила, позволяя заниматься чем угодно, а высший балл в табели проставлялся автоматически.

Катя Орджоникидзе уже ждала его за партой, а переселившийся на камчатку Артём поймал взгляд и пожал плечами. Дескать, извини, брат, но ничего сделать не могу.

— Вася, ты обратил внимание, что Яшки сегодня нет? — Катя наклонилась к самому уху, будоража воображение коснувшимся щеки локоном. — Куда он подевался?

— Да и хрен бы с ним, — ляпнул Красный, но спохватился. — Пардон!

— Уже второе грубое слово за сегодня.

— Ты их коллекционируешь?

— Нет, я завидую. Ты, Вася, из простого народа, тебе проще. Тебе можно даже рыбу ножом есть. [2]

— Что, и нос рукавом можно вытирать?

— Вот этого не знаю, — вздохнула Катя. — А мне шагу нельзя ступить без оглядки на этикет и правила приличия.

— А целоваться на улице?

— Мы взбунтовались! Мы втроём взбунтовались, а этот поцелуй в щёку как глоток свободы!

— Свобода не чай, её маленькими глотками не пьют.

Катя вспыхнула ярким румянцем и отвернулась. Так и сидела до конца урока, глядя куда-то в сторону, а когда прозвенел звонок, повернулась и прошептала еле слышно:

— Я подумаю над твоими словами.

На перемене Артём показал большой палец и спросил удивлённо:

— Что с ними случилось, Вася?

Василий улыбнулся:

— Я ними случился я!

— Ты думаешь, они знают о…?

— Если только Лиза, но Вере с Катей она точно ничего не сказала.

— Обалдеть, Васька! А представляешь что будет, когда тебя официально представят обществу?

— Да это когда ещё, — отмахнулся Василий.

— Четырнадцать тебе через неделю, а первого мая традиционный весенний бал в Гатчине. Всего-то полтора месяца осталось.

— Разве не осенью?

— Как же весенний бал может быть осенью? — удивился Артём.

— В том смысле, что с представлением я на осень надеялся, — пояснил Василий. — Ведь придётся в Зимний дворец переезжать.

— Не всё же мне одному мучиться, — засмеялся Артём. — Нет, брат, изволь тоже испить из этой горькой чаши. Так что гуляй полтора месяца, а потом… Ладно идём на урок, а то видишь, Лиза уже копытом бьёт.

— Копытцем, — поправил Вася. — Очень стройным и изящным копытцем.

— А я как сказал?

Следующим уроком была химия. Точнее «Химия и основы трансмутации». Философский камень на занятиях не искали, и воду в вино по рецепту Каны Галилейской не превращали, но методы обнаружения ядовитых веществ и способы их нейтрализации подручными средствами с небольшой толикой энергии давали подробно. Мало ли что в жизни случится, а целителя под рукой не окажется?

Ну и общие сведения об органической и неорганической химии, мало чем отличающиеся от уроков в обыкновенной советской школе. Разве что кабинет обставлен богаче, да каждое учебное место оборудовано мощной вытяжкой, удаляющей результаты самых неожиданных и смелых гимназических экспериментов.

— Вася, помоги, — Лиза просунула руки в рукава белого халата и повернулась спиной. — Завяжи пожалуйста.

Василий не удержался, и осторожно провёл пальцами по позвоночнику от шеи до лопаток. Лиза вздрогнула и затаила дыхание. Так и не дышала, пока Красный возился с завязками. Потом поменялись ролями, и Вася вместе с помощью получил лёгкий подзатыльник.

Верочка с соседней парты прокомментировала:

— Смотри, Катя, у них уже первая семейная ссора.

Лиза смутилась, Катерина нахмурилась, а Красным церемонно поклонился всем троим, а когда начался урок, шепнул:

— Чем я могу загладить вину, душа моя?

— Я не… — хотела возразить Лизавета, но осеклась. — Повтори…

Василий понял, что именно нужно повторить, и улыбнулся самой искренней из своих улыбок. Во всяком случае, очень постарался:

— Душа моя…

— Спасибо, Вася. И я подумаю над твоим предложением.

Из осторожности Красный уточнил:

— Но заметь, руку и сердце я пока не предлагал.

— Пока?

Глава 3

Домой из гимназии Красный возвращался окрылённый. Ещё бы, сегодня вечером у него первое в жизни свидание — Верочка Столыпина на уроке физики выбила обещание сходить на премьеру фильма «Весёлые ребята» с Утёсовым и Орловой в главных ролях. Правда предупредила, что правила приличия не позволяют ей появиться одной, поэтому Катя с Лизой тоже будут присутствовать. И смотрит хитро-хитро, будто есть в её словах какой-то подвох.

А он был. Как же не быть подвоху, если билеты на премьеру раскупили ещё месяц назад? Но Вася только кивнул, и на ближайшей перемене позвонил из кабинета Макаренко дежурному дворцовой полиции, и попросил соединить с генералом Власиком. Тот просьбу выслушал, и пообещал, что четыре билета доставят к входу в кинотеатр «Ударник» за сорок минут до сеанса.

Название, кстати, капитана Родионова позабавило. Оно не имело отношения к ударникам коммунистического труда — Военное Министерство являлось официальным покровителем кинематографа, и названия подбирались соответствующие. «Ударник», «Боёк», «Обойма»… Но этот располагался в офицерском собрании Петербурга, и слыл самым престижным из всех.

Естественно, у капитана Родионова имелся опыт свиданий, но довольно специфический и неприемлемый в этом мире и в этом возрасте. Там бравый курсант, а потом и лётчик-истребитель, точно знал что ему требуется, и при малейшей попытке потянуть его в сторону ЗАГСа вывешивал военно-морской флажный сигнал «Следую своим курсом». Здесь такое не пойдёт.

Стало быть, что? Нужно посоветоваться со старшим товарищем! И перед дверью своей квартиры Василий развернулся. Дома Максимыч, или где-то по литературным делам с издателями водку пьёт?

Максим Горький оказался на месте. Открыл дверь в расстёгнутой рубашке со следами помады на воротнике, и с некоторым смущением снял с люстры в прихожей висевший там шёлковый чулок. От знаменитого писателя пахло вином, хорошим табаком и женскими духами. То ли «Красная Москва», то ли «Букет императрицы», точно Красный определить пока не мог.

— Я за советом, Алексей Максимович.

— За советом? Это правильно, — кивнул Горький, и крикнул куда-то в глубину квартиры. — Нина Андреевна, мы чуть позже продолжим редактирование моей новой пьесы!

Вася чуть было не ляпнул про необходимость помыть чернильницу, но сдержался? Вдруг его неправильно поймут?

Идею отправиться на свидание в гимназической форме Алексей Максимович забраковал сразу:

— Понимаешь, Вася, оно вроде как и положено гимназисту в мундире быть в общественных местах, но… Гимназист, он же как нижний чин в армии, которого каждый дятел норовит поставить во фрунт для удобства выклёвывания мозга. А тебе оно надо? Вот представь, ты своей мадмуазели ручку целуешь, а тебя какой-нибудь генерал за неподобающее чину поведение шпыняет.

— Да наплевать.

— Это ты у нас, Вася, орёл и тебе наплевать, а девочки твои, что Верочка, что Катенька, что Лизонька, есть создания нежные и воздушные. ОТ такого суховея долго ли чувствам увянуть?

— Даже знаете, с кем иду?

— А что такого? — хмыкнул Алексей Максимович. — Петербург город большой, но скучный, и каждая новость в нём на вес золота. Не удивлюсь, если уже сегодня вечером вся столица будет обсуждать цвет моих подштанников. Но я не о том! Одевайся в партикулярное и не оглядывайся на правила. Двубортный светлый костюм из тонкой шерсти, шёлковый галстук, запонки чтоб просто золотые, без всяких пошлых бриллиантиков. Пальто тоже тонкое, чай не замёрзнешь.

— Почему двубортный? — вообще-то Красный был согласен с рекомендациями, а уточнил на всякий случай.

— Ты же не собираешься пойти на свидание как последний босяк, без пистолета?

— Да я как-то…

— Бери и не думай. Нельзя надеяться на авось и дворцовую полицию. Удача, Вася, она как огурец — сегодня в руках, а завтра в жо… хм… завтра ещё где-нибудь.

— Понял, — кивнул Василий.

— Цветы девушкам подарить догадаешься? Рекомендую к Лаврентию Павловичу заехать, у него по субботам свежий завоз прямо из Батума почтовым дирижаблем. Что ещё?

— Вроде бы всё.

— Нет, — Алексей Максимович покачал головой. — Возьмёшь извозчика, потому как в закрытом таксомоторе можно ездить только жениху и невесте. Обратно тоже извозчиком развезёшь, и сдашь с рук на руки родителям.

— На извозчике холодно и медленно.

— А правила приличия для того и придуманы, чтобы на всякие глупости времени не оставалось, — Горький отбросил в сторону чулок, который всё ещё держал в руке, и добавил — Право на глупости ещё заслужить нужно.

— Когда заслужу, тоже буду гостей в прихожей принимать, — не удержался от подначки Красный.

Алексей Максимович в ответ погрозил пальцем и ухмыльнулся:

— Всё ты понимаешь. Из молодых да ранних, почти как я в твои годы. Ладно, Вася, иди, времени у тебя впритык.

Пока Василий принимал душ и переодевался, охранники вызвали извозчика и озаботились тремя одинаковыми букетами белых роз. Похвальная самостоятельность, или подслушивали? Скорее второе, но это их работа и обижаться не стоит. А за извозчика вообще нужно благодарность вынести.

Извозчик да, хорош во всех отношениях. И сам солидный, с бородищей, с сияющей на груди номерной бляхой и с трудом скрываемой под форменным армяком военной выправкой. И коляска хорошая — свежий лак на ореховом дереве, на резиновом ходу и рессорах, дно явно бронировано, как и борта, а складной кожаный верх прошит нитью стоимостью в дирижабль, и при случае выдержит винтовочную пулю в упор. Понятное дело, что это обыкновенный извозчик, каких полным полно на улицах Петербурга! Аж двое таких, причём второй закреплён за бабушкой, на старости лет вдруг испытывающей отвращение к автомобилям.

Василий сел на мягкий диван и выдохнул, как перед прыжком в холодную воду:

— Поехали!

Извозчик кивнул. Куда ехать, он не спросил. Наверное, охранники заранее адреса сказали. Или сам знал, что скорее всего. А что удивляться, у этого тоже служба, и под армяком погоны минимум с тремя звёздочками.

Ближе всего жила Лиза, и за ней заехали в первую очередь. Многочисленное семейство Бонч-Бруевичей проявило деликатность — Лизавета вышла из дома одна, остальные же с молчаливым одобрением наблюдали из окон за тем, как Красный вручил букет, обозначил поцелуй над перчаткой, и помог девочке сесть в коляску. Всё торжественно, величаво и прилично.

Вся эта чинность продержалась ровно до тех пор, пока извозчик не повернул с Гороховой на Садовую и не скрылся от взглядов семейства Бонч-Бруевичей.

— Вася, ты самоубийца! — вдруг заявила Лизавета. — Как тебе могла прийти в голову мысль дарить три одинаковых букета?

— А что не так? — удивился Красный. — Красивые цветы.

— Они одинаковые!

— А какие должны быть? — не понял суть претензии Василий.

— О господи, — вздохнула Лиза, — дай хоть немного мозгов этому неразумному.

— Поскольку от аргументов ты уже перешла к оскорблениям, предлагаю продолжить наш разговор дракой.

— С кем? — теперь уже ничего не поняла Лизавета. — Ты хочешь с кем-нибудь подраться?

— Нет, я очень хочу понять, почему нельзя дарить одинаковые цветы.

— Вася, это не нужно понимать, это нужно знать.

Наверное, извозчик тоже знал непреложную истину о недопустимости одинаковых букетов, потому что остановился точно напротив магазина с красочной вывеской «Цветы». И ниже мелкими буквами «Продажа российских и иностранных цветов, подбор букетов на все случаи жизни. Торговля акционерного общества «Лубянка» и поставщика двора Е.И.В Лаврентия Берии».

Василий намёк понял:

— Лиза, ты мне посоветуешь? У нас ещё в запасе четырнадцать минут.

Девочка благосклонно кивнула и протянула руку, чтобы Красный проявил галантность и помог ей выбраться на тротуар, вопреки погоде сухой и чистый, чуть светящийся в эфирном зрении. Ну да, основной акционер общества «Лубянка» может позволить себе такую роскошь, как самоочищающиеся и самоподогревающиеся тротуары возле своих многочисленных магазинов.

На входной двери традиционный колокольчик, приветствующий посетителей и предупреждающий продавцов. На звон из-за пышных розовых кустов, растущих в кадках с плодородной землёй, выглянула миловидная девица в форменном платье с петлицами коллежского регистратора на воротнике. Лаврентий Павлович сам сильный одарённый, и персонал подбирает соответствующий, поэтому его цветы могут сохранять свежесть до месяца даже будучи срезанными.

— Добрый день! Вам что-нибудь посоветовать?

Вася посмотрел на Лизавету, и та не подвела:

— Нам нужно два букета для моих ровесниц от этого вот молодого человека. Первое свидание. И одеты они будут…

Красный принял заинтересованный вид, но постарался отключить мозг и приготовился к длительному ожиданию. Четырнадцать минут тут явно не хватит.

Удивительно, но Лиза и в самом деле уложилась в отведённое время, что можно было считать если не восьмым чудом света, то уж во всяком случае, во втором десятке. Успели заехать и за Верочкой, и за Катей, появившись у офицерского собрания на Дворцовой набережной точно в срок.

Ожидавший Василия курьер узнал его по фотографии, которую держал в руке, но на всякий случай уточнил перед вручением конверта с билетами:

— Господин Красный?

— Да, это он, — подтвердила Вера Столыпина и протянула руку. — Давайте.

— Прошу простить, сударыня, — курьер спрятал конверт за спину. — Велено отдать лично.

— Но мы…

— Прошу простить, но приказ! — конверт перекочевал к Василию, после чего на свет божий появилась бумага с печатью. — Господин Красный, распишитесь здесь… вот здесь… и ещё тут. Время и подпись разборчиво, будьте добры. Ага, спасибо. Честь имею!

— Моему дедушке со службы тоже так приносят, — негромко заметила Лиза, провожая взглядом удаляющегося курьера. — Вася, тебе билеты кто доставал?

Василий пожал плечами, что стало почти уже привычкой:

— Да так, по случаю…

Вера с Катей не были столь проницательны, и поторапливали дружным дуэтом:

— Пойдёмте же скорее! Вася, ну что ты застыл?

— Я застыл? — улыбнулся Красный. — Эскадрон, шашки подвысь! Рысью марш-марш!

Так со смехом и шутками добрались до гардероба, где Василий мысленно поблагодарил Алексея Максимовича за добрый совет. Куда ни глянь, всюду лампасы, ордена и аксельбанты, а если кто и в вицмундире гражданской службы, то по меньшей мере действительный статский советник. Гимназист бы здесь смотрелся новорождённым ягнёнком в волчьей стае. Надо понимать — премьера!

— У нас какие места? — спросила Катя Орджоникидзе, не отрываясь от ростового зеркала на ближайшей колонне.

— Не знаю, — ответил Василий и вскрыл запечатанный сургучом конверт. — Сейчас посмотрю.

— Тут есть кому посмотреть, — Вера решительно взяла Красного за руку и потянула к стоявшему у входа в зрительный зал служителю — Лизонька, Катюша, не отставайте!

Служитель заглянул в извлечённые из конверта билеты и вытянулся во фрунт, звонко щёлкнув каблуками:

— Сей момент провожу, ваши сиятельства! Извольте пройти за мной! — и повёл всех четверых к уходящей наверх широкой мраморной лестнице с красной ковровой дорожкой. На втором этаже открыл перед Василием украшенную монограммой «ИВ» дверь ложи, и поклонился. — Сию же минуту распоряжусь насчёт официантов.

— Мамочки… — Вера Столыпина прижала ладони к щекам. — Это же…

Капитан Родионов в душе Василия Красного замысловато выругался с применением лётных и технических терминов. Судя по всему, генерал Власик поручил организацию доставки билетов кому-то из подчинённых, а тот постарался выполнить указание начальства с всевозможным тщанием.

— Это императорская ложа, — согласилась с Верочкой Лиза Бонч-Бруевич. — Это же Артём Сергеев билеты достал, да?

— Разумеется! — Вася охотно поддержал устраивающую его версию. — А вы что подумали?

— Ты нас так больше не пугай, — покачала головой Вера, и первой вошла в ложу. — Ой, а здесь миленько.

Красный точно помнил, что отец никогда не посещал этот кинотеатр, предпочитая просмотры новинок в домашней обстановке и узком кругу, так что рекомендации по обустройству императорской ложи давал дед. Именно поэтому здесь присутствовал резной буфет с множеством разнокалиберных бутылок за стеклом, и большой электрический ледник «Руссо-Балт». Остальной мебели совсем немного — десяток стульев работы мастерской Гамбса, дубовый стол на те же десять персон, и ломберный столик под зелёным сукном. Что Верочка миленького нашла? Разве что фотографический портрет Матильды Кшесинской в неглиже после второго омоложения, но его Вася сразу же положил на столик изображением вниз.

До начала просмотра фильма ещё десять минут, которые заявившиеся официанты в белых фраках предложили скоротать за лёгким перекусом.

— Всё свежайшее, ваше сиятельство, не извольте сомневаться!

— А эклеры? — спросила неравнодушная к сладостям Верочка.

— Мороженое венское хочу! — заявила Катя. — У вас есть венский пломбир?

— Такого не держим, — оскорбился один из официантов. — У нас самое лучшее, а не заграничное.

Василий решил притушить разгорающийся спор о вкусах, и сам сделал выбор:

— Лимонад, микояновские эклеры, а мороженое на ваше усмотрение. Катя, прояви патриотизм!

Этот довод подействовал на всех девочек, и возражений не последовало. Действительно, как можно есть непонятный венский пломбир, если хладокомбинаты всё того же графа Микояна половину своей продукции продают в Европу? А вот из Европы может ли быть что доброе? [3]

После мороженого, но перед эклерами с лимонадом, прозвенел звонок и в зале погас свет. Пришлось оставить пирожные в покое и пересаживаться лицом к экрану, где уже появились титры. Эклеры в темноте — mauvais ton!

Верочка Столыпина тут же устроилась справа от Красного, Катя поспешила занять место слева, а слегка растерявшаяся Лизавета после некоторого раздумья присела на стул сзади. Буквально через минуту Василий почувствовал, как на его плече появилась дополнительная тяжесть, а до щеки дотронулось маленькое горячее ухо.

— Мне так лучше видно, — объяснила Лиза недовольно заворчавшим подругам, осознавшим ошибку в выборе места.

Красный застыл, боясь пошевелиться, а капитан Родионов из глубины его души разразился бурными аплодисментами. Так бы и продолжал аплодировать, если бы не начался фильм, вызвавший недоумение расхождением сюжета с оригиналом из другого мира. Куда-то подевался пастух Костя, но вместо него появился одарённый ветеринар Константин Яковлевич, тайно влюблённый в племянницу влиятельного сановника, увлекающуюся музыкой и вокалом. Талантливая домработница Анюта тоже пропала, причём без замены другой героиней. Вот пьяное стадо, заявившееся на званый ужин, было. Поросята на рояле играли, бык в саксофон дудел… нет, не смешно.

Но девочки хохотали во весь голос, и Красный очень надеялся, что к концу фильма тоже поймёт глубокий смысл происходящего на экране. И тут неожиданно показ остановили на половине, и в зале загорелся свет.

— Антракт, — вздохнула Лиза, с явной неохотой убирая голову с плеча Василия.

— Какой ещё антракт? Это же не театр.

— Именно театр. Кинематографический, — пояснила Вера Столыпина. — Прогуляемся?

— Куда?

— Куда угодно. Или ты намерен сидеть как сыч и не высовывать носа? Нет, Вася, на светских мероприятиях так не делается. Изволь сопровождать нас!

— Как скажете, сударыня, — Красный церемонно поклонился, чтобы скрыть улыбку. — Приказывайте, о свет очей моих!

— И в сердце льстец всегда отыщет уголок, — ответила Вера. — Образ дамского угодника тебе, Вася, совсем не подходит.

— Да?

— Уж поверь мне на слово.

Ох уж эти светские мероприятия и связанные с ними условности! Вот с этими нужно раскланяться и поговорить о погоде, с этими о родителях и общих знакомых, с теми просто поздороваться и пройти дальше, а здесь непременно расцеловаться и осыпать друг друга комплиментами, чаще всего незаслуженными и лицемерными. Но положение обязывает! Тем более, появление Верочки Столыпиной, Кати Орджоникидзе и Лизаветы Бонч-Бруевич в вечно пустующей императорской ложе не осталось незамеченным и требовало объяснений.

За первые двадцать минут антракта Василия представили девятнадцати аристократическим семействам, и в конце концов он не выдержал, нашёл взглядом известного конструктора дирижаблей Николая Николаевича Поликарпова, в одиночестве скучающего у барьера оркестровой ямы, извинился перед девочками, и решительно направился к нему.

— Разрешите представиться? Василий Красный, в настоящее время гимназист, но в ближайшем будущем надеюсь стать пилотом.

Поликарпову гимназист был не интересен, но вежливость взяла верх:

— Раз познакомиться, юноша. Ваше желание стать пилотом весьма похвально. Собираетесь летать на штурмовиках или бомбардировщиках? Или, простите на грубом слове, на новомодных истребителях?

— Мне, Николай Николаевич, как-то довелось беседовать с генералом Романовым… — зашёл с козырей Василий.

— С Алексеем Николаевичем?

— Да, ним. Так вот, он высказал предположение, что в будущей войне, если таковая случится, окажутся востребованы аппараты тяжелее воздуха, способные развивать скорость в шестьсот километров в час и более.

Поликарпов с удивлением посмотрел на гимназиста, беседующего на серьёзные темы с генералами, и возразил:

— Но это же бред, юноша! Под аппаратами тяжелее воздуха вы подразумеваете нечто похожее на аэроплан братьев Райт? Вынужден вас разочаровать — эти прохиндеи использовали в своей конструкции всё те же антигравитационные пластины. Разумеется она летает, но к военным действиям абсолютно непригоден.

— Почему же?

— Эту этажерку просто опрокинет отдачей пулемёта. Разве что в разведке применить, но смысл? Неустойчивая платформа не позволит сделать качественные снимки.

— Зато скорость.

— Не смешите меня, молодой человек, — усмехнулся конструктор. — Уже на двухстах километрах в час пилота сдует, а вы говорите про шестьсот и более.

— Можно сделать закрытую кабину.

— И тогда пластин понадобится столько же, сколько на недоразумение господина Гроховского.

— Но размеры?

— Разве что размеры, но они же и являются недостатком сего аппарата. Маленький не вооружить в достаточной степени, а большой ничем не отличается от дирижабля по своим характеристикам. И уж тем более ни один одарённый никогда не согласится сесть в эту летающую мебель.

— Я бы сел, Николай Николаевич.

— Вы одарённый? Хотя о чём это я, неодарённый не появился бы в обществе милых девочек из известных фамилий.

— И ещё, — добавил Вася, не желая развивать тему милых девочек. — Разве аппараты тяжелее воздуха нуждаются в антигравитации? Мне видится…

Красный замолчал, так как к ним сквозь фланирующую публику целеустремлённо пробивался худощавый господин средних лет, на ходу достававший из кармана…

— Что же ты, сука, творишь? — Вася толкнул в сторону Поликарпова и выставил щит, тут же вспыхнувший от попадания первой пули. После второй защита схлопнулась, не выдержав непомерной нагрузки.

От третьей пули Красный ушёл перекатом, и ещё в кувырке потянул из наплечной кобуры браунинг. Когда-то капитан Родионов неплохо стрелял и занимал призовые места на первенстве округа, поэтому… Хлоп! Нога террориста подломилась в согнувшемся в обратную сторону колене. Хлоп! Локоть правой руки вспух красным фонтанчиком.

Что за идиот бросился вперёд, перекрывая нападавшего? Пардон, вовсе не идиот, а тайный сопровождающий из дворцовой полиции. И женский визг по всему залу, переходящий в ультразвук.

— По башке, по башке ему не колоти! — орал какай-то генерал с крохотным для его огромной ручищи ТК. — Ты его забьёшь, придурок! Живым берите!

Вся эта суета проходила мимо Василия незамеченной. Он лежал на ковровой дорожке и любовался люстрой. Мыслей не было, обычное облегчение и усталость, какк после тяжёлой работы. Двое в штатском ненавязчиво отвлекали на себя всех желающих подойти. Одного, правда, пропустили.

— С вами всё в порядке, юноша? — слегка хромающий после падения Поликарпов протянул руку, помогая подняться. — У вас отличная реакция, молодой человек.

Красный смущённо улыбнулся:

— Извините за толчок, Николай Николаевич, но…

— Пустяки, — отмахнулся конструктор. — Главное, что не свалился в оркестровую яму. Кстати, стреляете вы тоже неплохо.

— Ах да… — Василий достал магазин и потянул затвор. Подобрал упавший на пол патрон и вернул пистолет в кобуру. — Вы не подскажете, где здесь можно… хм… поправить причёску?

— Давайте я вас провожу, Василий.

В сортире Красного и нашли. И он действительно поправлял перед зеркалом растрепавшиеся волосы, перед тем безуспешно попытавшись хоть как-то убрать грязные пятна на локтях светло-серого пиджака.

— Господин Красный, у меня к вам несколько вопросов! — маленький жандармский штаб-ротмистр пытался прорваться через охранников у двери и кричал издалека. — Да пустите же меня, церберы безголовые!

Один из охранников заглянул штаб-ротмистру за спину, никого постороннего не увидел, и перевёл вопросительный взгляд на Василия. На «цербера» он не отреагировал, хотя взаимная неприязнь жандармов и дворцовой полиции была общеизвестна.

— Пропустите, — кивнул Василий. — Но только его.

Жандарм вошёл и представился:

— Штаб-ротмистр Ежов Николай Иванович. Мне хотелось бы узнать, были ли вы ранее знакомы с господином Дмитрием Григорьевичем Богровым?

— Кто это такой?

— Коммивояжер шпагатной фабрики, только что покушавшийся на конструктора Поликарпова.

— Нет, первый раз про такого слышу.

— И могу ли я узнать…

— Как я попал в императорскую ложу?

— Да.

— Узнать вы можете, — согласился Василий. — Как узнаете, не забудьте поделиться со мной своим знанием. Я вас больше не задерживаю, господин штаб-ротмистр.

— А ваш пистолет…

— Феликс Эдмундович в курсе.

— Кто?

— Вы не знаете собственного начальника генерал-лейтенанта Дзержинского? — подобрался охранник, и вдруг резко пробил жандарма в челюсть. — Мишаня, вяжи ещё одного террориста!

Поздним вечером в кабинете графа Бронштейна произошёл неприятный разговор. Лев Давидович выговаривал господину Азефу за самодеятельность, и не стеснялся в выражениях. Успокоился не сразу, и долго ещё половина слов в его монологе напоминала о большом петровском загибе в переводе любивичского цадика. Но вот он выдохся, и устало опустился в кресло:

— Евно, ну нельзя же так работать! Что будет, если этого идиота свяжут с тобой? Вы же были друзьями, не так ли?

— У меня нет и никогда не было друзей, Лев Давидович.

— Вот как? Тогда почему же он согласился стрелять в Красного?

— Это его собственная инициатива, я только пожаловался на некоторые проблемы.

— Ты тоже идиот, Евно! Богрова взяли живым!

— Простите, Лев Давидович, но вы ошибаетесь.

— В чём?

— Дмитрий Григорьевич скончался в тюремной больнице.

— Когда?

Евно Фишелевич посмотрел на часы и ухмыльнулся:

— Через десять минут.

Глава 4

Заночевать пришлось в Зимнем дворце. Сразу после возвращения Красного со свидания позвонил генерал Власик и сообщил, что за Василием выехал автомобиль, и что у императора есть кое-какие вопросы к сыну. Но успокоил, что это именно вопросы, а не претензии или выговор.

Только не получилось разговора — в Зимнем Васю взяли в плен мама и бабушка, и категорически отказались отпускать до утра.

— Пойми, Иосиф, у мальчика сегодня был тяжёлый день, завтра тоже будет тяжёлый день, а тут ты со своими вопросами. Ему необходимо хорошо отдохнуть и выспаться.

— Я всего лишь хотел поинтересоваться его браунингом. Василий, почему его выстрелов почти не слышно?

— Это…

Но договорить или что-то объяснить ему не дали всё те же мама с бабушкой:

— Вася, отдай отцу свою страшную игрушку и немедленно отправляйся спать!

Пришлось исполнить приказ, потому что против объединённых усилий двух женщин не может устоять даже император. А утром, после лёгкого завтрака, но перед отъездом на дуэль, Василия на несколько минут похитил дед, немного смущённый, что обычно ему не свойственно:

— Вася, я на твой выигрыш поставил полтора миллиона. Пять процентов твои.

— Микоян десять обещал?

— Да? — удивился Николай Александрович. — Тогда я дам пятнадцать.

— А если проиграю?

— Такого не может случиться, потому что мы все будем за тебя болеть на стадионе.

— И отец приедет?

— Непременно будет.

— А как же моё инкогнито? Дуэль личного дворянина Красного не то событие, что может заинтересовать высочайших особ.

— Всё учтено и предусмотрено, — отмахнулся дед. — Ваш поединок совмещён с показом новых истребительных дирижаблей Гроховского, и ни у кого даже мысли не возникнет о настоящей причине появления императора.

— Понятно.

— А раз понятно, то иди и порадуй старенького дедушку победой!

Василий улыбнулся и пошёл. А как не пойти, если посылают?

Дуэли между несовершеннолетними в Российской Империи разрешили недавно, всего лишь в двадцать пятом году, для предотвращения серьёзных конфликтов по несерьёзным поводам между аристократическими семействами. До принятия этого решения доходило чуть ли не до полноценной войн, когда за подбитый глаз или расквашенный нос отпрыска возникали претензии старших родственников. Случались даже штурмы особняков и поместий с многочисленными жертвами, а после торпедирования прогулочной яхты графа Бухарина, император Иосиф Первый и подписал соответствующий указ.

Однако, потери среди недорослей тоже никому не были нужны, и дуэли проводились с множеством предосторожностей, почти исключающих печальный исход. Голову и шею участников защищали шлемами, надёжно предохраняющими от смертельных ранений, грудь и живот закрывали кирасой их магически уплотнённых сверхпрочных сплавов, и разрешали произвести только один выстрел с расстояния тридцать метров. Большинство поединков заканчивались обоюдными промахами, а ранения, если они были, способствовали появлению зачатков ума у малолетних оболтусов. Пуля даже при попадании в задницу хорошо прочищает мозги.

За всю историю дуэлей случилось два смертельных исхода. Первый по вине матушки пострадавшего, известной целительницы баронессы Засс, не допустившей к раненому сыну опытных военных медиков, и упавшей в обморок при виде крови из перебитой артерии. С тех пор родственников к участникам не допускали.

А второй… второй так хорошо отпраздновал победу, что в нетрезвом виде упал в Фонтанку, где и утонул.

Дуэли проходили на Центральном стадионе имени Николая Первого, что на Каменном острове, и туда Василий добрался на автомобиле своего секунданта генерала Бонч-Бруевича. Михаил Дмитриевич и второй секундант Пётр Аркадьевич Столыпин заехали за Красным на Дворцовую площадь, о чём договорились по телефону, и оба сделали вид, будто ничего особенного в месте встречи нет. Решил гимназист перед дуэлью полюбоваться видами Петропавловской крепости и покрытой льдом Невы, и что? Имеет право в воскресное утро!

Другие тоже имели право распорядиться воскресным утром как им заблагорассудится, и естественно многие решили провести время на стадионе, где в первой части программы обещана дуэль единственного внука графа Бронштейна с каким-то личным дворянином из простонародья. Самые осведомлённые утверждали, что это сын знаменитого литератора Максима Горького от морганатического брака, но отсутствие писателя намекало, что это не совсем так. В любом случае предстоящая дуэль и показ новой техники — достойный повод выгулять бриллианты, встретиться со знакомыми, да и просто подышать свежим воздухом в достойном обществе.

А ещё интерес подогревали рассказы очевидцев о вчерашнем происшествии на премьере в кинотеатре «Ударник», где гимназист не только спас конструктора дирижаблей Поликарпова, но и обезвредил террориста. Стрелок, правда, из него никудышный! С пяти метров двумя выстрелами только ранил нападавшего, засадив пули в руки и ногу. Да с такого расстояния любая кухарка должна в глаз попадать!

Неофициальный тотализатор отреагировал на разговоры соответствующим образом, и ставки против Красного поднялись до небес. Впрочем, сам Василий этим не интересовался, так как был занят беседой с шефом жандармов генерал-лейтенантом Дзержинским. Всё равно соперник ещё не прибыл, и можно поговорить с умным человеком.

— Василий… Вы же позволите называть вас просто по имени?

— Конечно, ваше превосходительство.

— По новому уставу от тридцать седьмого года — просто господин генерал-лейтенант. Но лучше вообще без чинов. К чему излишний официоз?

— Согласен, Феликс Эдмундович, — кивнул Красный.

— Так вот, Василий, меня интересует такой вопрос, — Дзержинский чуть понизил голос. — Куда после разговора с вами пропал штаб-ротмистр Ежов?

— Он разве настоящий?

— А что, были какие-то сомнения?

— Вообще-то я принял его за шпиона.

— И где сейчас Николай Иванович? Только не говорите, что его труп нужно искать в Обводном канале.

— Да вроде бы живой, — с какой-то неуверенностью произнёс Красный, и в самом деле не знавший, куда его охранники подевали жандарма. — Я спрошу, Феликс Эдмундович, и перезвоню.

— Буду премного благодарен, — кивнул Дзержинский. — А то вчерашнее происшествие в театре… Кстати, некоторые свидетели утверждают, будто бы террорист стрелял в вас, а не в Николая Николаевича Поликарпова. Что скажете?

Василий неопределённо пожал плечами:

— Скажу, что я не та величина, на которую покушаются.

— Насчёт величины могу поспорить, но не буду, — усмехнулся Феликс Эдмундович. — Когда вам исполняется четырнадцать? Не Василию Красному, а… ну вы понимаете.

— На днях, но представление обществу отложено до первомайского бала, — честно признался Вася. — А у вас разве не записано?

— Всё у меня записано, — проворчал главный жандарм империи. — И ещё вот заметку сделаю, что с первого мая у террористов появится ещё одна мишень, а у моих подчинённых дополнительная головная боль.

— Все террористы в Англии.

— Мне бы вашу убеждённость, — Дзержинский грустно и устало улыбнулся. — Но вот вроде бы твой оппонент прибыл?

— До назначенного времени ещё шесть минут, так что опоздания нет.

— И это плохо.

— Почему, Феликс Эдмундович?

— Да потому что не нравится мне эта затея с дуэлью, Василий. Чувствую какую-то опасность, но понять не могу откуда она придёт и к кому. Старый стал, наверное.

— Ну какой же вы старый? Я бы вам больше пятидесяти не дал.

— И не нужно, — коротко рассмеялся Феликс Эдмундович. — У нас после двадцати пяти лет уже вечная каторга, так что… Ну всё, идите к распорядителю на инструктаж, а то ваши секунданты его сейчас побьют.

И правда, распорядитель дуэли министр двора Вячеслав Михайлович Скрябин едва отражал напор наседавших на него Столыпина и Бонч-Бруевича с помощью толстой книги в кожаном переплёте с золотым тиснением. Не в том смысле, что отмахивался ей, вовсе нет. Он тыкал пальцев в раскрытый фолиант, явно стараясь убедить Михаила Дмитриевича и Петра Аркадьевича в своей правоте. Или не в своей, а тех господ в партикулярном, что стояли поодаль с невозмутимым видом.

Вася заинтересовался и прислушался, но из-за шума на стадионе до него долетали лишь обрывки фраз:

— … мать её! И вообще, какого чёрта…

— … параграф семьдесят восемь, пункт одиннадцатый предусматривает…

— … да я (тут неразборчиво) её видел!

— … и не запрещает замену, если…

— … насмешка над здравым смыслом, Вячеслав Михайлович, и потому…

— … имеет силу закона, и никто не вправе…

Тут Столыпин обратил внимание на греющего уши Красного, и сам к нему подошёл. Генерал Бонч-Бруевич оглянулся, и заговорил тише. А Пётр Аркадьевич тяжело вздохнул:

— Так что, Василий, свинью нам подложили.

— Какую свинью?

— Старую, больную и очкастую, — но увидев непонимание, пояснил. — Бронштейны выставили замену, что правилами не возбраняется, но какую замену! Старушку в очках!

Стреляться со старушками Василию не довелось ни в этом мире, ни в мире капитана Родионова. Как-то всё больше мирные бабушки попадались.

— Как же не возбраняется, Пётр Аркадьевич? Это дуэль несовершеннолетних.

— Потому она будет без защиты.

— А если я её убью?

Столыпин опять вздохнул:

— Вот это хуже всего, потом не отмоешься от позора.

— А в воздух стрелять?

— Да тоже ничего хорошего. Сам факт выхода с оружием против женщины ляжет пятном на репутацию. Представляете, Василий, вы в полной защите, а она…

— Я тоже могу без защиты.

— А вот это как раз правилами запрещено.

— И что делать? — Василий задумчиво почесал кончик носа. — Пётр Аркадьевич, а если я тоже выставлю замену?

— Как сторона, допустившее оскорбление действием, вы не можете это сделать.

Вася задумался, но нужные мысли в голову не приходили. Конечно, был вариант с раскрытием инкогнито, и тогда дуэль автоматически отменялась — если наследнику графа Бронштейна с некоторыми оговорками ещё можно стреляться с цесаревичем, то любые заместители рылом не вышли. Но этот вариант означал окончание вольной жизни и разрушение каких-то планов отца. Ведь не просто так император не стал возражать против поединка? Хотя мог бы и предупредить…

— Пётр Аркадьевич, а что будет, если я принесу извинения?

Лицо Столыпина сначала исказилось в брезгливой гримасе, а потом закаменело:

— В этом случае, господин Красный, я буду вынужден рекомендовать своей внучке сделать вид, будто она с вами не знакома. Думаю, Михаил Дмитриевич поступит точно так же. А что до извинений, то их обязательно примут.

— И не смогут отказаться? — Красный предпочёл не услышать первые два предложения.

— Не смогут, потому что это записано в правилах и высочайше утверждено.

— Спасибо, Пётр Аркадьевич, вы мне очень помогли, — Василий поклонился Столыпину и направился к распорядителю дуэли, который успешно противостоял напору генерала Бонч-Бруевича. — Михаил Дмитриевич, Вячеслав Михайлович, у меня есть заявление.

— Потом, — отмахнулся генерал. — Сейчас я объясню господину Скрябину всю его неправоту, и тогда…

— Спасибо, но уже не нужно.

— Что не нужно?

— Обсуждать правомерность замены уже не нужно, Михаил Дмитриевич. Я хотел бы принести извинения своему противнику.

На лице Бонч-Бруевича отразились те же самые чувства, что и у Столыпина минутой ранее, разве что комментарии не последовали. А Вячеслав Михайлович вздохнул с облегчением, и захлопнул фолиант со сводом дуэльных правил.

— Я вас понял, господин Красный! Сейчас всё организуем.

Неизвестно кто проектировал и стоил стадион на Каменном острове, но акустика на нём вряд ли уступала Большому театру, где не довелось побывать ни Василию Красному, ни капитану Родионову. Память что-то подсказывала об усилителях звука инженеров Термена и Лосева, но и без магии здесь явно не обошлось. Голос Вячеслава Михайловича Скрябина был слышен даже на самых дальних трибунах:

— Дамы и господа! Спешу сообщить вам, что к всеобщей радости сегодняшнее кровопролитие отменяется! Один их участников дуэли выразил готовность принести извинения!

Василий стоял чуть ли не в центре стадиона и кожей чувствовал направленные на него взгляды. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с брезгливым разочарованием, а кто-то с недоумением. А в глазах Яши Бронштейна ярко светилось торжество. Его тоже вызвали на центр стадиона, как главного виновника торжества, а рядом с ним кривила губы в усмешке его заместительница — сухая старушка неопределённых лет в роговых с толстыми линзами.

Вячеслав Михайлович показал на стол, где лежали приготовленные пистолеты ТТ:

— Это оружие сегодня не выстрелит, господа! Оно промолчит благодаря похвальному благоразумию и миролюбию, проявленным перед лицом Его Императорского Величества!

Вася скосил глаза в сторону императорской ложи — Иосиф Первый невозмутимо курил трубку и не проявлял эмоций. Если он и испытывал разочарование от поступка сына, внешне это не было заметно.

Тем временем Скрябин продолжил:

— Очень хочется надеяться, что поступок господина Красного послужит примером мирного разрешения любых конфликтов! Прошу вас, господин Красный!

Василий прокашлялся, убедился что его хорошо слышно, а потом приложил руку к сердцу и громко произнёс:

— Я хочу извиниться перед господином Бронштейном-младшим за то, что разбил ему морду, а не кастрировал! Так же прошу простить меня за отвращение, испытываемое к персоне господина Бронштейна-младшего, и рвотные позывы, случающиеся от лицезрения упомянутой персоны. Поверьте, господа, мои просьбы о прощении искренни и идут от самого сердца.

Вячеслав Михайлович подавился приготовленным панегириком миролюбию, и во внезапно наступившей тишине послышались редкие и негромкие аплодисменты из императорской ложи. Знакомый всей империи чуть глуховатый голос произнёс:

— Есть мнение, что это поступок настоящего большевика. А что нам скажет господин Бронштейн-младший?

На Яшу было больно смотреть. Его лицо стало белее крахмального воротничка, а дрожащие губы не могли произнести ни единого слово.

После трёхминутного молчания Вячеслав Михайлович объявил:

— Возражений не последовало, извинения приняты!

И трибуны внезапно разразились овациями. Полетели в воздух меховые шапки, котелки, цилиндры и форменные фуражки. В общем шуме затерялся визгливый мат с южной трибуны, разбавленный словами «тухес», «поц», «шлемазл» и чем-то ещё не совсем понятным.

К Вячеславу Михайловичу подошёл казачий офицер в форме Атаманского полка и протянул листок бумаги. Скрябин прочитал, кивнул, и поднял руку, требуя тишины:

— Дамы и господа, и это ещё не всё! — он дождался относительного спокойствия публики и потряс в воздухе бумажкой. — Да, это ещё не всё! Как я только что узнал, за спасение знаменитого конструктора, можно сказать — короля дирижаблей Николая Николаевича Поликарпова, гимназист Василий Красный награждён орденом Святого Станислава третьей степени!

Ликование министра двора утонуло в восторженном рёве публики. Нет, они вовсе не радовались за Василия, они почему-то недолюбливали всё семейство Бронштейнов. И вот кто-то, перекрикивая шум, затянул гимн «Патриотического большинства», давно уже считающийся неофициальным гимном Российском Империи.

Вставай на битву, одарённый!

Не дай нас превратить в рабов!

Кипит наш разум возмущённый,

На смерть за Родину готов!

Награда Красного порадовала. Капитана Родионова тоже. Пусть самый младший орден, пусть без мечей и банта, что в сравнении с советскими наградами ставило его где-то между «Знаком Почёта» и значком «Ударник коммунистического труда», но для тринадцати лет очень даже неплохо. Ну ладно, почти четырнадцати лет.

Кстати, это единственная уцелевшая из двух наград бывшего королевства Польского — орден «Белого орла» упразднён после известных событий осени семнадцатого года. Наверное потому, то получил в народе оскорбительные прозвища «Жареная курица», «Цыплёнок табака» и «Феникс-неудачник».

Дождавшийся окончания гимна Вячеслав Михайлович опять поднял руку:

— Его Императорское Величество просит гимназиста Красного…

Дружный «ах» не дал расслышать суть просьбы. Только что на глазах многочисленных зрителей случилось немыслимое, сравнимое с падением неба на землю. Император!!! Просит!!! Гимназиста!!!

— Господин Красный, подойдите к императорской ложе, — повторил Скрябин. — Господа, поприветствуем нашего героя!

Василий повернулся и пошёл в указанную сторону. Теперь он чувствовал не только взгляды, он ощущал эмоции. Обожание, восхищение, зависть, ненависть… всё смешалось и давало дивный коктейль, который напитывал весь организм восхитительной и чистой энергией. На короткий миг сам себе показался Архимедом, способным перевернуть землю без рычага и даже без точки опоры. Но уже в следующий миг Вася чётко осознал, что если в ближайшее время не избавится от излишков этой энергии, то бабахнет десятком килотонн в тротиловом эквиваленте — медные трубы нисколько не легче шапки Мономаха.

Император улыбнулся и провёл перед собой ладонью, убирая невидимый щит. Василий перешёл на строевой шаг, остановился за три метра, и вскинул руку к виску:

— Ваше Императорское Величество, гимназист Красный по вашему приказанию прибыл!

И вдруг вопль за спиной:

— Государь, важное сообщение! — Вася оглянулся — старушка в очках тоже спешила к императору, продолжая кричать во всё горло. — Слово и дело государево!

Не иначе книжек на исторические темы начиталась. Какое ещё слово и дело? У императора для таких случаев существуют Особый отдел при Управлении дворцовой полиции, и Департамент государственной безопасности при Третьем отделении собственной Е.И.В канцелярии. Именно туда нужно обращаться по вопросам, не имеющим решения привычным путём. Анонимки не принимаются.

— Что у вас, сударыня? — император проявил интерес, и не стал отсылать бабушку к тиграм бюрократических джунглей. — У вас какие-то проблемы?

— Нет, это у вас проблемы! — старушка распахнула мешковатое пальто, выставив на всеобщее обозрение пояс с брусками взрывчатки, путаницей проводов и светящимися даже днём колбочками. — Ты приговорён к смерти, тиран!

— Да что за фигня такая третий день подряд творится? — вслух подумал Красный, собрал всю полученную от зрителей энергию, и влил её в защитный колпак, которым и накрыл сумасшедшую бабку.

И вот тут громыхнуло так, что вздрогнул весь Каменный остров, а осветительные мачты стадиона осыпали зрителей на трибунах мелким крошевом взорвавшихся лампочек. Вася этого не слышал. Он всё держал и держал защиту, не давая ревущему огню вырваться наружу, и собирал всю энергию, до которой мог дотянуться. В Петербурге гас свет в домах, останавливались трамваи и автомобили, исчезала дорогая косметика с женских лиц, и где-то высоко в небе дрейфовали в сторону Ладоги лишившиеся хода дирижабли-истребители Гроховского, приготовленные к сегодняшнему показу… Но для Василия существовало только пламя внутри колпака.

Пламя не вырвалось. Удержал. И сознание потерял с довольной улыбкой на лице.

Вечером шеф жандармов генерал-лейтенант Дзержинский докладывал императору о результатах расследования по горячим следам:

— Фанни Каплан, точный возраст не установлен. С февраля по октябрь семнадцатого года предположительно работала в секретариате республиканского правительства князя Львова. По некоторым данным двадцать пятого октября утром выехала в Екатеринбург, поэтому не попала под обстрел с «Авроры».

— Предположительно… по некоторым данным… — Иосиф Первый положил потухшую трубку на край пепельницы и прошёлся по кабинету. — Я так понял, Феликс Эдмундович, точной информации у вас нет.

— До двадцать шестого года ничего, Иосиф Виссарионович, — когда-то Дзержинский командовал батальоном в том полку, где служил будущий император, и с тех пор они обращались друг к другу по имени и отчеству. — Но в двадцать шестом году Фанни Каплан устраивается на один из заводов графа Бронштейна, где сразу же получает должность заведующей лабораторией взрывчатых веществ.

— Что говорит по этому поводу сам граф? Вы его допросили?

— Он отказывается разговаривать без присутствия адвоката.

— Так в чём же дело, Феликс Эдмундович?

— Адвокат тоже арестован.

— Зачем?

— На всякий случай. Если не найдём за ним ничего предосудительного, то извинимся и выпустим.

— Одни сегодня уже извинялся на стадионе, — усмехнулся император.

— Как он? — поинтересовался Дзержинский.

— Пока без сознания. Николай Нилович диагностирует истощение, вызванное огромнейшим объёмом пропущенной через организм энергии. Он вообще удивлён, что человеческий организм смог выдержать такую нагрузку. Там мощность была сравнима с «Большим кругом» семнадцатого года под Нарвой.

— Но Василий жив.

— Более того, Бурденко даёт благоприятный прогноз.

— Это радует, — кивнул Дзержинский. — Но стоила какая-то бомба таких усилий?

— Какая-то? — император посмотрел на всё ещё не остывшую трубку, и достал из пачки длинную папиросу. — Нет, Феликс Эдмундович, я не назвал бы то взрывное устройство обыкновенной бомбой. Благодаря поставленному Василием куполу вся высвободившаяся энергия ушла в землю, и прожгла дырку глубиной восемь километров.

— Сколько?

— Вы не ослышались, именно восемь километров, даже чуть больше. Учёные прыгают от восторга, а Лазарь предлагает построить на месте стадиона геотермальную электростанцию.

— Граф Каганович?

— Другших Лазарей у меня для вас нет, Феликс Эдмундович. Но мы отвлеклись, этой дыркой в земле есть кому заняться, а вот расследование… Вы точно уверены что Бронштейн как-то причастен к покушению?

— Я ищу кому выгодно, Иосиф Виссарионович. А Льва Давидовича и всё его Екатеринбургское правительство ещё Владимир Ильич называл иудушками и политическими проститутками. Разрешите применить особые методы дознания?

— Это какие?

— Ментоскопирование мозга.

— Ваш Мессинг шарлатан и жулик.

— Я знаю, — кивнул Дзержинский. — А вот Лев Давидович об этом наверняка не догадывается.

— Делайте так, как считаете нужным, Феликс Эдмундович, — согласился с шефом жандармов император. — Но результат нужен в самое ближайшее время, потому что граф Бронштейн пользуется немалым влиянием среди промышленников, а это такая сила, с которой приходится считаться.

— А я ещё пять лет назад подавал записку с обоснованием необходимости перевода оборонной промышленности под контроль государства.

— Мы ещё вернёмся к обсуждению этого вопроса, — Иосиф Первый потушил папиросу в пепельнице. — Вы останетесь на ужин? Николай Александрович хочет поговорить с вами на какие-то финансовые темы.

Глава 5

Эхо воскресной дуэли и покушения гуляло по Петербургу, вызывая пересуды, споры, и не всегда и не всем приятные разговоры.

— Анастас Иванович, о каком выигрыше вы говорите, если ваш господин Красный принёс извинения?

— По мнению общества, уважаемый Николай Арнольдович, именно эти извинения нужно считать победой.

— Помилуйте, Анастас Иванович, общественное мнение и мой кошелёк никоим образом не пересекаются. Они вообще существуют в параллельных вселенных.

— Я бы не был столь категоричен, Николай Арнольдович. Вот ознакомьтесь с вердиктом офицерского суда чести.

— Гимназисты не попадают под юрисдикцию этого суда, Анастас Иванович, так что даже знакомиться не буду.

— Смотря какие гимназисты, любезнейший Николай Арнольдович. Награждение гимназиста Красного орденом святого Станислава третьей степени возводит его в чин прапорщика запаса. Понятное дело, что без права ношения мундира, но всё равно офицер, как ни крути.

— Награждение произошло… то есть, должно было произойти уже после принесения извинений.

— А указ о нём подписан государем за три часа до дуэли.

— И всё же, Анастас Иванович, офицерский суд не вправе…

— Хорошо, Николай Арнольдович, я передам княгине Ливен ваше особое мнение.

— Господи, да она здесь причём?

— Генерал-лейтенант Дарья Христофоровна Ливен является бессменным председателем офицерского суда чести вот уже сорок восемь лет.

— Согласен, Анастас Иванович, легендарная личность наша княгинюшка! Вам выигрыш удобнее наличными получить, или чек на предъявителя тоже устроит?

— Давайте чек, Николай Арнольдович. Как-то не хочется ездить по городу на грузовике с деньгами.

Три дня в столице бушевал финансовый шторм, и нередко целые состояния переходили из рук в руки. Но в домах попроще и на рабочих окраинах Петербурга велись совсем иные разговоры, часто не имеющие ничего общего с реальной действительностью. Да кому она интересна, эта действительность?

— Прасковья Петровна, ты куда в такую рань собралась?

— Да в лавку же.

— Она же закрыта.

— И что? Я очередь займу, а то раскупят всё, а мне и не достанется.

— А что раскупят?

— Ты, Глаша, часом не с луны свалилась? Война скоро будет, так что соль, спички и мыло подорожают, или вообще пропадут. Верно тебе говорю.

— С кем война?

— С французами, знамо дело. Это же они давеча на государя бонбу сбросили.

— Прасковья Петровна, кака бонба? В ево колдунью молнию швырнула да промахнулась, и какого-то графа сожгла насмерть.

— Мне, Глаша, графьёв не жалко, только я за правду. Не было там графьёв рядом, а французы были.

— Кто же их туда пустил?

— Я же говорю, что с дирижабли сбросили. Их не пускают, а оне по воздуху. Вот те крест, быть войне непременно!

Был ещё один разговор, оставшийся незамеченным даже для вездесущих сотрудников Третьего отделения. Происходил он без свидетелей, так как его участники являлись людьми выдающейся скромности.

— Мистер Азеф, вы дали гарантии…

— Я бы попросил…

— Нас никто не слышит.

— И всё же настаиваю на соблюдении осторожности.

— Хорошо, Евгений Филиппович, соглашусь с вами. Но на чём мы остановились?

— На моих гарантиях, Иван Георгиевич.

— Да, на них. Вы гарантировали полный успех некоего предприятия, но оно с треском провалилось. Между тем деньги потребовали вперёд и получили их. Хорошие деньги, между прочим. За двенадцать миллионов рублей можно построить четыре броненосца или один линкор, да ещё останется на безбедную жизнь. Мне нужны объяснения, Евгений Филиппович.

— Если бы не эти деньги, дорогой мой Иван Георгиевич, я бы уже пел соловьём на допросах у жандармов, а они умеют задавать правильные вопросы. Моё финансовое благополучие в ваших интересах, а подпольное положение всегда было недешёвым удовольствием. Я бы сказал, оно чертовски дорогое удовольствие. Что же до предприятия… Кстати, вы не ощущали некоторую убыль магических сил после известных событий?

— Убыль? Дьявол, да меня будто вывернули наизнанку и выжали до последней капли! Я три дня пусть как карманы французского художника с Монмартра.

— Вот о чём и хочу сказать. Во время находившийся рядом с императором гимназист проявил неизвестную ранее способность вытягивать энергию из одарённых и техномагических устройств, что и спасло Иосифа Первого. Да, и спасибо вам за рекомендацию находиться не ближе десяти миль от стадиона. Что вы затолкали в эту бомбу, Иван Георгиевич?

— Да бог с ней, с бомбой! Меня больше интересует гимназист и его новые способности. Во сколько вы оцениваете вашу помощь, Евно Фишелевич?

— Я же просил соблюдать конспирацию, мистер Джонсон!

— Ах да, извините… Так сколько вы хотите?

— Думаю, мы договоримся, Иван Георгиевич.

Сам виновник случившегося в Петербурге переполоха очнулся только через неделю, и долго не мог понять, где он находится и как вообще сюда попал. Явно что-то больничное, пропахшее карболкой, мандаринами и чужой болью.

Боль… Василий вздрогнул, вспомнив приходившие к нему видения. Тени… тысячи теней молча появлялись из ниоткуда, с благодарностью кланялись, что-то говорили, а потом уходили в никуда. Но он почему-то знал каждого! Индусы, малайцы, китайцы, негры, даже ирландцы — все они сожжены заживо после долгих пыток, чтобы энергия боли смогла заполнить те светящиеся колбочки, что были на поясе сумасшедшей старухи. Две с половиной тысячи теней.

Сон? Наваждение? Болезненный бред? Вполне возможно. Но почему тело помнит тот огонь и муки пыток, отзываясь острой, но постепенно затихающей болью на каждое неосторожное движение?

Вот и сейчас ноги будто обдало нестерпимым жаром, и даже на короткий миг почудился запах гари. Василий застонал, дёрнулся, и на это истошным визгом отреагировал прибор непонятного назначения, стоявший на приставном столике рядом с кроватью. На звук в палату заглянула дама в белом халате, и тут же скрылась, оповестив кого-то мощным, но противным голосом:

— Он очнулся!

Следующие полчаса вокруг Красного кружился настоящий хоровод. Ему подсунули утку, его умыли, причесали и переодели в чистое бельё, измерили пульс, температуру и давление, откачали из вены граммов двести крови, покормили тремя ложками безвкусного жидкого бульона, а потом все вдруг резко исчезли, будто утренняя роса под лучами летнего солнца. Впрочем, так оно и было — Николай Нилович Бурденко являлся светилом магического целительства и традиционной медицины вселенского масштаба.

— Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете? — задав вопрос, главный военный врач Российской Империи провёл нал Василием светящейся ладонью, и не дожидаясь ответа кивнул. — Значительно лучше, чем в предыдущие дни. Как же вы всех напугали, юноша?

— Я такой страшный? — Красный нашёл силы для шутки.

— Этот вопрос вы зададите девушкам, что дежурят в коридоре.

— Вера, Катя и Лиза?

— Да, кивнул Николай Нилович. — Именно эти имена носят три прекраснейшие гарпии, вот уже неделю пытающиеся взять штурмом мой госпиталь.

Вася не стал это комментировать, и вернулся в предыдущей теме:

— Так что же вас напугало?

Бурденко потёр переносицу, явно раздумывая, стоит ли отвечать, но всё же объяснил:

— Напугала происходившая с вами чертовщина, молодой человек. Появляющиеся и исчезающие термические и химические ожоги, раздробленные и тут же заживающие конечности, и… Нет, лучше вам вообще не знать. Но с точки зрения медицинской науки это объяснить невозможно!

— А магию наука объяснить может?

— Господи, чему вас там в этих гимназиях учат? — вздохнул Бурденко. — Магия, молодой человек, это всего лишь индивидуальная способность управлять энергией. У кого-то она больше развита, у кого-то меньше… Разные направления, опять же. Вот вы умеете шевелить ушами?

— Нет.

— А лошади умеют, но никто не считает это чудом! И способность без промаха попадать пальцем в собственную ноздрю для её прочищения тоже никто не считает чудом. А магия, видите ли, у них не объяснима. Ладно, юноша, сегодня отдыхайте и набирайтесь сил, а с завтрашнего дня можно разрешить приём посетителей.

— А девушки из коридора?

— Девушкам можно сегодня, потому что это не посетители, а натуральное стихийное бедствие.

Николай Нилович сильно преувеличивал опасность стихийного бедствия — девочки вошли в палату почти на цыпочках. Зато когда увидели бодрствующего и улыбающегося Красного, буквально взорвались вулканом эмоций.

— Вася, мы за тебя переживали!

— Вася, дурак, ты зачем чуть не умер?

— Вася, больше так не делай!

— У тебя виски чем-то белым припудрены!

— Ой, это седина!

— Мамочки…

Василий постарался придать себе солидный и невозмутимый вид, но получалось плохо. Ему поправили подушку, забили тумбочку мандаринами в бумажных пакетах с рекламой акционерного общества «Лубянка», его целомудренно, но с чувством, расцеловали в обе щёки, заново причесали, ещё раз спросили о самочувствии… И всё это под ворох новостей, причём говорили девочки одновременно.

— Подождите, — взмолился Красный. — Не добивайте смертельно раненого героя! Давайте медленно и по очереди.

— Давайте, — согласилась Верочка Столыпина. — Я первая!

— Почему ты? — возмутилась Катя.

— Потому что старше.

— Всего на две недели.

— Но старше, не так ли? А Лизу вообще на три месяца, — Вера с видом победительницы посмотрела на подруг, но возражений больше не последовало. — Так вот, Вася, новостей много! Во-первых, графа Бронштейна выпустили.

— Откуда?

— Из Петропавловки. Ах да, ты же не знаешь… его прямо на стадионе арестовали, а вчера вечером выпустили. Вроде как не виноват, но пока под подпиской о невыезде и под гласным надзором жандармов.

Лиза Бонч-Бруевич добавила:

— Дедушка говорит, будто все военные заказы с его заводов отозваны. Ты не поверишь, но дирижабли-истребители до сих пор болтаются в небе без хода, а некоторые унесло ветром аж до Благовещенска.

— А пилоты?

— С парашютами выпрыгнули.

— Тогда ладно, тогда пусть болтаются, — с облегчением вздохнул Красный.

— Яшка Бронштейн в гимназии один раз появился, — продолжила Верочка. — Но его в гардеробе первоклассники побили, и он больше не приходил.

— Как это первоклассники?

— Навалились толпой человек пятьдесят, и только клочки по закоулочкам полетели!

— Эти могут, — согласился Василий.

— А ещё, — тут оглянулась на дверь и перешла на шёпот. — А ещё дедушка просил передать, что был неправ. И вот это тоже просил передать.

Из сумочки появилась бутылка с буквами КВВК на этикетке. И нужно же было такому случиться, что именно в этот момент открылась дверь и послышался насмешливый голос императора Иосифа Первого:

— Николай Сидорович, вы видите то же самое что и я, или это галлюцинация?

— Галлюцинация, государь, — рассмеялся вошедший вслед за императором генерал Власик. — Но в малых дозах безвредная.

Девочки изобразили книксен, а Василий постарался изобразить стойку смирно лёжа в кровати.

— Сударыни, — Иосиф Первый склонил голову в ответ на приветствие. — Я вижу, что ваше общество благотворно действует на нашего героя. И да, можете не представляться, господин Бурденко уже успел пожаловаться на вас с именами и фамилиями.

— Мы беспокоились, — пискнула Верочка, которой изменил голос.

— И переживали, — добавила Катя.

— А Николай Нилович отказывался нас пускать, — в свою очередь наябедничала Лиза.

— Поэтому вы назвали его старым чёртом, когда думали, будто он не слышит?

Вера с Катей покраснели от стыда, но Лизавета Бонч-Бруевич возразила:

— Это в качестве комплимента и признания заслуг перед Отечеством, государь!

— Тогда ладно, — усмехнулся в усы император. — Но попрошу в будущем воздерживаться от комплиментов моим генералам. Разбалуете. Вот Василию можно их говорить, он тоже человек заслуженный. Николай Сидорович, зачитайте указ.

Генерал Власик раскрыл папку, что всё это время держал в руках, и торжественным голосом объявил, что гимназист и прапорщик запаса Василий Красный награждается орденом Святого Георгия четвёртой степени, и повышается в звании до подпоручика запаса по гвардии. Так же оному гимназисту даруется право посещения императорских резиденций в любое удобное для него время. Причина награждения в указе не упоминалась.

Папка легла на прикроватную тумбочку, а поверх неё две коробочки. В первой «Станислав», который Вася не успел получить на стадионе, во второй — белый эмалевый крестик.

А потом появился Николай Нилович Бурденко, разглядел бутылку с коньяком, что Вера Столыпина безуспешно пыталась спрятать за спиной, и выгнал всех вон, в том числе и императора. В дверях Иосиф Первый обернулся:

— Василий, как только выпишут, так сразу ко мне. Есть серьёзный разговор.

На следующий день визиты начались с самого утра. Первым заявился слегка подвыпивший дедушка Николай Александрович в сопровождении графа Анастаса Ивановича Микояна. В целях конспирации дед сделал вид, будто приехал движимый благодарностью за спасение императора, и за выигрыш четырёх с половиной миллионов рублей на ставках. Процент пообещал отдать наличными сразу после выхода из госпиталя.

Микоян же был немногословен, вручил чек и оставил визитку с номером домашнего телефона.

— Это, молодой человек, на тот случай, если захотите выгодно вложить средства в надёжные предприятия.

— Спасибо за предложение, Анастас Иванович, но я потрачу эти деньги на собственное производство.

Микоян пропустил мимо ушей отсутствие титулования, но при словах о собственном производстве сделал стойку, как учуявшая дичь охотничья собака. Исключительный нюх на прибыли является фамильным даром всего многочисленного семейства Микоянов.

— И чем вы хотите заниматься? — как бы невзначай поинтересовался он.

— Вот тебе, Анастас! — дедушка Николай Александрович скрутил дулю. — Я сам войду в долю к молодому человеку. Патент на изобретение уже оформлен, и как только…

— Какой патент? — удивился Василий, невежливо перебив деда.

— Да на твою тихую стрелялку.

Красный вспомнил про глушитель на браунинге, но при постороннем ответил с максимальной неопределённостью:

— У меня и другие мысли есть, которые можно воплотить в железе.

— Ах вы про железо, — некоронованный король пищевой промышленности разочарованно вздохнул, но тем не менее предложил. — Но если вдруг решите взять в долю третьего компаньона, я готов поучаствовать. А теперь разрешите откланяться — дела не ждут.

Василий подождал, пока за Анастасом Ивановичем закроется дверь, и попросил:

— Дед, дай денег взаймы. Когда-нибудь отдам.

— Тебе Анастас сколько принёс?

— Этого не хватит. И твоей налички тоже не хватит.

Николай Александрович недоумённо посмотрел на внука:

— Ты что, собрался Финляндию в личное пользование у казны выкупить?

— А продадут?

— Нет, конечно, — рассмеялся бывший император и погрозил внуку пальцем. — У нас, слава богу, монархия, а не богомерзкий республиканский строй с правом народов на самоопределение. Вот Бронштейн в бытность свою Екатеринбургским самозванцем, предлагал нечто подобное. Дескать, нужно уцелевших поляков с финнами отпустить в свободное плавание, а те из чувства благодарности станут вернейшими союзниками на самообеспечении.

— Ага, после «Большого круга» и исчезновении с карт северной части Польши их благодарность не будет иметь границ.

— Он до Круга предлагал, потом примолк. Кстати, его дирижаблестроительный завод в Нижнем Новгороде выставлен на торги.

Вот эта информация Василия заинтересовала. Действительно, зачем строить завод с ноля, если можно купить готовый? Обойдётся гораздо дешевле даже с учётом перепрофилирования на выпуск новой продукции и закупки недостающего оборудования.

— Сколько просит?

— Начальная цена восемь миллионов, но на аукционе до тридцати поднимется, никак не дешевле.

— У меня столько нет.

— У меня тоже. Ты же знаешь, что после Октябрьской Реставрации я стал голодранцем.

Василий улыбнулся и кивнул. В гимназических учебниках это преподносилось как величайший в истории человечества акт благотворительности, но фактически бывший император Николай Второй был вынужден отказаться от возвращения всего незаконно конфискованного республиканским правительством в обмен на неплохую пенсию. На жизнь и кое-какие дорогостоящие излишества дедушке хватало, но не более того.

— А у бабушки?

Александра Фёдоровна в своё время ни от чего не отказывалась и смогла сохранить часть состояния, с успехом отбивая все попытки Николая Александровича запустить туда руку.

— У неё в акциях и драгоценностях, а всё наличность откладывает на приданое внучкам.

— Машка с Сашкой у нас и без этого не бесприданницы.

— А я что могу поделать? Я, Вася, хоть и целитель, но психиатрия не мой конёк.

Нужно сказать, что после событий семнадцатого года отношения между бывшим императором и бывшей императрицей сильно охладели, и дело не дошло до полного разрыва исключительно благодаря запрету нового императора Иосифа Первого. И вот такие выпады были для Красного не в диковинку.

— Ладно, дед, обойдёмся без завода. Генри Форд вообще в сарае начинал, а сейчас уважаемый человек, статский советник и владелец заводов в Серпухове и Саратове.

— Тоже собрался жестянки на колёсах выпускать? Хорошее дело, потому что хуже фордовских вёдер с болтами нельзя ничего сделать даже при желании. Пожалуй, я вложу кроме выигрыша ещё кое-то. Но на большую сумму не рассчитывай.

— Спасибо, дед! Всегда знал, что на тебя можно положиться.

Где-то в глубине души Василия Красного громко заржал комсомолец капитан Родионов. Громко, но не вслух.

После ухода деда к спасителю государя началось настоящее паломничество. Разумеется, раньше всех в палату ворвалось тройное стихийное бедствие, ради такого случая сбежавшее с занятий в гимназии. Почти следом за ними заявился генерал-лейтенант Дзержинский, изгнавший девочек с ловкостью опытного экзорциста. Феликс Эдмундович намеревался уточнить кое-какие моменты покушения, но до разговора с отцом Василий не стал откровенничать, сославшись на плохое самочувствие.

Алексей Максимович Горький пришёл в компании режиссёра Александрова, который с места в карьер заявил о намерении снять по мотивам недавних событий музыкальную комедию с Любовью Орловой в главной роли. Самому Василию предлагалась эпизодическая роль без гонорара, но с упоминанием в титрах. Пришлось рассказать о визите шефа жандармов, упомянуть о секретности и не закончившемся расследовании, но самым весомым аргументом против съёмок фильма стал намёк на хороший аппетит белых медведей, и их полное равнодушие к современному кинематографическому искусству.

Последний посетитель, манерами и одеждой напоминающий гангстера из американского фильма, был Василию не знаком.

— Господин Красный, позвольте представиться, Максим Максимович Литвинов, присяжный поверенный.

— Вы по поводу патента?

— О нет, я по другому поводу. Ознакомьтесь, господин Красный.

— А что это? — полюбопытствовал Василий, разглядывая незапечатанный конверт без надписей.

— Копия иска, — пояснил Литвинов. — Мои клиенты, граф Бронштейн, генерал-лейтенант барон Тухачевский и инженер полковник Гроховский намерены взыскать с вас убытки, причинённые срывом показа новой техники в прошлое воскресенье, а так же убытки от расторгнутых вследствие этого контрактов с военным ведомством. Нет-нет, господин Красный, не утруждайте себя оправданиями и объяснениями, их выслушивание не входит в круг моих обязанностей. Теперь позвольте откланяться, юноша! В следующий раз встретимся уже в суде.

Литвинов ушёл, а Василий закрыл глаза и сосредоточился. На воображаемой карте Петербурга запульсировала красная точка, а после некоторого усилия появилось изображение от подсаженного присяжному поверенному энергетического паразита. Нехитрое умение, практически неизвестное европейцам, но давно и успешно используемое китайскими преступными сообществами. Вместе с болью двух с половиной тысяч жертв Красному способности двух с половиной тысяч одарённых.

— В какую клоаку ты забрался, Евно! — Максим Максимович Литвинов брезгливо оглядел непритязательную обстановку дешёвых меблирашек. — Наверняка здесь клопы крупнее мышей.

— Нашёл чего бояться, Меер! — захохотал круглолицый и толстогубый господин, в котором внимательный человек смог бы узнать бывшего помощника по деликатным делам самого графа Бронштейна. — Лучше клопы здесь, чем стерильная чистота в Крестах.

— Не бывал, не знаю, — поджал губы Литвинов.

— Не советую узнавать — стерильная чистота там только в тюремном морге. А что ты побледнел, Меер?

— Нездоровится.

— Вот как? Да ты не переживай, вот получим деньги и английские паспорта, и тогда поправим здоровье.

— Это было бы хорошо, — согласился присяжный поверенный. Но что-то мне тревожно, Евно. Знаешь, кто сегодня приходил к мальчишке?

— Про сегодняшний день ещё не знаю, но вчера у него был император Иосиф, — усмехнулся Азеф. — И это не может не радовать.

— Чему же здесь радоваться?

— Как чему? Мальчику есть к кому броситься за помощью! Лейба как был жадным идиотом, так им и остался, но своим иском он очень нам помог.

— Не вижу связи, Евно.

— Ты меня разочаровываешь, Меер.

— Хочешь сказать, что на выходе из госпиталя его… ох…

— Что случилось?

— Вроде бы блоха. Больно и горячо. Чёрт возьми, прямо огнём горит!

Пламя явно магического происхождения выплеснулось из двух окон третьего этажа дешёвых меблирашек, распугав немногочисленных в эту пору прохожих, а где-то на другом конце города подскочил на госпитальной койке гимназист Василий Красный. Он же не знал, что псевдо жизнь энергетического паразита ограничен по времени, и что через два часа срабатывает самоликвидатор. Вот он и сработал. К сожалению, на самом интересном месте.

Глава 6

— Что вам от меня нужно? — разбуженный среди ночи граф Лев Давидович Бронштейн пребывал в скверном расположении духа, и с откровенной неприязнью смотрел на маленького жандармского офицера. — Три часа пополуночи, сударь!

Жандарм раздражение Льва Давидовича проигнорировал:

— Господин Бронштейн, вы арестованы по подозрению в убийстве присяжного поверенного Максима Максимовича Литвинова.

Граф заскрипел зубами и едва удержался от искушения взять штаб-ротмистра за шкирку, стукнуть головой о стену, и вышвырнуть вон. За прошедшую неделю его арестовывают второй раз. Сначала на стадионе сразу после покушения на императора — тут жандармы в своём праве, так как покушавшаяся особа работала на Льва Давидовича. Три дня продержали в Петропавловской крепости, копались в мозгах, не давали спать, но ничего не нашли и выпустили с извинениями. И вот опять!

Нет, определённо из этой страны нужно уезжать. Хоть в Норвегию, хоть в Мексику, хоть вообще в какой-нибудь Парагвай. Куда угодно, лишь бы подальше от тюрьмы народов, накинувшей тугую удавку на шею свободного предпринимательства. В цивилизованных странах нет таких ограничений на промышленников, там никто не заставляет оплачивать работникам отпуска или лечение от болезней… Дикость какая! Забравшийся на престол святоша заигрался в человеколюбие, и недавно потребовал ввести восьмичасовой рабочий день! Потребовать-то он потребовал, но на что люди будут жить? Сейчас и за четырнадцать часов едва на хлеб зарабатывают.

Видимо эти мысли как-то отразились на лице Льва Давидовича, потому что жандармский штаб-ротмистр отступил на два шага и положил руку на кобуру с огромным револьвером:

— На выход без вещей, господин Бронштейн!

— Да-да, — кивнул граф. — Разрешите взять пальто и шляпу?

— Не положено! Руки за спину и на выход, господин Бронштейн!

Николаю Ивановичу Ежову очень нравилось арестовывать людей и производить обыски. Ни с чем не сравнимое чувство всемогущества кружило голову и грело душу, а так же повышало самооценку, заметно пошатнувшуюся после неудачной попытки допросить гимназиста… тьфу, даже называть его не хочется! Совсем распоясались эти одарённые!

И тем приятнее осознавать, что вся их одарённость лишь пыль под ногами настоящей власти. А сегодня он здесь власть!

На улице Льва Давидовича грубо затолкали на заднее сиденье большого чёрного автомобиля, с боков его стиснули два дюжих жандарма, и машина покатила по ночному Петербургу.

— Позвольте! — вдруг забеспокоился граф Бронштейн. — Куда вы меня везёте? Петропавловская крепость в другой стороне»

— Не позволю! — откликнулся с переднего сиденья штаб-ротмистр Ежов. — Петропавловка для политических преступников, а для уголовников у нас Кресты.

Два часа спустя Николай Иванович вернулся домой усталый, но довольный. И не отказал себе в удовольствии снять усталость стаканом шустовского без закуски. И ещё стаканом. И еще. Так и уснул сидя в кресле в компании двух пустых бутылок. О проявленной инициативе с арестом графа Бронштейна он так никому и не доложил.

В то же утро Красный сбежал из госпиталя. Самочувствие прекрасное, где-то в глубине души тревожно звенят колокольчики, предупреждающие об опасности и требующие нанесения упреждающего удара. Кому и как его наносить, это уже другой вопрос.

— Принесла?

— Чуть не попалась, — хихикнула Лиза Бонч-Бруевич, поставив у кровати большой кожаный саквояж. — Представляешь, все такие вежливые, и каждый норовит предложить помощь. Пришлось сказать, что это пирожки для любимой бабушки, и запасы нижнего белья для неё же.

— Умничка, — похвалил Красный. — Бороду поможешь наклеить?

Лиза принесла театральный реквизит, позаимствованный в самодеятельном театре родной гимназии. Находящегося на излечении гимназиста в пижаме и халате отсюда не выпустят, а слегка прихрамывающий на обе ноги старичок, сопровождаемый заботливой внучкой, выйдет беспрепятственно. Поношенное пальто, порыжевшая от времени шапка-пирожок, массивная трость — здесь много таких ветераном давно отгремевших войн, поправляющих здоровье за казённый счёт.

Спустя каких-то двадцать минут дедушка с внучкой присели на скамейку напротив центрального входа в госпиталь.

— Ботинки на два размера меньше, — пожаловался Вася.

— Извини, я забыла спросить и взяла первые попавшиеся.

— Всё правильно сделала, — успокоил девочку Красный. — Зато хромоту получилось изобразить очень натурально.

— Давай возьмём такси, — предложила Лиза. — Вон там на стоянке их штук пять.

— Возьмём, — согласился Вася. — Но сначала фокус.

— Какой?

— Сейчас увидишь.

Он закрыл глаза, а из дверей госпиталя на улицу шагнул ещё один Василий Красный, но уже без грима. И без шинели, зато с орденами на гимназическом мундире, чтобы героя любой смог узнать издалека. Его и узнали — проходивший по тротуару городовой вдруг резко изменил направление движения, сразу три таксомотора рванули со стоянки к перспективному пассажиру, толстая кухарка с корзиной свежих овощей бросила ношу в лужу, чистильщик обуви подскочил с ящика и сунул руку за пазуху…

— Что они делают? — Лиза удивлённо смотрела, как водители такси и толстая кухарка запихивают второго Красного в машину, а городовой с чистильщиком обуви отгоняют любопытствующую публику.

— Меня похищают, — объяснил Василий открывая глаза. — Сейчас повезут англичанам продавать.

— Так им же запрещён въезд в империю.

— Да как-то пробираются.

— И что делать?

— Сейчас? А вот сейчас мы возьмём таксомотор и поедем к Феликсу Эдмундовичу. У нас всего дня часа в запасе.

Подполковник Стюарт Мензис не пробирался тайком через границу, и не прятался в тёмных трюмах от бдительной российской таможни. Нет, он въехал вполне легально — купец первой гильдии Иван Георгиевич Жабокритский ведёт дела по всему миру и часто выезжает за границу. Русский хлеб, знаете ли, хотят кушать все.

— Извольте получить, мистер Джонсон! В целости и сохранности, как вы и заказывали, — Евно Азеф толкнул связанного гимназиста к полковнику и широко улыбнулся, из-за чего корочка свежих ожогов лопнула и засочилась сукровицей, превращая лицо в страшную маску. — Когда я получу свои деньги и британский паспорт?

Мензис задумался. Он не любил оставлять живых свидетелей своей деятельности, но прятать трупы не любил ещё больше. И без этого хватит хлопот по переправки гимназиста в Лондон, да и ловкий пройдоха Азеф ещё может когда-нибудь пригодиться. Такой человек не станет вести жизнь булочника на покое, и вновь захочет пощекотать себе нервы за приличное вознаграждение. Что же, Стюарт Мензис с удовольствием предоставит ему такую возможность.

— Возьмите конверт на столе, там паспорт и чек. Надеюсь, Евгений Филиппович, вам не нужно напоминать о необходимости как можно быстрее покинуть пределы Российской Империи?

— Не извольте беспокоиться, Иван Георгиевич. Как только подживут ожоги…

— Обратитесь к целителям.

— Чтобы они тут же доложили о магическом происхождении повреждений в жандармерию? — попытался усмехнуться Азеф. — Чёртов Меер, и как его угораздило взорваться в самый неподходящий момент?

Подполковник с сочувствие покивал, но мысленно сделал пометку, что господин Азеф тоже не любит оставлять в живых свидетелей и подельников. Похвальная черта характера!

— И ещё, Евгений Филиппович…

— Да?

— Вас не затруднит просьба оставить меня наедине с этим юношей?

— Конечно, мистер Джонсон, — ухмыльнулся Азеф и скривился от боли. — Меньше знаю, крепче сплю. Только после изрядного количества влитой в него опиумной настойки он вряд ли сможет сказать что-нибудь интересное.

Гимназист и в самом деле производил впечатление человека не от мира сего. За всё это время он не произнёс ни единого слова, и смотрел пустыми глазами в одну точку. Впрочем, так даже удобнее его перевозить, а уж в Лондоне найдутся люди, способные заставить говорить даже египетскую мумию.

— И всё же, господин Азеф, оставьте нас.

— Увидимся в Англии, мистер Джонсон!

— Очень надеюсь на это, Евно Фишелевич.

Полковник проводил Азефа до дверей снятой на несколько дней квартиры, запер за ним четыре замка, и взялся за телефон. Набрал номер, дождался ответа, и нажал клавишу на лицевой панели аппарата — теперь любой желающий подслушать разговор может насладиться сороковой симфонией Моцарта в исполнении оркестра балалаечников села Холуй Владимирской губернии.

— Генрих Григорьевич? Здравствуй, дорогой мой, это Жабокритский беспокоит.

— …

— Нет, Генрих Григорьевич, это подождёт. Вот вернусь из Стокгольма…

— …

— Да, вы правы, каюта первого класса и отсутствие интереса к моему багажу. Хотелось бы уже сегодня вечером…

— …

— Генрих Григорьевич, неужели ваше всесильное ведомство не сможет организовать уважительную причину, по которой кто-нибудь откажется от поездки? Вот никогда в это не поверю.

— …

— Помилуйте, Генрих Григорьевич, я вас очень ценю, но умерьте аппетит!

— …

— Вот умеете же вы уговаривать, Генрих Григорьевич!

Положив трубку на место, подполковник услышал за спиной неясный шум, напоминающий шелест опадающих осенних листьев, резко обернулся, и понял, что это был звук вдребезги разбивающихся надежд на награды, повышения, и собственный кабинет на набережной принца Альберта. Гимназист исчез, только стянутые хитрыми узлами верёвки остались лежать на толстом ковре.

— Потроха святого Георгия, что происходит и как это могло случиться?

Верёвки с ковра не ответили. Они вообще не умели говорить.

Стюарт Мензис помотал головой, будто это могло хоть как-то помочь, и снова взялся за трубку телефона:

— Григорий Иванович?

— …

— Слушай, Григорий Иванович, у меня на втором складе рыба протухла.

— …

— Да, та самая, пряного посола. Буду очень благодарен, если пришлёшь кого-нибудь вывезти тухлятину на свалку.

— …

— Огромное спасибо за понимание, Григорий Иванович!

По Забалканскому проспекту шёл прилично одетый человек. Бобровая шапка надвинута на самые брови, лицо замотано шарфом… видимо господин приехал из тёплых краёв и никак не привыкнет к выкрутасам столичной погоды. Торопится куда-то.

Из остановившегося автомобиля по солидному господину хлестнули свинцовыми струями сразу два новомодных американских пистолета-пулемёта Томпсона. И какой энергетический щит выдержит попадание сразу сотни пуль?

Евно Фишелевич Азеф уже никуда не торопился…

Бывшая прима-балерина Большого Петербуржского театра Луиза Балетта, оставшаяся после Октябрьской Реставрации без работы и средств к существованию, жила за счёт подработок, подобных сегодняшней. И неплохо жила! Душка Евно честно заплатил двадцать тысяч рублей, а при должной экономии этих денег вполне хватит на пару лет.

Стук в дверь раздался в тот момент, когда Луиза избавлялась от грима и подушек под одежной.

— Открыто! Кого там черти принесли?

Вместо ответа прилетела пуля, снёсшая бывшей приме-балерине половину головы.

Студент-путеец, заскочивший в тёмный переулок оросить облезлые стены отнюдь не живительной влагой, выскочил оттуда с выпученными глазами:

— Господа, там городовой в луже крови! Вызовите полицию, господа!

Директор и владелец таксомоторного парка «Юбер» орал на главного механика и топал ногами:

— Что значит, три машины вдребезги? Вы понимаете, какой это урон для репутации?

— Карл Фридрихович, я уже телефонировал в страховое общество, и они заверили…

— Я не про деньги, Модест Витольдович! Три погибших шоффэра за один день — чертовски плохая примета!

Бритый наголо мужчина средних лет, отдалённо напоминающий чистильщика обуви у входа в Главный Военный Госпиталь имени Даши Севастопольской, поправил элегантный галстук и подмигнул своему отражению в зеркале:

— Вы славно поработали, Григорий Иванович.

И сам себе ответил:

— Несомненно, Григорий Иванович.

— И заслужили длительный отпуск?

— И снова вы правы.

— Тогда едем к тёплому морю?

— Вы читаете мои мысли, Григорий Иванович!

— Знаю одно местечко…

Бритый наголо мужчина ещё раз подмигнул своему отражению и принялся одеваться, напевая модную в этом сезоне песенку:

— Шаланды полные кефали в Одессу Костя приводил…

Генерал-лейтенант говорил мягко и вежливо, но это была мягкость сидящего в засаде тигра и вежливость приступившего к трапезе крокодила:

— Анатолий Анатольевич, поднимайте по тревоге дивизию имени графа Бенкендорфа, и попросите господ Джунковского, Судоплатова, Кошко и Менжинского прибыть ко мне в кабинет через двадцать минут. Княгине Ливен тоже позвоните. И ещё, пусть в Петропавловке и Крестах приготовятся к приёму большого количества постояльцев.

— Будет исполнено, — адъютант шефа жандармов скрылся за дверью.

— Вот как-то так, Василий Иосифович. Только очень жаль, что фильм закончился на самом интересном месте, — Дзержинский зачем-то потеребил бородку и с надеждой спросил. — А нельзя как-то…

Он кивнул на застывшее на стене изображение спины купца первой гильдии Ивана Георгиевича Жабокритского, но Василий помотал головой:

— Помилуйте, Феликс Эдмундович, я же не волшебник. Голем живёт два часа, а после влитого опиума он вообще мало на что способен.

— Да это я так, из стариковской вредности ворчу, — улыбнулся Дзержинский. — Здесь информации столько, что можешь готовить грудь к ещё одному ордену. Сегодня же представление напишу и отвезу лично. Но учти, если попадёшься на глаза Николаю Ниловичу, то награждать придётся посмертно.

Красный криво усмехнулся, показывая что оценил шутку, и поёжился:

— Да, с Бурденко неловко получилось. Он старался, а я сбежал.

— Я ему позвоню и объясню государственной необходимостью.

— Думаете, поверит?

— Нет, не поверит, но ругаться будет в два раза меньше. Советую заехать и извиниться, но не сегодня. Дай ему время остыть.

— Я сегодня и не могу, — ответил Красный. — Мне ещё перед семейством Бонч-Бруевичей за прогулянные Лизаветой занятия ответ держать.

— Вот в этом могу помочь, — Феликс Эдмундович достал из ящика стола официальный бланк с двуглавыми орлами, и написал, проговаривая вслух. — То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Число, подпись, печать… Годится?

— Спасибо, — искренне поблагодарил Василий. — Дайте мне ещё одну такую же бумагу, и я заберу у графа Бронштейна его дирижаблестроительный завод.

— Бронштейн в розыске, — скривился Дзержинский. — Скрылся сегодня ночью, имитировав свой арест. Нарушение подписки о невыезде подразумевает конфискацию имущества, так что недели через две выкупишь завод у казны законным путём по остаточной стоимости. А с учётом наград можешь рассчитывать на беспроцентную рассрочку платежа. Вот только зачем тебе завод?

— Да так, есть у меня одна мечта.

— Ты не похож не мечтателя.

— Это почему же? — удивился Красный. — Мечты, Феликс Эдмундович, это то, чего можно добиться трудом, талантом, упорством. Остальное — пустые грёзы.

Дзержинский в очередной раз улыбнулся и посмотрел на зазвонивший телефон:

— Ладно, иди, философ. Бороду не забудь на место приклеить.

— Иду, — согласился Вася. — А у вас нет лишнего браунинга взаймы? А то ощущение, будто без штанов хожу.

Феликс Эдмундович на мгновение задумался, и выдвинул нижний ящик стола:

— Лишнего нет, но возьми вот этот. Но с возвратом!

Красный посмотрел на серебряную табличку с дарственной надписью «Феликсу Дзержинскому от Александра Бенкендорфа» и кивнул:

— Обязательно верну.

В приёмной никто не обратил внимания на вышедшего из кабинета шефа жандармов хромающего старика с криво наклеенной бородой. Собравшиеся здесь люди повидали на своём веку всякое, а некоторые, как Дарья Христофоровна Ливен, смотрели на это куда больше века.

Старичок молча поклонился всем сразу, с благодарностью кивнул на слова адъютанта про ожидающий у седьмого подъезда автомобиль по номером восемьсот двенадцать, взял за руку сидевшую на диванчике гимназистку, и они вдвоём чинно удалились.

Автомобилем оказался маленький и неприметный «Форд Селигер» производства Серпуховского завода. Раньше Красному не приходилось на таких ездить из вполне обоснованного опасения, что дребезжащая жестянка развалится по дороге. Но к этой машине явно приложили руки и голову кудесники от жандармерии, и при внешней убогости фордик пофыркивал как бы ни стосильным двигателем, а слегка просевшие рессоры намекали на бронированный кузов. Стёкла тоже внушали уважение своей толщиной.

— Куда сейчас? — Лиза Бонч-Бруевич с опаской устроилась на заднем сиденье не отличающегося комфортом автомобиля. — Домой меня завезёшь?

— Завезу, — кивнул Василий. — Только вот сам переоденусь, да театральный реквизит в гимназию вернём. Или ты хочешь похвастаться моей бородой перед родственниками?

Лизавета захихикала, а водитель тронул машину с места, на удивление быстро набирая скорость. Адреса он не спрашивал — инкогнито Василия на жандармерию не распространялось. Зато распространялась забота о безопасности, на что намекали закреплённые в держателях пистолеты-пулемёты.

— Интересно ты живёшь, Вася, — Лиза провела пальцем по воронёному стволу скорострельной машинки Фёдорова. — Дуэли, покушения, похищения, тайные операции.

— Это не я так живу, — вздохнул Красный. — Это меня так живут. Как будто напрашивался.

— Так не в укор, а с завистью говорю.

— Нашла чему завидовать, — Вася яростно почесал приклеенную бороду.

— Ну не скажи, — Лизавета с грустью покачала головой. — Вот у меня жизнь спокойная, размеренная, и потому скучная до омерзения. Да ещё расписана на годы вперёд, и правилами приличия огорожена, как флажками на волчьей охоте. А я, между прочим, летать хочу, а не в Ботаническом саду померанцы на берёзы прививать.

— В каком саду?

— В любом. У меня же к землепользованию природная предрасположенность.

— А что тебе в этом не нравится?

Василий действительно не понял суть проблемы. Одарённые со склонностью к землепользованию весьма уважаются в Российской Империи, и знатнейшие фамилии не гнушаются работать над повышением плодородия или выведением высокоурожайных сортов. Да что говорить, если два года назад сам Пётр Аркадьевич Столыпин возглавил борьбу в нашествием саранчи в Туркестане, и получил орден Андрея Первозванного за ядовитые для насекомых сорта пшеницы и хлопка.

И других примеров немало — до недавних пор никому не известные агрономы-одарённые Мичурин и Лысенко возведены в баронское достоинство за выдающиеся успехи в области сельского хозяйства, а знаменитый почвовед-геолог Обручев стал графом за изобретение недорогого и действенного метода предупреждения землетрясений.

Земледелие в империи не менее почётно, чем служба в армии, а о финансовой стороне вопроса и говорить не приходится — после Великой Октябрьской Реставрации на продовольственной безопасности государства не экономят.

— Лиза, а ты только с растениями работаешь?

— Не только, но девушкам в дорожники идти неприлично.

Ну да, кроме сельского хозяйства одарённые почвенники с успехом работают в строительстве, особенно в дорожном. Сделать насыпь под шестирядное шоссе? Не проблема, десять метров в день даже коллежский регистратор выдаёт, а пятый класс и выше уже на сотни метров счёт ведёт. Понятное дело, что на спекание высокопрочного износостойкого покрытия ещё столько же времени уходит, но там и слабосилков хватает. Как соберётся бригада — пыль, копоть, густой мат… Естественно, девушкам там не место.

А вот если взлётную полосу для будущих самолётов? Пока хотя бы одну.

— Нет, Лиза, в дорожники и правда не нужно. Но хочу сделать тебе предложение… — Лизавета после этих слов закашлялась, и Красный поспешил закончить фразу. — Предложение о совместной работе. Но не сейчас, а чуть позже, когда у меня появится…

Приехали, господин Красный! — водитель остановил автомобиль прямо возле стоящего на тротуаре Алексея Максимовича Горького, и не дал толком объясниться. — Машина в полном вашем распоряжении, так что подожду сколько потребуется.

— Спасибо, — кивнул Василий. — Мы быстро.

Но быстро не получилось — Алексей Максимович узнал выбравшегося из «фордика» Васю даже с криво наклеенной бородой, и пришёл в совершеннейший восторг:

— А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной! У вас в гимназиях нынче все так ходят?

Василий придержал дверку для Лизы, а шутку не поддержал:

— Максимыч, давай потом поговорим, а? Меня сразу в трёх местах ждут, а я неделю толком не жравши.

Знаменитый литератор с укором посмотрел на Лизавету:

— Как же так, сударыня, как вы могли это допустить? Вам, можно сказать, доверили человека, а вы его голодом морите. Вы умеете варить щи?

— Только борщ.

— Тогда что же стоите? Вперёд, на кухню, спасайте нашего героя!

— Борщ варить?

— Это долго, так что обойдётся омлетом. И вообще… — Алексей Максимович наклонился к Лизавете и на ухо пояснил. — Борщ, это еда женатого и оседлого человека, этому же кочевнику пока и яичница сойдёт.

— Ой, а я хотела… — так же шёпотом ответила Лиза.

— Но можешь и сварить, да, — улыбнулся Горький. — Пусть потихоньку привыкает.

Глава 7

Лизавете и в самом деле пришлось проявить чудеса кулинарного искусства — по случаю пребывания Красного в госпитале приходящие кухарка и горничная были отправлены в оплачиваемый отпуск, а содержимое электрического ледника сильно пострадало от набегов прожорливых охранников из дворцовой полиции. Из всей еды в наличии имелись макароны, четыре луковицы, кусок подсохшего пошехонского сыра, четвертинка чёрствого хлева, головка чеснока, и бутылка со следами остатков подсолнечного масла.

— Вася, ты любишь французскую кухню?

— Лягушек не предлагать!

— Только луковый суп, меня бабушка научила. Когда деда в феврале семнадцатого из армии без пенсии выгнали, она французскую кухню и освоила. Там целое искусство сделать несъедобную дрянь относительно съедобной с минимальными денежными тратами.

Такое определение французской кухни Василий слышал впервые, и потому согласился:

— Будем есть луковый суп!

Он уже успел переодеться и упаковать театральный реквизит, поэтому устроился с чашкой чаю в сторонке, и с удовольствием наблюдал за хлопочущей у плиты девочкой. Но любование не помешало задать вопрос на давно интересующую его тему:

— Лиза, вот ты давеча про правила приличия говорила. Мы из-за них даже в кинематограф на открытой пролётке поехали. А как же сейчас?

— А что сейчас не так? — удивилась Лизавета. — Нам в гимназии преподают основы медицины, и в случае войны мы можем исполнять обязанности сестёр милосердия. И в мирное время забота о раненом герое не является чем-то предосудительным. А если опять так ухмыльнёшься, то получишь поварёшкой по лбу!

— И в мыслях не было ухмыляться? — Василий в притворном испуге закрыл лицо руками, совсем позабыв про чай. — Да что за…

— Горе ты моё луковое, даже чаю самостоятельно попить не можешь, — Лизавета схватила первое попавшееся под руку полотенце и попыталась вытереть мокрого Васю.

За этим занятием их и застал открывший дверь император. Видимо, у него уже вошло в привычку появляться в самый неподходящий момент. И разумеется, никто из охраны не посмел предупредить Красного.

— Кажется, я не совсем вовремя? — в глазах Иосифа Первого плясали тщательно, но безуспешно скрываемые весёлые чёртики. — Вы не могли бы отложить семейную ссору на завтра?

— Государь, — Лиза отскочила от Красного и поспешно бросила за спину полотенце. — Мы не ссорились, мы наоборот…

— Наоборот? — едва заметно улыбнулся император. — Тогда я тем более не вовремя.

— Мы луковый суп готовим, — пояснил Василий, печально глядя на обжаривающееся в сковородке с луком полотенце. — Хотели приготовить.

Иосиф Первый проследил за его взглядом и покачал головой:

— К большому сожалению, я не решусь оценить ваши кулинарные таланты. Поэтому предлагаю поехать на обед в Зимний дворец. Вас, Лиза, я тоже приглашаю.

— А-а-а… — только и смогла ответить Лизавета.

— Скажу по секрету, — император доверительно понизил голос и указал на Василия. — Вот этому молодому человеку было приказано явиться ко мне сразу после выхода из госпиталя, но приказ проигнорирован самым злонамеренным образом. Как думаете, чью присутствие заставляет меня удержаться от вынесения строгого, но справедливого приговора?

— Он не виноват! — Лиза решительно закрыла собой Василия. Он не выходил из госпиталя, это я его похитила!

— Вот как? Тогда вы тем более обязаны присутствовать на обеде.

— Я…

— Да-да, вы в ответе за тех, кого похитили.

— Но мне нужно… — с какой-то растерянностью произнесла Лиза. — И причёску тоже…

— Молодость — ваше лучшее украшение, — улыбнулся Иосиф Первый. — Тем более мы по простому, в семейной обстановке.

Эти слова ещё больше смутили Лизавету, но запах загоревшегося на плите полотенца быстро привёл девочку в чувство. Она умело потушила начинающийся пожар с помощью чайника, и с укором посмотрела на Василия:

— Ты такой мокрый поедешь?

Не нужно думать, будто император пренебрегал собственной безопасностью и раскатывал по столице на трамвае. Вовсе нет — у парадной в ожидании пассажиров застыли три одинаковые «Руссо-Балта» с затемнёнными стёклами. Едва заметное свечение лакированных кузовов намекало на защиту от любого воздействия, включая попадание трёхтонной дирижабельной бомбы, а в чердачных окошках домов на противоположной стороне улицы Василий заметил бликующую оптику. Привычное здесь зрелище, так как Иосиф Первый часто посещал знаменитого литератора Алексея Максимовича Горького. Ну а тот факт, что заходил в соседнюю квартиру, никого волновать не должен.

А вот грузовик с солдатами в кузове никак не вписывается в привычную картину. Волкодавы из дивизии имени графа Бенкендорфа снаряжены так, будто готовятся к штурму Букингемского дворца. В принципе, они всегда готовы к его штурму, только соответствующий приказ никак не отдадут. Шутка, конечно… процентов на десять.

— Феликс Эдмундович начал работать, — пояснил император. — И есть вероятность, что кое-какие слухи о вашем участии в подготовке сегодняшних событий попадут не в те уши.

— Ягода? — догадался Василий, подразумевая одного из заместителей Дзержинского.

— Это неважно. Главное, в Зимнем вы оба будете в безопасности. Заодно и день рождения отметим.

— Чей? — не поняла Лиза.

— Его, — Иосиф Первый показал на Василия. — Он разве не говорил?

Красный покопался в памяти, но та уверенно подсказывала, что до четырнадцатилетия ещё десять дней. Двадцать четвёртого марта, как и каждый год. Неужели поменяли дату императорским произволом?

— А сегодня какое число?

— С утра двадцать третье было. Тебе что, память отшибло?

Ну точно, неделя беспамятства как-то вылетела из головы. Вернее, её выбило взрывом, который по внутреннему календарю случился буквально позавчера.

— Отшибло.

— Тогда садись в машину и поехали восстанавливать. И девушке помоги, невежа.

Три «Руссо-Балта» рванули с места и быстро набрали скорость, перестраиваясь при каждом удобном случае, а в ушах у Василия появился тонкий комариный писк заработавшей на полную мощность глушилки радиосигналов. Неприятная и не слишком полезная для организма штука, но чертовски действенная. Такие неплохо бы на будущие самолёты поставить. Впрочем, об этом думать рано, потому что самолётов нет, а есть только мысли о них. И есть Николай Николаевич Поликарпов, в этой реальности даже не помышляющий о конструировании летательных аппаратов тяжелее воздуха без применения антигравитации.

Город за окошком «Руссо-Балта» жил привычной жизнью, и ничего не намекало на проводимую Феликсом Эдмундовичем санацию и дератизацию столицы. Разве что увеличившееся количество неприметных чёрных «Фордов», деловито следующих в направлении Петропавловской крепости.

— Кстати, а мы куда едем? — спросил Красный, с удивлением обнаруживший, что Зимний дворец остался далеко позади.

— На ближнюю дачу, — улыбнулся император.

— А что сразу не сказал?

— Учитывая последнюю информацию, от тебя, кстати, и полученную, в квартире могли быть лишние уши.

— Логично, — согласился Василий. — Но очень надеюсь, что ты не собираешься держать нас там вечно.

Лизавета широко раскрытыми глазами смотрела на Красного, свободно говорившего «ты» императору, и на императора, не обращающего на это внимания. Происходило что-то непонятное и пугающее, но таинственное и интересное. Это не гимназия, где самым жутким секретом являются робкие ухаживания преподавателя самообороны за преподавательницей немецкого языка.

Иосиф Первый подмигнул Лизавете, и успокоил:

— Не пугайся, девочка, это не те тайны, за которые попадают в Шлиссельбург или Петропавловку.

Лиза застыла, боясь пошевелиться, и Красный осторожно погладил её по руке:

— Он шутит. Эту тайну всё равно через месяц все узнают.

— О чём узнают?

— Обо всё, — вздохнул Василий. И вот это меня очень печалит.

— Не всё коту масленица, — император с довольным видом откинулся на спинку автомобильного дивана. — Зато насколько легче станет претворять твои планы в жизнь. У тебя же есть планы?

— Ну…

— Вот о них и говорю. Кстати, я на празднование дня рождения Николая Николаевича пригласил. Ты не против?

Ближняя дача императора давно служила темой для обсуждения не только в столице, но и далеко за её пределами. Никто не понимал, зачем Иосиф Первый приказал построить дом в лесу в двух часах неторопливой езды от Петербурга. В самом деле, неужели не хватает вполне приличных даже по нынешним меркам загородных дворцов? Есть же Царское Село, Гатчина, Стрельна, Петергоф. Чтобы побыть на природе и полюбоваться прелестями пасторальной жизни вовсе не обязательно забираться в глушь, где комары размером с воробья за два часа съедают средних размеров корову. Значит что?

Значит, есть там нечто, заставляющее императорскую семью время от времени покидать блистательные дворцы и ютиться в скромном двухэтажном доме о семнадцати комнатах. Но что именно? Большинство склонялось к версии особо мощного источника магической энергии — не зря же Иосиф Первый слыл сильнейшим в Империи одарённых. Другие верили в целебные свойства местных вод, и указывали за цветущий вид императрицы Татьяны Николаевны, в сорок лет выглядевшей на восемнадцать.

Самыми зловредными были третьи, твёрдо уверенные, что под клумбой напротив центрального входа закопаны несметные сокровища хана Батыя вместе с упомянутым ханом. Каким образом здесь оказались монголы, они не уточняли. Им верили очень и очень немногие, но… Подозрительные личности с лопатами то и дело пытались прорваться на территорию дачи через забор или под ним, что воспринималось охраной как тренировка и своеобразное развлечение. Была даже попытка десантироваться с дирижабля при помощи троса и лебёдки, после чего на крыше установили прожектора и зенитки. Стрелять, правда, пока не довелось.

И никому в голову не приходила мысль, что бывший полковой священник до сих пор неуютно чувствует себя в помпезной роскоши официальных резиденций, и при каждом удобном случае старается уехать сюда, к вековым корабельным соснам и молодым ёлочкам, к чистому воздуху, не отравленному липкой лестью придворных лизоблюдов. И сюда допускались немногие, что вызывало жуткую зависть у не удостоившихся такой чести.

Ну и соображения секретности играли немалую роль — последние достижения маготехники гарантировали конфиденциальность, и все важнейшие совещания так называемого «ближнего круга» проводились именно здесь. А ещё Василий подозревал, что отец вообще бы переселился сюда, если бы не семья.

Дача в самом деле получилась небольшая и уютная. Вася так и не удосужился узнать фамилию архитектора, но в том, что это был настоящий мастер своего дела, нисколько не сомневался. Даже не мастер, а маэстро! Особенно удачно распланирован лесопарк — присыпанные кирпичной крошкой дорожки с водоотводными канавками, деревья не перекрывают сектора обстрела, в нужных местах беседки и спортивные площадки, идеально вписанные в ландшафт долговременные огневые точки.

А как тот архитектор спорил с Власиком, предлагавшим установить управляемые минные поля! Именно тогда маленький Вася научился в полной мере пользоваться русским командным языком. Впрочем, Николай Сидорович чуть позже что-то предпринял в этом направлении, потому что каждому гостю вручался стальной браслет, и давалась рекомендация не снимать его во избежание непредвиденных случайностей. И ещё никто не позволил себе пренебречь советом.

Императорская семья обходилась без этих украшений — охранная система завязана на эфирное излучение организма, подделать которое невозможно, и не реагировала… На что-то там она не реагировала, особенно на деда, любившего провести время в компании нескольких бутылок любимого им шустовского.

На даче их ждали. Лизавету тут же взяли в плен младшие сёстры Красного, пообещав вернуть к обеду в целости и сохранности, а самого Василия император пригласил в кабинет.

— Ну рассказывай, — Иосиф Первый сел на диван и достал из кармана трубку. — Мне Феликс Эдмундович с таким восторгом говорил о твоих новых способностях, что стало любопытно и чуть-чуть страшно.

— Как будто мне не страшно, — криво усмехнулся Василий, присаживаясь рядом. — После покушения на стадионе всё и началось.

— А поразительные успехи в стрельбе из браунинга? Дзержинский докладывал о тех бандитах, что попытались остановить тебя неподалёку от квартиры. И в кинотеатре… ты же специально стрелял так, чтобы взять преступника живым? Вот только врать не нужно.

Врать Вася и не собирался. Так, слегка подправить правду и сместить некоторые акценты:

— Да, тех четверых я пристрелил. А что, нужно было подождать, пока мне ноги переломают, и уже тогда жаловаться в полицию?

— Разве кто за это упрекает? — ответил император, сосредоточенно набивая трубку табаком. — Право на самооборону, слава богу, не отменяли. Но насколько помню, раньше ты особой меткостью не отличался. Стрелял много, не спорю, но в мишень попадал редко.

Красный пожал плечами:

— Оно как-то само получилось. Переход количества в качество. А этого, что в кинотеатре взяли, допросили? Что говорит?

— Ничего.

— Не смогли разговорить? Что-то в это не верится.

— Я тоже не верю в разговорчивых покойников. Поговаривают, будто в Англии ведутся исследования в области некромантии, но…

— Не верится? А зря, это уже не слухи, а реальность. Некромантия в самом деле существует, и англичане уже значительно продвинулись в этом деле.

— Некромантия?

— А что, не самое плохое название. Можно и другой термин придумать, но суть не меняется.

— И в чём она заключается? — не поверил император. — Они что, в восковые фигурки иголки втыкают?

— Нет, они обвязывают взрывчаткой фанатичных идиоток!

И Василий рассказал всё. Само собой, про капитана Родионова он не упомянул, но о видениях в своём беспамятстве поведал без утайки. И о способностях, доставшихся ему по наследству от двух с половиной тысяч освобождённых душ.

— Некромантия, значит, — император отложил так и не раскуренную трубку, встал, и в задумчивости прошёлся по кабинету. — Тебе от неё что-нибудь осталось?

Красного передёрнуло от воспоминаний о проведённых английскими учёными экспериментов, и он помотал головой:

— Нет.

— Ну и слава богу, — Иосиф Первый перекрестился, что делал крайне редко несмотря на прошлое. — О новых способностях напишешь подробный отчёт. Заодно подумай, где и как их можно применить. Я тоже подумаю. Что морщишься?

— Я хотел…

— Развлекаться в гимназии и ходить на свидание с барышнями? Да ради бога, никто не запрещает. Но в свободное от государственных дел время. Всё, Василий, детство закончилось и пора впрягаться в этот воз.

— Да впрягусь, куда денусь. Если только не заставишь сидеть в Государственном Совете.

Император рассмеялся. Упомянутый совет ещё со времён Николая Первого служил этаким пансионатом для заслуженных ветеранов, где они за казённый счёт предавались воспоминаниям о делах давно минувших дней, и единогласно голосовали за любые предложения императора, если те не были направлены на снижение их материального благополучия. А куда их ещё девать? Не каждый организм поддаётся омоложению, а старики и в самом деле героические, отправлять их доживать свой век в поместье в высшей степени несправедливо.

— Для Госсовета ты слишком молодой. Сам бы чем хотел заняться? Про завод я уже слышал, а ещё что?

— Мои хотения как раз и завязаны на этот завод, — ответил Василий. — Нам нужна нормальная авиация, а не тот ужас, что есть сейчас?

— Ужас? — переспросил император, внимательно посмотрев на сына. — По моему мнению мы превосходим вероятного противника как в количестве, так и в качестве дирижаблей. Бомбардировщики вообще выше всяких похвал. С новейшими истребителями, правда, неловко получилось. Кстати, как тебе это удалось?

— Я же объяснял, что собрал всю доступную энергию для защиты от взрыва. А кто может гарантировать, что то же самое не сможет сделать что-то ещё? И будут болтаться наши дирижабли как… да, как оно самое в проруби. И потом, сколько одарённых требуется для управления этими летающими монстрами?

— А ты думаешь, что твои поделки не будут в них нуждаться?

— Надеюсь, что нет. Вижу, что и ты надеешься, иначе бы не пригласил Поликарпова.

— Николай Николаевич приедет только завтра, а сегодня ты постарайся объяснить, почему мы должны тратить деньги на что-то непонятное и неизвестное.

— Кто сказал, что я прошу денег?

— Твой дедушка Николай Александрович.

— Вот же старый чёрт, — едва слышно проворчал Василий, и уже громче добавил. — Собирался в долю войти, но кроме пустого балабольства…

— Нельзя так про дедушку, — усмехнулся Иосиф Первый. — Он же не только шустовский коньяк в неограниченных количествах потребляет, но и… Эх, хотели завтра сюрприз преподнести, ну да ладно, ничего страшного, если сегодня узнаешь. Выкупили мы тот завод вскладчину, будет тебе подарком на день рождения. Но всё равно сделай вид, будто ты не в курсе.

— Договорились.

— Ещё бы мы не договорились. Строй свои летающие этажерки на доброе здоровье, но на казённые заказы не рассчитывай. Во всяком случае до тех пор, пока не покажешь что-то действительно стоящее.

— А если покажу?

— Вот тогда и поговорим.

— В августе готов представить образцы, — Красный в предвкушении потёр ладони. — Восемнадцатого числа.

— Почему такая точность?

— Не знаю, — улыбнулся Василий. — Просто показалось, что так будет правильно.

В самом деле, не объяснять же императору про день авиации в мире капитана Родионова? Но на удивление Василия тот отнёсся к его словам со всей серьёзностью. Всё же раскурил трубку, выпустив облачко пахнущего вишней дыма, и негромко спросил сам себя:

— Дар предвидения?

— Какой дар? — переспросил Красный.

— Неважно. Но если это так, то просто замечательно! — император прошёлся по кабинету, а потом повернулся к Василию — Есть мнение, что твоя задумка с летающими этажерками может принести пользу империи. Кроме завода что-то ещё требуется?

Вася опешил от такой резкой перемены отношения к будущим самолётам. Какой, к чертям, дар предвидения? Это сказки! Но полезные, кстати, сказки.

— Конструкторское бюро Поликарпова отдашь?

— Отдам, — кивнул Иосиф Первый. — Но только если сможешь объяснить, почему именно он, а не Гроховский или Яковлев.

— Я с ними не знаком, а с Николаем Николаевичем даже поговорить успел.

— Под звуки выстрелов? Наслышан.

— Вот и всё объяснение.

— Даже возразить нечего, — император покрутил в руках погасшую трубку и положил её в пепельницу. — Очень уважительная причина для отвлечения от дел одного из лучших конструкторов.

— Был бы худший, я бы не попросил.

— Понимаю. Что же тут непонятного? Но тут вот ещё какая проблема… Допустим, у тебя всё получится и в обозримом будущем эти этажерки и в самом деле смогут заметить боевые дирижабли. Да, допустим! И что произойдёт с целой отраслью промышленности? Я не говорю про упущенные прибыли владельцев предприятий, бес с ними, но не хочется выгонять квалифицированных рабочих на улицу просто потому, что это принесёт сиюминутную выгоду. Не спорю, найти новую работу они смогут, а остальные?

— Кто остальные?

— Дирижаблестроение не существует само по себе, и завязано… Да на много чего оно завязано.

— Ну и пусть выпускают дирижабли, кто им мешает? Только в мирных целях.

— Например?

— Да хоть почту возить или пассажиров.

— Дорогое удовольствие.

— Это смотря с чем сравнивать.

— Вот и сравни! — кивнул император. — Кроме подробного отчёта о новых способностях напишешь и об этом. Развёрнуто, с конкретными предложениями и цифрами. Двух недель хватит?

— Ну-у-у…

— Через десять дней жду оба доклада. Не благодари.

Василий не благодарил, но и недовольства не чувствовал. Бумажная работа его не пугала, а если получится втиснуть в доклады своё видение тактики и стратегии, так вообще замечательно. Нынешняя манера воевать, честно говоря, не вдохновляет. Наличие магии наложило свой отпечаток на военную науку, и… Да не отпечаток, а огромную кучу дерьма наложило! Вся война заключается в обработке переднего края артиллерией, бомбардировке ближайших тылов с дирижаблей, а потом в атаку идут пехотные цепи, слегка прикрытые энергетическими щитами одарённых. Противник, естественно, выставляет свою защиту, и лупит со всех стволов, стараясь перегрузить чужие щиты. Когда получается, когда нет, но в итоге всё решается в рукопашной свалке, где острый штык и крепкий приклад значат больше любой магии. Дешево и сердито.

Перебороли? Замечательно, тогда в дело вступает кавалерия. Не осилили? Можно попробовать составить круг и сжечь противника, если самих не пожгут. Но это самый крайний случай, потому что одарённые хорошо знают о высокой вероятности летального исхода при объединении усилий, и умирать не торопятся.

Флот воюет… да никак он не воюет со времён осады Севастополя, всё больше за минными полями отсиживается. А что, выслуга идёт, жалование по случаю войны удвоенное, что же не сидеть-то? Разве что подводные лодки без дела не стоят, но их господа с броненосцев за настоящих моряков не считают.

— Будут доклады через десять дней.

Глава 8

— Вася, не клади локти на стол!

— Вася, возьми нож в правую руку!

— Вася, это вилка для мяса, а не для рыбы!

Обед в кругу семьи дался Василию нелегко. Вообще-то он хорошо владел вычурным искусством изящного поглощения пищи, но лезущие в голову посторонние мысли постоянно отвлекали от соблюдения строгих правил проклятого этикета. А ещё приходится ухаживать за Лизой Бонч-Бруевич, считающейся его личной гостьей. Ладно ещё дед успел накатить пару рюмок перед обедом и четыре во время его, и отвлекает девяносто процентов общего внимания только что придуманными байками о делах давно минувших дней.

— И вот представь, Лизавета, наставляют они на меня двенадцать пулемётов, и требуют подписать отречение. Я, конечно, шашку наголо, да как пошёл их рубить! Восемь генералов, шестнадцать полковников, прочих мятежников вообще без счёта! И всех в капусту!

— Николай Александрович, но вы же говорите, что пулемётов только двенадцать было.

— Правильно, — не смутился бывший император, — а остальные с револьверами.

— И вы всех…

— Если бы! Там человек триста набежало, а у меня как раз патроны закончились. Разве я бы подписал отречение, будь у меня ещё патроны?

— Вроде бы шашкой рубили?

— Точно, шашкой, но когда она затупилась и сломалась, я пулемёт взял. Немцы лезут — бац по ним очередь на половину ленты, французы лезут — по ним вторую половину. С англичанами так вообще… Ты про «Тонкую красную линию» читала?

— Теннисон?

— Ага, он самый. Единственный из англичан, кто тогда живой остался. Я специально промахнулся — хоть и свинья, но свинья талантливая.

— Ники, разве можно такое за столом? — возмутилась бабушка Александра Фёдоровна. — Детей бы постыдился.

— Это жизнь, и её не только по учебникам изучать нужно, — отмахнулся дед, и налил себе ещё рюмочку. — И в разговорах про свинину, душа моя, нет ничего постыдного. Возьмём, к примеру, вот этот эскалоп в твоей тарелке… Лизонька, передай Александре Фёдоровне горчицу. Аликс, не забудь сказать девочке спасибо. И да, на чём я остановился?

— На свиньях, — дуэтом подсказали хихикающие младшие сёстры Василия.

— Да, на них, — кивнул Николай Александрович. — Люди стесняются говорить на эту тему, но за последние десять лет промышленное свиноводство шагнуло далеко вперёд, и по прибыльности сравнилось с золотодобычей и торговлей оружием. Вася, вот зачем тебе непонятный завод дирижаблей? Давай на эти деньги построим самый большой в мире свинарник, и будем…

— Папа! — императрица Татьяна Николаевна в нарушение всех правил этикета стукнула кулаком по столу. — Ты можешь заниматься чем угодно, но мой сын…

Лиза поперхнулась вишнёвым компотом и закашлялась. Видимо, её никто так и не раскрыл инкогнито Красного, и слова императрицы стали сюрпризом. Неужели сестрёнки совершили немыслимый подвиг — не проболтались? Нужно будет проверить, не упало ли небо на землю, и не потекла ли Нева в обратную сторону.

Василию ничего не оставалось делать, как с виноватым видом пожать плечами:

— Извини, Лиза, так получилось.

— Семейная сцена! — обрадовался дед. — Хочу посмотреть на семейную сцену!

— Я тебе её чуть позже устрою, — пообещала бабушка, и взглядом расплавила пробку на хрустальном графине с коньяком, запечатав его намертво. — Мы приготовим чай, а мужчины могут подождать в курительной комнате.

Нужно сказать, что Александра Фёдоровна гордилась аскетизмом жизни на ближней даче, и принципиально отказывалась от помощи прислуги. Обед, разумеется, не готовила, но почётную обязанность заваривать и разливать чай не доверяла чужим рукам.

Николай Александрович с преувеличенным сожалением посмотрел на графинчик, незаметно погладил чуть топорщащийся карман, и отложил салфетку:

— Пойдём, Иосиф, мне намедни новый сорт сигар на пробу прислали. Лаврентий Павлович в Абхазии крутить начал. Вася, а тебе особое приглашение?

Василий ободряюще улыбнулся Лизе, до сих пор не пришедшей в себя от потрясения, но девочка махнула рукой и демонстративно отвернулась.

В курительной комнате с деда моментально слетела маска добродушного алкоголика. Василий даже вздрогнул, увидев хищника с горящими от жажды крови глазами.

— Что докладывают, Иосиф?

Император ответил не сразу. Сначала он сдвинул в сторону картину и достал из сейфа в стене потемневший от времени кувшин и два высоких стакана (Васе до сдачи экзамена на классный чин вино строго запрещено), потом долго выбирал сигару из раскрытого тестем хьюмидора. Так и не выбрал, отмахнулся, и взял папиросу из лежащей на столе пачки. Чиркнул спичкой.

— А что докладывать? Рано ещё докладывать, работают люди.

— Но всё же? — дед понюхал предложенное вино, пригубил, и поставил стакан на столик рядом с креслом. — Предварительные итоги известны?

— Если про графа Бронштейна спрашиваешь, то его так и не нашли. Как в воду канул. Конструкторское бюро Тухачевского расстреляли из пушек прямой наводкой. Живых не осталось.

— Что же так неаккуратно?

— Пока не ясно. Полковник Якир, отдавший приказ об открытие огня, умер от кровоизлияния в мозг после третьего выстрела, а целителей рядом не оказалось.

— Неужели Тухачевский отстреливался? Что-то на него не похоже — прошлую войну благополучно в плену просидел, и в особых геройствах не замечен. Я давно говорил, что мне его рожа сразу не понравилась.

— Граф Бронштейн рекомендовал Михаила Николаевича как прекрасного организатора и талантливого изобретателя.

— Ага, прямо рыцарь без страха и упрёка. А что же тогда Феликс арестовать его хотел? Вроде как твой любимчик, орденами до пупа обвешан, в прошлом году бароном поздравили, и вдруг такой пердимонокль.

— Да в том-то и дело, что никто не собирался арестовывать ни Тухачевского, ни его заместителя Гроховского. И Феликс Эдмундович не отдавал такой приказ, там чистая самодеятельность.

— Вот оно что! — Николай Александрович всё же отхлебнул из стакана и с одобрением кивнул. — Мой любимый «Оджалеши». На английскую работу похоже.

— Вино?

— Нет, расстрел твоих изобретателей на английскую работу похож. Точнее, на заметание следов.

— Почему так думаешь?

— А ты не помнишь что было, когда сибирский варнак Гришка Распутин князя Юсупова и Пуришкевича чугунной гантелей до смерти забил в шестнадцатом году?

— Я тогда на фронте был.

— А, ну да… Так вот, этот Гришка был весьма сильным целителем с уклоном в животноводство, и поговаривали, будто в молодости промышлял конокрадством. Его Пуришкевич откуда-то из Тобольской губернии притащил, и пристроил главным конюхом в английском посольстве. В начале шестнадцатого сей одарённый варнак уже в императорской конюшне, а в средине шестнадцатого года вдруг оказывается, что он неофициально заведует всеми закупками лошадей для артиллерии и гвардии, а мне подают на подпись утверждение его в этой должности и генеральском чине. Представляешь моё удивление?

— Да уж, — хмыкнул Иосиф Первый.

— Вот-вот, я примерно так же отреагировал, — Николай Александрович щёлкнул гильотинкой, отрезая кончик сигары. — И попросил светлейшую княгиню Ливен обратить внимание на стремительную карьеру конского целителя. Дарья Христофоровна дама в высшей степени обстоятельная и смогла бы всё выяснить, но в тот же день Гришка убивает Юсупова и Пуришкевича, а потом принимает большую дозу цианистого калия, стреляет себе в спину из револьвера несколько раз, и ныряет в прорубь на Неве. А за ним ещё пятьдесят два человека в течение недели.

— Но причём здесь англичане?

— Да вроде бы не причём, но сразу после серии странных самоубийств английский посол отбыл в Лондон, и вновь объявился в Петербурге ровно за месяц до моего вынужденного отречения.

— Думаешь, у них что-то не срослось и пришлось срочно избавляться от ненужных свидетелей?

— Англичанка гадит, — с философской грустью ответил бывший император, и окутался сигарным дымом. — Ладно, Иосиф, хватит о печальном, а то Васька у нас совсем приуныл.

— Завтра у него праздник, вот и повеселится.

— Что, опять родственники из Дании? — страдальчески поморщился Василий.

— Не любишь ты их, — с укоризной произнёс дед.

— Люблю, но на расстоянии.

В памяти Красного хорошо отложился визит толпы датских родственников на его тринадцатилетие. Толпы шумной, как цыганский табор, такой же нищей и вороватой. Потом бабушка жаловалась на пропажу серебряных ложек, сам Вася недосчитался копилки с мелочью, а у отца кто-то срезал две платиновые пуговицы с парадного мундира и спёр золотые часы вместе с цепочкой. Каждый гость ел за троих, пил за пятерых, и любой разговор сводился к просьбам выделить несколько дивизий для освобождения от немецкой оккупации некогда отторгнутых Шлезвиг-Гольштейнских земель. Заодно и Гамбург с Любеком того… освободить.

Подарок, правда, подарили, но один на всех — вышитую шёлком карту упомянутых территорий размером полтора на полтора метра. Сначала Вася хотел её выкинуть, потом решил передарить родной гимназии в качестве учебного пособия — вдруг кто-то из будущих целителей будет специализироваться на психических заболеваниях? Но всё же оставил себе как прекрасную мишень для стрельбы из новенького браунинга. Низкий поклон генерал-лейтенанту Николаю Сидоровичу Власику!

— Никаких заграничных родственников не будет, — успокоил сына император. — До первомайского весеннего бала в Гатчине никаких заграничных родственников! Соберёмся в тесном семейном кругу, подруг позовём, вино пить будем, песни петь будем. Только свои, а чужих нам не нужно.

— Подруги? — дед встрепенулся, как почуявший поживу орёл-стервятник. — С подругами я не только спою, я и сплясать могу.

Иосиф Первый проигнорировал слова тестя, а Василию объяснил:

— Я взял на себя смелость пригласить Веру Столыпину и Катю Орджоникидзе. Мне кажется, ты с ними хорошо ладишь?

— А Поликарпов?

— Это само собой.

— Хорошо, пусть тогда и девочки будут.

Император рассмеялся:

— Я ещё пригласил одного забавного, но полезного человека. Уникальный одарённый-почвенник, практически от сохи. Умудряется кукурузу за полярным кругом выращивать.

— Хрущёв, что ли?

— Ты его откуда знаешь?

— Кто-то рассказывал, — с самыми честными глазами ответил Вася. — Или в газете читал.

— Да, в газетах про его колхоз много писали?

— Про что писали?

— Коллективное хозяйство, следующая ступень развития крестьянской общины. Чему вас только в гимназиях учат?

Интерлюдия.

До двадцати лет Никита Сергеевич был обычным человеком без малейшей капли магического дара. Впрочем, его в ту пору никто не называл ни по имени, ни по отчеству, и маленький Никитка охотно откликался на обращение «эй, ты, придурок». Но всё изменила война. И как это ни удивительно, в лучшую сторону.

Стрелковый полк, куда попал новобранец рядовой Хрущёв, разбомбили с дирижаблей на марше где-то в Бессарабии, и контуженого Никиту отбросило взрывной волной в кукурузное поле, где он благополучно пролежал двое суток до прибытия санитарной команды. Время от времени он приходил в сознание и видел перед собой початки, початки, початки… Потом госпиталь, списание вчистую с белым билетом, но каждый день перед глазами вставало бескрайнее поле, и душа рвалась куда-то в неведомые дали.

Никита не стал противиться порывам души, и на скромную пенсию, полагающуюся контуженому фронтовику, арендовал триста десятин земли в Маньчжурской губернии, где внезапно преуспел. Выяснилось, что неизвестно откуда появившиеся способности позволяют управлять ростом кукурузы, причём от посева до уборки проходит всего полтора месяца. Три урожая за лето, прихватывая понемногу от весны и осени! Початки длиной до метка и весом до восьми килограммов! А хрюшки при откорме этим кукурузным зерном стремительно набирают вес и вырастают размером с хорошую корову!

К тридцатому году Никита Сергеевич заработал несколько миллионов, репутацию талантливого земледельца, звание почётного академика, и орден святого Станислава третьей степени с мечами и бантом за успешное отражение набегов хунхузов и организованный в частном порядке ответный рейд на Пекин с разграблением и сожжением Запретного Города. Но хотелось большего, потому что душа всё равно куда-то рвалась.

В тридцать третьем году Хрущёв решил заняться научной благотворительностью, и профинансировал экспедицию академика Ферсмана на Кольский полуостров. За открытие медно-никелевых и апатитовых месторождений был пожалован Владимиром стазу второй степени и титулом барона Российской империи. Но и этого Никите Сергеевичу оказалось мало.

Подал прошение на высочайшее имя, получил добро, и организовал в Мончегорских тундрах коллективное хозяйство, куда в принудительном порядке свозили осуждённых с большими сроками. И взревели трактора, превращая оленьи пастбища в колосящиеся невиданным урожаем поля. Безумный эксперимент удался — способности Никиты Сергеевича позволяли кукурузе спокойно переносить весенние двадцатиградусные заморозки и майские метели, а полярный день вкупе с апатитовыми удобрениями доводил вес покатка до двенадцати килограммов.

Коллективное хозяйство процветало — близость железной дороги и незамерзающего порта в Романове-на-Мурмане обеспечили экспорт, и скоро слава кукурузы от колхоза «Хрущёв и К» гремела по всему миру. Буква «К» в названии расшифровывалась как колодники или каторжане, но об этом мало кто догадывался, а осведомлённые личности предпочитали помалкивать.

За освоение заполярной целины барон Хрущёв получил Анну на шею и почётную приставку к фамилии. Теперь он именовался барон Хрущёв-Кольский. Рвущаяся душа умиротворённо притихла, но Никиту Сергеевича было уже не остановить — садковое рыбоводство, где форель и сёмгу подкармливали всё той же кукурузой, дало положительный результат, и планировалось завалить империю дешёвой рыбой ценных пород. Планировалось, да… при условии, что Его Императорское Величество разрешить выкупить пару устаревших броненосцев береговой обороны, и десяток миноносцев для защиты от недобросовестных норвежских конкурентов. И дирижабли, если получится. И крейсера для сопровождения китобойных флотилий. Вот тогда можно будет развернуться!

В мечтах барона его колхоз простирался по всему побережью Баренцева моря, Норвежского, и захватывал часть побережья Северного моря. Господи, зачем норвежцам собственная государственность? Беднейшая страна Европы, и даже нищая Румыния на её форе выглядит вполне благополучно и зажиточно.

Собственно, с проектом оккупации Норвегии Никита Сергеевич и приехал в Петербург, заранее согласовав время высочайшей аудиенции по телеграфу. И неожиданно получил приглашение на празднование дня рождения наследника престола в узком кругу на ближней даче императора. Приглашение чрезвычайно польстило и обнадёжило — оно автоматически делало барона человекам государственного масштаба, возводило в ранг особы, приближённой к императору. Теперь многие вопросы будут решаться легче и быстрее, а число активных недоброжелателей значительно поубавится.

И вот хмурым утром двадцать четвёртого марта роскошный ЗИС-101[4] везёт Никиту Сергеевича к ещё более прекрасному будущему. К мечте, которой в самом ближайшем будущем предстоит стать явью.

Капитан Родионов никогда не праздновал день рождения. Маленького Васю вывезли из осаждённого Ленинграда без документов, и в детском доме назначили эту дату произволом директора, обусловленным удобством и экономией. Разве плохо, когда у большинства воспитанников день рождения приходится, к примеру, на первое августа? Так и записали. Ладно ещё имя с фамилией оставили, прочитав их на найденной в кармане пальто бумажке.

А для Василия Красного празднование являлось тяжелейшим трудом, изредка компенсированным удачными подарками гостей. Сегодня подарили абонемент на посещение тира лейб-гвардии Егерского полка, издавна славящегося меткими стрелками из всех видов огнестрельного оружия, включая полевую артиллерию и осадные мортиры преимущественно иностранных систем. Они же прежде всего диверсанты, а во вражеском тылу что получилось затрофеить, то и используется.

Да, и пистолеты сегодня дарили. Шесть браунингов, три тульских Токарева, четыре маузера в деревянных кобурах, и два кремнёвых дульнозарядных пистолета производства начала прошлого века, о чём сообщалось в приложенном к подарку сертификате.

Василий встречал гостей у дверей при полном параде — мундир гимназиста с погонами подпоручика запаса, на что указывал белый цвет просветов и серебро звёздочек, на груди эмалевый белый крестик Святого Георгия, Станислав третьей степени и орден Священного Сокровища за добытую и переданную Дзержинскому информацию. Эта награда досталась Российской Империи от смытой гигантской волной Японии, после присоединения островов с немногочисленным выжившим населением к Маньчжурской губернии.

Каждого гостя нужно не только встретить, но и сказать несколько слов, обозначая расположение императорской семьи. Дама, само собой, обязательные и даже иногда искренние комплименты.

— Пётр Аркадьевич, рад вас видеть! Ваш коньяк был бесподобен…

— Верочка, ты как всегда прекрасна, и даже удивление на твоём лице не может…

— Катя, душа моя, это действительно я, но в гимназии говорить об этом, сама понимаешь…

— Ах, Дарья Христофоровна, ваша красота является одной из главных ценностей Российской Империи, и я уверен, что истинной целью Наполеона…

— Спасибо за поздравление, дядя Лёша, а в чинах я постараюсь тебя обогнать. Почему только дивизию, я тебе и воздушную армию доверю…

— Григорий Константинович, хотелось бы проконсультироваться по некоторым сверхлёгким сплавам…

— Граф, вас можно поздравить с запуском в серию нового двигателя? А если те же восемьсот сил, но с воздушным охлаждением?

Кажется, понимание императором тихого семейного праздника сильно отличается от общепринятого толкования, потому что количество гостей уже перевалило на третий десяток. И какие гости! Промышленность, армия, разведка. И примкнувший к ним Хрущёв.

Кстати, Никита Сергеевич сильно отличается от того Первого секретаря ЦК КПСС, что остался в памяти капитана Родионова. В этом мире он воспользовался услугами хороших целителей, и щеголял пышной шевелюрой и некоторой стройностью фигуры. И не стремился колотить ботинком по праздничному столу.

Дуэльную пару именно барон Хрущёв-Кольский преподнёс, сопроводив пояснениями:

— С помощью этих пистолетов Наталья Александровна Дубельт отомстила за смерть своего отца Александра Сергеевича Пушкина. Из левого она застрелила Дантеса, а из правого Геккерена. С тридцати шагов точно в голову! По движущейся мишени!

— Спасибо, Никита Сергеевич, — искренне поблагодарил Красный. — Возможность решать проблемы на расстоянии ценилась во все времена.

— Если бы можно было решить проблему норвежских браконьеров при помощи пистолетов, — грустно вздохнул Хрущёв. — С ними и пулемёты не всегда справляются!

Василий хотел посоветовал ставить на рыболовецкие суда ракетные установки, но вспомнил, что их сняли с вооружения ещё при Николае Первом в связи с развитием нарезной ствольной артиллерии. Когда-то ракета была самым дальнобойным оружием, но теперь проигрывала пушкам по всем параметрам, включая дальность, точность, и вес взрывчатого вещества. Если Никите Сергеевичу очень нужно, он сам догадается обратиться на склады, а если не найдёт ничего подходящего, то оплатит разработку новых образцов. Чего-нибудь вроде реактивных снарядов времён Великой Отечественной войны, которой, дай бог, в этом мире не будет.

— Друзья мои, — объявил император., - прошу всех за стол, где мы поднимем бокалы за сегодняшнего именинника, моего сына и наследника Василия Иосифовича. И ещё об одном прошу — пусть для всех он ещё немного побудет обычным гимназистом Василием Красным. Совсем немного, до первомайского весеннего бала в Гатчине.

Гости с пониманием покивали, и поспешили к столу, накрытому в соответствии со знаменитой рекомендацией ректора Московской медицинской академии профессора Булгакова. В предисловии к очередному переизданию книги Елены Молоховец «О вкусной и здоровой пище» Михаил Афанасьевич писал: — «Холодными закусками и супом закусывают только недорезанные жандармерией республиканцы. Каждый уважающий себя человек оперирует закусками горячими».

После шестнадцатого тоста Василий перестал реагировать на окружающую действительность, и вернулся из путешествия в себя только с началом музыкальных поздравлений. И тут выяснилось, что у Красного великолепный слух, болезненно реагирующий на фальшивые ноты. Вдруг захотелось зарядить один из подаренных бароном Хрущёвым пистолетов, и опробовать точность на Анастасе Ивановиче Микояне, исполняющем алябьевского «Соловья» под аккомпанемент усевшегося за белый салонный «Штайнгребер» барона Кагановича.

— Вам тоже тяжко это слушать, Василий Иосифович? — незаметно подошедший Поликарпов дотронулся до плеча Красного. — Его Императорское Величество намекнул мне на новую и перспективную работу, связанную с нашим прошлым разговором. Где мы можем это обсудить в тишине и покое?

— В библиотеке, — кивнул Василий, и поднялся из-за стола.

К сожалению, этим он привлёк внимание императрицы Татьяны Николаевны, громко объявившей:

— А вы знаете, господа, Василий неплохо поёт. Уже в пятилетнем возрасте он исполнял арию Евгения Онегина! Вася, спой нам что-нибудь. Вася, ну пожалуйста, сегодня же твой день.

— Пой, Вася, пой! — поддержали матушку младшие сёстры.

Красный беспомощно огляделся по сторонам в поисках поддержки и понял, что похож на поверженного гладиатора, обречённо взирающего на указывающие вниз большие пальцы зрителей Колизея. Прошёл к роялю, сел, и опустил руки на клавиши, вспоминая, умеет ли он вообще играть. Пальцы независимо от желания выдали незнакомую музыку, и в голове внезапно возникли слова ещё не написанной ни в этом, ни в том мире песни. Наверное магия сыграла такую шутку, подключив Василия к единому информационному пространству, где нет разделения на прошлое и будущее.

Когда вода всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На берег тихо выбралась любовь

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было сорок сороков.

И чудаки — еще такие есть —

Вдыхают полной грудью эту смесь.

И ни наград не ждут, ни наказанья,

И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья…

Вася тоже растворился. Растворился в музыке и в песне, и не заметил внезапно обрушившуюся тишину, в которой оглушительно громко потрескивали горящие в камине поленья. А когда отзвучала последняя нота, наваждение разрушил негромкий голос генерала Дзержинского:

— Господа, напомните мне завтра, чтобы я арестовал Утёсова.

— За что, Феликс Эдмундович? — спросил кто-то.

— За чуждый нам джаз.

А где-то вне времени и пространства похмельные мойры пытались разобраться в запутавшихся нитях человеческих судеб. И так пробовали, и этак, но всё безуспешно.

И вот самая старшая из них устало махнула рукой:

— Да и хрен с ними, девки, и так сойдёт. Нас же всё равно никто не проверяет, наматывайте как есть.

Глава 9

Глава 9

Утром Василий собирался в гимназию, и перебирал в памяти события вчерашнего вечера, плавно перешедшего в сегодняшнюю ночь. После выступления виновника торжества музыкальная часть праздника как-то быстро сошла на нет, но разговоры об искусстве не прекратились. Барон Хрущёв-Кольский клятвенно пообещал Феликсу Эдмундовичу список художников-абстракционистов, по его мнению гораздо более чуждых, чем какой-то там пошлый джаз.

Под шумок удалось смыться в библиотеку, чтобы обсудить с Поликарповым перспективы развития летательных аппаратов тяжелее воздуха без применения дорогих и сложных в производстве антигравитационных пластин. Николай Николаевич получил несколько эскизов и пообещал подумать о переходе конструкторского бюро на новую тему, но настоял на подключении к работе специалистов из Центрального Института Гидродинамики.

— Поговорю с Жуковским, он как раз заканчивает строительство новой аэродинамической трубы для продувки дирижаблей в натуральную величину.

— Разве их продувают? — удивился Красный.

— А как же иначе? Вон англичане утверждают, что опытный глаз правильные пропорции без всяких приспособлений видит, и что? Наши дирижабли до ста пятидесяти километров в час разгоняются при форсировании двигателей, а у них уже на сотне куски обшивки отваливаются.

Для окончательного решения вопроса, в том числе и финансового, договорились встретиться в ближайшее воскресенье. Василий очень надеялся, что к тому времени у него будет обещанный, но так и не подаренный завод в Нижнем Новгороде. А потом Николая Николаевича позвали на совещание к императору. Оно, кстати, до сих пор не закончилось.

Красный оглядел себя в зеркале, улыбнулся сияющему орденами отражению, и отправился завтракать. В столовой его уже ждали одноклассницы, заночевавшие в гостевых комнатах. Гимназическую форму, скорее всего, им доставили фельдъегерями. Девочки выглядели не выспавшимися и недовольными.

— Ты, Вася, хоть и высочество, но гад, — сказала Вера Столыпина, поливая смородиновым вареньем тост с маслом. — Как есть гад ползучий.

— Это почему?

— Потому что раньше нам не пел.

— А когда? Если мне не изменяет память, а она мне точно не изменяет, кое-кто до драки с Яшкой Бронштейном меня в упор не видел.

— Мы были молодыми и глупыми, — ответила Верочка. — Но потом стали взрослыми и умными, а ты всё равно не пел.

— Каюсь и готов понести наказание.

— Вот! — победно улыбнулась Вера. — И в наказание перед гимназией возьмёшь нас под руки у всех на виду.

— Но позволь уточнить, вас трое, а у меня всего две руки.

— Не позволим! — Катя Орджоникидзе сосредоточенно разглядывала ломтик сыра, будто пыталась найти в нём смысл жизни, и на Красного не смотрела. — Лиза наказана, поэтому пойдёт одна.

— За что наказана?

— Она провела с тобой две ночи, а мы только… Ой, я же не в том смысле!

— Поздно, ты тоже лишаешься почётного права быть рядом с героем, — захихикала Вера. — Василий, твой сегодняшний день принадлежат мне без остатка. Не благодари!

— Думается, после сегодняшнего дня я буду жалеть, что не родился персидским принцем.

— Хочешь завести гарем?

— Именно так. Запер бы там вас троих, а сам на войну ускакал. На белом коне, как полагается.

— Персия сейчас ни с кем не воюет.

— Тоже мне, проблема. Ради такого случая можно и объявить войну.

— Кому?

— Да хоть тому же Китаю.

Слова Василия о войне с Китаем стали пророческими, правда сам он об этом пока не знал.

От ближней дачи до гимназии их довёз лимузин Столыпиных, но Верочке не удалось получить свой кусочек славы — из соображений конспирации Красный попросил водителя высадить его у трамвайной остановки. Усатый кондуктор с уважением посмотрел на погоны подпоручика запаса, оценил юный возраст, и от пятачка за проезд категорически отказался. Наверное он из ветеранов прошлой войны, и почти такие же мальчишки водили его в атаку на немецкие или французские траншеи, удерживая энергетический щит часто ценой собственной жизни. Это сейчас офицер запаса вроде как полублагородие, но случись война, и белый просвет погона изменит цвет, а серебро звёздочек сменится золотом. И в бой, где подпоручики живут от трёх до пяти дней.

Вася не знал, что этот усатый кондуктор завтра наденет потёртый мундир с полным георгиевским бантом, выпьет для храбрости рюмку хлебного вина, и позвонит своему бывшему ротному, ныне достигшему больших высот:

— Константин Константинович, ты как-то обмолвился, будто в твоей дивизии фельдфебелей недочёт. Меня возьмёшь?

— Семён Михайлович, ты же говорил, что навоевался досыта, — удивился собеседник на другом конце провода. — Сказал, что на триста лет вперёд наелся.

— Видать ошибался. Так мне приходить?

— Будь дома, Семён Михайлович, я за тобой машину пришлю.

В гимназию Красный просочился через спортивный зал, имевший собственный выход на улицу. Не пробираться же сквозь непонятное столпотворение, устроенное гимназистами у парадного подъезда? А преподаватели почему-то не пресекают беспорядки, и даже пытаются придать броуновскому движению более-менее организованный вид. Только управляемый хаос всё равно остаётся хаосом.

Вася спокойно разделся в гардеробе, поправил причёску перед зеркалом, и по пустому коридору пошёл в сторону кабинета немецкого языка. Он по расписанию сегодня первым уроком. Но не тут-то было — вылетевшая из-за угла и куда-то спешащая госпожа Крупская резко остановилась и нахмурилась:

— Красный, вы почему не на митинге?

— Каком митинге? — удивился Василий.

— Мы протестуем против оккупации Макао англичанами!

— Простите, Надежда Константиновна, но я всегда думал, что Макао принадлежит португальцам.

— Так и было до вчерашнего дня, но англичане высадили десант, и в попрание всех международных договором… вероломно и без объявления войны… Мы должны единодушно выразить протест!

— Кому выразить?

— Англичанам.

— А представители Англии на митинге есть?

— Что за глупости вы говорите, Красный? Англичанам и североамериканцам запрещён въезд на территорию Российской Империи.

— То есть, вы предлагаете впустую сотрясать воздух на митинге? Кстати, он согласован с градоначальником и разрешение завизировано в жандармерии? Если нет, то можно начинать беспокоиться за судьбу организаторов.

— Да что вы понимаете… — гневно раздула ноздри Надежда Константиновна, и внезапно наткнулась взглядом на ордена. — Идите в кабинет, Красный.

Вася подивился резкой смене настроения преподавательницы немецкого языка, но вслух комментировать не стал. Вежливо склонил голову, щелкнул каблуками, и пошёл дальше. А в классной комнате обнаружился сидящий в одиночестве Артём Сергеев. Названный брат смотрел в окно, и на звук открываемой двери не отреагировал.

— Артём, ты где пропадал? В госпиталь не приходил, вчера на день рождения не приехал.

Сергеев обернулся, и на его лице обнаружился роскошный фингал, уже переходящий из синевы в желтизну.

— Куда я с такой рожей? А к целителям обращаться запретили в воспитательных целях. Ух ты, ордена!

— Ага, — кивнул Вася, — они самые. Тебе кто бланш подвесил?

— Да ерунда, с полицией подрался. У Стёпки Микояна вообще под обоими глазами, и передние зубы шатаются.

— Господи, а Степан каким боком?

— Ну-у-у… мы сначала подговорили первоклашек набить морду Яшке Бронштейну…

— Наслышан. Но почему не сами?

— Чтобы смешнее получилось, — пожал плечами Артём. — Но потом нам показалось, что Яшка недостаточно наказан, и мы решили закидать дом графа Бронштейна бутылками с керосином.

— Ну и?

— А не вышло ничего, там охрана сплошь из одарённых, а окна из пушки не прошибёшь. Мы сторожку и гараж подожгли, тут нас полиция и прихватила. Но мы дрались как тигры! Нас уже на Васильевском острове догнали и повязали.

— И набили морду.

— Нет, — покачал головой Артём, — морду раньше. Но я тоже кому-то попал! Два или три раза!

— Лицом по сапогу?

— Примерно так, да, — согласился названный брат. — А что мы могли сделать с этими мордоворотами? Спеленали как младенцев, да в кутузку. Целый день там сидели, пока Власик не приехал. С тех пор под домашним арестом, только в гимназию и обратно, даже на митинг протеста нельзя пойти.

— Нашёл о чём жалеть, — улыбнулся Красный. — Тебе какой дело до китайцев, португальцев, англичан и их проблем?

— Да чёрт его знает, — признался Артём. — Но на митинге весело.

Черти, если допустить их существование, тоже не были специалистами по хитросплетениям английской международной политики. Зато в ней хорошо разбирались завсегдатаи одного из закрытых лондонских клубов, членство в котором не афишируется, но передаётся по наследству и упоминается в завещании.

— Итак, джентльмены, с огромным прискорбием вынужден заявить — нас постигла очередная неудача. Тщательно выстраиваемая нами сеть ликвидирована, ценнейшие агенты арестованы и дают показания. Я не буду озвучивать потраченные впустую суммы, чтобы не огорчаться ещё больше.

— Вы говорите об очередной неудаче, сэр? — спросивший избегал обращения по имени, так как в клубе это не приветствовалось. Нет, не запрещалось, кто может им что-то запретить? Просто не принято произносить вслух известные всему миру имена. — Разве были ещё неудачи?

— О да, сэр! После успешного устранения императора Николая Первого я не могу назвать ни одной успешной операции против России. Иногда кажется, что всё идёт хорошо и мы контролируем ситуацию, но эти дикари совершают непредсказуемые поступки, и все наши усилия рассыпаются в прах.

— Ещё Бисмарк говорил о непредсказуемой глупости русских.

— Ваш Бисмарк неудачник, сэр! Причём жалкий неудачник, сгоревший с Берлином и собственным кайзером в придачу. Ему позволили объединить Германию в противовес усилившейся России, а что сделал он? Он бездарно спустил в ватерклозет нашу работу за несколько десятилетий!

— Да, сэр, нехороший поступок с его стороны. Но нельзя же всё сваливать на покойного Бисмарка.

— Хотите взять на себя часть вины? Охотно предоставлю вам такую возможность! Мы все прекрасно помним, кто именно рекомендовал подсунуть императору Николаю Второму больную гемофилией жену.

— Но эта болезнь считалась неизлечимой даже усилиями целителей!

— В нашей старой доброй Англии она до сих пор таковой является. Только вот русским забыли об этом сообщить.

— Бывает, сэр. Невозможно просчитать всё на свете, и ваша игра с господином Витте как бы на это намекает.

— Моя игра с Витте безупречна, сэр! Именно его реформы привели к поражению России в войне и свержению Николая Второго.

— И опять русским забыли сказать, что они проиграли войну. Эти проигравшие вышвырнули нас как нагадивших котят, и с тех пор у них самым тяжким преступлением считается английское подданство, что карается виселицей или бессрочной каторгой. Медведь вышел из войны с черноморскими проливами в зубастой пасти, а подконтрольные ему эмираты и султанаты Малой Азии и Леванта плотоядно поглядывают в сторону нашей Месопотамии.

— И там же союзная русским Персия.

— Да, сэр, и Персия тоже.

— А Афганистан, джентльмены?

— Господи, а с ним что случилось? Я только что вернулся из Квебека, и ещё не читал утренние телеграммы.

— Совет пуштунских племён потребовал от короля Мухаммед-Захир-Шаха принять вассалитет от России, и ввести русские войска для охраны границы с нашей Индией.

— Какие мерзкие людишки! Мы что-нибудь предприняли для противодействия коварным планам Петербурга?

— Да, сэр! Скоро русским будет чем занять свои войска кроме покушения на наши интересы в Афганистане.

— Вы имеете ввиду авантюру с Макао?

— Почему же сразу авантюра? Отдадим португальскую колонию китайцам в обмен на небольшую войну в Маньчжурии. Вдобавок император Цзян Кайши готов продлить нашу монополию на торговлю опиумом на девяносто девять лет.

— Выгодная сделка, сэр. Но что скажут португальцы?

— А их кто-то спрашивает?

— Логично, сэр. И сколько времени по вашему мнению продлится маленькая война? У китайцев есть армия?

— У них даже флот есть. Небольшой, но для захвата Японских островов его вполне хватит, а русские несколько лет потратят, чтобы вернуть эти острова.

— Да, джентльмены, как жаль, что в своё время мы переоценили японцев.

— Не наступайте на больную мозоль, сэр. Мы построили макакам мощный и современный флот, вложили колоссальные средства…

— Мы давали кредиты, сэр.

— Пусть кредиты, но кто их теперь вернёт?

— А не произойдёт ли то же самое с китайцами?

— Не сравнивайте! Китай гигантской волной не затопишь.

— Я бы не стал на это надеяться.

— Вы пессимист, сэр. Император Цзян Кайши планирует выставить три миллиона штыков в первую же неделю войны, и проведёт мобилизацию, что поставит под ружьё ещё двенадцать миллионов человек.

— Двенадцать миллионов китайцев, сэр.

— Да, соглашусь с вашей поправкой.

— А когда они готовы начать?

— Я думаю, что они уже начали.

Отголоски тихой беседы в респектабельном лондонском клубе прокатились по всему миру, но особенно громко они прозвучали в Петербурге. Во время урока химии дверь кабинета распахнулась, и запыхавшийся преподаватель военного дела нашёл взглядом Василия:

— Красный!

— Я, господин полковник!

— Вы к какому полку приписаны?

— Пока не знаю, господин полковник.

— Так узнайте, а потом отправляйтесь домой и приведите мундир в соответствие с вашим званием.

— Война, господин полковник?

— Она самая, господин подпоручик. Не смею вас больше задерживать.

В первую очередь Василий отправился в кабинет директора гимназии, откуда позвонил генералу Власику:

— Николай Сидорович, добрый день! Вы случайно не знаете, к какому полку я приписан?

— Случайно знаю, — коротко хохотнул начальник дворцовой полиции. — К лейб-гвардии Егерскому.

— Вот же… — расстроился Красный, но проглотил готовое сорваться ругательство.

— А что случилось?

— Требуют привести мундир в соответствии со званием. Но ни один портной без письменного разрешения командира полка лейб-гвардейскую форму шить не будет.

Что есть, то есть. Официального запрета не существует, но после нескольких инцидентов с ряжеными великосветскими повесами, раскатывавшими по провинциальным городкам в поисках приключений, нет для любого портного способа вернее всего потерять здоровье и трудоспособность, чем взяться за пошив лейб-гвардейского мундира без бумаги с полковой печатью. Повесы, кстати, могли и жизни лишиться путём самоубийства, что чаще всего и происходило.

— Так ты поезжай в Гатчину, — после некоторого раздумья посоветовал Власик. — В списках полка ты есть, пусть на складах что-нибудь готовое подберут. Машину прислать?

— Такси возьму, — ответил повеселевший Красный. — Так быстрее получится.

— А в полк я сейчас позвоню, — пообещал генерал. — Иди сразу в штаб, там встретят.

— Спасибо, Николай Сидорович!

— Да пожалуйста, господин подпоручик, — усмехнулся в трубку Власик. — Должен будешь.

— Сочтёмся.

В Гатчине Василия уже ждали. Дежурный по полку, улыбчивый капитан с холодными глазами, выделил сопровождающего для похода к каптенармусам.

— Егорыч, ты там проследи, чтобы всё положенное выдали господину подпоручику. И немного сверх положенного, иначе я сам в гости загляну.

— Не извольте беспокоиться, Павел Алексеич, — пробасил огромного роста зауряд-прапорщик. — Оне по военному времени на жлобское поведение опаску имеют.

— Но всё равно проследи.

— Так точно, господин капитан, — козырнул Егорыч, и кивнул Василию. — Пойдёмте, ваше благородие.

По дороге к полковым складам Красный поинтересовался:

— А почему благородие, если по уставу от тридцать пятого года их отменили?

— Кто же спорит, конечно отменили, — согласился зауряд-прапорщик. — Вот как с нами под чужими пулями поползаете, так и вас те отмены коснутся, ваше благородие.

— Понял, — вздохнул Василий. Чего же не понять?

На складе Егорыч грохнул кулаком по железной двери, вызывая командующего портяночно-подштанниковым гарнизоном:

— Сёмка, щучий потрох, подь сюды!

— Чего орёшь, Глеб Егорыч? — из-за высоких стеллажей послышался недовольный голос, а потом показался его обладатель, что-то пережёвывающий на ходу. — Обед у меня, Егорыч. Ты дашь спокойно поесть людям?

— Так обедай, кто же тебе мешает? Капитан Родимцев даже зайти пообещал, чтобы приятного аппетита пожелать.

Каптенармус почему-то побледнел и судорожно проглотил непрожёванное:

— Зачем аппетиту желать? Не надо желать, если я уже пообедал.

Зауряд-прапорщик указал на Красного:

— Выдавай всё потребное, но если будет сидеть хуже, чем от Исаака Наумыча, то господа офицеры тебя не поймут. Все проблемы в жизни, друг мой Сёма, происходят от непонимания.

— Разве можно сравнивать изделия полковой швальни с произведениями искусства от Альтшуллера? Глеб Егорович, побойся бога! Исаак Наумович Чехову шил, графу Толстому шил, генералу Алексею Николаевичу Романову шьёт!

— А ты, Сеня, постарайся, а сравнивать другие люди будут, — зловеще пообещал зауряд-прапорщик. — И пошевеливайся!

Каптенармус осмотрел Василия с головы до ног, опытным взглядом снимая мерку без всяких приспособлений, и скрылся где-то среди стеллажей. Минут пять там возился, и вернулся с несколькими пакетами из вощёной бумаги.

— Извольте примерить, ваше благородие. Вот здесь парадная, здесь повседневная, а туточки полевая. Шинелку вот там повесьте, у нас не гимназия, у нас не украдут.

Василий повесил гимназическую фуражку на крючок и расстегнул шинель. Зауряд-прапорщик вдруг подобрался, смущённо кашлянул, и с какой-то странной интонацией произнёс:

— Извините за благородие, господин подпоручик.

— Так я вроде с вами под пулями не ползал?

— Я смотрю, и без нас обошлись.

А каптенармус вдруг звонко хлопнул себя по лбу ладонью:

— Совсем старый стал, сослепу не с той полки взял! — схватил пакет с парадным мундиром и опять скрылся среди стеллажей.

— Сёмка, про обувку не забудь! — крикнул ему вдогонку Глеб Егорович, и добавил почти шёпотом, обращаясь к Василию. — Я ведь грешным делом подумал, что опять какого-нибудь фертика для гвардейской отметки в послужном списке прислали.

— А что, и такие бывают? — фальшиво удивился Вася, как раз присланным фертиком себя и чувствующий.

— Сейчас всё меньше, а перед той войной чуть не каждый второй их офицеров. А как порохом запахло, так и пропали куда-то. Не поверите, прапорщики ротами командовали.

— А вот и мы! — Семён появился в обнимку с манекеном, облачённым в парадный лейб-егерский мундир. — Точно ваш размерчик, господин подпоручик. Осталось только звёздочки на погоны приладить.

— Это ты молодец, — одобрил зауряд-прапорщик, но тут же рявкнул. — Обувка где, храппаидол?

— Так вот! — каптенармус выложил на доску, что служила ему подобием прилавка, несколько пар обуви. — Сапоги хромовые, сапоги яловые, сапоги юфтевые, ботинки прыжковые, штиблеты лаковые парадные вне строя… Семён Тимошенко дело туго знает!

— Добре, — кивнул Глеб Егорович, и пояснил Красному. — Ежели перед барышнями форсить, то на заказ шитые красивше будут, но в дело ходить, так лучше со склада. И крепче, и не жалко. Сейчас мы пойдём оружие под вас подберём, а Сёма распорядится всё погладить, подшить, да на сапоги блеск навести. Сделаешь, Семён?

— А как же! Нешто Семён Тимошенко дела не знает? — даже обиделся каптенармус. — За полчаса управимся.

В оружейке их встретили не в пример вежливее и доброжелательнее. Наверное потому, что Василий не стал надевать шинель, а просто набросил её на плечи, и ордена были видны издалека. Седой фельдфебель лишь уточнил, винтовки какой системы господин подпоручик предпочитает в это время года.

— А что, есть выбор между берданкой и мосинкой? — пошутил Красный.

— Берданка для вас тяжеловата будет, а так да, бывает и их берут. Ежели в Туркестане доведётся работать, так с трофейными боеприпасами проблем не будет.

— Я вроде в Туркестан не собираюсь.

— Да кто же егерскую судьбу наперёд знает? — философски заметил фельдфебель. — У нас ведь как — сегодня в Гатчине кофий с эклерами, а завтра в Париже ихние марципаны пробуем. Жизнь, она штука сложная. Самозарядку Токарева возьмёте?

— Возьму.

— Это правильно, — одобрил выбор Глеб Егорович. — Магазинки в нашем деле куда как сподручнее, а ежели в хорошей оптикой… Александр Яковлевич, у тебя есть хорошая оптика для господина подпоручика?

— А что же ей не быть-то? У нас, слава богу, не Греция какая, у нас всё есть.

— Цейсовская? — спросил Василий.

— Обижаете, господин подпоручик, — усмехнулся в седые усы фельдфебель, и положил на стол деревянную коробочку. — Фабрики Дмитрия Ивановича Менделеева, просветлённая, с эфирной подсветкой, обеспечивающей возможность ночного прицеливания. Цейс супротив Дмитрия Ивановича — насекомое существо.

— Хороший прицел, — подтвердил Глеб Егорович. — Я через него с восьмисот метров у покойного Якова Шиффа каждую морщинку на лбу видел.

— А зачем вы разглядывали покойника?

— Да сначала-то он живой был.

— И вот эту новинку могу рекомендовать, — Александр Яковлевич достал с полки коробочку с маркировкой «ГВК-М». — Третьего дня только привезли. На вашей винтовочке уже и резьба под него нарезана.

— Глушитель? — догадался Вася. — Быстро освоили, я думал дольше провозятся.

— Подождите, — оружейник перевёл взгляд на маркировку. — Глушитель выстрела… а что означают другие буквы?

— Глушитель Василия Красного модернизированный, — не стал скромничать Вася.

— Вот оно что! Тогда и на пистолеты их поставим. Вы какие предпочитаете?

— А что, тоже есть выбор? — удивился Василий, почему-то уверенный, что офицерам полагается древний наган, а всё остальное оружие нужно покупать за свой счёт.

— Так мы же егеря, у нас всегда выбор есть. Но мне кажется, что по вашей руке браунинги в самый раз будут.

— Я к ним и привык, — кивнул Красный, и достал из кармана наградной пистолет, что так и не успел вернуть Дзержинскому.

Табличка с гравировкой произвела впечатление, и фельдфебель предложил ещё и автомат, неведомыми путями попавший в полк из штурмовой пехоты:

— Вообще-то это пистолет-пулемёт Дегтярёва, но мы привыкли называть автоматом. Берите, не сомневайтесь. В нашей службе всякое может случиться, а двадцать пять патронов в магазине — это аргумент.

В итоге Василий вооружился до зубов и даже чуть больше. Автомат и десять запасных магазинов, самозарядная винтовка Токарева с глушителем и оптическим прицелом, два пистолета браунинг Хай Пауэр, тоже с глушителями, нож поясной, нож для ношения на ноге, бинокль всё той же фабрики Менделеева, полевая аптечка в алюминиевой коробочке, планшет офицерский, часы наручные в противоударном и водонепроницаемом исполнении, и компас.

— Без компаса нам нельзя, — пояснил Глеб Егорович. — А то я как-то заблудился, и вместо Эдинбурга к Ливерпулю вышел. Дожди да туман, по солнышку и звёздам не определишься. И как там люди живут?

Семён Тимошенко не подвёл. Всё что нужно нагладить — наглажено, что нужно подшить — подшито, что должно блестеть — блестит. И четыре туго набитых брезентовых баула приготовлено.

— Тут бельё зимнее, бельё летнее, бельё высотное для горной местности, — пустился в объяснения каптенармус. — Мелочи разные полезные — вдруг что-то потребуется срочно, а оно у вас уже есть!

— Хороший ты человек, Семён Константинович, хотя и скрываешь это, — кивнул зауряд-прапорщик. — Пусть твои бездельники несут всё это добро к штабу полка, а там уж без тебя разберёмся.

— Разберётесь, — согласился Тимошенко. — Вы, господин подпоручик, сейчас полевую форму наденете, или как? На полевой по новому уставу награды не носят, только орденские планки, но я их прикрепил. И нашивку за ранение тоже.

— У меня не было ранений.

— Я в штаб звонил, в вашем формуляре тяжёлая контузия указана, и выписка из госпиталя приложена. Так что не скромничайте, господин подпоручик.

— Да, пусть будет полевая, — решил Василий, которому очень уж понравилась пятнистая куртка с новомодной застёжкой-молнией и капюшоном.

Глава 10

— Орёл, как есть орёл! — командир лейб-гвардии Егерского полка генерал-майор Иосиф Родионович Апанасенко с одобрением оглядел Василия с головы до ног, задержав взгляд на орденских планках и нашивке. — Мелковат, правда, но хищная порода чувствуется. Павел Алексеевич, вы жаловались, что в вашей роте взводного недостаёт? Забирайте пока не передумал.

— Да, но… — попытался возразить дежурный по полку капитан Ротмистров.

Только генерал его уже не слушал:

— Вы, подпоручик, где квартируете? Впрочем, это неважно, потому что полк с сего дня на казарменном положении, а ваша рота уже вечером вылетает в Харбин. Так что не посрамите и всё такое… Торжественные речи отложим до победы, оркестра тоже не будет. Забирайте, Павел Алексеевич, своего взводного, и идите готовиться к вылету. Полк уж как-нибудь без дежурного обойдётся.

Апанасенко прошёл к себе в кабинет, а капитан вдруг спросил:

— Лет тебе сколько, подпоручик?

— Четырнадцать вчера исполнилось, — честно ответил Вася.

— М-да…

— А что такого? Аркадий Гайдар в шестнадцать лет полком командовал.

— Партизанским полком, а это, сам понимаешь… Но да, американцы в Приморье от его действий навзрыд плакали. Ну ладно, взводным, так взводным. Пойдём с людьми знакомиться.

— А вот это? — Василий показал на баулы с обмундированием и чехол с винтовкой. Автомат висел на плече.

— Егорыч, распорядись.

— Слушаюсь, господин капитан!

— Кстати, подпоручик, это твой первый заместитель.

— А есть и второй?

— Вообще-то в ведомости на жалование числится, но…

— В какой ведомости?

— Ты что, ещё не получил подъёмные, столовые и квартирные деньги? Глеб Егорович, как же так?

— Не успели, — объяснил зауряд-прапорщик.

— Так проводи, а я пока здесь подожду.

Капитан Ротмистров смотрел вслед торопящемуся за провожатым Красному, и улыбался. Гимназистов в его роте ещё не бывало. Впрочем, не самый худший вариант — Георгий четвёртой степени не дают за красивые глазки или правильное происхождение. А что у мальчишки связи на самом верху, и по его поводу звонит сам начальник дворцовой полиции генерал Власик, вообще можно не принимать во внимание. У каждого свои недостатки.

Лейб-гвардейский полк численностью превосходит пехотную стрелковую дивизию, и роты в нём сравнимы с иными батальонами. И вооружение… и ротное хозяйство… Так что взвод подпоручика Красного, состоящий их трёх отделений по тридцати человек в каждом, грузился сразу в четыре дирижабля.

Цельнометаллические гиганты из сверхлёгких сплавов приводили в восторг Василия Красного, но печалили капитана Василия Родионова. Он размышлял о том, сколько бы штурмовиков ИЛ-2 могло получиться из такого количества бездарно потраченного материала. Десятка три из одной махины? Пожалуй, что так. Тогда по бомбовой нагрузке примерно одинаково, но по результатам применения… вот здесь разница есть, и не в пользу дирижаблей. Они летят медленно, видно их издалека, рассеивание при бомбардировке с большой высоты огромное, противник успевает замаскироваться или разбежаться. С них хорошо города бомбить, да и то ночью, чтобы уменьшить шансы на успех у вражеских зенитчиков.

По совету Глеба Егоровича в процесс погрузки Василий не вмешивался, только отдал соответствующие приказы командирам отделений. И на удивление всё прошло без сучка и задоринки, что вызвало одобрение со стороны капитана Ротмистрова.

— Учись, студент! — выговаривал ротный командиру четвёртого взвода, прапорщику из недавних вольноопределяющихся. — Суетишься, орёшь, в каждую дырку затычкой лезешь, а толку нет. Спортсмэн, бля…

Ротмистров ограничился одним ругательством, хотя наружу их много просилось. Вот это золотце из генеральских сынков, что пристроен папашей на тёплое, почётное, и до недавних пор вполне безопасное место. Нет, сам-то генерал вояка хороший и довольно известный ещё с прошлой войны, но когда отбившееся от рук чадо с треском вылетело из университета за прогулы и неуспеваемость, определил его сюда, благо отпрыск занимал призовые места на чемпионатах по парашютному спорту. Ясное дело, спортсменам прямая дорога в егеря.

Прапорщик бросил на Красного неприязненный взгляд, считая более удачливым выскочкой с более высокими покровителями. А как же иначе можно стать подпоручиком в столь юном возрасте? Выслуживается перед начальством, гад! И сел в дирижабль со своими егерями, игнорируя традицию лететь тёплой офицерской компанией, коротая время за вином и картишками. Так-то уставом запрещено, но…

Примерно через двенадцать часов полёта Василий понял, почему в огромный дирижабль, способный поднять всю роту целиком, загрузили только двадцать пять человек. Представьте плацкартный вагон поезда Петербург-Владивосток, ползущий к месту назначения десять дней. Там уже на вторые сутки люди ненавидят друг друга, но терпят, потому что выйдут на конечной остановке, и никогда больше не увидятся. Но пассажирам поезда хоть можно по перрону на станциях прогуляться и отдохнуть от попутчиков в привокзальном ресторане, а тут ползёт по небу чёртова каракатица, и останавливаться не собирается.

Скука смертная! Василий успел выспаться, позавтракать и пообедать, почистить всё огнестрельное и заточить всё холодное оружие, написать три страницы доклада императору по поводу самолётов… Ещё сходил в гости к зауряд-прапорщику и замучил вопросами механиков. Штурманцы от Красного уже прятаться начали. Хотя нет, вот как раз один из них показался, и целенаправленно направился к сидящему в курительном салоне Василию. Да, есть на дирижабле и такие помещения. Эстеты, мать их…

— Господин подпоручик, вас вызывает капитан Ротмистров.

— Куда вызывает?

— На сеанс связи. Прошу пройти в рубку.

Рубка здесь на самой верхотуре, и выше неё только небо. Наверное для того, чтобы в случае каких-нибудь неполадок и жёсткой посадки не рисковать экипажем, и мягко приземлиться на гондолу с пассажирами или пустой бомбовый отсек. Механики, правда, тоже в гондоле, а у штурманов скворечник ещё ниже, но тех и других что в военно-морском флоте, что в военно-воздушном за настоящих людей не считают.

Судя по голосу, капитан Родимцев был весел и слегка поддат:

— Подпоручик, ты там с ума ещё не сошёл в гордом одиночестве?

— Пока нет, но близко к тому, Павел Алексеевич, — честно ответил Красный. — Вот хочу провести занятия с личным составом.

— Какие?

— Да без разницы, лишь бы время быстрее летело.

— Вася, ты это прекрати. То есть, не начинай, — голос Ротмистрова из весёлого стал строгим и чуть-чуть злым. — Нам скоро с китаёзами резаться, пусть ребята отдохнут спокойно. И не вздумай сухой закон объявить!

— И в мыслях не было!

— Это правильно, — к капитану вернулась прежняя весёлость. — Мы сейчас в Оренбурге садиться будем, так что перебирайся к нам. Это приказ, господин подпоручик! Приходи, Вася, чего ты там в одиночестве болтаешься? А Егорыч за подчинёнными присмотрит.

— Приду, Павел Алексеевич, — согласился Красный, так как заметил, что егеря его взвода посматривают с насторожённостью и ожиданием. А на зауряд-прапорщика, благоухающего хорошим коньяком, с одобрением и надеждой. — В Оренбурге дозаправку сделаем?

— Зачем дозаправку? Роту нижегородских драгун захватим.

— Вместе с конями?

— Откуда у них кони? Драгуны сейчас, это тяжёлая пехота прорыва, а название так, по наследству досталось. Но так-то да, сами они кони ещё те! Будет весело, обещаю.

В прошлой жизни Василию не довелось побывать в Оренбурге. Знал только из пушкинской «Капитанской дочки», что это деревянный городок в заснеженной степи, а вокруг него скачут на лошадях пугачёвцы в заячьих тулупчиках. Вроде бы там ещё на бильярде играют на деньги, но это неточно.

Кстати, про деньги… По правилам хорошего тона у господ офицеров принято начинать знакомство с достопримечательностями любого города с посещения ресторана. На голодный желудок рассматривать шедевры местной архитектуры как-то не comme il four. Сколько наличности в бумажнике? Хватит двух с половиной тысяч? В провинции, говорят, всё намного дешевле в сравнении со столицей.

Даже для Петербурга сумма неплохая — годовая заработная плата высококвалифицированного рабочего на казённом заводе, на неё можно купить автомобиль «Форд-Ока», и на остатки содержать семью из пяти человек. Или за те же две с половиной тысячи можно целую неделю обедать в одном из модных ресторанов столицы, где специально для декаденствующих снобов даже сливочное масло привозят из Парижа. Есть такая деревня неподалёку от Вологды, но широкой публике знать о ней не обязательно.

Но только зря Красный готовился — не довелось побывать в Оренбурге в прошлой жизни, пролетел мимо и в этой. Пролетел в прямом смысле, потому что причальные мачты аэропорта находились довольно далеко от города. На погрузку роты нижегородских драгун ушло сорок минут, но перед этим шестнадцать дирижаблей роты потратили четыре часа на причаливание и подтягивание к земле с помощью лебёдок. В Харбине, говорят, ещё хуже будет — три причальные мачты против пяти здешних.

Василий дождался посадки, с чувством обматерил современную чудо-технику, и пошёл к командирскому дирижаблю, застёгивая на ходу пятнистую куртку. Это в Петербурге конец марта можно считать началом весны, когда дождями съедает последние сугробы, а в этих степях она наступает в августе. Может, чуть раньше, но вряд ли намного. Хотя некоторые утверждают, что здесь даже лето бывает, причём очень жаркое, но скорее всего обманывают. Какое лето, если сейчас минус тридцать?

— Замёрз, Василий? Господа, вчера я не успел представить нашего нового взводного, а сейчас прошу любить и жаловать — командир второго взвода подпоручик Василий Иосифович Красный! — капитан Ротмистров встретил Васю как долгожданного и горячо любимого родственника. Даже обнял и похлопал по спине, шепнув на ухо. — Не раздевайся пока, хочу господам офицерам сюрприз сделать.

— Как на морском дне замёрз, Павел Алексеевич, — Вася поддержал игру ротного, хотя и не понял её смысл. — Думал не дойду эти триста метров, околею по дороге. Не возражаете, если куртку пока оставлю?

— Да ради бога! Господа, налейте чаю подпоручику.

— С ромом? — уточнил командир четвёртого взвода, ещё при погрузке в Гатчине бросавший на Василия неприязненные взгляды. — Рекомендую как лучшее средство от простуды, куда как лучше привычного вам молока.

А вот это было уже почти оскорблением. На самой грани. Васю пробуют на слабину, предлагая или показать зубы, или стать мальчиком для битья. В моральном, разумеется, смысле — цветущее когда-то буйным цветом цукачество в русской императорской армии во время прошлой войны сошло на нет, а после Великой Октябрьской Реставрации его душили жёстко и целенаправленно. Но кто же откажется поточить острые когти о новичка? Военный человек, особенно офицер, он животное хищное с природной тягой выстраивать иерархию.

А раз так, то почему бы не поучаствовать в этом увлекательном занятии?

— Вы правы, ваше благородие, можно и молока, — Вася с преувеличенной доброжелательностью улыбнулся прапорщику со значком парашютиста-спортсмена. — Распорядитесь, чтоб вскипятили. И мёда две ложки.

Какой-то офицер из нижегородских драгун жизнерадостно заржал, а прапорщик сделал следующий выпад:

— Увы, юноша, мы не рассчитывали на детское меню и не запаслись молоком. Боевые офицеры, знаете ли, предпочитают крепкие напитки.

— Конечно же знаю. Но вы не переживайте, когда-нибудь и вы попробуете эти напитки.

Мощный моральный удар потряс оппонента, но он не сдался и попытался снова перейти в наступление:

— Но если чай с ромом не пьёте, то хотя бы в карты играете? Неужели ваша матушка настолько строга, что до сих пор вам этого не позволяет?

Вот тут Красный не знал что ответить. Император Иосиф Первый плохо относился к азартным играм, так что карты в семье не приветствовались. Не умел Вася играть в карты, и на умение капитана Родионова тоже не стоило рассчитывать — вряд ли господа офицеры режутся в подкидного, буру, сику или двадцать одно, популярные у воспитанников детских домов.

— Никаких карт до взлёта! — решительно заявил командир роты. — Чёрт побери, да принесите же подпоручику чаю!

Василий кивнул с благодарностью, и вдруг услышал в собственной голове голос, говоривший на английском языке с ирландским выговором:

«— Парень, давай хорошенько вздуем этого хлыща!»

«— Ты кто? Да и бить сослуживцу морду как-то…»

Перед Васей появилась прозрачная фигура типичного ирландца. Рыжий, нагло ухмыляющийся щербатым ртом, небритый, в зелёном котелке на голове и с элегантной тяжёлой тростью в руке.

«— Да мы тут практически все Патрики. Ты тоже так зови. И кто говорит про вульгарный мордобой? Мы будем играть в карты!»

Кажется, никто кроме Красного этого ирландца не видел. Да не кажется, а так оно и есть! Все смотрят с любопытством и ожиданием, но не на привидение, а на самого Василия.

«— А мы умеем играть?»

«— Обижаешь, патрон!»

И тут Вася его вспомнил. Это один из тех двух с половиной тысяч, что приходили к нему в бреду после взрыва бомбы сумасшедшей террористки. Как его там… нет, точно не Патрик. Да и неважно как зовут, а важно то, что при жизни ирландец был профессиональным шулером, попавшим на жертвенник английских некромантов-вивисекторов после того, как зарвался и хапнул не по чину. Нельзя выигрывать у герцогов, поставивших на кон фамильный замок и молодую жену!

«— Мухлевать будем?»

«— Зачем?» — удивился ирландец, и рядом с ним появились ещё три привидения, на этот раз китайского происхождения. — «Рекомендую братьев Ли, патрон! Лучший притон во всём Гонконге — опиум, скупка краденого, азартные игры, работорговля, шпионах на любую страну.»

Китайцы церемонно и молча поклонились. Кажется, разговорчивость не входила в число их недостатков.

«— Погодите, но мне казалось, что ваши души…»

«— Ушли на перерождение, да.» — согласился ирландец. — «Но наша память — их прощальный подарок. Ну что, патрон, играть будем?»

«— А давай!» — мысленно согласился Красный, и добавил вслух, обращаясь к Ротмистрову. — Павел Алексеевич, почему бы в самом деле не расписать пулю?

— Мы играем на деньги! — вскинул голову прапорщик.

— Так я и не предлагаю на фантики или щелбаны. По десяти копеек за вист, а?

Капитан Ротмистров буквально наслаждался тихим зрелищем красивой игры, и размышлял о том, что юный подпоручик явно не тот, за кого себя выдаёт. Кстати, за кого он себя выдаёт? Да чёрт его знает, но разве может мальчишка четырнадцати лет за несколько часов оставить прапорщика Куликовского без жалованья на двенадцать лет вперёд?

И всё это с невозмутимым лицом, лишь однажды позволил себе улыбнуться, когда командир нижегородских драгун спросил у прапорщика:

— Апполинарий Григорьевич, у вас имение есть?

— Нет, только дом в Петербурге.

— Жаль… А то бы можно было паровоз в качестве памятника поставить.

— Какой паровоз?

— Тот, что на мизере словлен.

А как подпоручик колоду тасует? Просто песня!

Между тем самого Василия такая виртуозная работа с картами не радовала. Умение умением, но пальцы не привыкли, и несколько раз он с трудом сдерживался, чтобы не показать боль от выворачиваемых под немыслимыми углами суставах. Нет, профессия каталы точно не его призвание.

Зато забавно наблюдать, как призраки-китайцы, растекаясь по столу тонкой плёнкой, заглядывают в чужие карты. И на прапорщика смотреть тоже забавно, особенно в самом начале игры, когда Красный всё же снял куртку, представив на всеобщее обозрение орденские планки и нашивку за ранение. Особую пикантность добавлял орден Священного Сокровища, по традиции Российской Империи вручавшийся за выдающиеся успехи в обеспечении государственной безопасности.

Третий из играющих, командир нижегородских драгун, поглядывает на эту награду, но вопросов не задаёт из опасения получить правдивый ответ. Тут дело такое…

А прапорщик поглядывает на канделябр — всё же традиции карточных игр в гвардии нерушимы, и даже в дирижабле играют при свечах. Ещё канделябром принято бить по лицу пойманных за руку шулеров. Вот он и опасается, так как Вася заметил попытку подсмотреть карты при сдаче с помощью полированного портсигара. Детский лепет, ей богу! Когда гора выше Эвереста, хоть лбом в стену колотить, всё равно не поможет.[5]

— Разрешите папироску, Апполинарий Григорьевич? — видимо ротмистр Жуков тоже обратил внимание на нехитрую уловку прапорщика, но не стал поднимать шум. — Ага, спасибо! И Василия Иосифовича угостите.

— Благодарю, Георгий Константинович, но мне матушка курить запрещает, — отказался Вася, и подвинул портсигар поближе к канделябру.

— Строга?

— Не то слово! Даже за карточную игру может без сладкого оставить.

— Это жестоко, Василий Иосифович, — в глазах ротмистра плясали смешинки. — И как вы выходите из положения?

— Всегда находятся добрые люди, готовые профинансировать мой поход к кондитеру. Не так ли, Апполинарий Григорьевич?

Прапорщик открыл рот, чтобы ответить что-нибудь едкое и оскорбительное, но Георгий Константинович побарабанил пальцами по серебряному портсигару и как бы невзначай поправил свечу в канделябре. Потом потянулся с усталым видом:

— Время, господа. Заканчиваем?

— Заканчиваем, — согласился Вася. — Я ведь до сих пор не пил чай, а матушка настоятельно требует…

— Матушка плохого не насоветует, Василий Иосифович.

— Я тоже так думаю, Георгий Константинович.

Ротмистров ошибся в пессимистических прогнозах — прапорщик Куликовский проиграл жалование не за двенадцать лет, а всего лишь за два года. А вот подпоручик Красный удивил. Он не отказался от выигрыша, но потребовал внести его в ротную кассу для поощрения нижних чинов, что непременно отличатся в предстоящих боях. Прапорщика такое требование более чем устроило, так как щадило размазанное по ломберному столу самолюбие. Благодарный Апполинарий Григорьевич до того расчувствовался, что подарил подпоручику свой портсигар вместе с папиросами. Роскошный подарок, что и говорить! Правда, при этом почему-то весьма нервно поглядывал на канделябр.

Чуть позже ротмистр Жуков объяснил причину нервного поведения. Посмеялись, конечно, но капитан пообещал себе избавиться от прапорщика при первой же возможности. Егерь, он на то и егерь, чтобы никогда, никому и нигде не попадаться. Сегодня его в такой мелочи разоблачили, а завтра что будет? А завтра он всю роту под монастырь подведёт неправильной маскировкой или природным скудоумием. В обоз, на склады, к чертям собачьим!

— Но согласись, Паша, твой подпоручик нас красиво сделал? — Жуков прикурил папиросу от огонька на указательном пальце, и выпустил дым в потолок.

— Тебе, Жора, грех жаловаться. Сто двадцать рублей не великие деньги.

— Это да. И знаешь, мне показалось, что он меня пожалел, а мог до подштанников раздеть, как того же прапора. Повезло тебе с взводным.

Капитан Ротмистров пожал плечами:

— Вот этого я пока не знаю, повезло или нет. Преферанс может сделать из человека обезьяну, но для офицера…

— Да брось… Ты его награды видел?

— Ещё в Петербурге видел, и что? Нам в Оренбурге свежие газеты загрузили, и пока вы играли, я почитал…

— Лейб-гвардейцы читают газеты? — удивился Жуков. — Куда катится мир?

— Не смешно.

— Ладно, извини. Что там в газетах?

— Статья о подвиге гимназиста, спасшего императора от террористки с бомбой.

— А нашивка за ранение?

— Контузило при взрыве. Так что, Жора, не завидуй. Я-то думал, мне достался обстрелянный взводный с боевым опытом, а тут…

— Боевой опыт в четырнадцать лет? Вот сейчас мне смешно стало.

— Да мало ли как оно бывает. Сам что ли не встречаться с генералами после омоложения?

— А ты не знал, что он гимназист?

— Знал, но надеялся на лучшее.

— Он хоть одарённый?

— Не уверен, но очень хочу на это надеяться.

— Так спроси.

— Как будто это что-то изменит.

— Тогда не спрашивай.

— Мудрый совет, ага!

Жуков пожал плечами, не понимая переживаний капитана. Если бы с теми же французами схлестнулись или с австрияками, тогда наличие одарённого играло бы большую роль. Против китайцев способностей ротного командира достаточно без помощников — егерям в атаку под прикрытием щитов ходить не нужно, а с китайскими колдунами пуля справляется без всякой магии. У них весьма своеобразная манера использования одарённых. Вот в двадцать девятом году…

Что-то грохнуло, обрывая воспоминания командира нижегородских драгун на самом интересном месте, и дирижабль вздрогнул от отдачи крупнокалиберных пушек. И ещё раз, и ещё… Пулемёты застучали длинными очередями, и наконец-то противно завыла сирена.

— Какого хрена, мы же над своей территорией? — Хрясь! Прямо над головой ротмистра Жукова в обшивке появилась дырка размером с кулак, и вокруг неё несколько пулевых пробоин. — Или уже над чужой?

Глава 11

Классическая воздушная засада, описанная в любом учебнике для начинающих истребителей младшего школьного возраста. С преимуществом по высоте, из-за облаков, со стороны солнца. Против неповоротливых и слабо вооружённых транспортников, как туз против десятки. Сбить не собьют, тут нужен минимум шестидюймовый калибр, но хода лишат, и будет огромная летающая сарделька болтаться между небом и землёй по воле ветров. А нападавшим больше и не нужно.

Транспортники огрызаются по мере своих немалых сил, и уже несколько дирижаблей с красными китайскими драконами на борту с дымным следом ушли к земле, тем самым выдавая английское происхождение машин. Господа из-за пролива не заморачиваются безопасностью экипажей и используют антигравитационные пластины по минимуму, и при серьёзных повреждениях дирижабли не держатся в воздухе. Но у короля много!

— Да мать вашу! — Красного отбросило к переборке ударившим в энергетический щит крупным осколком. — Мы так и будем изображать мишень?

Теоретически обшивка дирижабля выдерживает попадание трёхдюймового зенитного снаряда, а при своевременно поставленной защите вообще считается непробиваемой. Опять же теоретически… Давно не воевали всерьёз, и проверить результаты полигонных испытаний на практике не было возможности.

Но где же, чёрт возьми, защита? Бортовые огневые точки стреляют, а чем, мать их, занимается остальной экипаж, чуть ли не полностью состоящий из одарённых?

— Я попал! Господа, я в него попал! — прапорщик Куликовский лупит из ручного пулемёта через разбитый иллюминатор и восторженно орёт. — Он падает!

Вася его не слушал. Если хочется человеку верить в возможность сбить дирижабль из ручного пулемёта, пусть верит на доброе здоровье, пока оно ещё остаётся добрым. Сам он уже бежал к умолкшей огневой точке, прилепившейся слева от штурманской кабины.

Но не добежал, потому что его тут же перехватил командир роты:

— Ты куда?

— К скорострелкам!

— К херам пушки! Составляем круг, пока нам всю роту не угробили, — и уже Куликовскому. — Прапор, брось свою пукалу!

В егерской роте восемь офицеров — четверо взводных, командир с заместителем, ротный целитель в звании поручика, да батюшка Михаил, имеющий чин прапорщика по адмиралтейству. Каким образом он оказался в лейб-гвардии, скромный священник умалчивал.

У нижегородских драгун офицеров больше, так как тяжёлая штурмовая пехота в боях может понести несравнимые с другими родами войск потери, и дублирование предусмотрено уставами. Даже ротных священников двое, и как раз один из них возглавил круг одарённых.

— Дайте мне свою силу, братие! И трындец супостату во славу божию!

Красному ещё не приходилось участвовать в составлении магического круга, но теорию он изучил хорошо. Там ничего сложного нет — энергия передаётся от самого слабого одарённого к самому сильному, увеличиваясь при этом в геометрической прогрессии, а потом направляется на противника. Просто и незатейливо… с непредсказуемыми последствиями для участников. Именно поэтому в цивилизованных странах предпочитают не прибегать к этой методе, считая её варварским оружием последнего шанса. Кому хочется рисковать жизнью? Не проще ли бросить в мясорубку лишнюю сотню тысяч гуркхов, сипаев, спаги и прочего колониального отребья? У короля много! И у парламента много, и у сената, и у генеральных штатов, и даже у президентов.

В гимназии Красного учили передавать силу другому человеку. Точнее не так, её нужно направить на всех сразу, и она сама… Да какого чёрта?

Вася вдруг заметил удивление на лице драгунского священника, а в следующий момент почувствовал вливающуюся в него энергию. А потом и увидел её в виде плотного тумана ярко-алого цвета. Тумана, в котором мелькали невозмутимые лица братьев-бандитов и Гонконга, какие-то кланяющиеся индусы, знакомая гнусная ухмылка ирландского происхождения… И запах когда-то сгоревших на кострах людей стал до того осязаемым, что его можно было потрогать руками.

«— Врежь им, патрон!»

«— Отправь их на перерождение, сахиб!»

«— Мы повесим их закопчённые головы на самой высокой пальме!»

«— Помочись на их могилы, господин!»

Голоса в голове кричали, требовали, просили, советовали, а тени услужливо тыкали пальцами в нужных направлениях, подсвечивая ставшие видимые прямо сквозь обшивку дирижабля цели языками чёрного пламени.

— Да чтоб вас всех… — Василий отпустил скопившуюся энергию, и тени рванули ей вслед, повизгивая от предвкушения. — Господа, а что за херня происходит?

Никто не ответил. Драгунский священник молча поднял упавшую бутылку с остатками рома и в два шумных глотка опустошил её. Даже бортовые скорострелки замолчали, и пулемёты притихли. Капитан Ротмистров, упавший на колени после разрыва магического круга, помотал головой и на четвереньках направился к разбитому иллюминатору, отбросив с дороги потерянный прапорщиком Куликовским ручной пулемёт.

— Я бы тоже хотел знать, что это было, — ротный первым нарушил молчание. — Но красиво, мать их…

Вася тоже решил поинтересоваться результатами энергетической атаки, а заодно полюбопытствовать, почему перестали стрелять пушки и пулемёты. Но не пошёл к иллюминатору, решив удовольствоваться дырой в обшивке. Увиденное удивило и где-то даже порадовало — дирижабли с китайскими императорскими драконами прямо на глазах таяли, превращаясь в облачка разноцветной лёгкой пыли, из которой ветер формировал замысловатые и не совсем приличные фигуры.

После появления очередной такой фигуры отец Михаил, тот, что прапорщик по адмиралтейству, перекрестился и с укоризной, но смешанной с лёгкой завистью, сказал:

— Ну зачем вы так, господин подпоручик? А если с земли дети смотрят?

— Это не я! Это они сами! — Вася смущённо отвернулся от пробоины, уступив место прапорщику Куликовскому. — И вообще, может быть, это проявляются их потаённые желания. Посмертно, так сказать.

— Не прибедняйся, подпоручик, — командир нижегородских драгун устоял на ногах, но выглядел слегка помятым. — Мы же видели, кому всё уходит. Кстати, а что там?

— Военно-воздушная порнография с уклоном в некрофилию, — ответил Ротмистров.

— А китайцы?

— Нет больше китайцев.

— А наши летуны?

— Нужно смотреть, — капитан с неохотой оторвался от захватывающего зрелища. — Ты со мной?

— Ага, — кивнул Жуков. — И героя нашего с собой возьмём. Мы будем летунов держать, а он рыло чистить.

— Разрешите и мне, господин капитан? — во взгляде прапорщика Куликовского читалась обида в неверие его способности дать кому-нибудь в морду.

— А пулемёт кто чистить будет? Кстати, где вы его взяли, Апполинарий Григорьевич?

— Семейный дар, Павел Алексеевич. Четыре поколения Куликовских могут призывать одну единицу огнестрельного оружия в трудный момент.

— А потом? — заинтересовался Ротмистров.

— А ничего потом, — пожал плечами прапорщик. — Призванное оружие остаётся. У него, правда, номеров нет, и… У моего прадеда в коллекции семьдесят два литтихских штуцера образца тысяча восемьсот сорок третьего года.

— И все нечищеные? Займитесь оружием, Апполинарий Григорьевич.

В рубке всё не так печально, как думалось, но хуже, чем хотелось бы. Летуны прозевали первый удар, и вражеские снаряды разнесли всё. Это обшивку баллонетов с газом пробить невозможно, остальное же рассчитано на энергетическую защиту экипажем, что в принципе, является разумной экономией — дирижабли неторопливы, и всегда есть время подготовиться к бою настоящим образом. Тем более воздушные гиганты редко сходятся в прямом противостоянии, и такие случаи можно пересчитать по пальцам одной руки. Сегодня придётся задействовать вторую руку.

Экипаж в большинстве своём уцелел, но это и не удивительно — без двенадцатого ранга одарённому в небе делать нечего, а вот приборы управления разбиты вдребезги, в рации дыра размером с суповую тарелку, и растерянный вид летунов как бы намекает на отсутствие дублирующих систем.

— Слава богу, вы живы! — командир дирижабля обрадовался появлению Ротмистрова и Жукова. — Павел Алексеевич, нужно срочно обеспечить посадку!

— Обеспечивайте, господин подполковник, — согласился Ротмистров.

— Но я хотел… — летун беспомощно оглянулся на разбитые приборы, часть из которых ещё дымилась. — Мы на двух километрах, и у меня…

Василий читал про экстренную посадку дирижаблей. Для этого нужно всего лишь снизиться до высоты трёхсот метров и отстрелить шесть аварийных якорей, больше напоминающих гарпуны. Магически уплотнённый и упрочнённый металл хорошо цепляется даже за камень, и остаётся только включить лебёдки и подтянуть машину к земле. Единственное ограничение — длина тросов всего четыреста метров.

В таких случаях строят так называемую этажерку, кода несколько аппаратов подтягивают друг друга. Вполне рабочий способ, если не считать того, что посадка занимает от двенадцати до сорока восьми часов при условии чётких действий всех задействованных в операции экипажей. И рации в рабочем состоянии нужны, а не как сейчас в виде дымящегося ящика.

Капитан Ротмистров вопросительно посмотрел на военно-воздушного подполковника, требуя нормальных ответов вместо невнятных намёков, а Жуков заржал, как и полагается грубому и беспардонному драгуну:

— Он, Паша, предлагает посадить его летающую сардельку силой мысли!

Вопреки ожиданиям, командир дирижабля не обиделся. Наоборот, радостно кивнул:

— Да-да, Георгий Константинович, вы абсолютно правы! Среди ваших офицеров есть одарённый, способный уничтожить сорок два вражеских дирижабля, и…

— Сколько-сколько? — не поверил Жуков. — У китайцев столько нет.

— Сейчас нет, с этим полностью согласен. Но ещё десять минут назад было.

— Да откуда?

— Представления не имею, — пожал плечами подполковник. — Но у нашей разведки способность садиться в лужу скоро войдёт в привычку.

— Это они могут, — кивнул Ротмистров. — А что вы говорили насчёт одарённого, Григорий Яковлевич?

— Я говорю, что ему не составит труда частично экранировать антигравитационные пластины, чтобы дирижабль снизился под собственным весом.

Капитан и ротмистр посмотрели на Василия:

— Подпоручик?

Красный с трудом удержал рвущуюся наружу сложную матерную конструкцию из двадцати семи прилагательных и пяти существительных, и попытался представить себе упомянутые антигравитационные пластины. Только как их представишь, если никогда в глаза не видел?

— На что они похожи, господин полковник?

— На что могут быть похожи пластины? — задумался командир дирижабля, явно не отягощавший себя знанием матчасти. — Я так думаю, они должны быть плоскими.

— Спасибо, вы очень помогли, — с благодарностью кивнул Василий, и накрыл весь дирижабль подобием колпака, хорошо себя зарекомендовавшего при взрыве магической бомбы во время покушения на императора.

В ту же секунду пол под ногами (или палуба?) провалился куда-то вниз, а всех присутствующих в рубке впечатало в потолок ускорением свободного падения. Хорошо ещё, что никого не угораздило попасть головой в одну из многочисленных пробоин.

— Останови!

Вася не понял, кто это крикнул, но снял колпак с дирижабля. И тут же пожалел об этом, так как после мгновенной остановки произвёл посадку точно на труп рации. Нет, самому-то ничего, автоматически сработавший щит уберёг от повреждений, но хрупкий прибор в корпусе из шестимиллиметровой стали смялся в лепёшку. Если до этого была надежда, что штатному радисту удастся из остатков и запчастей собрать рабочий агрегат, то сейчас не поможет даже конструкторское бюро радиозавода.

— Мы живы, или как? — ротмистр Жуков осторожно выглянул из-под каких-то обломков, обломил заглянувшую в пробоину кедровую веточку, и зачем-то попробовал её на вкус. — Всегда знал, что у егерей с мозгами нелады, но это вообще…

— Нормально у нас с мозгами, — ответил капитан Ротмистров, каким-то чудом устоявший на ногах. — Только что в небе болтались, а уже вот…

— Что вот?

— Уже гербарии собираешь.

— Это да, — согласился Жуков, и отбросил веточку. — Выгружаемся?

— Выгружаемся. Вася, а ты остальные дирижабли приземлить можешь?

Все дирижабли роты получили повреждения и лишились хода, но только на одиннадцатом у Василия получилось плавное снижение к земле. Со стороны, конечно, выглядело великолепно — застывшая на огромной высоте громадина стремительно падает, но перед самой поверхностью резко останавливается с жутким скрежетом. Наверное, конструкторы заложили в летательные аппараты повышенную прочность исходя из знания психологии военных, способных сломать всё, что ломается, и с некоторым усилием сломать то, что не ломается даже теоретически.

Но это касалось только элементов конструкции, так как после тщательного осмотра аппаратов командиры экипажей сделали грустный вывод — продолжение полёта невозможно, ремонт своими силами невозможен, а надеяться на помощь не стоит из-за разбитых вдребезги раций.

— Хреново, — подвёл итоги короткого совещания Ротмистров, взявший на себя общее командование. Капитан лейб-гвардии равен в звании армейскому полковнику, и вопросов о старшинстве не возникло. — Мы сейчас где, Григорий Яковлевич?

Подполковник развернул карту и ткнул в неё пальцем:

— Мы вот здесь.

— Понятно, — кивнул Ротмистров. — Но какого чёрта здесь делали китайские дирижабли?

Василий заглянул командиру роты через плечо. Отмеченный на карте жирной красной линией маршрут обрывался в Алтайских горах, а пунктир, обозначавший планируемый маршрут, шёл дальше через Монголию в сторону Маньчжурской губернии. В этом мире монголы тоже отделились от Китая, но чуть раньше, ещё в средине девятнадцатого века. При официальном статусе независимого и нейтрального государства неофициально они считались вассалами Российской Империи, а четыре войны убедили Поднебесную смириться с потерей огромного куска бесплодной пустыни и выжженной солнцем степи.

Ротмистр Жуков тоже посмотрел на карту:

— А ты знаешь, Павел Алексеевич, я бы тоже на их месте здесь ударил.

— Куда?

— Через горы на север по Транссибу, и отрезать в чертям собачьим весь Дальний Восток.

— Бля! — догадался Ротмистров. — Тут не горы, а смех один, и даже артиллерию протащить не проблема.

— Именно так, Паша. Ганнибал через Альпы слонов водил, а тут какие-то пушки.

— А у нас там…

— А у нас там только полицейские с саблями и револьверами. Мне бы вообще одной пехотной дивизии хватило без всякой артиллерии.

Ротмистров плюнул на карту и вопросительно посмотрел на Красного:

— А ты что думаешь по этому поводу, подпоручик?

— Я?

— Не прибедняйся. В тебе дури на трёх генералов хватит, значит и мозги должны работать соответственно.

— Сомневаюсь, — ответил Вася. — Стратег из меня тот ещё, но… Но почему-то мне кажется, что Георгий Константинович прав. Разведка не вернулась?

— Завтра к вечеру, не раньше.

— Тогда хорошо бы послушать эфир.

Красный подразумевал вовсе не радиоэфир, но, как ни странно, его поняли.

— Ты и это умеешь?

— Нужно пробовать. И желательно не здесь, а то обшивка дирижабля может дать сильные помехи.

Конец марта на Алтае не самое лучшее время года. Хуже только апрель с бурным таяньем снега и скачками температуры от плюс пятнадцати днём, до двадцатиградусного мороза ночью. И лучше долбить застывшую землю, чем вычерпывать жидкую грязь из превратившегося в болото окопа. Так-то оно, конечно, в каждом взводе есть одарённый почвенник для обустройства позиций, но его сила не бесконечна. Вот как сейчас.

— Глеб Егорыч, на кой чёрт мы тут копаем? — старший унтер-офицер Чапаев устало сел прямо в сугроб. После двухсотого метра окопа в каменистой земле и с одновременным упрочнением бруствера, ноги плохо держали взводного почвенника. — С кем мы тут воевать собрались?

— Тебе не всё ли равно, Василий Иваныч? — усмехнулся зауряд-прапорщик. — Мы же гвардейские егеря — дадут приказ с чёртом воевать, будем с чёртом.

— Да уж лучше с чёртом, чем… — Чапаев махнул рукой. — Седьмая линия уже, Глеб Егорыч.

— Запасных позиций много не бывает. Небось помнишь, как в Палестине в двадцать пятом году?

— Ага, — забудешь такое, — засмеялся Василий Иванович. — Зато в Иордане искупались. Кое-кто через него вообще в одних подштанниках плыл. Или врут?

— Врут, — усмехнулся зауряд-прапорщик. — В том ручье и плавать толком негде.

— Это точно.

— Ладно, отдыхай пока, но чтоб через час здесь всё доделал.

— А ты?

— Пойду отсечные размечать. Пару дотов вон на тех горушках осилишь?

— Как будто есть выбор.

— Вот именно. Там такая силища трёт, что сколько ни сделай, всё мало будет.

— А не мог наш взводный ошибиться, Глеб Егорыч? Разведка что говорит?

— Прям вот они мне и докладывают, как главному генералиссимусу.

— И всё же?

— Да пойди и сам спроси, авось ответят. Как с позициями управишься, так можешь и идти.

— Злой ты, Глеб Егорыч.

— Вот на пенсию выйду, так и добреть начну. Если, конечно, мы с тобой до неё доживём. Три дивизии, Василий Иваныч, это не баран чихнул.

— Так китайцы же, а их даже монголы били. Шапками закидаем!

— Закидаем, — согласился зауряд-прапорщик. — Как патроны закончатся, так сразу на шапки и перейдём. У тебя голова какого калибра?

— Генеральского, — засмеялся взводный почвовед.

— Оно и видно. Тебе бы, Василий Иваныч, дивизией командовать, а не окопы копать.

— Да мне и так хорошо.

— Тогда копай, полководец!

Красный тоже был озабочен боеприпасами. Много их с собой не взяли, надеясь на окружные склады в Харбине, а имеющихся в наличии надолго не хватит. Ну что такое три сотни патронов на винтовку и по три тысячи на пулемёт? Сейчас, правда, раскулачивают дирижабли на предмет тяжёлого вооружения, но это работа не на один час. Вчера вечером начали, а ещё конца и края не видно. Пока демонтируют, пока перетащат, пока установят… И всё вручную ни на своём горбу, благо занимающиеся этим драгуны ребята здоровые, и силой не обижены.

А до китайцев всего пятьдесят два километра, и расстояние стремительно сокращается.

Вчерашнее прослушивание эфира… собственно, там ничего сложного, и зная диапазон магического излучения китайских одарённых легко определить их месторасположения. Это как радиолокация, только вместо приёмных станций покойные гонконгские бандиты. Они же и языка притащили. М-да… Нужно было видеть лица господ офицеров, когда Вася вышел из палатки с оторванной головой вражеского генерала, и устроил ей допрос с помощью оцинкованного ведра, раствора поваренной соли и батареек от электрического фонарика.

Полученная информация не порадовала — роте егерей и роте нижегородских драгун придётся противостоять двум пехотным дивизиям, переброшенным сюда английскими дирижаблями. Хорошо ещё артиллерию не успели перевезти. Англичане как раз собрались за ней лететь, но увидели ничего не подозревающую дичь и не удержались от соблазна славно поохотиться. Но два дивизии даже без пушек и воздушного прикрытия, это более чем серьёзно.

— Готово! — Василий кивнул егерю своего взвода. — Этот цинк можно раздавать.

Красный на практике проверял теоретические измышления призрака старого индуса. Заслуженный туг-душитель в своё время увлёкся огнестрельным оружием в ущерб древним традициям своей секты, за что был продан вице-королю, от которого попал к вивисекторам-некромантам, а потом и в магическую бомбу. Но смерть, это же не повод потерять память или впасть в маразм, правильно?

Суть идеи заключалась в небольшой доработке боеприпасов путём помещения частички души в патрон для получения самонаводящейся пули, способной проходить сквозь любой энергетический щит. В принципе, ничего сложного, если под рукой две с половиной тысячи добровольцев. Маловато, кто же спорит, но те же пулемётные диски можно заряжать через один — патрон с пилотом-призраком, и патрон с мощным проклятием. Между прочим, индусы знают толк в красивых и смертоносных проклятиях. Тем более туг-душитель уверял, что после попадания в цель заключённые в пулю частички душ получат заряд энергии за счёт жертвы, и смогут вернуться к Василию целыми и невредимыми. Правда, есть вероятность, что какое-то время призраки будут петь и танцевать, но при недостаточно отработанной технологии возможны побочные эффекты. Ничего страшного…

Но не одним только стрелковым оружием воюют егеря, и половина взвода ползала по сугробам перед позициями, оборудуя минные поля и потом их маскируя. Противопехотных мин мало, да и теми пришлось поделиться с драгунами, но среди сослуживцев капитана Родионова было немало повоевавших во Вьетнаме лётчиков, рассказывавших об изобретательности тамошнего народа. Допустим, вьетнамская кочерга в обороне вряд ли пригодится, а вот простейшая нажимная мина из пистолетного патрона очень даже пойдёт. А если присобачить туда проклятье мгновенной гангрены, так вообще замечательно.

Васю нисколько не смущало использование некромантии. Во-первых, современная наука не признаёт её существование, и учёные откровенно смеются над приверженцами этой ереси и бабушкиных сказок. Во-вторых, это не оружие массового поражения и мирные жители от него не пострадают. Ну и в-третьих, никто и ничего не докажет!

— Господин подпоручик, командир роты приглашает господ офицеров на командный пункт!

Глава 12

Пока лейб-егеря и нижегородские драгуны готовились к бою, в других местах уже шла полноценная война. Именно о её ходе докладывал стоящий с указкой перед картой генерал Бонч-Бруевич.

— Таким образом, государь, угроза десанта на Японские острова успешно ликвидирована силами пограничной стражи.

Император расправил усы черенком неизменной трубки и недоверчиво покачал головой:

— Но как так получилось, Михаил Дмитриевич, что восемь торпедных катеров отправили на дно двенадцать броненосцев, четырнадцать крейсеров и пятьдесят три транспорта? Насколько я понял, у наших катеров повреждений нет?

— Повреждений и потерь нет, — подтвердил Бонч-Бруевич. — Капитан первого ранга Кузнецов докладывает, что единственной потерей был кот, упавший за борт катера ноль пятьдесят два при резком маневре, но в результате проведённой спасательной операции он был выловлен без ущерба для его здоровья.

— И всё равно не понимаю! Двенадцать броненосцев!

Присутствующий на совещании генерал Дзержинский поднял руку:

— Разрешите объяснить?

— Слушаю вас, Феликс Эдмундович, — кивнул император.

— Нас ввело в заблуждение некоторое различие в терминах, государь. Мы все знаем, что такое броненосец и как он выглядит, но до сего дня не подозревали о понимании этого слова китайцами. В их представлении броненосцем можно назвать любое судно, обшитое медной бронёй толщиной десять миллиметров и вооружённое дульнозарядными гладкоствольными пушками. Вполне достаточно, чтобы гонять многочисленных пиратов в южных морях.

— Но это же…

— В их понимании Поднебесная Империя является единственным цивилизованным государством планеты, следовательно, любыми техническими новинками длинноносых варваров не только можно, но и нужно пренебречь.

— Парусный флот в двадцатом веке?

— Гребной флот, Ваше Императорское Величество.

— Смешно.

— Да, смешно, — согласился Дзержинский. — Но я не стал бы смеяться и недооценивать противника — при крайней дешевизне этих бронированных медными листами лоханок и неисчерпаемых человеческих ресурсах, они несут реальную угрозу побережью нашего Дальнего Востока и Маньчжурской губернии. Насколько знаю, основные наши усилия были направлены на прикрытие Балтики и цареградских проливов, а на Тихом океане мы руководствовались принципом «макаки не посмеют».

— Пример русско-японской войны был тому подтверждением, Феликс Эдмундович, — сказал Бонч-Бруевич. — И если позволите, я продолжу.

— Да, Михаил Дмитриевич, извините что прервал, — кивнул главный российский жандарм.

— Так вот, — Бонч-Бруевич постучал указкой по карте. — Одновременно с попыткой десанта на японские острова, удачно отбитой нашими катерниками, противник произвёл высадку в Корее и Маньчжурии, обозначив угрозу Чемульпо и Порт-Артуру. Численность десантов не превышает двух-трёх дивизий в каждом, но в самом скором времени она будет доведена до полумиллиона.

— Мы можем этому как-то помешать?

— Работы в этом направлении уже ведутся. Мобилизованные одарённые-почвенники из Владивостокского ботанического сада под руководством статского советника Вавилова заблокировали фарватеры большинства китайских портов блуждающими мелями, но малая осадка транспортов позволяет противнику вести погрузку войск с необорудованного берега. Но в настоящее время с Камчатки перебрасывается гвардейская бомбардировочная дивизия генерал-майора Романова, и все имеющиеся там одарённые-погодники. Надеюсь, что их сил хватит для хорошего тайфуна.

— Вот это правильно, — согласился Иосиф Первый. — Мы не можем ждать милостей от природы, устроить их самим — вот наша первоочередная задача. Да, Михаил Дмитриевич, а что у нас с подкреплениями?

— В Маньчжурию переброшены Лейб-гвардии егерский полк и Нижегородский драгунский полк в почти полном составе, так же шестая и одиннадцатая стрелковые дивизии грузятся на железной дороге.

— Вы сказали, что егеря и драгуны в неполном составе?

— Потеряна связь с дирижаблями, перевозившими две роты этих полков. Мы предполагаем, что они попали в тяжёлые метеоусловия и совершили посадку в горах, мешающих прохождению радиоволн.

— Одним из взводов егерской роты командует подпоручик Василий Красный, — дополнил информацию Дзержинский.

Все присутствующие на совещание прекрасно знали, кто скрывается за этим псевдонимом, а умудрённая жизнью светлейшая княгиня Ливен заметила:

— А вот это плохо. Недоброжелатели за пределами Отечества непременно будут утверждать, что задержка произошла преднамеренно, чтобы не подвергнуть опасности жизнь наследника престола.

— Как будто в других странах не заботятся о безопасности наследников, — сварливым голосом возразил Феликс Эдмундович. — А будут болтать, я найду способ укоротить длинные языки.

— С удовольствием вам в этом помогу, — мило и хищно улыбнулась светлейшая княгиня Ливен.

— Буду рад любой помощи, Дарья Христофоровна.

— Не отвлекайтесь, — напомнил император. — Продолжайте, Михаил Дмитриевич.

Генерал Бонч-Бруевич отложил указку:

— А всё, государь. Это единственные резервы, которыми мы располагаем. Все силы сосредоточены на западных рубежах империи в связи с начавшимися недавно совместными маневрами европейских стран, где задействовано до трёх миллионов человек.

— Совпадение? — спросил Иосиф Первый, и сам же ответил. — Не думаю! Что мы можем изъять из западных округов без потери боеспособности?

— Если воспользоваться предложением барона Хрущёва-Кольского по обустройству государственной границы между Швецией и Финляндской губернией, то мы сможем располагать пятью дивизиями, — доложил Бонч-Бруевич. — Но с этической точки зрения…

— И что конкретно предлагает наш кукурузный магнат? — заинтересовался император.

— Пролив между Ботническим заливом и Баренцевым морем. При наличии достаточного количества сильных одарённых-почвенников проект можно реализовать в течении недели, но прогнозируемое изменение климата поставит под удар существование малых северных народностей, в частности, лопарей-саамов.

— Замёрзнут?

— Наоборот, ожидается потепление, что негативно отразится на поголовье северных оленей, и…

— И Санта-Клаусу не на чем будет ездить, — усмехнулся Дзержинский. — Вы забыли упомянуть, Михаил Дмитриевич, что барон Хрущёв-Кольский готов из собственных средств финансировать переселение саамов в места с подходящим им климатом.

— В Канаду?

— А что Канада? Там тоже люди живут. Сегодня она чужая, а завтра, глядишь…

Император затянулся трубкой и тихонько постучал по столу, прекращая разгорающийся спор:

— Есть мнение, что проект барона Хрущёва нужно осуществить в самые короткие сроки. Михаил Дмитриевич, приготовьте приказ о призыве Никиты Сергеевича в действующую армию в звании… да, пусть будет генерал-майором, а там посмотрим. А вас, Феликс Эдмундович, я попрошу держать на контроле ситуацию с теми двумя ротами. Не думаю, что случилось что-то страшное, но всё равно докладывайте в любое время дня и ночи.

— Я уже послал дирижабль по их предполагаемому маршруту.

— Вот это зря. Сейчас один дирижабль ценнее двух рот, пусть даже… Ладно, не будем об этом.

В Поднебесной империи весьма своеобразно подошли к пониманию сути магического искусства, и основные усилия направили на индивидуальное развитие одарённых, в основном физическое. В сочетании с тысячелетними традициями это давало определённый результат. Во всяком случае, в авангарде китайских дивизий шла не разведка, а утаптыватели снега с огромными ступнями как бы не семидесятого размера. А ещё в оптический прицел хорошо видны чешуйки брони на лицах передового отряда. Интересно, возьмёт ещё пуля, или нет?

— Ну чисто ящерицы, мать их ети, — прокомментировал зауряд-прапорщик, наблюдающий за противником в бинокль. — Не пора ли начинать, Василий Иосифович?

— Рано, Глеб Егорыч, — ответил Красный, не отрываясь от прицела. — Если они прямо сейчас на нас повернут, то половина на минное поле не попадёт.

План простой и незамысловатый — китайцы непременно отреагируют на редкий но результативный огонь одного отделения, и захотят наказать немногочисленных стрелков. Разумеется, наступающим приготовлена горячая встреча в виде целого поля «вьетнамских хлопушек». Их немного, всего пять сотен, но атакующему вверх по склону авангарду мало не покажется. Вася не рассчитывал полностью уничтожить передовой отряд, но уполовинить надеялся. После такого конфуза тем ничего не останется, кроме как искать обходные пути, как раз через минное поле с нормальными противопехотными минами, и дальнейшим выходом под крупнокалиберные пулемёты. Если будет кому выходить.

— Сто метров до флажка, Василий Иосифович.

— Спасибо, вижу.

Командир снегоутаптывателей, толстяк в смешной шапке, почувствовал взгляд через прицел, потому что отливающая золотом чешуя на его лице вдруг пошла рябью, а сама фигура стала полупрозрачной. Вроде как режим невидимости включил? Поздно, мужик, хвост колонны уже поравнялся с отметкой.

Снабжённая глушителем винтовка негромко хлопнула, и китаец в прицеле вздрогнул от попадания. Застыл на месте, удивлённо разглядывая расплывающееся на животе пятно, и тонким голосом крикнул:

— Джимми, Джимми, ача-ача! — после чего упал лицом в снег.

Подчинённые не поняли странную команду и остановились, изобразив идеальную неподвижную мишень. Бабахнула винтовка зауряд-прапорщика, отдавая приказ на открытие огня всему отделению. Безнаказанный расстрел длился почти две минуты, пока противник не сообразил выставить эфирные щиты. Впрочем, это не помогло, потому что светящиеся управляемые пули выписывали немыслимые траектории, попирая все законы баллистики, и находили цели. Некоторые вообще по пять-шесть секунд кружили, дожидаясь когда проклятия разъедят защиту.

— Цилай! Цилай! — спохватился ещё один толстяк, посылая китайских солдат в атаку на наглых стрелков.

— Лай! — охотно подхватило глумливое это. — Лай-лай-лай, ди-лай-ла!

Вася поймал крикуна в прицел и потянул спусковой крючок. Новоявленный командир схватился за простреленное плечо, и спустя мгновение упал иссохшей мумией. Но приказ отдан, и авангард пошёл в атаку. Только не сразу — ещё полторы долгих минуты китайцы стояли под обстрелом, и вот…

— Егорыч, разбуди меня! Ты видишь то же, что и я?

— Фитильные фузеи? — зауряд-прапорщик перекатился за камень, сменив позицию, и вставил новый магазин. — А чего такого, стреляют же? У них ещё багинеты рукоятками в ствол втыкаются.

Хлоп! Семидесятый размер первого снегоутаптывателя вступил на «вьетнамскую хлопушку». Хлоп! Ещё один с воем покатился, пятная снег красными брызгами.

Потери от минного поля противника не смутили, и он упорно лез вперёд, усеивая крутой склон невысокой горы неподвижными телями.

— Цилай! Цилай!

Послышались бабахи древних фузей, и здоровенный кусок свинца расплющился о щит прямо перед лицом Красного. Меткого стрелка тут же снял кто-то из егерей, но пальба продолжалась. Чуть ли не пятидесятиграммовые пули лупили по растянутой над отделением защите и отдавались при попаданиях головной болью.

И только через десять минут китайцы дрогнули и откатились назад. Но почему-то не стали искать лёгких путей и уходить на минное поле перед позицией нижегородских драгун.

— Херню какую-то готовят, господин подпоручик, — предположил Глеб Егорович. — Сваливаем отседова, или ещё постреляем?

— Как у нас с патронами?

— Сейчас узнаем, — кивнул зауряд-прапорщик и заорал во всё горло. — Доложить о расходе боеприпасов!

После докладов Василий вздохнул:

— Не густо. В самом деле, Егорыч, уводи людей, а я здесь ещё немного позлодействую.

Вообще-то Красный не рассчитывал на затяжной бой, и засада была устроена исключительно с целью проверки управляемых боеприпасов и патронов с наложенными проклятьями. Командир роты тоже настаивал на немедленном отступлении после испытаний.

— Я тоже останусь, Василий Иосифович.

— Не доверяешь?

— Ну-у-у… — смутился Глеб Егорович, но признался. — Беспокоюсь я за вас, господин подпоручик. Взвод и так полтора года без командира был, и если…

— Никаких если! — отрезал Вася. — У тебя дара хватает только папиросу прикурить, только отвлекать будешь.

— И прикрывать.

Красный немного подумал, и согласился. При грамотно составленном наградном листе за прикрытие отхода отделения под огнём превосходящего противника зауряд-прапорщика ждёт второй Георгиевский крест, а там и до полного банта недалеко. Бантист во взводе — это почётно, и благоприятно влияет на карьеру командира взвода.

Китайцы откатились метров на триста, и при желании их можно было продолжить выбивать, но Вася решил приберечь патроны. Пусть лучше по минному полю бегают. Вот только не хотят они по нему бегать.

— Отослал я наших, Василий Иосифович — доложил вернувшийся зауряд-прапорщик. Глеб Егорович проговаривал имя и отчество Красного полностью и без привычных сокращений, соблюдая въевшуюся за тридцать с лишним лет службы субординацию. — Что там макаки?

А у противника в первые ряды протолкались странные существа, от головы до пояса похожие на людей, но ниже выглядевшие странной помесью кенгуру и кузнечика. Даже колени назад, как и полагается. Впрочем, ничего удивительного, в Поднебесной одарённые являются собственностью императора, и только он один решает, в каком качестве ему нужны владеющие магией подданные. По непроверенным слухам, там даже рис с полей убирают с помощью живых полумеханизмов. Так что говорить про армию!

Огнестрельного оружия у кенгуро-кузнечиков не видно. Скорее всего, эти прыгуны созданы для преодоления препятствий вроде минных полей или окопов, а при скачках пользоваться дульнозарядными фузеями неудобно. Оно и понятно, их дело — заставить противника увязнуть в рукопашной схватке до подхода основных сил, а уже те расстреляют обороняющихся в упор. И скорее всего, без разделения на своих и чужих. У китайского императора, как и у английского короля, тоже много!

— Эх нам сейчас и вломят, Василий Иосифович, — прокомментировал зауряд-прапорщик. — Делаем ноги, как рекомендует устав от тридцать пятого года?

Красный против отступления не возражал. Вообще-то он уже пожалел о своём намерении проявить индивидуальный героизм, и решил считать это намерение обычной разведкой для выявления возможностей противника. И вот она, то есть разведка, как раз подразумевала быстрый и по возможности незаметный отход.

Но не успели.

— Цилай! Цилай!

Прыгуны, подгоняемые длинной бамбуковой палкой командира, дружно бросились в атаку. Полетели в атаку, расправив перепончатые крылья.

— Эх, ёпта! — неизвестно чему восхитился Глеб Егорыч, шестью выстрелами сбив четверых.

Шлёп! Оскаленная морда, в которой не было ничего человеческого, щёлкнула клыками, расплющившись об энергетический щит зауряд-прапорщика. Вася вовремя сообразил, что в их двойке Глеб Егорович является слабым звеном, и бухнул в его защиту… А сколько и чего бухнул? Да неизвестно, потому что сам упадка сил не почувствовал. Зато увидел и услышал, как с противным писком разлетаются в разные стороны крупные летучие мыши.

Это что, так же, как на стадионе, когда втянул в себя чужую энергию? Тогда получается… ага, тогда получается, что у китайцев в передовом отряде не люди, а магически изменённые существа?

— А где они, господин подпоручик?

— Кто?

— Да все!

— А я знаю? — Вася задумчиво посмотрел на склон, усеянный застывшими на минном поле телами, и проводил взглядом десяток улепётывающих китайцев. Толстых китайцев с бамбуковыми палками в руках. — Самоликвидировались?

Генерал Ван Цзинвэй страдал одышкой, против которой были бессильны самые искусные целители Поднебесной, но это не слишком высокая плата за подобающий великому человеку вид. Уважаемый и влиятельный вельможа обязательно должен быть обилен телом, что указывает на величие его души. Чем толще, тем величавее. Ведь не какой-то там командир полка, а начальник над двумя дивизиями, получивший приказ лично от императора!

Кроме одышки, генерал страдал словесным поносом, но полковник Лоуренс за долгие годы службы в Гонконге и Сингапуре настолько привык к местной велеречивой манере изъясняться, что пропускал мимо ушей бессмысленную болтовню, вычленяя главное.

— То есть, генерал, вы потеряли авангард?

— Почему я потерял? Это глупый Чжунфа потерял!

— Генерал Сан Чжунфа погиб вчера, а столкновение с русскими произошло сегодня.

— И что? Этот подданный царя обезьян не удосужился провести разведку, за что и поплатился головой. Да, смешно! Сам остался в палатке, а голова пропала! Но уверяю вас, господин полковник, для любого умного человека потеря головы не является уважительной причиной столь откровенного пренебрежения своими обязанностями перед великим императором Поднебесной Империи. Глупец не заметил засаду, и завёл туда…

— Я не спрашиваю, куда он завёл! Я спрашиваю, куда подевался ваш авангард!

Вот так орать на генералов — оскорбление. Но Ван Цзинвэй проглотил его, хотя и затаил обиду. Император предупреждал, что прикомандированные английские наблюдатели могут себя так вести, и что пока это нужно терпеть. Вот когда-нибудь потом, пусть даже через много лет…

— Авангард умер, господин полковник. Мы предполагаем, что они столкнулись с русскими пограничниками.

— Если не ошибаюсь, до границы ещё двенадцать миль. Мы на китайской территории, генерал.

— Расскажите это русским, господин полковник. Их пограничные наряды углубляются на нашу территорию на пятьдесят-шестьдесят ли, объясняя это тем, что им так удобнее.

— Вы хотите сказать, генерал, что две тысячи человек авангарда были уничтожены обычным пограничным нарядом?

— Там было всего двести человек, господин полковник. Остальные из магически изменённых крестьян.

Полковник мысленно застонал и был готов биться головой о стену, если бы нашёл таковую в шёлковом шатре китайского генерала.

Он и раньше знал, что взвод английских солдат с лёгкостью разгонит китайский полк, но ведь русские пограничники не ходят взводами? То есть, всё не просто плохо, а катастрофически плохо?

— Ваши дальнейшие действия, генерал?

— Не беспокойтесь, господин, я уже отдал приказ на отступление.

— Как отступление? Почему отступление? Вы должны перерезать железную дорогу.

— Должен, — китайский генерал радостно улыбнулся. — Но ваши дирижабли так и не подвезли артиллерию, а я не могу рисковать подданными моего императора, преодолевая подготовленную оборону превосходящего противника.

— Вы же сказали, что это всего лишь русские пограничники!

— А если там засада и нас ждёт вся их застава? — радостная улыбка генерала сменилась на победную. — Это ваша разведка ошиблась, и я не желаю платить… хм… да, платить!

Англичанин поморщился, услышав откровенный намёк. Понятно, что эти обезьяны и шагу не сделают без взятки, но нельзя же требовать столь нагло. Конечно, недорого берут, но доля самого сэра Уильяма в сэкономленных средствах существенно уменьшается.

— Двести фунтов, генерал. Или вы предпочитаете гинеи?

— Я предпочитаю серебряные шиллинги, господин полковник, — Ван Цзинвэй не удержался и в нетерпении потёр ладони. — Десять тысяч шиллингов!

— За такую сумму я могу купить в личное пользование сразу четыре дивизии. Предлагаю двести пятьдесят фунтов, и вы продолжаете наступление.

— Вы умеете уговаривать, господин полковник, и за восемь тысяч серебряных шиллингов я продам вам две дивизии. Покорнейше прошу простить, но четырёх у меня нет.

— Восемь тысяч, то есть, четыреста фунтов? Это дорого, генерал.

— Из уважения к вам, даже из искренней любви к вам, господин полковник, готов уступить до семи тысяч.

— Триста фунтов, и это окончательное предложение.

Ван Дзинвэй хлопнул в ладоши, и в шатёр на коленях вполз его секретарь. Или адъютант, сэр Уильям за много лет так и не удосужился научиться развираться в структуре китайской армии:

— Составим договор, господин полковник?

— Зачем?

— Но вы же покупаете у меня дивизии? Как я буду отчитываться перед императором без подписанного договора?

Полковник подумал, и кивнул. Бюрократия, есть стихия непреодолимой силы даже для этих обезьян.

Спустя каких-то шесть часов необходимые бумаги были составлены, переписаны в четырёх экземплярах на двух языках, и наконец-то подписаны. Ван Дзинвэй украсил договоры большими серебряными блямбами на шёлковых шнурках, а сэр Уильям Лоуренс приложил свою печатку к капелькам расплавленного сургуча и приказал сопровождающим его морским пехотинцам принести сундучок с серебром. Ну а то, что проба этих монет давно уже… впрочем, это неважно.

— Итак, генерал, вы готовы к наступлению на русскую территорию?

— Я? — удивился пересчитывающий шиллинги китаец. — Почему я?

— А кто?

— Вы, господин полковник. Никто другой не посмеет командовать вашими дивизиями.

— Э-э-э…

— Но вы всегда можете нанять этого недостойного Ван Дзинвэя за какие-то жалкие три тысячи шиллингов.

— Чёрт побери!

— А ещё за десять тысяч этот недостойный Ван Дзинвэй готов обеспечить снабжение ваших дивизий продовольствием, господин полковник.

— Что?

— Но мой император не может кормить ваши войска за свой счёт, господин полковник.

— Да как вы… — сэр Уильям задохнулся от гнева, не в состоянии закончить фразу.

— Отказываетесь? — удивился китайский генерал. — Но это и в самом деле недорого.

— Чтобы я…

— Ну, как хотите. А теперь позвольте откланяться, господин полковник, этот недостойный Ван Дзинвэй торопится в столицу, чтобы припасть к ногам обожаемого императора и доложить о вашем отказе.

— Тысячу фунтов за всё! — сдался полковник.

— Подпишем договор?

— В задницу ваш договор, переходите в наступление, генерал.

— Как скажете, господин полковник.

Глава 13

Хлебнувший фронтового лиха солдат ценит уют, пусть даже временный, в окопе или землянке. А если случилось такому солдату остановиться где-нибудь более чем на три дня, то можно не сомневаться, что обустроится он с максимальными удобствами. Тут и скворечники военно-полевых сортиров сами собой появятся, и чугунные печки, и от кухни запахнет гречневой кашей с тушёнкой и луком. А в командирском блиндаже внезапно образуется кадушка с фикусом и с обязательными торчащими из земли папиросными окурками. Вот, кстати, загадка природы — никто и никогда не видел, чтобы кто-то тушил там папиросы, но они обязательно появляются. Говорят, будто даже в Генеральном Штабе такое случается с пугающей регулярностью.

На столе у командира роты пепельница из срезанной наискось гильзы трёхдюймового снаряда. Рядом коробка с «Герцеговиной Флор» и зажигалка.

— Угощайтесь, господа офицеры и прапорщики.

Аполлинарий Григорьевич Куликовский отдёрнул протянутую было руку от дорогущих папирос и достал из кармана трубку. Оно и правильно, в блиндаже вместе с командирами дирижаблей и нижегородскими драгунами чуть ли не сорок человек, и на всех одной коробки не хватит.

Именно летунам и был задан следующий вопрос:

— Что с ремонтом?

Уже знакомый Красному подполковник с голубой выпушкой на форменной бекеше нервно дёрнул щекой и смял мундштук папиросы:

— Плохо с ремонтом, Павел Алексеевич. Нам бы ещё недельку, и девять дирижаблей из шестнадцати поставим в строй. Полный ход не дадут, но восемьдесят километров в час…

— А сегодня?

— Сегодня только один, да и то не могу дать гарантии, что он будет способен проштурмовать маршевые колонный китайцев или их лагерь. Вы же, Павел Алексеевич, скорострельные пушки не вернёте?

— Пулемёты тоже не отдам, — кивнул Ротмистров. — Их только вчера вечером на позиции с превеликим трудом перетащили.

— Вот про позиции я и хотел сказать, — подполковник бросил в пепельницу испорченную папиросу и взял из коробки новую. — Вы можете гарантировать, что китайцы будут колотиться башкой в нашу линию обороны, а не обойдут её стороной? Какой смысл переть на пулемёты через минные поля, если можно сместить направление удара? Как показывает карта, в десяти километрах восточнее есть удобная для прохода долина, и ничто не помешает…

— Как это ничто? — перебил подполковника ротмистр Жуков. — А приказ императора? Вы, Леонтий Сергеевич, никогда не сталкивались с китайцами, кроме как в ресторане «Харбин»?

— Какое это имеет значение, Георгий Константинович?

— Очень даже большое, — усмехнулся Жуков. — Вот вы готовы пожертвовать жизнью ради выполнения приказа Его Императорского Величества?

— Разумеется, ведь я давал присягу.

— А устав?

— Что устав?

— В нём указано, что при всей вашей готовности отдать жизнь за Веру, Царя и Отечество, гораздо предпочтительнее, если это сделают наши противники.

— И всё равно не понимаю вас, Георгий Константинович, — признался подполковник.

— Воля императора заменяет китайцам устав и всё остальное, включая собственные мозги? — догадался прапорщик Куликовский.

— Именно так, — кивнул ротмистр Жуков. — Любая коррекция планов будет являться нарушением приказа императора, и на это вряд ли кто пойдёт. Так что будут колотиться головой в наши позиции как миленькие, и никуда не денутся. Я не застал русско-японскую войну, но может быть кто-то помнит атаку на пулемёты Порт-Артура?

Среди собравшихся в штабном блиндаже таких не нашлось, но их учебников истории Красный хорошо знал, чем закончилась та атака. Тогда сто двадцать тысяч японских солдат убились об оборону русского полка, и генералу Ноги даже мысль не пришла о возможности отдать приказ на отступление.

Кстати, после Большой Волны» смывшей Японию в Тихий океан и остановившей войну, этот генерал был повешен по приговору военно-полевого суда именно за бессмысленные потери. Почему у китайцев должно быть иначе?

— Василий Иосифович, что скажете? — капитан Ротмистров вопросительно посмотрел на Красного. — Вы же у нас специалист по китайцам.

— Я? — удивился Василий.

— Вы единственный, кто с ними уже повоевал.

— Разведку боем вряд ли можно назвать полноценными боевыми действиями, — ревниво заметил прапорщик Куликовский.

— Подождите со своим мнением, господин прапорщик, — одёрнул Куликовского ротмистр Жуков. — Давайте сначала выслушаем офицеров, а потом уже вам дадим слово.

Древняя шутка про прапорщиков и офицеров, практически ровесница мамонтов, сбила Аполлинария Григорьевича как утку на взлёте, заставив пробормотать невнятное:

— Да, конечно же, Георгий Константинович…

Жуков кивнул:

— Спасибо за понимание, господин прапорщик. Вы не будете возражать, если мы выслушаем Василия Иосифовича?

Куликовский смутился и потерялся в полутьме блиндажа, освещённого одной лишь вечной эфирной лампой.

— И всё же я сомневаюсь, господин подпоручик, что ваше изделие долетит до Петербурга, — ротный священник перекрестился и трижды сплюнул через левое плечо. При этом он старался не смотреть на стол, где размещалось изобретённое Красным средство экстренной связи с командованием. — И вообще это за гранью добра и зла.

Капитан Ротмистров нахмурился:

— А тебя, Михаил Иванович, позвали не для чтения лекций о морали. Ты в армии, или где? Сказано освятить конструкцию, так освящай и не выё… не выёживайся, да. Что Европа скажет, нас не интересует! Теперь они должны беспокоиться нашими высказываниями!

— Я не против, но…

— А если не против, то хватай кадило и вперёд!

В блиндаже кроме командира роты, отца Михаила, подпоручика Красного и ротмистра Жукова частично присутствовал китайский генерал Сан Чжунфа. В буквальном смысле частично — только голова, захваченная в ходе вчерашней магической разведки. Вот она и служила предметом спора.

А чего спорить, если радисты в один голос заявляют о невозможности установить связь даже с радиолюбительскими радиостанциями, не говоря уже о армейских? Что-то там у них неправильное с прохождением радиоволн, малой мощностью передатчика, и отражением сигнала от гор. Слышат всех хорошо, а что-нибудь передать не получается.

Тогда Вася и предложил послать гонца к командованию. Доставить говорящее письмо авиапочтой, так сказать. А что, голова на морозе хорошо сохранилась, мозги после допроса не повреждены, всего-то и нужно, закрепить её на выдранной из дирижабля вспомогательной антигравитационной пластине небольшого размера, и провести испытания. Правда, сам принцип полёта непонятен, но при стреловидной форме ушей где-то восемьсот километров в час даёт. Единственный недостаток — голова не может летать на больших высотах.

Да и чёрт с ним, авось не собьют малоразмерную цель.

Зачем эту конструкцию нужно было освящать, Василий и сам не знал. Просто показалось, что так будет правильно, да и для самоуспокоения — всё же изделие получилось не самое надёжное, и запас прочности ему не повредит. Магия, она же наука, а чудесами как раз заведует религия. Этой голове кроме голосового сообщения ещё несколько пакетов с бумагами тащить, причём два из них с обещанными докладами. Получил приказ предоставить их в двухнедельный срок? Или в десятидневный? Да неважно…

А после запуска магического некро-курьера получился сюрприз — к позициям вышли китайские парламентёры с белым флагом. Естественно, вышли не сразу. Первая группа переговорщиков в полном составе полегла на минном поле, вторая группа осталась там же, за ней третья, четвёртая и пятая. Лишь шестая добралась, да и то потому, что китайцы старались держаться проторенного неудачливыми предшественниками узкого трёхметрового коридора, обозначенного трупами и воронками.

— Подпоручик, ты китайскую грамоту знаешь? — спросил капитан Ротмистров.

— Шесть диалектов разговорной речи, — признался Красный. — И читать могу. Вот с рисованием иероглифов пока плохо получается, там кроме знания ещё привычка нужна.

— Сойдёт, — кивнул командир роты. — Пойдёшь с нами переводчиком.

— Глянем вражине в глаза, — коротко засмеялся ротмистр Жуков.

— Если позволите совет, Павел Алексеевич…

— Да?

— По китайским традициям таким большим начальникам, как вы с Георгием Константиновичем, не стоит встречаться с какими-то там парламентёрами. Ваш уровень от генерала и выше. А если пойдёте на разговор, то признаете свою ничтожность. Вот как-то так или что-то в этом роде.

— Китайские церемонии, мать их!

— Они самые.

— А ведь подпоручик прав, — согласился Жуков. — Сам посуди, Паша, ты у нас целый капитан лейб-гвардии.

— И что?

— Выше тебя только звёзды.

— И горы, — засмеялся Ротмистров.

— А вот это вряд ли, — вернул улыбку Жуков. — Горы тебе по… хм… по колено, скажем так. Ну или чуток выше.

— Тогда ты иди.

— Вам тоже нельзя, Георгий Константинович, — мотнул головой Красный. — Лучше Куликовского возьму.

— Подпоручик в переводчиках у прапорщика?

— Прапорщик в оруженосцах у подпоручика.

— В принципе, разумно, — согласился капитан. — Только сомневаюсь, что он справится.

— Да ладно вам, Павел Алексеевич, Куликовский неплохой офицер, — заступился за сослуживца Красный. — Он только снаружи выглядит напыщенным болваном, а так…

— Знаток душ человеческих, — опять засмеялся Жуков. — Что скажешь, Павел Алексеевич?

— Да пусть идут вдвоём, — махнул рукой Ротмистров. — В самом деле, не по чину нам с хунхузами разговаривать.

Георгий Константинович зря надеялся, и никуда никому заглянуть не получилось. Китайцы кланялись как заводные игрушки и смотрели себе под ноги, а у единственного, кто не отводил взгляд, глаза на заплывшем лице казались прорезанными болотной осокой. Хоть заглядывай, хоть не заглядывай, всё равно ничего не увидишь. Судя по упитанности, минимум полковник, но на генерала весом пока не тянет. Вот почему у них так, чем жирнее, тем выше звание?

Красный и Куликовский остановились в пяти шагах от кланяющихся парламентёрах. Василий прошептал, почти не разжимая губ:

— Как и договаривались, Поля, молчи с умным видом.

На такое фамильярное обращение, граничащее с оскорблением, Аполлинарий Григорьевич злобно фыркнул и побагровел. Вот, это именно то, что нужно для начала разговора!

Но сам Красный говорить или задавать какие-то вопросы не торопился. Хоть и не курил никогда, но лениво достал из кармана затребованную у ротного командира коробку «Герцеговины Флор», постучал папиросой по ногтю большого пальца, выбивая табачные крошки, и с вопросительным недоумением посмотрел на толстяка. Тот правильно всё понял, и, исчезнув в одном месте, возник перед Василием с зажжённой спичкой, неведомо каким образом оказавшейся в его руке.

Хороший китаец! Правильный китаец! И даже рука со спичкой почти не дрожит.

Вася пыхнул густым папиросным дымом не затягиваясь, и поморщился от неприятного привкуса. И, разумеется, был неправильно понят — толстяк отбросил спичку и низко поклонился:

— Угодно ли будет господину выслушать вызвавшего его гнев этого недостойного Хуа Гофэна?

Переводчик из-за его плеча продублировал:

— Этот гой, господин подпоручик, спрашивает разрешения сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Красный решил не афишировать знание китайского языка, и кивнул:

— Эрев тов![6] И что за гешефт хочет сделать ваш начальник?

Кажется, толстяк понимал русский язык, потому что затарахтел не дожидаясь перевода:

— Господин, от имени генерала Ван Дзинвэя этот недостойный полковник Хуа Гофэн покорнейше просит вас объявить провинцию Синьцзян территорией Российской Империи сроком на четыре часа.

— Зачем вам это нужно? — от неожиданного предложения Василий забыл о решении скрывать знание китайского языка.

— Для исполнения воли нашего императора, господин!

— Воля вашего императора заключается в передаче нам целой провинции?

— Всего на четыре часа, о чём мы готовы подписать договор.

— Не понимаю…

— Но это же очень просто, господин!

И после короткого получасового объяснения Василий нашёл, что в бредовом предложении китайского генерала есть некоторая толика здравого смысла. Клятва, данная китайскому императору его подданными, требует беспрекословного подчинения приказам, и подкреплена магической удавкой. Проще говоря, армия генерала Ван Дзинвэя получила приказ атаковать российскую территорию, и в случае неисполнения офицерскому составу дивизий грозит летальный исход. А вот если господин подпоручик похлопочет перед начальством о временном переходе провинции Синьцзян…

— Нашу благодарность, господин, можно будет потрогать руками, пересчитать, и переложить в кошельки!

— Всё это хорошо, — кивнул Красный. — Но что нам мешает отказаться и просто подождать вашей смерти?

— Она наступит не сразу, господин, — опять поклонился толстяк. — И ваши боеприпасы закончатся раньше, чем наши солдаты.

— Угрожаете? — удивился Василий. — В таком случае нам больше не о чем говорить.

— Прошу простить этого недостойного Хуа Гофэна за дерзость, господин, но вы неправильно поняли наши предложения. Генерал Ван Дзинвэй нижайше просит произвести наступление на ваши позиции с семнадцати ноль ноль до семнадцати ноль пять по местному времени, после чего войска будут отведены на исходные рубежи и начнут готовиться к почётной капитуляции. В благодарность за разрешение на наступление вам будет выдан настоящий английский полковник! Представляете, этот негодяй незаконно находится на территории Российской Империи, тем самым нарушая указ божественного императора Иосифа.

— Полковник?

— И целый взвод охраны при нём.

— Зачем нам целый взвод?

— Понял, господин, мы принесём только головы.

— Зачем нам их головы? Нет, это лишнее.

— Соглашайтесь, Василий Иосифович, — попросил доселе молчавший прапорщик Куликовский. — Они очень даже нужны.

— Зачем они вам, Аполлинарий Григорьевич?

— Матушке письмо напишу. Вы же не откажете помочь его переслать?

— Вы хотите отправить матери отрезанную голову?

— А что такого? — в свою очередь удивился Куликовский. — Если на ней будет форменный головной убор английской армии, то всё в правилах приличия.

— Да, но отрезанная голова…

— Ничуть не страшнее моего батюшки с глубокого похмелья. Так я могу на вас рассчитывать, Василий Иосифович?

— При всём уважении к вашей семье, Аполлинарий Григорьевич, вынужден отказать. Мы не варвары в отличии от…

Толстяк смиренно дождался, пока русские офицеры закончат разговор, и только потом с обязательным поклоном спросил:

— Этот недостойный Хуа Гофэн может сообщить своему генералу о положительном решении?

Василий подумал, и пожал плечами:

— Пожалуй, атаку в обозначенное время мы вам можем разрешить, а всё остальное обсудим по её результатам, — и добавил для переводчика. — А вас я попрошу остаться.

Генерал Ван Дзинвэй с философским спокойствием истинного конфуцианца смотрел на беснующегося англичанина, и делал вид, будто так оно и нужно. Эка невидаль — орущий и брызгающий слюной английский полковник!

— Генерал, почему вы до сих пор стоите на месте?

— Я сижу, господин, — Ван Дзинвэй поправил подушку.

— Я про ваших солдат!

— У меня нет солдат, господин. Теперь это ваши солдаты, — китаец вынул из-за отворота форменного халата свёрнутый в трубочку договор и помахал им перед длинным носом сэра Уильяма. — Вы, господин, изволили купить их.

— Да, я их купил! И отдал приказ перейти в наступление!

— Нижайше прошу меня простить, господин, но вы заплатили за их жизни, а не за право командовать.

На мгновение полковник Лоуренс застыл в недоумении, но потом заорал ещё громче:

— Их жизни в моих руках, генерал! Я могу их всех повесить!

— Можете, господин, — Ван Дзинвэй поклонился, не вставая с шёлковых подушек. — Не желаете приобрести хорошие пеньковые верёвки по два шиллинга за ярд? Это достойная цена, господин, а при оптовой закупке возможна скидка.

— К дьяволу скидки! И верёвки тоже к дьяволу! Меня больше интересует, когда ваши обезьяны перейдут в наступление.

— Это ваши обезьяны, господин.

— Хорошо, это мои, — согласился сэр Уильям. — Что вы там говорили о праве отдавать приказы?

— Его нет в договоре, господин, — генерал не забывал кланяться при каждом слове. — Но вы можете доплатить, и мы внесём дополнение.

— Сколько? — смирился с судьбой полковник. — Но хочу предупредить, что серебряных шиллингов больше нет.

— Меня устроят гинеи и даже соверены, господин. Чеком тоже можно.

— Вот как?

— Обстоятельства изменились, господин. Но чеком в два раза дороже.

— Так сколько? — сэр Уильям достал из кармана чековую книжку и вечное перо. — Пяти тысяч фунтов хватит?

Китаец щёлкнул крышкой золотых часов:

— Десять тысяч, господин, и ровно в пять часов вечера войска перейдут в наступление.

Полковник тяжело вздохнул и проставил в чеке нужную сумму. В конце концов, его всегда можно отозвать — в этих чёртовых горах нет банков и толстой обезьяне негде обналичить. А потом… покойники вообще ничего не могут обналичить. Любой Томми из взвода охраны с удовольствием и бесплатно перережет глотку жирному торгашу, купившему генеральское звание на рынке в Нанкине. Там таких генералов по три десятка в каждой опиумокурильне.

— Надеюсь, больше никаких препятствий для начала наступления нет? — сэр Уильям внёс изменения в свой экземпляр договора и протянул бумагу китайцу.

— Никаких, господин, — Ван Дзинвэй расплылся в довольной улыбке. — После оплаты императорской пошлины на безналичный расчёт договор вступает в силу в полном объёме.

— Какая, к дьяволу, пошлина?

— Императорская, господин.

— Откуда она взялась?

— Она всегда была, но так как в прошлый раз вы заплатили серебром…

— Чёрт бы вас побрал вместе с вашим императором! — сэр Уильям снова раскрыл чековую книжку и задал привычный вопрос. — Сколько?

— Пятьдесят процентов от суммы сделки.

— А потом ещё пятьдесят от суммы пошлины?

— Преклоняюсь перед вашей мудростью, господин.

Полковник грязно выругался и выписал чек сразу на десять тысяч:

— Если вы опять заведёте разговор про деньги, я лично прострелю вашу тупую башку, генерал!

— Не извольте беспокоиться, господин, — Ван Дзинвэй спрятал чек где-то в глубинах необъятного форменного халата. — Наступление начнётся ровно в пять часов вечера.

И китайский генерал не подвёл, сдержал данное сэру Уильяму обещание. Ровно за десять минут до назначенного времени зарокотали барабаны, завыли трубы, и неровные шеренги пришли в движение. В первых рядах низкорослые копейщики и алебардисты, готовые принять на себя первый, самый губительный, удар обороняющихся. За ними аркебузиры с зажатыми в зубах тлеющими фитилями. Потом многочисленные мечники — им выпадет честь пройти по телам павших, и в рукопашной схватке уничтожить истратившего боеприпасы противника. Освящённое веками воинское искусство, не утратившее актуальности даже в эпоху огнестрельного оружия. Ещё сам Конфуций говорил: — «Трупами больших батальонов всегда можно завалить сидящего на берегу реки врага!»

— Желаете лично возглавить ваши доблестные дивизии? — генерал Ван Дзивэй рукоятью вперёд подал сэру Уильяму длинный тонкий меч, украшенный разноцветными шёлковыми кистями, но увидев напряжённое лицо полковника, поспешил уточнить. — Это бесплатно, господин.

— Совсем бесплатно? — не поверил полковник, но протянул руку к древнему оружию. Точно такой же меч, но хуже качеством, шесть лет назад был продан с аукциона в Лондоне за восемь тысяч гиней. Неплохое вложение капитала. — И без пошлины в пользу вашего императора?

— Господин, этим мечом в древние времена убили самого Манаса Великодушного, и с тех пор он может принадлежать только великим героям. Вы же герой, господин?

— Несомненно, — кивнул сэр Уильям, и осторожно взялся за рукоять, обтянутую шершавой кожей неизвестного животного. Тут же через ладонь хлынула чистая и пьянящая магическая энергия, от которой закружилась голова. Но полковник справился с головокружением, и гордо расправил плечи. — Да, я герой! Я всех убью!

— Господин, не нужно убивать всех, достаточно будет, если ваши храбрые солдаты немного подгонят этих трусливых обезьян.

— Правильно, — согласился сэр Уильям, и повернулся к своей охране. — Слышали? Примкните штыки и убейте каждого, кто посмеет остановиться! Я сам вас поведу! Вперёд, чудо-богатыри!

— Плагиатор, — генерал Ван Дзивэй вышел из шатра, проводил взглядом убегающего полковника и опять щёлкнул крышкой часов. До конца наступления осталось три… а нет, уже две с половиной минуты. Успеют первые ряды дойти до минных полей перед русскими позициями?

Полторы минуты… Тридцать секунд… Ага, не дошли!

Душераздирающе заголосили сигнальные трубы, и барабаны сменили мерный рокот на заполошную дробь. С позиций русских егерей, как и было обещано, не прозвучало ни одного выстрела. Вот с этими длинноносыми варварами можно вести дела без опасения потерять лицо!

А что это там? Ага, английский полковник выкрикнул что-то злое, и сорвавшиеся с высоко поднятого меча ветвистые молнии ударили по солдатам в отвратительных мундирах болотного цвета. Поддельные, кстати, англичане! Настоящие должны быть в красном, как дедушка Ляо рассказывал, а дедушке Ляо нужно верить.

После выпущенных молний легендарный меч опал как вялый… нет, он стал похож на страшного удава их южных джунглей, в чьих мощных объятиях трещат кости жертвы. На то он и легендарный, только у глупых западных демонов не хватает терпения дослушать легенду до конца. Всё спешат куда-то, торопятся…

Да, правильная мысль! Нужно и самому поторопиться, чтобы полковник успел подписать ещё несколько чеков. Зачем ему фунты в русском плену? В России рубли, а не фунты или гинеи.

— Полковник Хуа!

— Да, мой генерал?

— Обыщите палатки английских дикарей, а потом снова отправляйтесь на переговоры.

— И всё, мой генерал?

— А что вам ещё нужно?

— Мне нужно знать, как поступить с найденными ценностями.

— Найденное поделим в соответствии с заслугами и званием.

— Поровну?

— На троих. Не забывайте про долю полковника Мой Ше Вана.

— А вы, мой генерал?

— Хочу поговорить с сэром Уильямом.

— Вы сделаете ему предложение, от которого он не сможет отказаться?

— Тьфу на вас, полковник! У меня две жены и четыре наложницы. Выполняйте приказание!

— Слушаюсь, мой генерал!

Ван Дзивэй махнул рукой, отгоняя жадного и назойливого начальника штаба, и распорядился принести англичанина. Деньги деньгами, но не самому же к нему идти?

Глава 14

Нет зверя страшнее и злее блохи, и граф Лев Давидович Бронштейн убедился в этом на собственном горьком опыте. Ему казалось, что мерзкие насекомые выбрали его тесную одноместную камеру своим естественным местом обитания, и сбежались сюда со всех Крестов. И жрут, жрут, жрут, не давая покоя ни днём, ни ночью.

Сколько он уже здесь? Неделю или две? Может быть, и больше — граф давно потерял счёт дням. Поначалу пытался определять время суток и вести подсчёт по принесённым молчаливыми тюремщиками завтракам, обедам, и ужинам, но те ничем не отличались друг от друга, и Лев Давидович быстро сбился. Кормили, правда, сытно и почти вкусно.

Несколько раз он пытался вызвать следователя или хоть кого-то из тюремного начальства, чтобы узнать о ходе расследования в деле убийства Литвинова и заявить о своей невиновности, но безрезультатно. На вопросы никто не отвечал, требования игнорировались, а угроза голодовкой в тот же день закончилась унизительным насильственным кормлением через резиновый шланг.

Хуже того, здесь невозможно соблюдать шаббат, так как неизвестно, когда он наступает. И пусть после возведения в графское достоинство пришлось принять православие, но это же не повод отказаться от традиций предков?

А ещё Лев Давидович пытался воздействовать на тюремщиков своим уникальным магическим даром, но и тут потерпел неудачу. Дар заключался в умении повелевать как массами, так и отдельными людьми, внушая доверие, почтение, любовь, и заставляя человека одномоментно менять убеждения на прямо противоположные. Достаточно произнести речь, пусть даже самую короткую, и принципиальные противники становились сторонниками, раскрывая перед кумиром души, кошельки, и банковские счета.

Тюремщики вроде бы поддавались внушению и соглашались с разумными доводами, но любой разговор всегда заканчивался появлением штофа водки и миски с солёными огурцами. У надзирателей оказались весьма странные представления о свободе личности. И как с горя не выпить? Кстати, после двух-трёх стаканов и блохи кусают меньше.

Но ничего, отольются кошкам мышкины слёзы. Лев Бронштейн помнит обиды и обидчиков! И он не мышка, он лев! А самый главный виновник, мерзкий жандарм Ежов, вообще захлебнётся слезами.

Лев Давыдович водрузил на нос захватанное жирными пальцами пенсне и взял бутылку дрожащими от гнева руками. Сразу двумя руками. Сквозь зарешёченное окно с покрашенным белой краской стеклом едва пробивался тусклый свет. Вечем или утро? Впрочем, какая теперь разница… Горлышко бутылки оглушительно громко звякнуло о край стакана, и резкий звук отозвался острой головной болью. Скрежет проворачиваемого в замке ключа вообще чуть не лишил сознания.

— Гражданин Бронштейн, на выход с вещами!

Это особо изощрённое издевательство? Всех вещей у Льва Давидовича, только то, что на нём. Или штоф с водкой тоже нужно забрать? Нет, не разрешили душители свободы! А если эти сатрапы разобрались и решили отпустить?

— Куда меня? — спросил граф в коридоре.

— Молчать, вопросы не задавать! — за окриком последовал беззлобный, лишь по обязанности, тычок в рёбра. — Руки за спину, голову опустить, по сторонам не глядеть!

Вот что на это возразить? Ничего на это не возразишь! Лев Давидович тяжело вздохнул и заложил руки за спину.

Потом его долго вели по коридорам, передавая от одного конвоира к другому, заставляя поворачиваться лицом к стене перед каждой решётчатой дверью. Но всё когда-нибудь заканчивается, и вот наконец графа втолкнули в кабинет.

— Гражданин Бронштейн доставлен, ваше превосходительство!

Человек в кабинете вовсе не походил на превосходительство — дорогой, но статский костюм, открытое и доброжелательное лицо светится располагающей к себе улыбкой.

— Спасибо, голубчик, — кивнул статский господин тюремщику. — Оставьте нас вдвоём.

— Не положено, ваше превосходительство!

— Это с варнаками не положено оставлять, а Лев Давидович у нас из политических. Не так ли, гражданин Бронштейн?

Граф на всякий случай кивнул и с надеждой посмотрел на доброжелательного господина. Тюремщик вздохнул, щёлкнул каблуками, и покинул кабинет. И только тогда Лев Давидович осмелился спросить:

— Почему меня называют гражданином, а не по титулу? В графское достоинство возводит император, но лишить его можно только по приговору суда.

Доброжелательный господин мягко улыбнулся:

— А вы разве не гражданин? При обыске в вашем доме найдены паспорта гражданина САСШ, республики Венеция, Мексиканского королевства, и доминиона Канада.

Лев Давидович не нашёлся с ответом, и промолчал. А что говорить, если вместе с паспортами в домашней сейфе хранилась переписка с Шиффами, Ротшильдами и небезызвестным Прескоттом Бушем? Американское гражданство это так, мелочь, на которую уже не стоит обращать внимание.

Впрочем, ответа именно на этот вопрос от Льва Давидовича не ждали. Доброжелательный господин с видимым удовольствием прикурил длинную и тонкую египетскую пахитосу и выпустил колечко душистого дыма:

— Извините, но вам закурить не предлагаю. Во-первых, это заезженный пошлый штамп из синематографа, а во-вторых, курение вредит вашему здоровью.

— Позвольте мне самому решать проблемы со своим здоровьем, — сварливо отозвался граф.

— Как же я вам это позволю, если здоровье государственных преступников принадлежит оному государству?

— Я уже преступник, обвиняемый или пока подозреваемый?

— А давайте вместе с этим разберёмся.

— Каким же образом?

— Конечно же путём чистосердечного признания! Для начала вы расскажете о роли бывшего штабс-ротмистра Николая Ивановича Ежова в вашем бегстве из-под подписки о невыезде. С какой целью он спрятал вас от следствия в тюрьме для уголовных преступников?

Допрос дорого обошёлся Льву Давидовичу в моральном плане. Пожалуй, за счёт потраченных нервов из жизни можно вычеркнуть лет десять, если не больше. А впереди примерно столько же каторги светит. А всё переписка в сейфе, будь она неладна… Единственный плюс — так и не представившийся доброжелательный господин распорядился перевести графа Бронштейна из Крестов в Петропавловскую крепость. Там и условия лучше, да и почётнее числиться политическим, чем уголовником.

И эту разницу Лев Давидович сразу же, как попал в новую камеру. Тоже одиночка, как в Крестах, но тёплая, светлая, и очень даже уютная. Настоящий ватерклозет за ширмой, рядом раковина умывальника с холодной водой, узкая койка застелена колючим одеялом из верблюжьей шерсти. Практически люкс в «Англетере». И на тумбочке стопка газет, пусть не свежих, но хоть что-то.

Лев Давидович похлопал по карманам, но вспомнил, что пенсне, шнурки, брючный ремень и подтяжки ему не вернули. Глупцы думают, будто граф Бронштейн им назло покончит жизнь самоубийством? Да Лейба их всех переживёт, купит с потрохами, продаст задорого, и три раза заложит в банке под приличный процент! Намекать они на самоубийство будут, проклятые гои…

Но без пенсне плохо, да… Пришлось щуриться, разбирая мелкие буквы шрифта. И начал, естественно, с респектабельных «Ведомостей», печатающих биржевые сводки, новости экономической жизни, и заметки о достойных внимания направлениях в промышленности. И неважно, что газета трёхдневной давности, знающий и понимающий человек способен составить мнение даже из устаревшей информации.

От первой же новости глаза полезли на лоб! Вот прямо вот так вот без всякого суда, просто распоряжением министра конфисковать всё движимое и недвижимое имущество, включая арест заграничных счетов? Мерзость тирана не знает границ! Ладно сам Бронштейн в числе жертв, это как раз ожидаемо, но в списках репрессий такие уважаемые фамилии, как Бухарины, Рыковы, Пятаковы, Рудзутаки и прочие… Все до единого — известные люди и основа империи. А тот нюанс, что у каждого есть своё видение устройства этой самой империи, в корне отличающееся от официального, никого волновать не должен. Человек с большими деньгами может иметь право на собственное мнение.

Разъярённого Льва Давидовича более не интересовали биржевые сводки, и он яростно зашелестел газетными страницами, стараясь отыскать хоть какую-нибудь причину творящегося беззакония. Долго искать не пришлось — на первой полосе был напечатан Указ императора Иосифа Первого о вероломном нападении Поднебесной империи, и о введении на территории всей страны военного положения и особого делопроизводства.

Упс… По спине потекла противная струйка холодного пота, а газета выпала из внезапно задрожавших рук. Граф Бронштейн прекрасно понимал, чем лично ему грозит особое делопроизводство. Военный трибунал неподкупен в реально короткие сроки, и не предусматривает присутствие адвокатов, оперируя не чувствами, но фактами. Их же накопилось… Можно не принимать во внимание смехотворное обвинение в преступном сговоре с жандармским штабс-ротмистром Ежовым, для неприятного и фатального вердикта хватит проделок чёртова Евно Азефа.

В расстроенных чувствах Лев Давидович прилёг на койку и закинул руки за голову, надеясь хоть так унять их дрожание. Но не смог долго лежать, так как что-то зацепило и не давало покоя. Что-то из недавно увиденного. Где эта чёртова газета?

«Награждение виднейших российских почвоведов Обручева, Вавилова, Лысенко, Вернадского и барона Хрущова-Кольского за организацию поворота Гольфстрима в Балтийское море через Ботнический пролив». Это? Нет, не оно.

«Указ о назначении майора лейб-гвардии Ротмистрова губернатором Восточного Туркестана с правами наместника». Тоже не оно, хотя и непонятно, откуда у Российской империи появилась ещё одна новая губерния, и где вообще таковая располагается.

А вот тут, в списке награждённых на последней странице? Некий подпоручик лейб-гвардии Егерского полка высочайше пожалован орденом Святого Владимира четвёртой степени с мечами и бантом, и досрочно произведён в поручики! Неужели тот самый мерзкий мальчишка из гимназии, из-за которого на многострадальную голову графа Бронштейна и посыпались нынешние несчастья? А больше некому — покойный Литвинов проводил некоторые изыскания и твёрдо уверял, что человек со столь редкой фамилией существует в единственном числе. И вот теперь этот гнусный выродок при орденах и чинах, а сиятельных граф заживо гниёт в тёмных казематах кровавого тирана. Кстати, что там за окошком перекрывает свет?

Лев Давидович бросил взгляд на окно и застыл в ужасе. Там, прижавшись носом к стеклу, висела мёртвая голова в пробковом шлеме цвета хаки. Почти мёртвая… она шевелила острыми и длинными ушами, почему-то похожими на крылья ласточки, а в глазах яркими угольками светилось нечто непонятное, но чрезвычайно опасное. А ещё топорщились рыжие чисто английские усы.

— Где мой завод? Отдай мой завод, Лейба! — голова говорила по-русски, но с акцентом. Стекло вибрировало в такт словам. — Я сожру твой мозг и помочусь… а, ну да, мочиться не чем… Я сожру мозг и наплюю в пустой череп! Отдай мой завод, Лейба!

— Изыди! — Лев Давидович неожиданно для самого себя перекрестился, и швырнул в мерзкую харю жестяную кружку. И только потом с ужасом подумал, что метательный снаряд вполне мог пролететь сквозь прутья решётки и разбить стекло. А там…

Но нет, кружка со звоном ударилась в толстый кованый прут, отскочила и покатилась по полу. Мёртвая голова недовольно оскалилась:

— И руки твои шаловливые обглодаю!

Лев Давидович завизжал и бросился к двери. Изо всех сил замолотил кулаками по толстым дубовым доскам, помнившим декабристов, княжну Тараканову, и царевича Алексея Петровича.

— Спасите! Помогите!

— Отдай завод, Лейба! — рявкнула голова, и стукнулась пробковым шлемом в стекло. — Отдай, а то мозг высосу!

Прибежавшие на шум тюремщики выслушали сбивчивый рассказ Льва Давидовича, внимательно осмотрели камеру, даже не поленились проверить окна снаружи, но никаких угроз своему подопечному не обнаружили. Зато вызванный тюремный врач диагностировал у заключённого Бронштейна нервический припадок, подозрительно похожий на последствия неумеренного употребления кокаина, и устроил грандиозный скандал, в результате которого графа тщательно обыскали, и перевели в действительно тёмный, сырой, и холодный карцер.

Зато неудобства компенсируются безопасностью — здесь нет окон, и никакая потусторонняя тварь сюда не пролезет. Если только тюремщики её не запустят. Эти опричники вполне способны на такое! Вот, кстати, да… уж не по приказанию ли тирана и узурпатора натравили чудовищную нежить? Вполне возможно — мёртвая голова требовала отдать завод, что явно указывает на желание придать конфискациям хоть какую-то видимость законности. Вроде как сам всё отдал…

Понятно, но жутко! До сих пор волосы на голове дыбом.

Но не дождутся императорские палачи! Несгибаемые борцы не сдаются! Они пройдут через мрак узилищ, через допросы, через ссылки и голодовки… Хотя нет, последнее явно лишнее. И да, в карцере кормят, или как?

Оказалось, что кормят, причём неплохо с точки зрения обычного человека. Для графа Бронштейна меню не очень, но нужно отдать должное — вкус лучше ожидаемого. Вполне сносный консоме с гренками, лазанья, пикантная кисло-сладкая капуста по-крестьянски… Корнишоны, правда, крупноваты, но это понятно. Что могут понимать тупые опричники в высоком искусстве приготовления пищи? Небось обозвали всё это бульоном с сухарями, макаронной запеканкой и квашеной капустой, невежды!

Но чай сладкий и горячий, грех жаловаться. Награбленные с китайцев трофеи идущей войны?

Увы, безопасное счастье не может длиться вечно, и уже на следующий день Льва Давидовича выдернули из уютного карцера на допрос. Почему-то следователя, или как он там у кровавых палачей назывался, не интересовали связи графа Бронштейна с американскими и английскими банкирами, так же он не спрашивал о возможной причастности к организации покушения на императора, зато ему было крайне важно узнать о вредительской деятельности, направленной на снижение обороноспособности Российской Империи путём производства заведомо слабых техники и вооружения.

— Позвольте, — возмутился Лев Давидович, — мои заводы работали по казённым заказам, и приёмная комиссия от военного ведомства всегда отмечала высокое качество.

— Да, отмечала. И участники этих преступных сообществ уже дают показания, выставляющие вас в самом неприглядном виде. Взятки, подкуп, шантаж, и прочее.

— Наветы недоброжелателей! — воскликнул граф, хотя прекрасно понимал, что на фоне других обвинений такая мелочь является сущим пустяком.

— Наветы? — удивился следователь, и достал из сейфа завёрнутый в промасленную тряпку предмет, глухо стукнувшийся о столешницу. — Ваша продукция?

— Что это?

— Полюбуйтесь. Именно эта штука переполнила чашу терпения государя-императора, и поставила крест на вашей дальнейшей карьере. Хм… возможно и на жизни.

Лев Давидович привстал с привинченного к полу железного табурета и скованными руками осторожно откинул грязную тряпку.

— Ледоруб…

— Ага, он самый. Ледоруб армейский для горно-стрелковых частей, разработанный в конструкторском бюро покойного господина Тухачевского. Литой чугун, вес шесть с половиной килограммов.

— Чугун обладает высокой способностью проводить и накапливать эфирную энергию.

— Допустим, — согласился следователь. — Даже не будем упоминать запредельный вес и хрупкость материала… но при цене двенадцать рублей за штуку вами изготовлено и продано восемь миллионов экземпляров. Это по документам, а на самом деле существует один-единственный, и он перед вами.

И тут в окне промелькнул знакомый пробковый шлем цвета хаки. Лев Давидович крепко зажмурился, надеясь на обман зрения, и не открывая глаз спросил:

— Чистосердечное признание и сотрудничество со следствием как-то облегчат приговор?

— Разумеется. Мы же в цивилизованной империи живём, а не в демократической республике. У нас всё по закону.

Лев Давидович открыл глаза и убедился, что летающая голова за окном ему привиделась:

— Записывайте… Два года назад ко мне обратился гимназист, представившийся специальным агентом Сикрет Интеллиженс Сервис, и предложил поработать на английскую разведку.

— Гимназист?

— Да, некий Василий Красный.

— И вы сразу поверили? По нашим данным, в то время ему было всего двенадцать лет.

— О, господин следователь, он уже у вас в разработке?

— Не следователь, а дознаватель. И вы не ответили на мой вопрос.

— Гимназист Красный предъявил доказательства.

— Какие? Был одет в плащ, широкополую шляпу, тёмные очки, имел при себе английский паспорт и удостоверение шпиона с подписью премьер-министра?

Лев Давидович на мгновение задумался, и выдал первое, что пришло в голову:

— Он продемонстрировал владение некротическими энергиями, а они, как известно, исследуются в лабораториях Лондона и Калькутты.

За окном вдруг появилась мерзкая летающая рожа в пробковом шлеме, и подтвердила:

— London is the capital of the Great Britain!

— Вот оно, то самое доказательство, господин дознаватель! — Лев Давидович дрожащими руками показал на окно.

— Где?

Летающая голова исчезла, показав графу Бронштейну синий язык.

— Ой, улетело.

Дознаватель посмотрел на подследственного и грохнул кулаком по столешнице:

— В карцер марафетчика! — бросил он вбежавшим на шум конвойным. — И обыщите ещё раз!

Командир роты лейб-гвардии Егерского полка капитан Ротмистров бросил потухшую папиросу в костёр и с суровой укоризной покачал головой:

— Как же так, Василий? Подающий большие надежды офицер, производил впечатление приличного молодого человека, и вдруг…

— Павел Алексеевич, я не думал, что так получится, — попытался оправдаться Красный.

Собственно, Ротмистров уже майор лейб-гвардии, о чём сообщили с прилетевшим недавно курьерским дирижаблем, но ротный из суеверия не приводил погоны в соответствие с новым званием, пока не получен приказ о повышении. Оный приказ обещали привезти в самое ближайшее время с транспортниками, направленными для переброски егерей и нижегородских драгун в столицу только что образованного Восточно-Туркестанского наместничества. Кстати, какой город избрать столицей, до сих пор не определились.

— Ты, Василий, не оправдывайся! Твоему поступку вообще нет оправдания! — Ротмистров прикурил ещё одну папиросу и продолжил. — Не только сам себя в неприглядном свете выставил, а на весь полк тень бросил. Что теперь про нас будут говорить?

— Может быть, ещё обойдётся, Павел Алексеевич?

— Мне бы тоже хотелось на это надеяться, но вряд ли.

— Понимаю, — вздохнул Вася. — А если на китайцев свалить?

— Про вину китайцев в Священном Синоде будешь рассказывать. Зачем меня и себя обманывать?

— Зачем сразу Священный Синод? Китайцами министерство иностранных дел занимается.

— Забудь ты про китайцев!

Красный опять тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что у командира есть право сделать выговор любому подчинённому — всё же лейб-гвардия, а не институт благородных девиц, но в общем-то вины за собой не чувствовал. Кто виноват в том, что у китайцев есть древняя традиция дарить начальству головы поверженных врагов? Не у всех, но в войске генерала Ван Дзивэя попались именно такие чувствующие исторический момент дикари. Вот и принесли несколько мешков.

А тут прапорщик Куликовский заявился с просьбой отправить с оказией письмо матушке и невесте, подкрепив эту просьбу шикарным трофейным мечом. Разве можно отказать сослуживцу и почти боевому товарищу? Вот Вася и не отказал.

Потом подтянулись другие офицеры, в том числе и нижегородские драгуны, решившие порадовать родственников весточками с фронта. Правда, отец Михаил пытался запретить глумление, но его заверили, что он заблуждается, и никакого глумления нет, а вовсе даже наоборот — англичане при жизни неизвестно кем были по вероисповеданию, так пусть хоть после жизни изведают малую толику благодати единственно правильного христианства. Батюшка согласился с такой постановкой вопроса.

Единственно, уточнил у подпоручика Невмятуллина, нужно ли благословлять его курьера. Рустем Хасанович немного подумал и ответил, что замена почтовой марки на что-то иное не противоречит мусульманской религии, и что армия держится на порядке и единообразии, которые и являются основой боеспособности.

Капитан Ротмистров, занятый допросами уцелевшего английского офицера и решением территориальных споров с китайским генералом, отправку почты пропустил. Так что в скором времени на северо-запад потянулся караван летающих некро-почтальонов. Они шли плотной группой до Оренбурга, где разделились, поодиночке и парами отправившись по разным городам империи. Вот над Оренбургом в первый раз их и заметили. Телеграф буквально взорвался срочными докладами в столицу. Летающие головы видели в Казани и Нижнем Новгороде, в Москве и Одессе, в Тифлисе и Гельсингфорсе, не говоря уже о самом Петербурге.

А когда письма стали доходить до адресатов, сопоставили этот факт с недавним донесением от застрявших в горах Алтая, но успешно обороняющихся лейб-гвардейских егерей и нижегородских драгун. И сделали выводы, доставленные нарушителям спокойствия первым же курьерским дирижаблем.

Глава 15

Империя праздновала окончание маленькой победоносной войны, вопреки чаяньям всего мира проходившей малой кровью на чужой территории. По правде говоря, все считали поражение Поднебесной неизбежным, так как китайская армия котировалась чуть ниже зулусской и лишь немного превосходила румынскую, но никто не ожидал, что оно окажется столь быстрым и сокрушительным.

Приграничное сражение длилось шесть дней, да и то из-за малочисленности застав, но уже через две недели кавалеристы генерала Келлера в очередной раз сожгли и разграбили Запретный город, морская пехота Тихоокеанского флота высадилась на Формозе, в Шанхае и корейском Мозампо, а Нанкин подвергся массированным бомбардировкам. Император Цзян Дзеши сбежал из собственной столицы и попросил политического убежища в Тибете, но ему отказали, после чего он был вынужден сдаться на милость победителей.

Однако, процесс подписания капитуляции растянулся на долгие две недели, с пользой потраченные на увеличение зоны российской оккупации. Задержка случилась чисто по бюрократическим причинам и вопросам в терминологии — китайский император отказывался подписывать бумаги с недостаточно почтительным по его мнению титулованием. Сначала он посчитал умалением величия именоваться просто императором, потом решил, что традиционный титул Сын Неба тоже не соответствует реальному положению, и в конце концов потребовал называть его Отцом Неба.

Площадь подлежащих аннексии территорий и ожидаемая сумма контрибуции позволили пойти на уступки, и в итоговом документе Цзян Дзеши был обозначен как Великий Пронзатель Изначальной Пустоты, чей нефритовый стержень направляется твёрдой рукой в глубины галактики и рождает злые ветры. На кантонском и мандаринском диалектах звучало весьма внушительно, а нюансы перевода на русский язык китайцу сообщить не удосужились.

С российской стороны тоже не торопились подписывать какие-либо документы, получив негласное и не афишируемое указание приурочить день победы ко дню рождения одного из основателей «Патриотического большинства» Владимира Ильича Ульянова. Император Иосиф Первый отличался изрядной бережливостью, и не мог упустить возможность экономии за счёт совмещения торжеств. Поэтому всё окончательно утрясли к шести часам утра по владивостокскому времени двадцать второго апреля.

В Петербурге одарённые-погодники министерства двора расстарались, обеспечив столице замечательно тёплую и исключительно безоблачную погоду, создав все условия для народных гуляний.

— Гуляем? — Верочка Столыпина вопросительно посмотрела на подруг.

— Гуляем! — одновременно ответили Лизавета Бонч-Бруевич и Катерина Орджоникидзе..

Официант в кофейне на Невском проспекте с доброжелательной улыбкой гимназисткам, положил на столик папки с меню, и доверительным тоном сообщил:

— Рекомендую свежайшие микояновские эклеры. Только-только завезли, а даже ещё не все выгрузили.

— Всё, кроме эклеров! — Верочка зябко подёрнула плечами, отгоняя не самые прекрасные воспоминания. — Мне чай с бисквитами.

— Да уж, эклеров мне ещё долго не захочется, — согласилась Лиза. — Мне принесите кофе по-варшавски и пражские кнедлики.

Катя не стала комментировать продукцию микояновских предприятий, и просто сделала заказ:

— Тоже чай и оладьи с мёдом, — официант исчез, а Катерина усмехнулась. — С недавних пор я и к розам отношусь с подозрением.

— Да, с цветами тоже смешно получилось, — нервно рассмеялась Вера Столыпина. — Когда у Лаврентия Павловича попросили объяснить, почему в его магазинах обслуживают столь необычных покупателей, он воспользовался моментом и развернул грандиозную рекламную кампанию под лозунгом «У нас рады всем!»

— Микояны тоже к нему примкнули, — хихикнула Лиза Бонч-Бруевич. — Организовали товарищество на паях, доставляющее подарочные корзины с пирожными и букетом цветов в любое время дня и ночи.

— Любой магазин доставляет.

— Да, но не любой может назвать свой подарок «Признание некроманта».

Официант принёс заказ и девушки замолчали, каждая по своему переживая случившееся недавно приключение. Естественным образом, в нём оказался виновен известный возмутитель спокойствия Василий Красный. И вроде ничего не предвещало….

Идущая где-то на краю земли война никак не отразилась на расписании занятий в гимназии для одарённых, и учёба шла своим чередом. Но однажды на уроке немецкого языка…

В тот день госпожа Крупская с самого утра пребывала в дурном настроении, что заметили все. Трудно оставаться в прекрасном расположении духа, если на первом уроке на учительском стуле обнаружилась россыпь канцелярских кнопок, на втором из её портфеля с ужасающим громовым писком прямо на стол вылезла огромная трёхсантиметровая землеройка, а перед третьим какой-то негодяй натёр классную доску то ли жареным беляшом из гимназического буфета, то ли чебуреком из ближайшей уличной закусочной. Во всяком случае, густой запах мясной начинки с луком и чесноком чувствовался хорошо, и ранил нежное обоняние Надежды Константиновны. Вот тогда-то она и потребовала открыть окна нараспашку, чтобы проветрить помещение.

Это оказалось не самым лучшим решением — апрельская погода в Санкт-Петербурге отличается своей непредсказуемостью, и в любой момент может измениться в худшую сторону. То дождь пойдёт, то снег, то всё вперемешку. А в тот день в распахнутые окна с улицы влетели четыре головы в английских пробковых шлемах цвета хаки. Одни только головы без тел, зато три из них несли в зубах изящные плетёные корзинки из лакированной лозы.

Та, что была без груза, очень вежливо и на правильном русском языке с лёгким акцентом поинтересовалась, где найти мисс Варвару Столыпину, мисс Элизабет Бонч-Бруевич и мисс Кэтрин Орджоникидзе. Впрочем, последняя фамилия прозвучала не совсем разборчиво, так как Артём Сергеев перекрыл задорный девичий визг командой: — «Всем лежать, я прикрою!», перевернул парту, и с двух рук принялся садить по неопознанным летающим объектам из пистолетов ТТ.

Особенно удачный выстрел сбил пробковый шлем, а другой подловил маневрирующую говорливую голову на вираже, и она рухнула на стол перед Надеждой Константиновной, предварительно забрызгав её содержимым черепной коробки. Госпожа Крупская побледнела и лишилась чувств, упав лицом на поверженного противника. Ещё одна пуля повредила нижнюю челюсть второго летающего монстра, заставив разжать зубы. Корзина покатилась по полу, разбрасывая роскошные алые розы вперемешку со свежайшими микояновскими эклерами.

Сверху на получившийся натюрморт спланировал белый шёлковый платок со стилизованной под китайские иероглифы надписью: «Скучаю. Скоро буду. Целую. Твой Вася».

Охрана в гимназии отсутствовала по вполне понятной и уважительной причине — с юными дарованиями, не научившимися контролировать свою силу, опасались связываться даже карманники с Лиговки. Кому в здравом уме придёт в голову мысль обидеть хотя бы первоклассника? Тем более первоклассника! Пару лет назад весь воровской мир империи был изрядно фраппирован жуткой историей о том, как толпа первоклашек всего лишь энергетическими щитами до смерти забила двух уважаемых щипачей, соблазнившимся золотым «Паркером» из школьного ранца.

Вот и сейчас тоже случилась история… Первыми, обогнав городовых и жандармов, в гимназию прибыли журналисты сразу нескольких газет. К сожалению, с новеньким фотоаппаратом, приобретение которого обмывали дружным коллективом в приличном ресторане на соседней улице. Естественно, в фотоаппарате была заряжена плёнка.

Наутро газеты разразились сенсацией. С подробностями, с фотографиями, но без имён и фамилий — в журналистике могут работать люди без сердца, мозгов и совести, но с отсутствующим инстинктом самосохранения в этой профессии не выживают.

Особенную пикантность новостям придавали несколько интервью с двумя уцелевшими летающими головами. Те ничего не помнили о своей прошлой жизни, не распространялись о личности пославшего их человека и личностях получателей посылок, но многословно жаловались на необъятные просторы Российской Империи, на тяжесть дальнего перелёта в сложных метеоусловиях, и на трудности навигации по звёздам при сплошной облачности.

Заодно соловьями разливались о красивых пейзажах по пути, о вежливости и услужливости приказчиков в магазинах уважаемого Лаврентия Павловича, любезно обменявших иностранные серебряные монеты на российские рубли по выгодному курсу. Фабрику Микояна хвалили за соблюдение технологий и санитарные меры, пояснив, что их туда не пустили из-за невозможности надеть бахилы и стерильную рабочую одежду, но произвели расчёт и выдали продукцию прямо на проходной.

Кстати, мимо внимания широкой общественности прошёл как факт встречи упомянутых господ Микояна и Берии с неким Николаем Александровичем Романовым, так и факт пополнения банковских счетов вышеозначенного господина на солидные суммы. Ну а то, что кто-то неплохо заработал на резком скачке курса акций, вообще никого не заинтересовало. Игра на бирже штука сложная и вроде бы даже сродни шаманству.

— Итак, подруги дорогие, — Лиза Бонч-Бруевич в задумчивости разглядывала кофейную гущу на дне чашки, — что будем делать в нашим орденоносным негодяем? У кого какие предложения?

— Игнорировать нельзя, — осторожно высказалась Вера Столыпина. — Герой войны и всё такое…

— Нельзя, — согласилась Катерина. — Но если выходку с летающими дохлыми башками можно простить, списав на гвардейскую удаль, то три одинаковых букета для девушек нельзя прощать ни в коем случае. Нас не поймут в обществе.

— Лично мне на мнение общества наплевать, — небрежно отмахнулась Верочка. — Если рассудить здраво, то мы с вами и есть высшее общество. Ещё неясно кто кого распнёт!

— Что?

— В том смысле, что посмотрим, кто кого одобрять и понимать должен.

— Логично, — кивнула Лиза. — Но всё равно с одинаковыми букетами как-то…

— Можно подумать, у Васи во фронтовых условиях большой выбор цветов был. Они, между прочим, всего двумя ротами четверть Китая завоевали, — неожиданно для подруг Вера Столыпина встала на защиту Красного. — На войне нет времени перебирать букеты.

— Они были куплены в одном из магазинов Петербурга, — возразила Катя.

— И что с того? Вася же не сам выбирал, а курьеров отправил, — Лиза не отрываясь от гадания на кофейной гуще тоже выступила адвокатом Красного.

— Господи, а головы английские! — догадалась Катерина. — Всё просто объясняется — англичанка опять гадит!

— А я про что говорю? — оживилась Верочка, и подвела краткие итоги совещания. — Вася не должен страдать из-за происков проклятых лимонников, так что никаких обид, бойкотов, игнорирований. Встречаем возвращающегося со щитом героя как положено! Кстати, никто не знает, когда он приезжает?

— Скоро, — ответила Лиза, и наконец-то отставила чашку в сторону. — Буквально на днях.

— Ты на кофейной гуще нагадала?

— Зачем гадать? — удивилась Лизавета. — Через восемь дней Первомайский бал в Гатчине, и на нём Красный обязан присутствовать.

Лиза Бонч-Бруевич оказалась права — виновник предстоящего торжества поручик лейб-гвардии Егерского полка, кавалер орденов Василий Красный уже проехал Москву и приближался к Петербургу под мерный перестук вагонных колёс. Вся рота осталась приводить к покорности Восточный Туркестан, и в столицу вызвали всего двоих, так что пришлось делить тяготы путешествия с Апполинарием Григорьевичем Куликовским. Тот получил вожделенный белый крестик на грудь, анненский темляк на рукоять боевого ножа, ещё одну звёздочку на погоны, от чего всю дорогу пребывал в радостном возбуждении.

Новоиспечённый подпоручик внезапно оказался вполне вменяемым человеком, хотя некоторая ревность в отношении более удачной карьеры младшего по возрасту сослуживца всё ещё оставалась. Она заключалась в попытках взять реванш в карточной игре, предварительно подпоив Василия в вагоне-ресторане. От карт Красный отказался, объяснив это математическим складом ума и вытянутыми наугад из колоды четырьмя тузами подряд, но на обмытие наград согласился. Очень уж его упрашивали охочие до выпивки души бывших жертв магической бомбы. Им достаточно по два-три грамма на душу, но когда их две с половиной тысячи, стойкость к алкоголю производит впечатление на стороннего наблюдателя.

Куликовский впечатлился и выпал из реальности на второй бутылке шустовского, и абсолютно трезвому Красному пришлось тащить его в купе при помощи двух официантов. Помощь обошлась в три рубля. Ещё пять пришлось отдать за молчание и обещание забыть о несвойственной лейб-гвардии временной слабости.

Апполинарий Григорьевич изволил почивать от Твери до Чудова, а после пробуждения имел вид слегка помятый, но воодушевлённый.

— Удивляюсь я вашему здоровью, Василий Иосифович! — произнёс он после водных процедур и литра сельтерской. — Впрочем, я не о том. Представляете, я сон видел, будто летаю!

— Хороший сон, — согласился Красный. — Тоже предпочёл бы отправиться дирижаблем, а не ползти по железной дороге. Но увы, вся воздушная техника задействована в Восточном Туркестане и на бывших китайских территориях, даже пассажирское сообщение отменили и освободившиеся машины отправили туда.

— Да причём тут дирижабли? — слегка обиделся Куликовский. — Медлительные и неповоротливые гиганты. Левиафаны неба! А в моём сне я был я был маленькой, злой и хищной птицей, со стреляющими прямо из рук-крыльев крупнокалиберными пулемётами.

— Помнится, в воздушном бою вы неплохо управлялись с пулемётом, Апполинарий Григорьевич.

— Не то, — поморщился подпоручик. — Во сне у меня были скорость, маневр и изумительная управляемость. Знаете, такая необыкновенная лёгкость во всём теле образовалась! И всё это без применения эфирной энергии. К чему бы такое могло присниться?

— К новому назначению, — предположил Василий. — И оно будет связано с летательными аппаратами тяжелее воздуха.

— Да полно вам, Василий Иосифович, — улыбнулся Куликовский. — После разоблачения аферы братьев Райт всерьёз говорить об этих этажерках неприлично.

— Есть мнение, Аппалинарий Григорьевич, что за ними будущее.

— Вот как? И кто же это мнение высказал?

Василий вернул улыбку:

— Ходят слухи, что этими этажерками заинтересовался наследник престола. Мало того, из заслуживающих доверия источников стало известно о высочайшем одобрении изысканий в этом направлении.

Куликовский не стал уточнять об источниках информации, но всерьёз и надолго задумался. Мысли легко читались на его лице: … интерес наследника престола… новое направление… внимание императора… шанс исправить ошибки молодости и не самую лучшую репутацию гуляки и никчемного болвана… перспективы карьеры в случае успеха… при неудаче всяко не станет хуже, чем сейчас…

— А вы знаете, Василий Иосифович, я ведь тоже много размышлял над этой темой, и нахожу аппараты тяжелее воздуха весьма перспективными. Вот вы, как непредвзятый и не ангажированный человек, в каком качестве меня бы там применили?

— Не знаю, — не совсем честно признался Василий. — Может быть, испытателем новой техники? Дело рискованное, но разве можно хоть чем-то испугать лейб-гвардии егерей? Никто кроме нас!

Куликовский горделиво приосанился и покосился на вешалку, где висел китель с белым эмалевым крестиком на колодке цвета огня и дыма:

— Вы правы, Василий Иосифович, риск есть наша профессия и призвание. Но я так понял, вы не только владеете информацией, но и…

Многозначительное и намекающее молчание после оборванного на полуслове вопроса. Естественно, Красный не собирался упускать возможность заполучить добровольца-испытателя на свой будущий завод.

— Разумеется, Апполинарий Григорьевич. Вы же получили приглашение на Первомайский бал в Гатчине? Вот там я и представлю вас нужным людям.

— На весенний императорский бал? — подпоручик задохнулся от переполнившего его счастья, но тут же погрустнел. — Нет, не получил.

— Значит, ещё получите. Государь император не может оставить без внимания героев только что закончившейся победоносной войны.

— Благодарность моей семьи не будет иметь границ, Василий Иосифович.

— Полно вам, Апполинарий Григорьевич, мы же боевые товарищи.

— Да! — согласился Куликовский. — И за это товарищество нужно непременно выпить коньяку. Не откажетесь позавтракать со мной, Василий Иосифович?

— Вообще-то время ужина.

— Давайте не будем придираться к мелочам.

Поезд прибыл в Петербург точно по расписанию, без помпезности и торжеств. В принципе, Вася и не ждал оркестра на перроне, но вот эта будничность слегка обидела.

— Поля, мы приехали.

Куликовский невнятно промычал и сел на диване, не открывая глаз:

— Куда приехали?

— В Санкт-Петербург.

— Зачем?

Красный вздохнул — перспектива тащить из вагона начинающего алкоголика его не радовала, но и бросить сослуживца в купе не позволяла совесть.

— За орденами и славой приехали!

Прозвучало фальшиво и пафосно, но эти слова произвели на подпоручика магическое воздействие. Открылись глаза, загоревшиеся уже привычным восторгом, он встал и начал собираться. Собственно, все сборы заключались в энергичном растирании слегка припухшего лица ладонями и надетой форменной курткой. А ботинки Апполинарий Григорьевич перед сном как-то позабыл снять.

— Я готов, Василий Иосифович.

Поезд в последний раз лязгнул сцепками и остановился. Красный разглядел на перроне знакомую высокую и чуть сутулую фигуру Алексея Максимовича Горького, и подхватил тяжёлый армейский баул..

— Меня встречают. Вас подвезти?

— Нет, — Куликовский помотал головой, отчего болезненно поморщился. — Я сначала… э-э-э… В общем, задержусь в буфете.

— В таком случае позволю себе напомнить о советах Михаила Афанасьевича Булгакова.

— Про холодные закуски и суп?

— Именно.

— Весьма спорное утверждение. Всегда предпочитал пользоваться рекомендациями Антона Павловича Чехова.

— С селёдочкой под горчичным соусом?

— И с рыжиками, карасями в сметане и с перепёлками.

— Тоже разумно, — согласился Красный. — Тогда до встречи в Гатчине, господин подпоручик.

Апполинарий Григорьевич кивнул и опять поморщился:

— Непременно, господин поручик.

Знаменитый писатель вёл машину сам, и по такому случаю был трезв и мрачен. И громогласно жаловался на целителей, под предлогом подготовки к омоложению запретивших употреблять любые спиртные напитки, включая пиво, сроком на два года. И это Алексея Максимовича угнетало чрезвычайно.

— Они же вредители, Вася! Вот как есть натуральные вредители и враги народа.

— И что теперь делать?

— А ничего, — тяжело вздохнул Горький. — Господь терпел, и нам велел.

Красный с удивлением посмотрел на писателя, никогда не отличавшегося религиозностью. Он и в церквях-то бывал лишь по торжественным случаям вроде крестин или венчаний.

Кстати, этот Алексей Максимович Горький сильно отличался от того «великого пролетарского писателя», что остался в памяти капитана Василия Родионова. Во-первых, происхождение если и можно было назвать пролетарским, то с большой натяжкой — семья Пешковых владела пятью пароходами на Волге, свечным заводиком в Саратове, и солидным пакетом акций Волжско-Камского Промышленного банка. Во-вторых, биография тоже немного другая — «в люди» Алёша Пешков не ходил, зато с отличием закончил коммерческое училище, после чего был принят в Казанский университет.

Правда, учёбу забросил на половине второго курса, сбежав в сербскую армию воевать с турками. В конце военной карьеры командовал батальоном добровольцев, но получил тяжёлое ранение и долго лечился на итальянском острове Капри. В Россию вернулся весной четырнадцатого, а осенью того же года ушёл на фронт, возглавив охотничью команду Сумского пехотного полка.

И никогда не был замечен в набожности и религиозном рвении!

— Вот же тебя разобрало, дядя Лёша!

— А как же иначе? Старую жизнь мне заботой о здоровье отравили, а до новой два года ждать. Но ты бы не глумился над пожилым человеком, а о себе задумался. Вот отвесит отец горячих за самоуправство, тогда вместе посмеёмся.

— Сильно ругался?

— За побег на войну даже хвалил, — усмехнулся Алексей Максимович. — Остальное узнаешь при личной встрече. Мы, кстати, на ближнюю дачу сейчас едем.

— Это я заметил, — кивнул Красный. — Но за что хоть ругал больше всего? Мне же надо морально подготовиться к разговору и подобрать аргументы в защиту.

— Разве кроме присоединения Восточного Туркестана ты ещё что-то успел натворить? — удивился Горький. — Ах да, летающие дохлые головы… Хотя нужно признать, что получилось очень смешно.

Василий с досадой поморщился. Он ещё в поезде начитался газет, на все лады комментирующих появление некро-курьеров, и сто раз успел пожалеть о принятом решении.

— А с Восточным Туркестаном что не так? Практически бескровно присоединили кусок земли размером с четверть Европы.

— А Российской империи был нужен этот кусок? — вопросом на вопрос ответил Горький. — Им, между прочим, и подавиться можно.

— Авось разжуём и проглотим.

— Министру финансов бы твою уверенность.

— Этот чем недоволен?

— Ты ещё спрашиваешь? — удивился Алексей Максимович. — Привёл в российское подданство несколько миллионов нищих кочевников и спрашиваешь?

— Там всего полтора миллиона было.

— Было?

— Ага, — кивнул Вася. — Я их обратно китайскому императору продал по восемь рублей за штуку.

— Ну знаешь…

— Знаю, продешевил. Но там была оптовая покупка, пришлось сделать большую скидку. А куда деваться?

Глава 16

Василий очень пожалел, что под рукой нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть для истории лицо императора Иосифа Первого, читающего оправдательную бумагу. Ту самую бумагу от генерал-лейтенанта Дзержинского, что когда-то выпросил для Лизы Бонч-Бруевич. Лежала себе и лежала, а сейчас вот пригодилась.

— Получается, что ты как бы и не виноват?

Вот, с этого и нужно начинать! А то не дал толком поздороваться с матерью и сёстрами, сразу утащил в кабинет, и принялся ругать за самодеятельность и политическую близорукость.

— Как бы да, не виноват.

— Но я в этом очень сомневаюсь. Допустим, присоединение новых территорий можно понять и оправдать, но что ты скажешь про позорную торговлю людьми? Почему у всех дети как дети, а у меня какой-то Себастьян Перейра, торговец чёрным деревом и компаньон великого Альвеца?

— Жёлтым деревом, отец.

— Помолчи, это был риторический вопрос.

— Молчу, — согласился Василий, и достал из нагрудного кармана ещё одну бумагу.

— Что это?

— Копия того самого договора с китайцами, из-за которого ты несправедливо обвиняешь меня в работорговле.

— И что в нём? — император не стал брать документ в руки.

— Если коротко, то стоимость выездной визы для покидающих территорию Российской Империи подданных богдыхана., и размер штрафных санкций в случае отказа кого-либо добровольно переселяться. Так что никакой торговли людьми нет и в помине, всё в соответствии с нормами, принципами, и традициями международного законодательства.

— Неожиданная предусмотрительность, — император усмехнулся в густые усы. — Но ладно, бог с ними, с китайцами… У тебя какие планы на ближайшее будущее?

— Стратегические или тактические? — уточнил Василий.

— И те и другие.

— Для начала хотел бы экстерном сдать экзамены за весь гимназический курс, для чего прошу предоставить отпуск. Как ни крути, а без документа об образовании выше штабс-капитана мне не прыгнуть.

— Задумался о военной карьере?

— И о неё тоже. Но не забыл о желании проектировать и выпускать летательные аппараты тяжелее воздуха. Деньги на приобретение завода у меня сейчас есть, так что…

— То есть, в качестве подарка на день рождения ты этот завод принимать отказываешься?

— Ни в коем случае! — тут же пошёл на попятную Василий. — Да и нет у меня лишних денег. Так, мелочишка в карманах звенит.

Вообще-то оно так и есть на самом деле. Вроде со стороны посмотреть, так крупная сумма от китайского императора получена, но если поделить её на всех, то не так уж много. Ещё стоит вычесть обязательные трофейные отчисления в казну в размере десяти процентов, и остаются слёзы. Вот дед порадовал, пообещав занести долю за инсайдерскую информацию. В своё время из Николая Александровича получился не самый лучший император, но в качестве финансового махинатора он оказался выше всяческих похвал. Дедушка хороший!

Забегая вперёд можно сказать, что штрафные санкции с китайского императора ещё много лет составляли солидную часть бюджета Василия Красного. Уйгуры, киргизы, казахи Восточного Туркестана не горели желанием переезжать и становиться китайцами. Впрочем, российская сторона на этом не настаивала.

Император покрутил в руках трубку и с сожалением отложил её:

— На свой завод поедешь после Первомайского бала, раньше никак. Но Поликарпов уже там, и каждый день шлёт телеграммы с просьбой представить тебя пред его светлы очи. Кажется, он что-то там сконструировал действительно стоящее.

— А что именно, не говорил?

— Нет, не говорил, но барон Шахурин с Ярославского моторного завода жаловался, что орлы Николая Николаевича от моего имени выгребли все наличные двигатели, и оставили без работы Саратовский автомобильный.

— Да в них мощности чуть больше тридцати лошадиных сил, — удивился Красный. — Не взлетит.

— Вот за это барону Шахурину пообещали выдернуть руки. Он, собственно, и звонил с просьбой защитить от произвола.

— Нужно ехать в Нижний Новгород.

— Поедешь, но потом. С этим успеется, — отмахнулся император. — Отпуск просил? Вот и будет тебе краткосрочный отпуск до пятого мая. Отдохни, выспись, с девушками в театр сходи. Тебя замечательные девушки с войны дождались, а ты… Нельзя их расстраивать.

— Э-э-э…

— Не подумай, будто я на что-то намекаю, но в мусульманстве с его многожёнством есть нечто притягательное., - Иосиф Первый засмеялся и хлопнул растерявшегося сына по плечу. — Шучу! Но ты их, Вася, не обижай.

— Солдат ребёнка не обидит!

— Офицер.

— Тем более. Но вообще-то шутка прозвучала как угроза. Я пока жениться не собираюсь, молод ещё.

— Да кто же заставляет? Но если что, я тебя поддержу — укрепление династии есть дело государственной важности, — император опять улыбнулся и посмотрел на часы, показывающие половину третьего ночи. — Иди, мать уже заждалась.

К завтраку Василий не проснулся, к обеду тоже, но к ужину был насильно разбужен и подвергся массированному воздействию беспощадной материнской любви. Император отсутствовал, дед с бабушкой с предательским молчаливым одобрением поддерживали Татьяну Николаевну, Артём Сергеев ещё не вернулся из Петербурга, мнением младших сестёр никто не интересовался, так что Красному пришлось смириться с судьбой и стойко держать её удары.

— Василий, завтра с утра мы начнём заниматься твоим мундиром, — сообщила императрица. — Никуда не уезжай.

— Зачем мундир? У меня уже есть.

— Вот это? — серебряная вилка в руке императрицы указала на чуть потёртую, но чистую егерскую форму.

— И парадный тоже.

— Со склада? Пойти на бал в готовом мундире со склада, всё равно что вообще на него не пойти, — тоном прокурора произнесла Татьяна Николаевна. — Ты ещё скажи, что собираешься пойти в повседневной форме и сапогах!

— Но у егерей высокие шнурованные ботинки, а не сапоги.

Но в целом идея матери Василию понравилась. Форма, конечно же, должна быть не повседневная, а полевая — пропахшая порохом и дымом костров, с дыкрами от вражеских пуль и осколков. Неплохо бы ещё смотрелась окровавленная повязка на голове, или раненая рука на косынке. Желательно левая. Хотя нет, в таком случае она частично перекроет ордена, что ни в коем разе делать нельзя. Какой же героический вид без орденов?

Однако, пустые мечты… Но и от бального мундира образца Отечественной Войны двенадцатого года решительно отказался. Как-то не представлял себя Вася в коротких штанишках с пуговичками под коленками, в шёлковых чулках и башмаках с пряжками.

— Василий, ты меня опять не слушаешь! — Татьяна Николаевна постучала ножом по тарелке, привлекая внимание сына. — Про что мы сейчас говорим?

— Про парадный мундир.

— Я так и знала, ты меня не любишь и не хочешь слушать. Мы говорим о танцах.

О танцах? Разумеется, о чём же ещё говорить перед балом, не о политике же? Впрочем, танцевать умели оба, как Василий Красный, так и капитан Василий Родионов, причём последний кроме обязательного вальса отличался виртуозным исполнением камаринской, гопака и лезгинки, отточив навыки в кружке художественной самодеятельности при гарнизонном доме офицеров. Так что в грязь лицом не ударят!

— Выбор партнёрши для первого танца очень важен, — продолжила императрица. — Вроде бы мелочь, но она оказывает серьёзное влияние на расстановку политических сил как в империи, так и за её пределами.

Ну вот, только обрадовался, что бал не имеет отношения к политике, так выясняется обратное. Причём масштабы…

— А если вообще не буду танцевать? Пусть все кружатся, а я стану приветствовать всех милостивым наклонением головы. В конце концов, это мой праздник, и это меня должны развлекать, а не наоборот.

— Нельзя! Твой выбор сообщит союзникам об одобрении и поддержке, и выразит неудовольствие нашим противникам. Кстати, мне нравится все три представленные тобой кандидатуры, но нужно выбрать только одну. Подойди к этому со всей серьёзностью, Василий!

Младшие сёстры переглянулись, и пропели слаженным дуэтом:

— Тили-тили-тесто, жених и невеста!

— Оставлю без сладкого! — пригрозила хулиганкам императрица.

— А нас за что? — удивились сестрички. — Это всё Вася!

Доселе молчавший дедушка Николай Александрович ухмыльнулся:

— А его мы оставим без полусладкого, — и потянулся с графинчику с вишнёвой наливкой.

Вдруг в голове зазвучал голос с ирландским акцентом, слышимый только Красному:

«А что тут думать, босс? Лизавета лучше всех! Выбирай крошку Лиззи, и не ошибёшься!»

Вася нахмурился, отчего младшие сестрёнки скромно и дружно опустили глаза, и мысленно спросил:

«Какого хрена, Патрик? И зачем ты вообще вылез? И почему именно ты?»

«Во-первых, босс, меня тут единогласно выбрали старшим. А появился я потому, что почувствовал твою нерешительность. Мы в ответе за тех, кто нас приручил».

«Мать… в смысле, матерь божия! Что там во-вторых?»

«А что во вторых?»

«Если было во-первых, то…»

«Понял, босс! Думал, может помочь чем смогу».

«К херам такая помощь, Патрик. Ты что, теперь постоянно будешь появляться в самый неподходящий момент?»

«Только тогда, когда смогу дать дельный совет. Вот как сейчас. Ты не сомневайся, босс, тут у нас есть специалисты по женскому вопросу. Китайцев не рассматриваем, а вот индусы… Слышал когда-нибудь про тантрические практики?»

«Изыди, а то перекрещусь»

«Это сколько угодно, босс. Впрочем, не буду больше отвлекать, позовёшь сам, если понадоблюсь!»

Императрица Татьяна Николаевна в очередной раз требовательно постучала ножом по тарелке:

— Василий, ты опять меня не слушаешь. Это возмутительно.

Дедушка Николай Александрович, несмотря на противодействие бабушки Александры Фёдоровны прикончивший графин с вишнёвой наливкой, пришёл на помощь внуку:

— Татьяна, не дави на ребёнка! В его возрасте не так-то легко сделать правильный и продуманный выбор. Да и более зрелом возрасте это непросто. Если бы я в своё время…

— Что? — бывший император Николай Второй поперхнулся под яростным взглядом бывшей императрицы Александры Фёдоровны, задавшей единственный вопрос, на который не было ответа. Николай Александрович и не стал отвечать, переключив внимание на графинчик с анисовой водкой.

Красный отложил салфетку и сделал попытку дезертировать из-за стола:

— Сладкое не буду. Спать опять пойду. Вдруг снова война, а я уставший?

— Мы ещё не закончили разговор, — Татьяна Николаевна воспротивилась бегству сына, и под её взглядом Вася был вынужден сделать вид, будто капитулировал. — Василий, ты должен со всей серьёзностью обдумать кандидатуру спутницы на бал, и принять решение к завтрашнему вечеру.

— Понял, — кивнул Красный. — А сегодня я уже могу быть свободен?

Но вот ужин наконец-то закончился, и Красному удалось укрыться в библиотеке, ведь именно там был телефонный аппарат. Так-то их много на даче, но здесь можно закрыть за собой дверь и запереть её на ключ.

Снял трубку и набрал номер по памяти. Вечер, говорите? Для жандармов не существует времени суток.

Сигизмунд Доминикович Кржижановский мог позволить себе покупку автомобиля и оплату услуг опытного шоффэра. Может быть, для кого-то авто считается роскошью или показателем высокого статуса, но для поставщика Двора Его Императорского Величества скорость передвижения превыше всего. Клиенты в высшей степени серьёзные, опозданий не любят, да и удобно возить с собой большое количество образцов тканей и фурнитуры.

А сегодня с самого утра почтенный мастер выехал на ближнюю дачу императора, дабы снять мерки с наследника престола и обсудить постройку парадного мундира. Ответственейшая и почётнейшая работа! Сам Иосиф Первый к изыскам высокого искусства равнодушен, и одевается чуть ли не в гвардейских полковых швальнях, но тут, видимо, императрица настояла. Что же, Сигизмунд Кржижановский не подведёт благодетельницу.

Кстати, именно для таких случаев есть замечательный английский… нет, название и страну происхождения контрабандного материала вслух произносить не стоит. После Большой Войны, Великой Октябрьской Реставрации и последующей за ней интервенции отношения с Туманным Альбионом заморожены, и любые английские товары не то чтобы под запретом, но очень не приветствуются. И это ещё мягко сказано.

Но Кржижановский не из болтливых! Умный сразу поймёт из чего пошит мундир, а глупых на Первомайский бал в Гатчину не приглашают. И эти умные… о, Сигизмунд Доминикович с удовольствием окажет услугу любому, кто в состоянии её оплатить. С наследника престола, разумеется, он денег не возьмёт. Разве что за корсет из китового уса с подбивкой из конского волоса с гривы гнедых ахалтекинских жеребцов-трёхлеток можно взять. И за платиновые пуговицы работы Карла Фаберже. И за… хотя нет, это лишнее.

Да, двадцати тысяч за подарок вполне достаточно. И себе не в убыток, и юноше будет приятно.

Простейшие арифметические действия привели почтенного мастера в ещё более прекрасное расположение духа, и он с довольным видом откинулся на мягкую спинку автомобильного дивана. Прикрыл глаза. Жизнь, несомненно, удалась.

Но через каких-то пять минут Сигизмунду Доминиковичу пришлось очнуться от сладких грёз из-за резкого торможения. Что за чёрт побери? Раньше шоффэр не допускал такой небрежности в вождении.

— Что там, Рудольф?

Впрочем, ответ и не требовался — поперёк дороги стояла машина в полицейской желтой окраске с синей полосой, и жандармы рядом с ней. Почему они, если автомобиль полицейский? Хотя так даже почётнее, потому что не каждый может похвастаться жандармским сопровождением. И ещё кто-то в пятнистой куртке идёт.

Сигизмунд Доминикович опустил стекло и приветливо улыбнулся пятнистому:

— Вас послали меня встретить, юноша?

— Не юноша, а поручик лейб-гвардии Егерского полка! — прозвучала суровая и холодная отповедь.

— Ах да, извините, — спохватился Сигизмунд Доминикович, прекрасно понимающий, что в столь юном возрасте трепетно относятся к званиям, регалиям, и прочим знакам отличия. — Я поставщик двора Его Императорского Величества Кржижановский Сигизмунд Доминикович. К вашим услугам.

Юный гвардейский офицер понял невысказанный вопрос, и ответил:

— Это неважно.

Почтенный мастер удивился и повторил:

— Этто Неважно? Вы финн, сударь?

— Имеете предубеждение против малых народностей империи, господин Кржижановский?

— Наоборот, очень к ним расположен, — смутился Сигизмунд Доминикович.

Хотя его удивление было понятно — после событий семнадцатого года Великое Княжество Финляндское прекратило своё существование, став частями Кольской и Карельской губерний, и финны получили статус неблагонадёжных. Им запретили служить в армии и занимать государственные должности, и крайне неохотно принимали на промышленные предприятия, за исключением деревообрабатывающих. И вообще старались использовать их только в сельском хозяйстве. К слову сказать, сами финны этих запретов и ограничений не заметили, продолжая вести привычный образ жизни на лесных хуторах, а пострадали многочисленные шведы бывшего Великого Княжества.

— А если наоборот, то прошу пересесть в нашу машину, — поручик указал рукой на полицейский автомобиль, возле которого недобро поглядывали по сторонам два шкафообразных жандарма.

— За что? — побледнел Сигизмунд Доминикович. — Я еду по важному государственному делу. Меня вызвала Её Императорское Величество Татьяна Николаевна.

— Слово и дело государево! — рявкнул лейб-егерь.

Господин Кржижановский побледнел ещё больше, и едва не упал в обморок. Наверное, генетическая память дала о себе знать. Он мелко-мелко закивал, безуспешно стараясь не стучать зубами:

— Тогда конечно… тогда да… тогда я завсегда…

— Да вы не пугайтесь, это не арест, — лейб-гвардии поручик достал из внутреннего кармана куртки толстый конверт, запечатанный сразу пятью сургучными печатями. — Вскроете в Оренбурге.

— Постойте, но зачем мне в Оренбург? Я должен построить парадный мундир для Его Императорского Высочества Великого Князя Василия Иосифовича! Не нужно мне в Оренбург!

Лейб-егерь покачал головой и крикнул жандармам:

— Господа, кажется, здесь нужен переводчик с русского языка на… Вы какой лучше всего понимаете, Сигизмунд Доминикович?

— Постойте! — воскликнул господин Кржижановский при виде плотоядно ухмыляющихся жандармов. — Что же вы сразу не сказали, что это дело особой государственной важности?

— Я сказал.

— Простите, не расслышал от волнения и большого почтения к государю-императору. Ведь это он даёт мне поручение?

— Во многих знаниях многие печали, господин Кржижановский. Но прежде чем приступите к его исполнению, распишитесь здесь, вот здесь, и ещё тут.

— Что это?

— Подписка о неразглашении, разумеется. Надеюсь, вы догадываетесь о карах за излишне длинный язык?

Почтенный мастер грустно кивнул и вышел из своего авто, осторожно прикрыв дверку. Было желание громко хлопнуть, но инстинкт самосохранения не позволил это сделать. Вытер потные ладони, подписал разложенные на широком хромированном крыле бумаги, и осмелился спросить:

— Могу ли я взять с собой образцы, господин поручик?

— Не нужно, с материалами определитесь на месте. И вообще все ответы на ваши вопросы есть в переданном вам конверте.

Ни о чём другом больше Сигизмунд Доминикович спрашивать не стал. Там молча и просидел до самого Пулкова, стиснутый с боков шкафообразными жандармами.

А сидевший за рулём юный гвардейский егерь всю дорогу насвистывал что-то весёлое. Наверное, он не знал, что свист — очень плохая примета. К отсутствию денег? Или это к отсутствию денег у одного отдельно взятого Сигизмунда Доминиковича Кржижановского? Пря крев, проклятый финн… Финны они все колдуны, это ещё Пушкин писал с молчаливого одобрения графа Бенкендорфа.

Жандарм проводил взглядом исчезающий в утренней дымке грузовой дирижабль, унёсший в небеса почтенного мастера господина Кржижановского, и усмехнулся:

— Жестокий ты человек, Вася.

Он из тех, кто опекал Красного с самого детства, и обращался попросту. Василий же наоборот, на вы, и с появившимся ещё в младенчестве уважением.

— Ошибаетесь, Евгений Максимович, никакой жестокости здесь нет. Наоборот, даю человеку шанс проявить себя во всей красе в экстремальных условиях.

— Заодно и подарок боевым товарищам сделаешь?

— Да, не без этого, а что такого? Тем более, он же не за свой счёт — я в конверт чек положил.

— Хотел бы посмотреть, как и где он этот чек обналичивать будет.

— Ну и что? Зато как возрастёт репутация мастера!

Второй жандарм хмыкнул:

— Я бы тоже не отказался от мундира работы поставщика двора Его Величества. Вот вечно вам, егерям, достаётся лучшее.

— Там не только егеря, — возразил Красный. — Там ещё нижегородские драгуны. Так что не завидуйте, Олег Витальевич. Что вам мешает тоже отправиться в Восточный Туркестан?

— Я писал рапорт, — покачал головой жандарм. — Феликс Эдмундович не отпускает. Может быть, ты, Вася поспособствуешь? Там должность генеральская, и жалование втрое от столичного.

— Попробую, но обещать не могу, — кивнул Красный. — А этот мастер, он в самом деле так хорош?

— Лучший. Так что ты зря отказался.

— Не спорю, может быть и зря. Но времени на эти тряпки нет совсем, — ответил Василий, и сел за руль полицейской машины. — Поехали, мне к завтраку успеть нужно.

Возвращался Красный с соблюдением правил конспирации — остановил машину в лесу за километр от ближней дачи и разделся до пояса, оставшись только в штанах и высоких шнурованных ботинках. Остальные элементы формы упаковал в рюкзак и оставил жандармам. Евгений Максимович пообещал передать через охранника ближе к обеду, когда угроза разоблачения снизится до разумных пределов.

А теперь бегом! Вдох-выдох… Лейб-егеря они ведь такие, они без утренней пробежки жизни себе не представляют. Вдох-выдох… Добавить скорости, чтобы пот выступил? Вдох-выдох… Километра, пожалуй, маловато.

Хотя есть и другой способ согреться, и это не водка! За триста метров до забора Вася растворился в воздухе. Вот только что был, и пропал, чтобы тут же появиться на спортивной площадке около турника.

— Сотня подтягиваний, — сам себе скомандовал Красный, прислушиваясь к реакции организма. Всё-таки первый раз в жизни воспользовался отрицаемой современной наукой телепортацией.

Теорией овладел ещё на прошлой неделе — знания сами всплыли в голове после заключённой сделки с душой убитого англичанами мексиканского шамана. В том смысле, что сделку заключил ещё в Восточном Туркестане, но кактусовую водку для оплаты смог найти только в Новониколаевске. Запылённую бутылку чудовищного пойла совершенно случайно купил в вокзальном буфете, где по уверениям буфетчика оная стояла со времён похода против восстания китайских боксёров. Рюмку выпил сам, да и то не полную, а остатки вылил в унитаз, так как даже подпоручик Куликовский отказался дегустировать экзотический напиток. Апполинарию Григорьевичу хватило запаха.

Шаман, кстати, ещё каких-то грибов требовал, но согласился обойтись без них, едва только попробовав солёные грузди и маринованные маслята. И добросовестно поделился знаниями.

Организм на первое применение телепортации никак не отреагировал. Разве что желудок заквакал, требуя бросить чёртову физкультуру и немедленно бежать на завтрак. Бежать? Да, но сначала сотня подтягиваний!

Глава 17

Завтрак прошёл в тёплой и спокойной семейной обстановке. На нём присутствовали даже император с Артёмом Сергеевым, вернувшиеся за полночь, когда Красный уже спал. Названный брат пытался расспросить Василия о войне и подвигах, но Татьяна Николаевна попросила не вести милитаристские разговоры при младших сестрёнках.

Сама императрица несколько раз вставала и звонила охране на воротах, требуя немедленно сообщить о приезде какого-то господина Кржижановского, и когда тот прибудет, немедленно проводить со всем возможным уважением.

Вася посмотрел на часы и подумал, что Сигизмунд Доминикович сейчас должен быть где-то над Тверью — грузовые не отличаются высокой скоростью, жертвуя ей в пользу грузоподъёмности. Зато через три дня полёта без посадок и дозаправок будет уже на месте. Что там Павел Алексеевич Ротмистров в качестве столицы выбрал, вроде бы Урумчи? Забыл спросить у пилотов.

Но спросила матушка Татьяна Николаевна, и вовсе не о конечной точке маршрута дирижабля:

— Василий, ты определился с выбором спутницы?

— Мы же договаривались на завтрашний вечер, — возмутился Красный.

— На сегодняшний.

— Нет, мама, ты ошибаешься. Сама сказала про завтрашний, и все это слышали. Дедуля, подтверди.

Николай Александрович промокнул с усов капли рябиновой настойки и кивнул:

— Так оно и было, Таня. Вчера говорила про завтрашний вечер, но сейчас утро и ещё сегодня.

— Да как же это?

— А вот так, — дед соорудил бутербродик из бастурмы, копчёного сала и балыка, отправил его в рот, вдумчиво прожевал, и добавил. — У тебя сын с войны вернулся, а ты его зашпыняла. Детство должно быть даже у офицеров лейб-гвардии! Оставь ребёнка в покое.

Татьяна Николаевна не ожидала такого отпора, а тут ещё император согласился с мнением тестя:

— В самом деле, пусть Василий отдохнёт, я ему отпуск предоставил. Кратковременный.

— Сейчас должен портной приехать и мерки снять для парадного мундира!

— Вот приедет, тогда и займётесь. Василий, ты позавтракал?

— Почти, — кивнул Красный, энергично работая челюстями.

— До приезда портного можешь быть свободен.

— И вот ещё что, — напомнил Николай Александрович. — Зайди ко мне в спальню и забери саквояж с деньгами. Твою долю наличными взял.

— Потом отдашь.

— Я через сорок минут уезжаю в Петербург. Забирай, а то забуду.

Пришедшая в голову замечательная мысль заставила Василия быстро расправиться с остатками завтрака и бежать за саквояжем. Деньги, это всегда хорошо. Особенно хорошо, когда они есть!

В столовую Красный спускался в повседневном мундире, поэтому переодеваться не стал. Незачем привлекать внимание пятнистой и всем известной формой. Куртку только взять — конец апреля в Петербурге сравним с январём в Крыму, и фуражку вместо берета нахлобучить. Ну да, зелёный берет тоже бы выделялся.

Бывший российский император Николай Александрович Романов, а ныне пенсионер на самообеспечении и тесть действующего императора новой династии, очень удивился, когда в закрытом салоне отъезжающего от дачи автомобиля с негромким хлопком материализовался внук.

— Вася, ты какими судьбами тут?

— Можешь считать меня дезертиром, — нервно улыбнулся Красный, поправляя на коленях саквояж. — Или назовём это тактическим отступлением и активной обороной.

— Понятно, — кивнул ничего не понимающий дед. — Тебя куда подвезти?

— Мне машина нужна.

— Без проблем, — согласился Николай Александрович. — В гараже Зимнего дворца возьмёшь.

— Ты не понял, я свою хочу купить. Где это можно сделать?

Бывший император задумался. Ему как-то не доводилось самостоятельно покупать автомобили, обычно они появлялись сами собой, а Николай Александрович на них просто ездил. Часто не один, а с… Впрочем, это неважно! Но вот где берут, сколько стоит, где ремонтируются — вообще не забивал голову.

— Вам, Василий Иосифович, на Литейный проспект нужно, — повернулся с переднего сиденья водитель. — Там инженер Тринклер в прошлом году магазин открыл, где продаёт авто собственных мастерских. Звери, а не машины! Двигатели по сто пятьдесят лошадей, сто километров в час за восемнадцать секунд набирает!

— Не слышал про такие, — признался Красный. — И на улицах не видел.

— Конечно, — кивнул водитель. — Густав Васильевич производит по пять автомобилей в месяц, и почти все они уезжают в Сибирь и на Дальний Восток.

— Почему? — заинтересовался Василий.

— Проходимость! Если обыкновенной машине нужна хотя бы грунтовая дорога, то для монстров Тринклера дорога там, где они хотят проехать.

Тут и Николай Александрович заинтересовался, но с каким-то скепсисом:

— Зачем же ему магазин, если торговать практически нечем? Ну что такое пять штук в месяц…

— Господин Тринклер доводит до ума автомобили других производителей, называя это тюнингом. Из любой самобеглой коляски может сотворить настоящее чудо.

— Едем туда! — Красный решительно хлопнул ладонью по саквояжу.

Магазин инженера Тринклера занимал весь первый этаж доходного дома, и не был похож на другие магазины по продаже автомобилей. Собственно, и сам дом существенно отличался от рядом стоящих зданий — видно, что его построили совсем недавно по специальному проекту, предусматривающему наличие огромных торговых площадей, совмещённых с мастерскими.

Везде стекло, бетон и сталь. Такое ощущение, будто из Петербурга попал в какой-нибудь Нью-Йорк или Чикаго.

Внутри магазина пусто и почти тихо. Несколько человек бродят по залу, а двое осматривают единственный выставленный автомобиль и негромко переговариваются, изредка аргументируя слова не совсем приличными жестами. Видимо, одному из потенциальных покупателей машина понравилась, но второй категорически отказывался давать на неё деньги. Судя по возрасту посетителей, налицо классический конфликт отцов и детей.

За всем этим с лёгкой усмешкой наблюдал сидевший в кресле под пальмой человек несколько необычного облика. То есть, всё по отдельности привычно, а вместе… Штаны синего цвета со швами наружу, прошитые жёлтыми нитками. Вроде бы рабочая одежда калифорнийских золотоискателей? Седая борода, большие очки в металлической оправе и с зеркальными стёклами. Новинка? Длинные волосы забраны на затылке в конский хвост. Бывший священник? В зубах дымящаяся папироса с коротким жёлтым мундштуком, а рядом на столике картонная коробочка с непонятным рисунком и надписью «Союз-Аполлон». Фабрика Асмолова выпустила новую марку? Короткая куртка цвета хаки полувоенного образца с множеством карманов. Неплохой фасон, где такое шьют?

На коленях у бородатого человека уютно устроился кот, почти лишённый шерсти, с вытянутой умной мордой и огромными ушами. Кот задумчиво рассматривал разложенную на столике шахматную доску с начатой партией.

Василий подошёл к любителю шахмат и экзотических котов:

— Здравствуйте! Вы тоже собираетесь покупать здесь автомобиль? Но как я вижу выбор не блещет разнообразием?

Бородач затушил свою папиросу в пепельнице и пересадил кота на подлокотник кресла:

— И вам здравствовать, господин поручик. А понятие автомобиля у всех индивидуальное. Кто-то полагает хорошей машиной вот это угрёбище, что выставлено в зале, а кто-то… — тут он внимательно посмотрел на Николая Александровича, задержавшегося у рекламных щитов с фотографиями. — Вашего спутника я где-то видел.

Вася не стал уточнять, что портрет деда до сих пор можно увидеть на золотых монетах, и пожал плечами:

— Вам показалось.

— Несомненно, — согласился бородатый господин. — Так какой автомобиль вам нужен — приличный, хороший, или тот, на котором можно ездить?

— Между ними есть разница?

— Несомненно. Вот это образец в зале сделан исключительно для понтов. Вы знаете, что такое понты, господин поручик?

Василий Красный не знал, но капитан Родионов в его душе прекрасно понимал значение этого термина.

— Мне именно чтобы ездить.

— В таком случае вы обратились по адресу. Позвольте представиться — компаньон Густава Васильевича Тринклера, инженер Андрей Феликсович Ве… хм, никак не привыкну… инженер Георгий Андреевич Найдёнов.

Красный обратил внимание на некоторую заминку, но не придал ей значения. Мало ли у человека причин для смены фамилии, имени и отчества? Может быть, это вернувшийся из-за границы разведчик, привыкший жить под легендой. А сейчас вот потихоньку осваивается.

Тут как раз подошёл дед, и Василий представил его инженеру. Или наоборот, представил инженера бывшему императору. И сам, разумеется, назвался, но попросил обойтись без официальности.

— Просто по имени будет достаточно, Георгий Андреевич.

— Договорились, — кивнул Найдёнов. — Пойдёмте, я покажу вам автомобиль.

Человек из другого мира и из другого времени уверенно опознал бы в машине обыкновенный УАЗ-Патриот, но здесь и сейчас таких не было. Разумеется, капитан Родионов догадался, что перед ним дальний потомок газовского «козлика» ГАЗ-69, но Василий Красный пришёл в восторг, а бывший император Николай Александрович Романов с досадой поморщился. Он ожидал… а тут амбар на колёсах.

Хотя колёса внушают почтение — огромный диаметр, ширина как бы не в десять дюймов, и крупная ёлочка протектора, способная преодолеть любую грязь. Но остальное убого донельзя! Ничего не блестит хромом, нет начищенных бронзовых деталей, а сиденья, стыдно сказать, обтянуты обыкновенной толстой кожей, как бы не буйволовой.

Инженер с понимающей улыбкой отслеживал эмоции, отражающиеся на лице Николая Александровича, но обращался исключительно к Красному:

— Движок сто тридцать две лошадки, пятискоростная коробка, подключаемый полный привод. И самое главное, — Георгий Андреевич похлопал по капоту, — кузов из энергетически уплотнённого алюминия. Не знаю насчёт правнуков, но твои внуки ещё будут на ней ездить.

— И вечный двигатель?

— Не в смысле Perpetuum Mobile, но так-то да, практически вечный при своевременной замене масла. И это я не упоминаю такие мелочи, как гидроусилитель руля и прочие опции, включая встроенный холодильник и кронштейны для оружия.

— Беру! — не раздумывая решил Красный, и озвучил только что пришедшую в голову мысль. — А вы можете сделать двигатель на тысячу сил с воздушных охлаждением?

Инженер улыбнулся:

— И двигатель, и синхронизатор для стрельбы через плоскость винта. Я же правильно понял?

— Правильно, — кивнул Василий. — А массовое производство запустить?

— В массовом производстве ресурс движка не будет превышать трёхсот часов, но почему-то кажется, что этого достаточно. Думаю, мы договоримся и по цене и по качеству.

Бывший хозяин земли Русской двигателями не интересовался, но финансовые интересы внука он воспринимал близко к сердцу, поэтому принялся отговаривать Красного от покупки, указывая на недостатки машины:

— Вася, ты в своём уме? Она же зелёная. Хорошее авто может быть только чёрным или белым.

— Зато маскировка, дед. Соберётся на меня кто-нибудь бомбу с дирижабля сбросить, а я сверну с дороги в кусты, и уже невидимый.

Николай Александрович к вопросом безопасности семьи относился со всей серьёзностью, и с доводами согласился. Зато придрался к внутренней отделке:

— На сиденья посмотри, Вася. Это же кожа, и через десять вёрст поездки задница взопреет.

— Коврик постелю, — отмахнулся от критики Василий. — Зато кровь легко смывается.

— Чья?

— Да мало ли? Трупы врагов, например, перевозить буду. С чёрной кожи тряпочкой влажной стёр, и как новенькая.

— Вообще-то разумно, да, — бывший император почесал бороду. — А приборов на панели почему больше чем в дирижабле? Но там экипаж большой, а ты будешь постоянно отвлекаться во время езды и обязательно попадёшь в аварию. С извозчиком столкнёшься, например, или с деревом. А то вообще со столбом.

Вася оглядел машину, и хмыкнул:

— При таких габаритах я могу хоть с паровозом сталкиваться, и это будут проблемы паровоза.

— На испытаниях при скорости сто сорок километров в час автомобиль пробивал кирпичную стену толщиной полтора метра без ущерба для водителя и кузова, — вмешался Найдёнов. — Энергетически уплотнённые материалы и гравитационный компенсатор удара гарантируют полную безопасность.

— Да покупай, чего уж тут, — махнул рукой Николай Александрович. — Обмывать когда будем?

— Как только вернусь.

— А ты куда-то уезжаешь?

— Да так, отбуду на пару дней. Прикроешь, дед?

— Да куда же я денусь?

К себе на городскую квартиру Красный ехал уже в собственном автомобиле, не засвеченном ни в жандармерии, ни в дворцовой полиции. Дедушка клятвенно пообещал молчать о появившемся у внука средстве передвижения, и потребовал того же от своего водителя. Но тот и не заходил в магазин, ожидая пассажиров на улице, и не видел ничего. Да и уехал раньше, чем была оформлена покупка.

С инженером Найдёновым обменялись визитками, и договорились встретиться сразу после изготовления опытного образца авиационного двигателя. Вася оставил номер телефона Алексея Максимовича Горького, так как ещё сам не знал, где будет жить после официального представления в качестве наследника престола. А дядя Лёша переезжать никуда не собирается, и в случае чего найдёт способ передать информацию.

Вася оставил машину за двести метров до своего дома. Нехитрая конспирация от возможного наблюдения, но может быть она позволит сбить с толку назойливую охрану хотя бы не надолго. Надоело, чёрт возьми, постоянное сопровождение! И почему-то кажется, что во всяких неприятных ситуациях это ему придётся защищать собственных телохранителей, а не наоборот.

Пока же хочется свободы! Чтобы хотя бы неделю никто не присматривал, как за маленьким ребёнком, и не качал укоризненно головой. Потом да, потом придётся соответствовать высокому статусу Великого Князя и наследника престола, делать что должно, а не что нужно, и… и прочая политическая тягомотина пополам с политической же необходимостью.

— Доброго здоровьичка, Василий Иосифович, давненько вы не появлялись, — поприветствовал Красного дворник в фартуке, с метлой, и с внимательным взглядом снайпера. — Поздравляю с повышением в чине. В прошлый раз вы были прапорщиком запаса, если мне память не изменяет.

Лукавит. Всем известно, что дворники в Петербурге отличаются феноменальной памятью и исключительной наблюдательностью. И они же который год подряд занимают призовые места в соревнованиях на приз генерал-губернатора в категории стрельба из пистолета.

— Спасибо за поздравление, Фаттих Зарипович, но оно как-то случайно получилось.

Сопровождаемый взглядом дворника, Вася зашёл в парадную и поднялся по лестнице. Опс, а почему дверь квартиры неплотно прикрыта? Откуда взялись незваные гости? Эфирный взгляд сквозь стены показывает три сгустка энергии в районе кухни. Никак злоумышленники решили чайком побаловаться в ожидании хозяина.

Щёлкнул снятый с предохранителя браунинг. Дослав патрон, Вася осторожно толкнул ногой дверь. Вроде бы в прихожей нет никого, но мало ли… Да, точно никого нет, только слышны негромкие голоса с кухни, и тянет тонким ароматом только что сваренного кофе. Вроде бы смесь арабики с либерикой, привезённая Горьким ещё год назад.

Кстати, какие красивые зонты в подставке. И на вешалке лёгкие пальто с шёлковой подкладкой тоже красивые.

Ба, знакомые всё лица!

Дочь, Софья Павловна, срамница!

Бесстыдница! Где! С кем!

Вот как тут не процитировать бессмертные строки Грибоедова? Пусть имена другие, но…

— А я сразу говорила, что нужно на ближнюю дачу ехать! — голос с уверенностью в своей правоте и звон ложечки по тонкому фарфору.

— Да кто бы нас туда пустил? — в этом голосе сомнение, но он тоже легко узнаваем. — Вот припрёмся мы туда, и что скажем?

— Правду, — третий голос решительный.

— Какую правду, ты с ума сошла?

— Это у тебя чёрт-те что на уме. У нас поручение от Антона Семёновича Макаренко организовать выступление подпоручика и кавалера Красного с рассказом о войне.

— Когда успела?

— А не надо витать в облаках. Любой воздушный замок нуждается в крепком фундаменте.

Вася негромко кашлянул, сообщая о своём появлении, и спросил:

— Любезные барышни, я вам не помешаю?

Ответом стало молчание и звон разбитой чашки. Кузнецовский фарфор… кофейный сервиз на двадцать четыре персоны… И вот как среди этих разорительниц выбирать спутницу жизни?

Из кухни выглянула Вера Столыпина, испуганно ойкнула, и скрылась обратно, хлопнув дверью. Послышался её громкий шёпот:

— Он там. С большим железным револьвером.

— Мамочки… — это Катерина так странно отреагировала.

— Какие мамочки? Человек с войны вернулся голодный и уставший, ставьте кастрюлю с борщом на плиту.

Вот всегда знал, что у Лизаветы Бонч-Бруевич правильный взгляд на жизнь и чуткое понимание мужской натуры!

Всё объяснялось прозаично, но романтично. Запасные ключи от квартиры девушкам любезно предоставил Алексей Максимович Горький, преследовавший сугубо меркантильные цели — четыре дня подряд он получал презент в виде не дождавшегося Василия борща, нескольких видов салатов, не говоря уже о знаменитых эклерах. Идея встретить героя войны хлебом-солью пришла в голову Верочке Столыпиной, но реализовывать её без участия подруг она посчитала неэтичным и даже слегка неприличным. Директору гимназии сказали правду, и Антон Семёнович Макаренко почему-то не стал возражать против отсутствия на занятиях.

— И вообще, господин поручик, мы такие хорошие, что заслужили совместный поход в театр, — заключила Верочка. — Сегодня в Мариинском «Бориса Годунова» дают. Ты готов совершить ещё один подвиг?

Красный едва не подавился борщом, но справился и помотал головой:

— Увы, не могу.

— Не можешь, или не хочешь?

— С вами хоть на край света, но я сам как тот колобок сбежал из дома, и уже через пару часов выезжаю в Нижний Новгород.

— Зачем?

Лизавета Бонч-Бруевич с укоризной вздохнула:

— Вера, есть такие понятия как военная и государственная тайна.

— Не очень-то и хотелось знать, — обиделась Столыпина. — Секретики тут развели…

— Да это не секрет, — Красный отложил ложку, аккуратно промокнул губы салфеткой и улыбнулся. — Там мой завод, на котором скоро начнут производить самолёты.

— Хочешь заняться речными перевозками? — удивилась Вера.

— Причём здесь речные перевозки? — не понял Василий.

— Так самолёты же по рекам.

Тут до Красного дошло, что имеет место быть разница в понимании терминов. Здесь до сих пор самолётами называют пароходы и прочие самоходные баржи. У водоплавающих всё не как у нормальных людей, и по морям они ходят, а по рекам, стало быть, летают. Мало того, даже скорость узлами меряют, а расстояние кабельтовами, то есть верёвками.

— Вообще-то я про летательные аппараты тяжелее воздуха. Рассказывал же как-то…

— Ты мне рассказывал, — напомнила Лиза. — Веры и Кати тогда с нами не было.

Подруги ревниво сверкнули глазами, но промолчали, а Красный завернул целую речь в духе неизвестного в этом мире Остапа Бендера. Красочно расписал перспективы гражданского воздушного флота, объяснил преимущество боевых самолётов перед громоздкими и неповоротливыми дирижаблями, намекнул на дешевизну и доступность легкомоторной авиации для широких слоёв населения вообще, и трёх отдельно взятых девушек в частности… Про освоение космоса говорить не стал, рано ещё.

— Я еду с тобой! — заявила Вера Столыпина, украдкой вытирая слезу восхищения. — Тоже хочу стоять у истоков!

— Во сколько поезд? — уточнила Лиза. — Нужно позвонить и забронировать билеты.

— Лучше я дедушку попрошу, и он распорядится дополнительный вагон прицепить, — Катя Орджоникидзе встала и пошла к телефону. — А поезд задержат, если что.

— Не нужно задерживать, у меня своя машина, — признался Красный.

— Тогда чего мы ждём? — спросила Верочки, и тоже встала из-за стола. — Едем, Вася!

— Прямо сейчас?

— Конечно сейчас, пока никто ничего не знает. Тогда и запретить не смогут. Правда, девочки?

Если Красный и удивился скорости и решительности принятия решения, то вида не подал. Только поинтересовался:

— Но будет ли это прилично? Всё же длительное путешествие, остановки и ночёвки в гостиницах…

— Ерунду говоришь, Васенька, — со снисходительной улыбкой ответила Лизавета. — Во-первых, мы поедем инкогнито, а во-вторых, ты у нас великий князь и цесаревич.

— И что?

— Это значит, что ты выше всяких предрассудков и любых условностей. А кто сомневается, тот враг народа и империи.

— Ну, если с этой точки зрения посмотреть, — не стал спорить Вася. — Кстати, вы в дорогу переодеваться будете, или в гимназической форме поедете?

— По дороге что-нибудь купим, — отмахнулась Лиза, но потом рассмеялась. — А знаешь, так даже романтичнее будет. Как в романе Набокова, где блестящий гвардейский офицер…

Уже одевшаяся Вера Столыпина вернулась и успела услышать последние слова. Удивлённо подняла брови:

— Лизонька, ты читаешь Набокова? Как тебе не стыдно!

— Я только пролистала, и оглавление посмотрела, — смутилась Лиза. — Но вот на сто восьмой странице…

— На сто девятой, — поправила Вера, и покраснела.

— А ты откуда знаешь?

Глава 18

Капитан Родионов, лётчик-истребитель из будущего, откровенно не понимал, зачем в Российской Империи строят такие дороги. Кому по ним ездить, если автомобильного транспорта совсем мало, а основные грузоперевозки осуществляются железными дорогами и речными судами. Но нет же, строят вот такие вот восьмые чудеса света.

И в самом деле, трасса Санкт-Петербург — Москва — Нижний Новгород — Казань производит впечатление своей монументальностью. По три полосы в каждую сторону с широким газоном между встречками, с виадуками на важных развязках, с шикарными мостами даже через мелкие речушки, с ямскими станциями.

Кстати, про станции стоит сказать отдельно. Название осталось со старых времён и расстояние между ними до сих пор соответствует дневному конному переходу в сорок километров, но на самом деле это целый комплекс, где можно не только передохнуть уставшему путешественнику. Ямская станция обычно представляет собой гостиницу, совмещённую с кафе и столовой, бензоколонку с автомастерской, почтовое отделение, и пункт охраны правопорядка с несколькими полицейскими при одном пулемёте. И несколько магазинчиков с разнообразными полезными мелочами.

Было видно, что услугами ямских станций охотно пользуются жители окрестных деревень. Во всяком случае, где-то перед Тверью Василий заметил ремонтирующийся в автомастерской старенький трактор, а перед магазином два бородатых мужика грузили в телегу конную сеялку, блестящую от краски и заводской смазки.

Впрочем, почему бы не строить такие дороги при наличии большого количества одарённых-почвенников? Не всем же нравится картошку выращивать, полезные ископаемые искать или вести арыки где-нибудь в Туркестане. А тут работа пользуется уважением и хорошо оплачивается, заодно приобретается необходимый опыт для будущего возведения фронтовых оборонительных укреплений. А что, потренируется человек на дорожном покрытии, выдерживающем пятьдесят лет интенсивной эксплуатации, а потом ДОТ его работы ни один вражеский снаряд не расковыряет. С какой стороны ни посмотри, везде прямая польза.

А какую скорость можно дать на прямой, широкой, и почти пустой дороге! Восторг и благоговение! Мощная машина сама летит вперёд и чутко реагирует на любое движение рулевого колеса, широкая резина цепко держит трассу, педаль газа в пол, и… и вопли с пассажирских сидений!

— Васенька, не гони так быстро! — это Вера Столыпина сзади кричит прямо в правое ухо. — Ты же нас убьёшь!

— Вася, потише, ну пожалуйста! — это уже Катя Орджоникидзе. Вопит сзади-справа, но страдает всё то же ухо. — У меня сейчас морская болезнь начнётся!

Лиза Бонч-Бруевич сидит на переднем пассажирском сиденье молча, но одной рукой прикрывает рот, а побелевшие пальцы другой намертво сжались на дверной ручке. Округлившиеся до невозможности глаза неотрывно и гипнотизирующе смотрят на стрелку спидометра.

Да что там смотреть-то? Восемьдесят километров в час разве скорость? Избалованы девушки неторопливой ездой на извозчиках или семейных авто по спокойным улицам Петербурга. Сейчас сорок километров в час уже считаются бешеной гонкой и уделом спортсменов.

— Стекло опусти, сразу легче станет, — не оборачиваясь посоветовал Красный. — Там на дверке ручка есть, её покрутить нужно.

Страдающая Катя послушно последовала совету, но лучше бы она этого не делала — ворвавшийся поток воздуха захлопал, заухал, загудел на низких тонах, заставляя сердце уйти в пятки. Сначала в левую пятку, потом в правую, потом обратно, и так несколько раз.

Катерина судорожным рывков подняла стекло и угрожающе прошипела сквозь зубы:

— Я тебе это не прощу…

— Извини, — Василий повернулся к девушке, вызвав новый панический писк. Да, писк, потому что на крики сил уже не было. — Я сейчас вентиляцию включу, мне инженер Найдёнов объяснял.

С этими словами Красный ткнул пальцем в кнопку на передней панели. Загорелись многочисленные огоньки, но вентиляция не включилась. Ткнул в следующую — внутри панели что-то зажужжало, но опять не включилось. А вот третья кнопка дала результат, только совсем не тот, что от неё ожидали — зазвучал невидимый оркестр, причём сразу со всех сторон, и послышался чуть хрипловатый голос.

Здесь лапы у елей дрожат навесу

Здесь птицы щебечут тревожно

Живёшь в заколдованном тёмном лесу

Откуда уйти невозможно

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру

Пусть дождём опадают сирени

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели…

Какое-то время кроме музыки и песни в машине был слышен только ровный гул двигателя, но чуть позже с переднего пассажирского сидения раздалось что-то похожее на сдавленные всхлипывания. Красный старательно смотрел только на дорогу перед собой и левое боковое зеркало. В салонное зеркало заднего вида он заглядывать не решился. Но вот музыка смолкла.

— Ещё…

Голос Вася не узнал, но невидимый оркестр подчинился просьбе и заиграл вновь.

Когда моя душа порвется от натуги,

Истрепана вконец об острые углы,

Дай, Господи, сложить мне голову за други,

Влетев на всем скаку в безмолвье серой мглы.

Мы были заодно, мы жили воедино

И в жизни, как один, стояли на своем,

Деля весь мир на две неравных половины -

Все те, кто против нас, и те, кто не причем.

Взрослея не по дням в пожаре русской смуты,

Нам рано довелось искать себя в бою,

Меняя целый век на краткую минуту,

В которую мы все стояли на краю…

(Сергей Трофимов)

С последними аккордами по подголовнику застучали маленькие кулачки Веры Столыпиной:

— Выключи! Не трави душу, немедленно выключи!

— Да! — сквозь рыдания поддержала подругу Катя Орджоникидзе.

Красный молча пожал плечами и нажал три кнопки в обратной последовательности. Потом подумал, сбросил скорость, и притёр машину к обочине.

— Не вздумай останавливаться! — потребовала Лиза Бонч-Бруевич, и неожиданно добавила. — Бесчувственный болван и дурак!

Вот и пойми этот прекрасный женский пол — итальянским кастратам в опере «Браво!» кричат, картавому кокаинисту Вертинскому рукоплещут, а за две хорошие песни дураком и болваном обозвали. Где логика, где разум?

(Примечание автора: Я в возрасте капитана Родионова понимал разницу между терминами гормоны, гармони, гармония и гармоники, но имел слабое представление о правильном толковании именно первого термина. Последний, как радиолюбителю, был хорошо известен. Но в женской логике и на шестом десятке как-то… профан, короче. J)

Следующие километров триста ехали в полном молчании. Останавливались на ямских станциях, заправляли машину, сидели за одним столом в кафе, но всё это молча, избегая встречаться друг с другом глазами. Нет, как раз Василий многократно пытался поймать чей-нибудь взгляд, но девушки упорно рассматривали пол или столешницу, и даже заказ делали попросту ткнув нужную строчку в меню.

Если собирались таким образом испортить Васе аппетит, то напрасно надеялись. Кормили на ямских станциях замечательно, и он с большим удовольствием умял запоздавший обед. Без фанатизма и злоупотреблений, но вкусно и сытно. На первое взял сборную селяночку с расстегаями, потом для лучшего пищеварения — кулебяку и майонез из судака, а на второе удовольствовался фаршированными рублеными яйцами запечёнными перепелами. Обошёлся без десерта и чай пить не стал, но горячий клюквенно-брусничный сбитень с двумя ещё теплыми калачами удачно их заменили.

Девушки таким аппетитом похвастаться не могли, поэтому ограничились разварными стерлядками, обложенными раковыми шейками, мороженым с шоколадом, чаем, да пирожками с всё той же брусникой. А что делать, если эта ягода единственная, что способна сохраниться до весны? Есть, правда, ещё клюква, но очень на любителя. По мнению Василия пирожками с клюквой можно врагов народа кормить.

И после обеда долгое время ехали в полном молчании. Лишь когда стемнело, Лиза Бонч-Бруевич осторожно опустила ладошку на руку Василия, лежащую на рычаге переключения скоростей.

— Вася, а мы без остановок, или где-нибудь переночуем?

На задних сиденьях послышался шумный вздох облегчения, и на Красного обрушились пулемётные очереди вопросов:

— До Москвы ещё далеко, Васенька?

— А тебе не страшно ехать в темноте?

— Почему ты половому в трактире рубль чаевых дал, а не полтину?

— Разве это не кафе с официантом было?

— А какая разница?

— Мы с какой скоростью сейчас едем?

— Вася, что будет, если сейчас на дорогу выскочит лось?

— А если медведь?

— Ой, а мне спать не в чем. Васенька, есть поблизости магазин, где можно купить ночную рубашку?

Вот последний вопрос Красного изрядно озадачил. Даже в бытность свою капитаном Родионовым он как-то не задумывался откуда берутся детали женского туалета. Теоретически знал, что бывают такие магазины и отделы в универмагах, но самому посещать их не доводилось. А уж ночные рубашки видел только небрежно отброшенными на спинку стула, да и то в темноте.

Поэтому смущённо кашлянул и уточнил:

— Солнышки мои, вы точно уверены, что это нужно обсуждать именно со мной?

— А что такого? — удивилась Верочка Столыпина. — Во-первых, ты сам только что назвал нас своими солнышками.

— Во-вторых, — подхватила Катя Орджоникидзе, — мы представлены твоим родителям в семейной обстановке, так что ничего неприличного в этих обсуждениях нет.

Лиза тоже поддержала подруг:

— Вася, мы в самом деле выехали наспех и налегке, и нам действительно нечего надеть в случае ночлега в гостинице. Вот если бы… — тут она засмущалась, замолчала, и прикрыла рот ладошкой.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Лизавета! — хихикнула Вера Столыпина. — Но пока предлагаю остановиться на ближайшей ямской станции и поискать ещё работающий магазин. Там что-нибудь подберём.

— А Вася нам поможет с выбором, — заключила Катерина. — Фасоны и всё такое… Ты же поможешь, Васенька?

Красный буркнул под нос нечто неразборчивое, в чём понимающий человек с ходу смог бы определить вариант малого боцманского загиба, и прибавил скорость. Впереди уже светили фонари очередной ямской станции.

Девушки напрасно беспокоились — забота о путешественниках простиралась до такой степени, что все магазинчики при станциях работали круглосуточно. Даже те, что торговали сельхозинвентарём, сверкали витринами с выставленными топорами, вилами, косами, боронами и прочими конными жатками. Васю неудержимо тянуло именно в эти магазины, но увы, дезертировать не получилось, и его в шесть рук затащили в дверь под вывеской «Галантерейныя товары и дамския моды». Правда, надпись без еров и ятей.

Форменную куртку Красный предусмотрительно оставил в машине, поэтому на него сыграла репутация — приказчицы модной лавки нисколько не удивились появлению юного, но орденоносного лейб-гвардейца, заявившегося в отдел дамского белья в сопровождении трёх прехорошеньких девиц. Гвардейцы, они известные шалуны и затейники, так что ничего нового и из ряда вон выходящего. А этот, судя по наградам, прямо с войны. Имеет полное право развлекаться столь невинным способом.

Вася оправдал ожидания — пряча смущение за вымышленным опьянением, он щёлкнул пальцами, после чего махнул рукой в широком жесте:

— Вперёд, мои храбрые амазонки! Три дня на разграбление захваченного города!

Дабы простимулировать приказчиц, Красный невзначай показал им сторублёвого Александра — билет достоинством сто рублей с портретом Александра Ильича Ульянова. Не увидев на лицах энтузиазма, добавил два полусотенных Владимира. Вряд ли весь товар в этой лавке стоит больше. Если только в придачу с продавщицами?

А сам плюхнулся в потёртое кресло и блаженно вытянул ноги. Прикрыл глаза, слушая милый девичий щебет:

— Варя, смотри, я эту модель в журнале видела.

— Вена или Париж?

— Фи, Варвара, у вас дурной вкус! Это Шуя, Иваново-Вознесенск и вышний Волочок! Последний писк моды!

— Писк перед смертью?

— Сударыни, модель называется «Арина Родионовна».

— А «Пиковой дамы» тут нет?

— Вот, извольте обратить внимание… и рюшечки опять же.

— Девочки, и как я её потом буду снимать?

— Вот это, Лизонька, уже не твоя забота! Кому надо, тот пусть и снимает!

Вася почувствовал, как его щёки заполыхали огнём, и осторожно приоткрыл один глаз. Нет, пока всё в рамках приличий, и от выбора к примерке ещё не перешли. На всякий случай приоткрыл и второй глаз — вдруг и в самом деле перейдут.

Его маневр был замечен:

— Вася, ты что, подглядываешь?

— Да, — честно признался Красный.

— Так нельзя!

— А как можно?

— Подглядывать можно, но признаваться нельзя!

— Но ты же увидела?

— Я не увидела, а догадалась с романтической стыдливостью! Нет в тебе романтики, сапог ты гвардейский.

Снова Красный поразился непостижимой женской логике — за короткое время от дурака до Васеньки, а потом к гвардейскому сапогу. О женщины, порожденье крокодилов…

Больше он не стал разговаривать и закрыл глаза. И задремал незаметно для самого себя. Хорошо так задремал, со сновидениями, в которых райские гурии в прозрачных ночных рубашках производства Иваново-Вознесенска отстреливались из автоматов от нападающий на райские кущи китайцев, но командовал гуриями почему-то граф Лев Давидович Бронштейн. Граф демонически хохотал, размахивая закрепленными на древке розовыми панталончиками с кружевными рюшечками, и настойчиво требовал оценить фасон знамени.

— Изыди, сатана! — крикнул Льву Давидовичу раздосадованный Василий, и открыл глаза.

Верочка Столыпина, стоявшая перед ним с какой-то кружевной тряпочкой в руках, обернулась к подругам:

— А я предупреждала, что эта модель ему не понравится. Давайте следующую.

— Нет уж, — не согласилась Лиза Бонч-Бруевич. — Не будем ориентироваться на грубые солдафонские вкусы, и берём только то, что нравится нам.

— То есть, вообще ничего не возьмём? — огорчилась Катя Орджоникидзе. — Тогда мне заверните это, вот это, и ещё это. Но оно точно из Вышнего Волочка?

Интерлюдия

«Радио «Петербург». Программа «Горячие новости дня»

Ведущая: — Здравствуйте дорогие слушатели. С вами снова я, Роза Землячка! А в нашей студии сегодня почётный гость — министр юстиции Российской Империи действительный тайный советник барон Андрей Януарьевич Вышинский. И я очень надеюсь, что он ответит на некоторые вопросы, присланные слушателями нашей передачи. Вы же ответите, ваше высокопревосходительство?

Вышинский: — Разумеется, сударыня. Я всегда готов к диалогу, а моё министерство славится своей открытостью.

Ведущая: — Ой, ну зачем так официально? Называйте меня по имени.

Вышинский: — Как скажете, Розалия Самойловна. Но и вас попрошу обойтись без титулования. Имени и отчества будет достаточно. Обстановка вашей студии располагает к неформальному разговору, не правда ли?

Ведущая: — Так оно и есть, Андрей Януарьевич! Располагайтесь в кресле поудобнее, и чувствуйте себя как дома.

Вышинский: — Ну, так какие же вопросы волнуют наших многоуважаемых слушателей? Если это не касается государственных тайн, я готов ответить на любой вопрос.

Ведущая: — А если касается?

Вышинский: — Тогда вопросы будут задавать другие люди, и не мне.

Ведущая: — Страшно.

Вышинский: — В Российской Империи честному человеку бояться нечего. Так чем же, уважаемая Розалия Самойловна, интересуются ваши слушатели?

Ведущая: — В первую очередь, Андрей Януарьевич, они интересуются судьбой участников недавно разгромленного заговора, направленного на убийство императора и свержение самодержавия, и управляемого из-за границы. А во вторую очередь требуют самого строгого наказания заговорщиков, в том числе смертной казни для главных действующих лиц.

Вышинский: — Увы, Розалия Самойловна, но я боюсь разочаровать ваших слушателей недостаточной кровожадностью государя-императора Иосифа Первого.

Ведущая: — Поясните, Андрей Януарьевич?

Вышинский: — Отчего же не пояснить? Охотно поясню. Смертных казней не было, нет, и не будет! Лица, оказавшие вооружённое сопротивление при аресте, уничтожены, а остальных ожидают более или менее длительные сроки заключения и исправительных работ.

Ведущая: — Я правильно поняла, Андрей Януарьевич, что заключение и исправительные работы будут совмещены?

Вышинский: — Совершенно верно, Розалия Самойловна. Они совмещаются в обязательном порядке. Кто не работает, тот не ест! Империя не может себе позволить кормить кучу бездельников в тюремных камерах в ущерб благосостоянию собственного населения. Мы не должны отнимать деньги у законопослушных подданных, чтобы отдать их на содержание преступников. Это, знаете ли, развращает общество и мораль.

Ведущая: — Если смотреть с этой точки зрения…

Вышинский: — С любой точки зрения, уважаемая Розалия Самойловна. Но в то же время Империя понимает ценность каждой человеческой жизни, и предоставляет оступившимся возможность содержать себя посильным трудом.

Ведущая: — Сибирь, шахты, прииски Магадана?

Вышинский: — И вновь вынужден вас разочаровать, уважаемая Розалия Самойловна. Преступники никак не заслужили право работать в указанных вами местах. Туда давно направляются высокооплачиваемые добровольцы, и поверьте, что их доходам могу позавидовать даже я со своим министерским окладом.

Ведущая: — Куда же их тогда, Андрей Януарьевич?

Вышинский: — Я же говорил про посильный труд. Торфоразработки, например, или швейное производство.

Ведущая: — Осужденные будут сидеть за швейными машинками?

Вышинский: — Всё правильно, Розалия Самойловна. Среди них есть люди преклонного возраста, и направлять их на тяжёлые работы было бы в высшей степени не гуманно. А так… почему бы нет?

Ведущая: — То есть, скоро в наших магазинах можно будет купить платье от Льва Бронштейна или Николая Бухарина?

Вышинский: — Платье вряд ли, но армейское нижнее бельё им вполне по силам. А вот со временем, когда приобретут нужную квалификацию… Повторюсь — почему бы нет?

Ведущая: — Я бы купила, так что буду ждать!

Расплачивался за покупки Красный, решительно отвергнув попытки девушек проявить самостоятельность. Он вообще сомневался, что у кого-нибудь из них есть в кошельке больше десяти рублей, и как человек почти пригласивший их в путешествие, чувствовал ответственность за тех, кого приручил. Так-то да, вроде бы сами проявили инициативу и настоятельно потребовали взять с собой в поездку, но…

И чёрт знает что набрали в этой лавке, потому что мальчик на побегушках — двухметровый детина лет тридцати, забил свёртками, пакетами и коробками всё багажное отделение автомобиля. Обошлось, правда, всего в сто двенадцать рублей. И это недорого, потому что по жалобам деда Николая Александровича, бабушка Александра Фёдоровна меньше полутора тысяч за один раз в модных магазинах не оставляла. Воистину говорят, будто жизнь в провинции жизнь гораздо дешевле.

Кстати, не всё свёртки спрятали в машину, а кое-то взяли с собой — у каждой девушки в руках по бумажной сумке на верёвочных ручках. Наверное, там те самые пресловутые ночные рубашки, из которых невозможно выбраться самостоятельно. Что это за одежда такая, требующая помощи постороннего… хм… то есть, не постороннего, а вовсе наоборот, но всё равно помощь? А что если..?

От этих мыслей Васю бросило в жар, и к стойке портье в станционной гостинице он подошёл с пылающими маковым цветом щеками:

— Сударь, нам нужны четыре номера до утра.

Дремлющий портье поднял голову и увидел перед собой лейб-гвардейского офицера с орденами, и трёх хорошеньких девиц чуть в стороне. Естественно, понял неправильно:

— Добрый вечер, господин поручик! Прошу простить, но отдельные номера уже заняты, но остался двухкомнатный люкс с огромнейшей кроватью. Она настолько большая, что на ней можно играть… хм… в лаун-теннис.

А сам, сволочь, потирает пальца характерными движениями, как бы намекая, что оказывает дорогостоящую услугу. Вася вздохнул и полез за деньгами. Шлёпнул по стойке трёшницей.

— Сей же час дам ключ, господин поручик, — обрадованный портье протянул руку за деньгами, но взвизгнул, когда получил по пальцам рукоятью браунинга. Ствол смотрел прямо в переносицу. — Господин…

— Четыре отдельных номера, — повторил Красный. — И поживее, мы очень устали и не хотим тратить время на чьи-нибудь похороны.

— Будет исполнено!

Доброе слово подействовало, и тут же появились четыре ключа, но почему-то слышавшая первоначально предложение Лизавета Бонч-Бруевич укоризненно покачала головой, а Вера с Катериной посмотрели с суровым осуждением. Что опять сделал не так? Чем они недовольны?

Но вслух никто и ничего не сказал. Молча захлопнули за собой двери номеров, и в каждом замке с демонстративным скрежетом провернулся ключ. Вася пожал плечами и тоже пошёл устраиваться. В провинциальных гостиницах ночевать ему ещё не приходилось, во всяком случае в этом времени. Отличаются они от «Дома крестьянина» в посёлке Большое Мурашкино Горьковской области, куда однажды не посчастливилось попасть? А если отличаются, то в лучшую или в худшую сторону?

Красный вошёл и осмотрелся. Ну что же, всё не так страшно как думалось, и даже ванна с душем есть. А что может быть прекраснее после дальней дороги? И уже через десять минут Вася стоял под горячими струями, напевая под нос попурри из маршей советских времён. Красота! Ещё бы полотенце… Чёрт возьми, неужели полотенце не входит в стоимость номера?

Но не успел закончить насквозь непечатную мысль, как скрипнула приоткрывшаяся дверь, и из-за неё показалась тонкая девичья рука с полотенцем и банным халатом.

— Спасибо, — машинально поблагодарил Красный.

Потом сообразил, не вытираясь накинул халат на голое тело, и выскочил из ванной. В номере никого, и только где-то в коридоре слышны удаляющиеся шаги и весёлый смех.

Глава 19

Утром следующего дня Красный сел за руль с больной головой, хмурый, злой и не выспавшийся. Как можно выспаться, если несколько раз ночью кто-то осторожно стучал в дверь, но едва стоило открыть, как за ней никого не обнаруживалось? Разве что весёлый смех откуда-то слышался, и даже какие-то злорадные нотки в нём слышались. Это не было слуховой галлюцинацией, потому-то один раз всё же успел увидеть промелькнувшую фигуру в длинной ночной рубашке.

Зато девушки заявились к машине весёлые, свежие, умытые и голодные, о чём Катерина Орджоникидзе сразу же предупредила:

— Вася, я без завтрака никуда не поеду.

— Ранний завтрак способствует ожирению, — ответил Василий поворачивая ключ.

— Ты пошутил? — не поверила Катя. — Я дома всегда рано завтракаю.

— Так это дома и свежее, а здесь и сейчас тебе подадут вчерашнее и разогретое. Сама не заметишь, как в конце поездки не сможешь в машину влезть, придётся грузовик нанимать.

Девушки дружно рассмеялись — автомобиль у Красного был даже чуть больше фордовского грузовичка, и Лизавета Бонч-Бруевич рассудительно решила:

— Через час остановимся чаю попить со свежими калачами, если они будут, а позавтракаем уже в Москве. — И добавила тихо-тихо, чтобы не услышали подруги. — Васенька, тебе понравился халат, что я подарила?

После этих слов Красный ехал в некотором обалдении почти до Нижнего Новгорода, не выходя из этого состояния даже во время завтрака и обеда. Мысли в голове крутились разные, но в основном далеко выходящие за правила приличия.

Вот из-за них едва не проехал мимо поджидающего на обочине автомобиля конструктора Поликарпова. С Николаем Николаевичем удалось связаться из Москвы по телефону, и договориться о встрече на дороге. Если город Горький капитан Родионов из будущего более-менее знал, то в нынешнем Нижнем Новгороде рисковал заблудиться.

Сам конструктор прислонившись к крылу своего ЗИС-101 читал какой-то толстый технический справочник, но едва Красный хлопнул дверкой, как Поликарпов поднял голову и широко улыбнулся:

— Василий Иосифович, ну наконец-то! Заждался и испереживался!

— Разве уже есть что показать, Николай Николаевич? — Вася вернул улыбку и пошёл навстречу. — И доброго здоровья вам!

— Вот на него пока грех жаловаться — целители бдят. А показать и в самом деле есть чего. Думаете, почему я настойчиво добивался встречи и даже осмелился побеспокоить Его Императорское Величество?

— Это пустое, Николай Николаевич, — отмахнулся Красный. — Во-первых, отец сам очень интересуется техническими новинками, а во-вторых он к вам благоволит.

— Минуй нас пуще всех печалей… — процитировал Поликарпов, но тут же спохватился. — Ах, ну да… Едем на завод?

— Собственно, за этим я и здесь. Показывайте дорогу.

ЗИС-101 Поликарпова с бешеной скоростью тридцать километров в час рванул вперёд, и Василий неторопливо последовал за ним, с любопытством разглядывая пейзажи за окном автомобиля, и выслушивая комментарии девушек, сравнивающих Нижний Новгород с Москвой и Санкт-Петербургом. Если судить по заречной части города, где они сейчас проезжали, сравнение выходило не в пользу волжской столицы. Единственное, что всех объединяло — болота.

Да, так устроила природа, что нижняя часть города представляла собой немногочисленные бугорки в непролазной трясине, связанные между собой редкими насыпями гравийных и железных дорог. Если преувеличение, то очень небольшое. Но это же болото являлось несомненным благом для промышленности — выкопай ямку, ставь насос, и качай техническую воду для любого промышленного гиганта. Барон Форд так и сделал, разместив свой завод на берегу Оки. Слегка потратился на подъёме грунта, но несоизмеримо больше сэкономил на водопроводе.

Васин завод, слава богу, недалеко от трассы. Всего каких-то два с половиной километра почти приличной дороги, рядом с которой протянута узкоколейка. В своё время граф Бронштейн не поскупился на вложения, ожидая жирный заказ на одноместные дирижабли-истребители изобретения господ Тухачевского и Гроховского, благо земля здесь стоит сущие копейки. Лев Давидович даже распорядился насыпать и заасфальтировать длинную площадку под открытый склад готовой продукции, и сейчас её можно использовать как взлётно-посадочную полосу.

Автомобили проехали через охраняемые автоматчиками ворота и остановились у здания заводоуправления. Когда все вышли из машин, Поликарпов радушно предложил:

— Не желаете перекусить с дороги? А для милых барышень есть эклеры местного производства.

Красный посмотрел на часы:

— Дело к вечеру, Николай Николаевич. Давайте начнём с осмотра, а потом уже всё остальное.

— Он меня с самого Петербурга голодом морит, — наябедничала Катерина Орджоникидзе. — И всю дорогу пугал, что стану толстой.

— Придётся вызвать Василия Иосифовича на дуэль, — с самым серьёзным видом пообещал Николай Николаевич. — Будем биться скрученным в рулон ватманом. Вы можете сразу приступать к эклерам, а мы обсудим условия поединка.

Катя сделала вид, будто поверила, и твёрдо заявила:

— Тогда тем более одного его не оставим. Показывайте свои изобретения и нам тоже. Это секретно?

— Три ноля на чертежах.

— Особой важности? Ой, люблю такие секретики!

Красный пояснил:

— В нашей гимназии почти у всех допуск по первой форме.

— Я и не сомневался, — кивнул Поликарпов. — Прошу в цех!

В сборочном ангаре Красный удивился и протёр глаза, желая удостовериться, что увиденное ему не померещилось. Передавая когда-то Поликарпову сделанные от руки эскизы немудрёных самолётиков начала двадцатого века из другого мира, он предполагал, что конструктор изобразит нечто похожее на этажерки из полотна и реек., но с моторчиком. Современная наука скептически настроена в отношении летательных аппаратов тяжелее воздуха, теоретическая база не подведена, практика не наработана, и недостаточная мощность двигателей не позволяет построить что-то серьёзное.

— Я немного творчески переработал ваши проекты, Василий Иосифович, — Поликарпов погладил крыло самолёта, как две капли воды похожего на И-15, известного капитану Родионову как «Чайка». — Хотя помучиться, конечно, пришлось. Но результат вроде бы есть, не находите?

— Облётывали? — внезапно севшим голосом спросил Красный. — И что за двигатель здесь стоит?

— С хорошим движком и забор полетит, — усмехнулся Поликарпов. — А эти хорошие. Коломенский завод князя Орджоникидзе производит. Шестьсот восемьдесят лошадиных сил, воздушное охлаждение. Выпущены малой серией в триста пятьдесят штук для исполнения армейского заказа на аэросани Гроховского. После известных событий заказ аннулирован, и представители Сормовского завода чуть не на коленях стояли и слёзно просили избавить их от убытков.

— А вы?

— На три штуки денег хватило, вот и взял на пробу. Остальные в Сормово на складах так и лежат. Но я бы посоветовал брать всё.

— Деньги я привёз, — кивнул Красный. — Наличными. Но если предоставите реквизиты, то в самое ближайшее время сделаю перечисление на счёт..

— Отдам распоряжение бухгалтеру.

— Но вернёмся к самолёту, Николай Николаевич, — Василий указал на торчащие крашеные палки. — Макеты пулемётов, я так полагаю? Чем хотите вооружить вашу птичку? Предупреждаю сразу, что буду категорически против винтовочного калибра — нам вражеские дирижабли сбивать, а не ворон пугать.

— На дирижаблях ставят скорострельные ШВАК, — ответил Николай Николаевич. — Я взял на себя смелость связаться со Шпитальным и Владимировым по телефону, и они заверили, что при достаточном и своевременном финансировании не составит труда подогнать крупнокалиберный пулемёт под наши требования. Тем более там питание металлической лентой.

— Это просто замечательно, — согласился Красный. — А фамилия Нудельман вам о чём-нибудь говорит?

— Он и до вас добрался? Знаю такого. Директор Подольского завода швейных машин и известный прожектёр. Всё пытается пробиться в военное ведомство с проектом тридцатисемимиллиметровой автоматической пушки. Но помилуйте, Василий Иосифович, где пушки и где швейные машинки? Это всё равно что цветочно-фруктового магната Лаврентия Берию на министерство внутренних дел поставить! Только людей насмешим.

С оценкой Лаврентия Павловича Красный не согласился, но промолчал. А вот насчёт пушки высказался:

— Всё же стоит попробовать, Николай Николаевич. Возьмём её на вырост, так сказать. Понятно, что сейчас отдачей самолёт развалит, но когда-нибудь… В этом году на Ангаре запускаю алюминиевый завод.[7]

— Цельнометаллический самолёт? — задумался Поликарпов. — Вы знаете, Василий Иосифович, в этом есть здравое зерно.

Так как свежая краска на самолёте не везде просохла, Красный попросил принести рабочую одежду. Девушки захихикали, но Вася сильно их разочаровал, натянув комбинезон поверх мундира. Они что, рассчитывали на какое-то зрелище? А красавец-самолёт разве не зрелище?

Посидел в кабине, подвигал рулями, оценил обзор, удобство расположения приборов и управления. Очень удивился отсутствию рукояти для уборки шасси.

Поликарпов тоже удивился, но по другой причине:

— Разве шасси должно быть убирающимся, Василий Иосифович?

После недолгого раздумья Красный согласился, и вопрос был снят. Немецкие лаптёжники всё войну с нескладывающимся шасси летали, и как говорят очевидцы, не очень-то им это мешало. Поставить обтекатели, и достаточно. И бронеспинку. И закрытую кабину, чтобы не пришлось летом летать в унтах и меховой куртке. И под крыльями держатели для реактивных снарядов установить. Кстати, сейчас кто-нибудь занимается реактивными снарядами?

Поликарпов тщательно записывал озвученные замечания и пожелания в блокнот, но потом заметил:

— У нас, Василий Иосифович, стояла задача сделать аппарат дешевле позорной одноместной поделки господина Гроховского, и превосходящий её же по лётных и тактико-техническим характеристиками. С вашими дополнениями мы можем не пройти по первому пункту.

— Зато для управления самолётом не обязательно быть одарённым. Никакой энергетики, всё на чистой механике.

— Валерий Павлович примерно то же самое говорил.

— Чкалов?

— Вы его знаете? Уговорил перейти с испытаний дирижаблей на наш завод, но клятвенно пообещал дать возможность принять участие в первом же боевом применении самолётов.

Оказывается, Валерий Павлович и в этом мире не прошёл мимо авиации. Пока он известен лишь узкому кругу специалистов, но почему-то думается, что всенародная слава ещё впереди, и самолёты Николая Николаевича Поликарпова и Василия Красного тому поспособствуют.

— Вася, а мы долго здесь будем? — заскучавшая Верочка Столыпина бесцельно побродила по ангару, где-то перемазалась тавотом, и сейчас демонстративно поглядывала на часы. — Может быть, с утра продолжим?

— Тебе не интересно, ты не слушай, — одёрнула подругу Лизавета Бонч-Бруевич. — Скажите, Николай Николаевич, а сколько таких птичек в день вы производите?

— В день? — невесело рассмеялся Поликарпов. — Вот этот единственный экземпляр делали вручную почти две недели. До массового производства как до Луны ра… хм… как до Луны и до радуги. А что, любезные девушки, если вам скучно смотреть на военную технику то могу предложить к осмотру машину сугубо мирного назначения.

— Вы что-то ещё успели сделать? — оживился Красный.

— Почтово-пассажирский самолёт. Он в соседнем ангаре.

— Так чего мы ждём? Пойдёмте скорее!

Что там идти до соседнего ангара, они же рядом стоят. Самым неторопливым шагом минуты три, и вот ворота. А за воротами оно! То есть, он! Самолёт мечты!

Вообще-то Вася ждал от Поликарпова, что он покажет свой бессмертный шедевр ПО-2, иногда называемый У-2, но действительность превзошла все ожидания. Этого не было в переданных эскизах, в чём Красный точно уверен. Здесь уже сработал талант конструктора, подключившийся к какому-нибудь межмировому информационному полю. Скажете, бред и фантастика? Не более фантастично, чем наличие магии в этом мире.

— Мать моя Татьяна Николавна… — восхищённо вздохнул Вася.

— Нравится? — Николай Николаевич погладил и этот самолётик. — Попался под руку движок в сто тридцать лошадей, и уже вокруг него я построил всё остальное. Пилот и три пассажира, но если убрать лишние кресла, то можно возить почту. Скорость до трёхсот пятидесяти километров в час, но после испытаний Чкалов рекомендует для экономии топлива держать крейсерскую скорость в три сотни. И выше двух километров забираться не советует.

— И не нужно, — согласился Красный. — На нём в бой не ходить.

Когда-то в военном училище курсант Родионов заинтересовался историей авиации, и провёл немало времени в библиотеке за перелистыванием старых журналов, и сейчас видел перед собой Цессну модель А, отличающуюся от оригинала незначительными деталями. Остекление кабины чуть другое, ещё какие-то мелочи, что и не вспомнить с первого раза. А так один в один, как две капли воды. Хотя вот вроде бы вместо хвостового костыля должен быть дутик, или нет?

— Так вы говорите, Николай Николаевич, что Чкалов уже летал на этом самолёте?

— Двенадцать часов налёта, — с гордостью кивнул Поликарпов.

— Без всякого опыта вот так просто взял и полетел?

— У Валерия Павловича врождённый талант, если нужно, он и на калитке от забора полетит. Но вообще-то этот самолёт в полёте не сложнее велосипеда, а где-то даже и проще, так как велосипеды не летают. А для посадки вообще нужно отпустить управление, и он самостоятельно приземлится, — Николай Николаевич вдруг с подозрением прищурился. — Уж не хотите ли вы сказать, Василий Иосифович…

Красный ухмыльнулся:

— И сказать хочу, и летать хочу. Самолёт заправлен? Позовите рабочих, чтобы выкатили птичку из ангара.

Поликарпов с категорическим возражением помотал головой:

— Только в присутствии Валерия Павловича! И только завтра утром!

Вася собирался поспорить, но откуда-то из-под крыла вынырнула Лизавета Бонч-Бруевич и кивнула:

— Правильно, завтра утром все полетаем, а то сегодня можем не успеть до темноты. Николай Николаевич, у вас найдётся комбинезон моего размера?

— И нам, и нам! — захлопали в ладоши Вера с Катей. — Как называют девушек пилотов, пилотессы или авиатриссы?

— Ведьмы на мётлах, — тихонько пробормотал Василий, прекрасно понявший, что с живого с него уже не слезут. — Самоубийцами их зовут, солнышки мои!

— Все солнышки? — уточнила Лиза.

— Все, — подтвердил Красный. — Особенно ты.

Лизавета победно посмотрела на подруг и показала им язык:

— Господин назначил меня любимой женой![8]

Заночевать решили в центре города неподалёку от кремля в недавно построенной пафосной гостинице с видом на Волгу. Четыре люкса обошлись лишь чуть меньше стоимости нового автомобиля, и Вася обиделся на жадных нижегородцев. Обида выразилась в наложении заклинания, побуждающего любого владельца здания ежегодно проводить капитальный ремонт в стремлении достичь никому неведомого идеала. С выселением постояльцев, разумеется, потому что желание это могло появиться в самый неожиданный момент. И ужинать в местный ресторан не пошли, решив посетить рекомендованные книгами Алексея Максимовича Горького чайные и трактиры.

Вот в чайной «Столбы» Красного и перехватил жандармский офицер из Нижегородского отделения ОКЖ:

— Василий Иосифович, как замечательно, что я вас нашёл! — поручик, представившийся Андреем Александровичем Ждановым, излучал просто неземное счастье. — Дело на контроле у самого Феликса Эдмундовича!

Красный вопросительно поднял бровь, чему долго тренировался перед зеркалом, и ещё вслух спросил:

— Допустим, матушка часто пребывает в этих чувствах, но причём здесь Феликс Эдмундович?

Поручик Жданов с опаской покосился на девушек, делающих вид чрезвычайно занятых ужином особ, и доверительно зашептал, склонившись к самому уху:

— Случайно услышал разговор… На Первомайский бал в Гатчину прибывает представительная делегация из Испании… Инфанта принцесса Астурийская… Международный скандал из-за вашего отсутствия…

У Лизы Бонч-Бруевич оказался прекрасный слух, и, промокнув губы салфеткой, она мило улыбнулась:

— А ты у нас, Васенька, международный кобель!

— Вася не виноват! — Вера Столыпина встала на защиту Красного и добавила непонятное. — А эту сову мы тоже разъясним!

— Но сначала, — вмешалась в разговор Катя Орджоникидзе, — пусть господин Жданов разъяснит, что ему нужно от нас.

— Как что нужно? — удивился жандарм. — Императрица Татьяна Николаевна требует срочного возвращения в Петербург.

— А откуда она узнала о моём прибытии в Нижний Новгород?

— Нас кто-то предал, — решила Вера. — И кто это мог быть? Я никому не говорила о поездке, только родителей по телефону предупредила.

— А я с ямской станции телеграмму послала, — сообщила Катя. — Но тоже никому постороннему не говорила.

— О моей поездке знали только дедушка и папа, — сказала Лиза. — А кто же тогда мог нас предать?

Девушки переглянулись и дружно выдохнули:

— Жандармы выследили!

Вера взмахнула рукой, и поручик Жданов вдруг широко зевнул, похлопал непонимающими глазами, и прилёг на стоявшую поодаль лавку. Через минуту он уже сладко похрапывал и улыбался во сне. Наверное, ему снились генеральские эполеты.

— Ну и зачем? — спросил Красный.

— Он мог нам помешать, — пожала плечами Верочка. — А у нас на сегодняшний вечер другие планы. Не так ли, девочки?

На следующее утро Красному пришлось ехать на завод в гордом одиночестве по самой уважительной причине — девушки осуществили свои планы на вечер. Точнее, приступили к их осуществлению. Лиза Бонч-Бруевич, лежавшая в своём номере с мокрым полотенцем на больной голове, объяснила, что ночью они втроём разыгрывали какое-то первенство. Непонятно какое, но Лизавета его выиграла. И для храбрости заказала в гостиничном ресторане бутылку мадеры. Потом ещё одну. А потом Катя Орджоникидзе предложила не маяться дурью и перейти на коньяк, который, как известно, является напитком героев.

— Я ведь хотела… — едва заметный румянец выступил на зелёном от возлияния лице Лизаветы. — Впрочем, у меня ещё две попытки. Теперь оставь нас в покое, бесчувственный болван, и распорядись принести рассолу.

Вот потому и поехал на завод в одиночестве. Но там ему не дал скучать Чкалов, решивший доказать превосходство лётчиков-испытателей над какими-то там лейб-гвардейцами. И всё ревниво косился на ордена.

— Валерий Павлович, — укорил его Вася, — вы перед кем лихостью бравируете? Хотите разбить экспериментальную машину на глазах владельца завода?

— Кто владелец завода? — удивился Чкалов.

— Я, — скромно признался Красный.

— А мне никто ничего не говорил. Думал, нового испытателя прислали.

— И всё равно это ничего не меняет, Валерий Павлович.

Удивительно, но увещевание подействовало, и Чкалов из воздушного хулигана на какое-то время превратился в осторожного и вдумчивого испытателя, чутко реагирующего на любое неправильное поведение машины. За четыре дня список замечаний и пожеланий к технике увеличился до восьмидесяти трёх пунктов.

Да, и самостоятельно взлететь у Василия получилось только через четыре дня. Сначала на «Стрекозе», так похожей на «Цессну» из будущего, а потом на «Чайке». Поликарпов был готов уступить и выпустить в небо раньше, но Чкалов порекомендовал дождаться установки рации, и только потом лететь.

Вася дождался установки радиоаппаратуры и поднялся в небо с непонятным непосвящённому человеку восторгом. Но осторожничал, чётко следуя ещё не написанным инструкциям и наставлением, где каждая строчка — это чья-то кровь. Полетал немного в междуречье Волги и Оки, несколько раз имитировал штурмовку товарного поезда на железной дороге, сделал пару фигур высшего пилотажа, и на посадку заходил в прекрасном расположении духа.

На земле его встретил сияющий Поликарпов:

— Василий Иосифович, завтра будет готов второй самолёт, и нам уже есть что показать императору!

— Без вооружения? Это не серьёзно, Николай Николаевич.

— Пушки обещают не раньше августа, но крупнокалиберные пулемёты привезут уже сегодня вечером.

— Так быстро?

— За те деньги, что мы перевели Шпитальному, это ещё медленно.

Разговор прервал Чкалов, до этого на краю лётного поля разговаривавшей с каким-то важным господином в мундире почтового ведомства. Валерий Павлович подошёл и протянул листок бумаги:

— Телеграмма от Его Императорского Величества.

— И что там? — полюбопытствовал Вася.

— Да вот…

Василий забрал листок и прочитал вслух:

— За халатную неторопливость в освоении новой военной техники разжаловать поручика лейб-гвардии Красного в штабс-капитаны лейб-гвардии. Быть в Гатчине не позднее вечера тридцатого апреля. Подпись.

— А сегодня двадцать девятое, и время уже к обеду, — заметил Поликарпов.

— Мать… — откликнулся Красный. — Николай Николаевич, готовьте «Стрекозу» к вылету, а я в город за девушками. Будем совершать рекордный перелёт Нижний Новгород — Гатчина.

— А я на «Чайке» в сопровождении пойду, — решил Чкалов. — Готовьте оба самолёта, Николай Николаевич! Летим к славе и известности!

Конец первой книги. Продолжение следует.

Примечания

1

*** По неписанным правилам приличия к штабс-капитанам и подполковникам принято обращаться без приставки. Назвав преподавателя точным званием, Василий обидел его. Ничего страшного, но осадочек остался.***

2

*** Известен анекдот про упавшего за борт гардемарина. При приближении акулы он схватился за кортик, но та его устыдила: — «Фи, рыбу ножом! Как не стыдно!» Гардемарин устыдился и был съеден.» ***

3

*** Евангелие от Иоанна 7:41 — Ин 7:41***

4

*** Завод Императорский Симбирский имени братьев Ульяновых. Специализируется на мелкосерийном производстве представительских автомобилей***

5

***Автор не даёт толкование терминов преферанса, так как на сюжет они не влияют***.

6

***Добрый вечер***

7

***Метод получения алюминия энерго-магическим способом разработал Менделеевым в 1890 году и от электричества не зависит.***

8

*** Фильм «Белое солнце пустыни» снят на кинофабрике Хаджонкова режиссёром Иваном Пырьевым в 1933 года. В роли Гюльчатай — Марина Латынина. В роли лейб-егеря Сухова — Марк Бернес. В роли Чёрного Абдуллы — Владимир Этуш. В роли Петрухи — Леонид Утёсов. В роли Верещагина — Михаил Жаров. В роли Саида — Глеб Бокий.***

Content

Сергей Шкенёв
Цесаревич Вася

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания