Рэй Брэдбери

Темный карнавал

© М. Воронежская, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

The Homecoming

Праздник Возвращения

– Вон они, – сказала лежащая на кровати Сеси.

– Где они? – выкрикнул Тимоти, еще стоя в дверях.

– Кто-то над Европой, кто-то над Азией, кто-то над островами, кто-то над Южной Америкой! – торопливо, одними губами прошептала Сеси.

Она лежала на спине – лицо ее было неподвижно, глаза закрыты, длинные темные ресницы слегка подрагивали.

Тимоти шагнул на грубый дощатый пол ее комнаты.

– И кто там?

– Дядя Эйнар и Дядя Фрай, еще Кузен Уильям, еще вижу Фрульду, Хельгара и Тетю Моргианну, Кузину Вивиан и… Дядю Иоганна! Они приближаются, и довольно быстро.

– Они летят по воздуху? По небу? – громко восклицал Тимоти, хотя уже стоял рядом с кроватью.

Его серые глаза блестели, и выглядел он ровно на свои четырнадцать. На улице дул ветер, уже стемнело, и дом освещали только звезды.

– По воздуху, по земле – по-всякому, – сквозь сон проговорила Сеси, которая лежала неподвижно и пересказывала все, что ей виделось в мыслях, – Сейчас вижу, как какое-то существо, похожее на волка, переходит по мелководью темную реку, над самым водопадом, шкура у него блестит под звездами. Теперь вижу бурый дубовый лист, как его ветром уносит в небо. А вон летит маленькая летучая мышь. А там… еще какие-то существа, в лесу, их много, они бегут под деревьями, и внутри деревьев, в самом верху, продираются между веток… Все спешат сюда!

– А они точно доберутся до нас завтра к вечеру? – Тимоти вцепился рукой в простыню. – Они точно успеют к Празднику Возвращения? – Когда он наклонился к сестре, с его лацкана свесился паук, который начал раскачиваться туда-сюда, как будто исполнял какой-то танец.

– Да, Тимоти, да. – Сеси нетерпеливо вздохнула и замерла. – Не расспрашивай меня больше. И давай уже, иди. Я хочу немного пройтись по любимым местам.

– Спасибо, Сеси. – Тимоти вышел в холл и побежал к себе.

Надо было срочно застелить постель. Он проснулся совсем недавно, с заходом солнца. И, как только взошли первые звезды, сразу побежал к Сеси, чтобы она помогла ему справиться с наплывом чувств по поводу предстоящего праздника. Теперь-то она уже совсем крепко спит, от нее не слышно ни звука.

Пока Тимоти умывался, паук набросил на его тонкую шею серебристое лассо.

– Ты только подумай, Спид, уже завтра вечером – канун Всех Святых!

Тимоти выпрямился и посмотрел в зеркало. Зеркало в его комнате было единственным официально разрешенным зеркалом во всем доме. Право на него Мама уступила ему исключительно «по болезни». А что в итоге? Одно сплошное расстройство! Тимоти открыл рот и в очередной раз увидел там мелкие, убогонькие зубки, которыми наградила его природа. Какие-то бобовые зернышки, а не зубы, – круглые, тусклые, худосочные. Клыки вообще никуда не годятся! Настроение у него разом упало.

На улице было уже совсем темно, и Тимоти зажег свечу. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Всю прошлую неделю семья жила по старинке: днем – сон, а на закате – будь добр вставай и делай дела. Вон даже синяки появились под глазами.

– Я дефективный, Спид, – прошептал он маленькому существу, – даже просто привыкнуть спать днем, как все, и то не могу…

Он поднял свечу повыше. Эх. Вот если бы у него были мощные зубы с резцами, острыми, как шипы. Или мощные руки. Или мощный ум. А еще лучше, если бы он мог высылать свой разум куда угодно, как Сеси, – лежа в мягкой постели и даже не просыпаясь… Но нет, он дефективный. У него болезнь. Он даже темноты боится, свечку из рук не выпускает. Братья смеются над ним. И Бион, и Леонард, и Сэм. Им смешно, что он спит в кровати. Как Сеси. Но с ней-то все понятно – ей кровать нужна, чтобы отправлять разум из тела на охоту, для этого требуется комфорт. Но Тимоти – он-то почему не спит в красивом полированном гробу, как все нормальные люди? И с какой это стати Мать разрешает ему иметь собственную кровать, собственную комнату, собственное зеркало! Неудивительно, что вся семья шарахается от него, как от распятия Христова. Эх. Вот если бы у него из лопаток выросли крылья… Тимоти обнажил спину, вгляделся в нее и с горечью вздохнул. Нет. Этого не будет. Никогда.

Снизу доносились всякие волнующие и таинственные звуки. На стенах, на потолке, на дверях шуршали черные гирлянды. Вдоль перил лестницы поднимался запах горящих черных свечей.

Послышался Мамин голос – высокий и решительный. И голос Папы – эхом из сырого подвала. А это Бион прошел где-то под окнами их старого загородного дома, он тащит огромные двухгаллонные[1] бидоны, и они булькают при каждом шаге.

– Надо идти на праздник, Спид, – сказал Тимоти.

В ответ паук закружился на конце свой шелковой нити, и Тимоти вдруг остро осознал свое одиночество. Потому что… делаешь все, делаешь – полируешь гробы, приносишь поганки и пауков, вешаешь гирлянды… А как сам праздник начинается – так ты уже никому не нужен. Чем меньше народу увидит дефективного сыночка – тем лучше. Меньше будет разговоров.

Внизу Лора с радостными криками носилась по всему дому: «Праздник Возвращения! Праздник Возвращения!» Казалось, ее шаги звучали везде сразу.

Тимоти еще раз прошел мимо комнаты Сеси – она все так же спала. Она всегда спит. Спускается вниз раз в столетие. Сеси, Сеси… Вот бы спросить ее: «Где ты сейчас, Сеси? В ком? Что у тебя происходит? Ты за холмами? Как там все вообще?» Но вместо этого Тимоти заглянул в комнату к Эллен.

Эллен сидела за столом и сортировала богатства, собранные во время работы мастером по маникюру: волосы всех цветов (светлые, рыжие, темные) и обрезки ногтей. Она работала в салоне красоты в Меллин-Тауне, примерно в пяти милях[2] от дома. В углу комнаты стоял добротный гроб из красного дерева с ее именем.

– Иди отсюда, – сказала Эллен, даже не взглянув на него, – невозможно работать, когда ты стоишь над душой.

– Ну, канун же Всех Святых, Эллен! – сказал Тимоти, пытаясь быть дружелюбным, – ты только подумай!

– И что? – Она складывала обрезки ногтей в маленькие белые мешочки и подписывала их. – Тебе-то что с этого? Только перепугаешься до смерти. Иди лучше спать.

Его щеки вспыхнули от возмущения.

– А кто будет полировать гробы, работать и помогать?

– Так. Если ты сейчас же не уйдешь, то завтра обнаружишь в своей постели дюжину сырых устриц, – голосом, не терпящим возражений, сказала Эллен. – До свидания, Тимоти.

В гневе он бросился вниз по лестнице и врезался в Лору.

– Смотри, куда идешь! – провизжала она сквозь сжатые зубы, из которых торчали гвозди с плоскими головками.

Она забивала их в двери и развешивала на них… акониты[3] (уф, искусственные, ну и шуточки у нее)!

– Что, напугаем Дядю Эйнара? – крикнула она громко, чтобы все услышали.

И унеслась прочь. Тимоти побежал к распахнутой двери лестницы, ведущей в подвал, из которого поднимался густой дух сырой земли.

– Папа?

– Ты очень вовремя! – крикнул ему снизу Отец. – Давай быстрее сюда, не то все прибудут, а у нас ничего не готово!

Тимоти замешкался всего на несколько секунд – и услышал целый миллион звуков. Братья разговаривали, спорили, приходили, уходили – прямо как поезда на вокзале. Достаточно было просто постоять на одном месте, чтобы мимо тебя пробежал весь дом. И каждый что-нибудь тащил в бледных руках. Леонард – черный медицинский саквояж. Сэмюэль – пыльную книгу в черном переплете (такую огромную, что она едва помещалась у него под мышкой), плюс еще черную гирлянду. Бион (который сделал очередную ходку к фургону) втаскивал в дом все новые галлоны жидкости.

Отец отвлекся от полировки, и Тимоти получил от него тряпку, а заодно и неодобрительный взгляд.

– Вот этот натираем до блеска, – сказал он, хлопнув по огромному гробу из красного дерева, – а уж тогда переходим к следующему. Давай шевелись, не то так всю жизнь проспишь.

Натирая поверхность гроба воском, Тимоти заглянул внутрь.

– Дядя Эйнар крупный мужчина, да, пап? – спросил он.

– Угу.

– А сколько в нем?

– Смотри по размеру ящика.

– Метра два? Больше?

– Много болтаешь.

Тимоти натер поверхность до блеска.

– А весит, наверное, все двести пять, – сказал он.

– Да хоть двести пятнадцать! – взорвался Отец.

– Не, двести пятнадцать – это с крыльями!

Отец пихнул его локтем.

– Смотри лучше, что делаешь! Не так надо, а вот так. Смотри!

Около девяти часов Тимоти вышел на октябрьский холодок (с его то теплым, то промозглым ветром) и два часа бродил по лугам, собирая пауков и поганки.

Проходя мимо фермерского дома, он сказал светящимся окнам: эх, знали бы вы, что творится сейчас у нас! Затем поднялся на холм и посмотрел на город, который засыпáл за много миль отсюда, вместе с круглыми часами на церкви, что были видны даже издалека. Город тоже не знал!

Тимоти принес много банок с поганками и пауками. И в подвале (в часовне) была проведена короткая церемония: Отец возносил молитвы Темному, а красивые, цвета слоновой кости руки Матери двигались ему в ответ. Все дети были в сборе, за исключением Сеси, которая лежала в постели у себя наверху. Впрочем, Сеси не собиралась мириться с таким положением дел. Было видно, как она выглядывает то из глаз Биона, то из глаз Сэмуэля, то из глаз Матери, то из… не успеешь оглянуться – а она уже в тебе. А теперь уже нет.

Изо всех сил втянув живот, Тимоти молился Темному: «Пожалуйста, ну пожалуйста, помоги мне вырасти, помоги мне стать похожим на моих братьев и сестер. Можно я просто буду таким же, как они? Если бы только я все это умел… Делать скульптуры из волос, как Эллен. Или всех в себя влюблять, как Лора. Или читать странные старые книги, как Сэм. Или работать на хорошей работе, как Леонард и Бион. Или (не сейчас, конечно) завести семью, как Мать и Отец…»

В полночь прибыли первые родственники!

Бабушка и Дедушка, прямиком из Старого света, очень веселые и приветливые. Просто сплошные приветствия!

После этого примерно раз в час кто-нибудь прибывал. Влетали через боковые окна, стучались в двери – то в парадную, то в заднюю. И это не считая шума из подвала, шорохов с чердака и свиста осеннего ветра в дымоходе… Мама наполнила жидкостью большую хрустальную чашу для пунша. Папа прошелся по всем комнатам и зажег еще больше свечей. Лора и Эллен приколотили к дверям еще несколько поддельных ведьминых цветков. А Тимоти стоял в эпицентре событий (с каменным лицом, вытянув по швам трясущиеся руки) и только успевал поворачивать голову – туда-сюда, туда-сюда! Все увидеть, ничего не пропустить! Каждый стук двери, каждый смешок в темноте, каждый бульк льющегося вина… А еще шум ветра, топот ног, бурные приветствия у дверей, дребезжание оконных стекол… И тени мелькают одна за другой, и кружатся, и исчезают, и опять…

Праздник начался!

Пять, десять, пятнадцать – уже целых тридцать человек! А будут еще шестьдесят!

– Так-так, а это, значит, Тимоти!

– А?

Чья-то холодная рука взяла его за руку. Над его лбом склонилось длинное бородатое лицо.

– Хороший, хороший парень, – сказал бородач.

– Тимоти, – сказала Мама. – Это твой Дядя Джейсон.

– Привет, Дядя Джейсон.

– Тимоти, племяш, как-то ты не слишком весел и бодр.

– Да нет, нормально.

– Рад слышать это, мой мальчик. Выше нос. – Бородач ласково пихнул Тимоти в подбородок холодным кулаком.

– А вот здесь у нас… – сказала Мама, уводя Дядю Джейсона.

Дядя Джейсон оглянулся на Тимоти через плечо в плаще и дежурно подмигнул ему.

Тимоти остался стоять один.

Откуда-то издалека, через тысячу миль, из подсвеченной свечами темноты, донесся знакомый высокий голос – это была Эллен.

– А братишки-то мои до чего хитры, – говорила она, – угадайте, чем они сейчас занимаются, Тетя Моргианна…

– Даже представления не имею.

– У них в городе свой морг.

– Да что вы!

Вздох.

– Морг? Вот это ход конем!

Пронзительный смех.

– Как удобно!

– Гениально!

Взрыв хохота.

Тимоти стоял не шелохнувшись.

Смех утих.

– И всех нас кормят, всю семью, – сказала Эллен.

– Да-да! Знаете ли вы, дорогая Тетя, как работают обычные санитары морга? – оживленно подхватила Лора.

Тетя Моргианна не знала.

– Так вот, – по-научному начала Лора, – они вводят в тела серебряные иглы с красными резиновыми трубками и выкачивают кровь. Чтобы потом ввести консервант. А после этого… После этого обычные санитары смывают кровь в канализацию. Но только не Леонард и Бион! Эти красавцы в четырехлитровых бидонах приносят ее домой. Для Мамы с Папой и для всех нас. Ну, почти для всех. Тимоти же у нас…

В этом месте Тимоти вздрогнул.

– Не надо… – шепотом перебила Лору Мама.

– Тимоти у нас… – настойчиво повторила Лора.

Повисло напряженное молчание.

– Ну, и? Говори же. Что – Тимоти? – требовательно спросил Дядя Джейсон.

– Ох и язык у тебя, Лора, – вздохнула Мама.

Тимоти закрыл глаза.

– С Тимоти… не все в порядке, он не любит кровь. Неженка… – пояснила Лора.

– Научится он, – вступилась Мама, – дайте только время. Он мой сын – и он научится, – твердо сказала она, – ему всего четырнадцать.

– Но он должен вырасти на этом, – произнес голос Дяди Джейсона, переходя из одной комнаты в другую, на фоне звуков моросящего дождя и ветра, игравшего на деревьях за окном, как на арфах, – я рос на этом с детства… – и затих где-то в глубине дома.

Тимоти закусил губу и открыл глаза.

– Я сама виновата… – Теперь голос Мамы перемещался в сторону кухни. – Я заставляла его, пыталась заставить. Но детей нельзя заставлять, это только вызывает у них тошноту и напрочь отбивает всякую охоту. Посмотри на Биона, он до тринадцати лет не пробовал кро… – Последнее слово потонуло в порыве ветра.

– Понятно, – пробормотал Дядя Джейсон, – Тимоти еще образумится.

– А я и не сомневаюсь! – с вызовом сказала Мама.

Черные тени проходили сквозь череду затхлых комнат, и от их движения огоньки свечей вздрагивали. Тимоти замерз. Почувствовав в ноздрях запах горячего сала, он инстинктивно схватил одну из свечей и стал ходить с ней по дому, делая вид, что поправляет гирлянды.

– Тимоти-и… – прошипел кто-то с придыханием за перегородкой, – ш-ш-што, бо-ишш-ся темноты-ы, Тимо-ти-и… – Это был голос Леонарда. Мерзкий Леонард! – Мамочка все Тимоти разрешает. Иногда она разрешает ему взять свечечку. Да. И они вместе ходят по лестнице. Вниз-вверх, вниз-верх. Тимоти свечечку близко-близко держит. Для тепла, и чтобы серые глазки красиво блестели…

– Ну, нравятся мне свечи, тебе-то что? – шепотом огрызнулся Тимоти.

– Все у него наладится. Дети есть дети, – произнес голос Тети где-то в темноте столовой.

Больше шума, смеха и грома! Раскаты дикого хохота! Стуки, щелчки, крики, шуршание платьев и плащей! Влажный туман врывается в парадную дверь, как порох от выстрела пушки! Из тумана, расправив крылья, появляется высокий мужчина.

– Дядя Эйнар!

Тимоти пробрался на своих тощих ногах прямо сквозь туман, под зеленой паутиной теней – и бросился в объятия Дяди Эйнара. И Эйнар поднял его над землей! Тимоти был легкий, как пушинка.

– У тебя есть крылья, Тимоти! – крикнул он и подбросил мальчика в воздух. – Крылья, Тимоти! Лети!

Лица покатились куда-то вниз. Темнота поехала по кругу. Дом словно сдуло – Тимоти ощутил на себе этот ветер. Он только успел хлопнуть в воздухе крыльями, нет, руками, – как пальцы Эйнара поймали его и снова подбросили к потолку. Но потолка не было – он рухнул, как прогоревшая стена.

– Лети! Лети! – громко и властно кричал ему Эйнар, – на крыльях лети! На крыльях!

И Тимоти почувствовал эту упоительную агонию в лопатках, как будто в них прорастали корни, что-то лопалось и взрывалось, превращаясь в длинные влажные перепонки! Он бессвязно лепетал что-то, а Дядя Эйнар снова швырял его ввысь! Лил дождь, порывы осеннего ветра срывали с крыши черепицу и сотрясали балки, приводя в смятение свечи на люстрах. И сто родственников всех форм и размеров зачарованно смотрели из всех комнат и из каждого уголка черной темноты, и сходились кругами туда, где Эйнар бросал ребенка, как марионетку, в ревущую вышину: «Бей крыльями! Взлетай!»

– Ну, все, достаточно! – крикнул наконец он.

Тимоти, который был бережно приземлен на деревянный пол, буквально падал от усталости и от восторга – и в итоге упал прямо на Дядю Эйнара.

– Дядя, Дядя, Дядя! – счастливо рыдал он.

– Отлично полетали, а, Тимоти? – Эйнар потрепал Тимоти по волосам. – Просто отлично.

Уже почти рассвело. К этому моменту прибыли почти все, и теперь, на рассвете, были готовы отойти ко сну. Им осталось только лечь, чтобы беззвучно и неподвижно проспать до следующего захода солнца, когда они выпрыгнут из своих гробов и продолжат пиршество.

Дядя Эйнар, а за ним и еще несколько десятков других гостей двинулись к подвалу. Мама проводила их вниз, где стоял плотный ряд отполированных гробов. Эйнар, за спиной которого были сложены крылья, похожие на тент цвета морской волны, двигался по холлу, присвистывая от любопытства. Его крылья то и дело задевали за стены и издавали звук, как будто кто-то тихонько бил в барабан.

Тимоти устало лежал у себя в комнате наверху и старательно пытался полюбить темноту. Ну да, в темноте можно делать много всего, и никто ничего тебе не скажет, потому что никто ничего не увидит. И он вообще-то любит ночь, ну такой, своеобразной любовью. Просто иногда ночи бывает так много, что прямо орать хочется от возмущения…

В подвале тем временем с прощальными жестами бледных рук опускались крышки из красного дерева. Некоторые родственники расположились по углам и (трижды обернувшись вокруг себя) улеглись, положили головы на лапы и закрыли глаза.

Солнце взошло. Сон обошелся без храпа.

Закат. Вы видели когда-нибудь, как «взрывается» потревоженное гнездо летучих мышей? Как все они разом вздрагивают и с визгом разлетаются? Примерно так же «взорвался» в подвале праздник. Крышки гробов со стуком распахнулись! Множество ног взметнулось вверх по ступенькам! А с парадного и с черного хода уже вовсю стучались и запускались внутрь опоздавшие извиняющиеся гости.

На улице шел дождь, и промокшие посетители сбрасывали на руки Тимоти свои сырые плащи и покрытые дождинками шляпы с вуалями. Он тут же относил их в кладовку сушиться, и они висели там, похожие на мумии летучих мышей. Толпа заполонила комнаты. Тимоти услышал смех одного из своих кузенов: этот смех вырвался из холла, отразился от стены гостиной, срикошетил, сделал вираж и вернулся в уши Тимоти из четвертой комнаты, нисколько не потеряв своей циничности. За ним последовал целый залп хохота!

По полу пробежала мышь.

– Я узнал тебя, Племянница Лейберсроутер! – воскликнул Отец.

Мышь обежала три женские ступни и исчезла в углу. Через несколько мгновений в этом углу прямо из ничего возникла красивая женщина с ослепительной улыбкой.

Вдруг что-то приникло к залитому дождем кухонному окну. Тимоти казалось, что оно вздыхает, плачет, стучит и жалобно прижимается к стеклу, но, как ни вглядывался, он ничего не увидел. Он представил, что это он там, снаружи, стоит и заглядывает в дом. Вокруг него дождь и ветер, а там, внутри – уютная темнота с оранжевыми точками свечей. Там звучат вальсы, и высокие стройные фигуры парят и скользят под диковинную музыку. Отблески свечей звездами мерцают на бутылках. С бидонов падают налипшие комочки земли. Паук падает и бежит по полу, бесшумно перебирая ногами…

Тимоти вздрогнул. Он снова внутри, дома. Мама зовет его – беги туда, беги сюда, помоги здесь, обслужи там… А теперь на кухню – принеси то, принеси это, поставь тарелки, разложи еду, да осторожнее, не споткнись, сюда, сюда и вот сюда… Праздник, который происходит вокруг тебя – это совсем не то, что праздник, который происходит с тобой. Все эти высокие черные фигуры задевали его, толкали его локтями и не обращали на него никакого внимания.

В конце концов Тимоти отвернулся от всех и убежал по лестнице наверх.

Он стоял у кровати Сеси. На ее длинном узком белом лице не шевелился ни один мускул, оно было совершенно спокойно. И грудь – не поднималась и не опускалась. Но если прикоснуться – она была теплая.

– Сеси, – тихо позвал он.

Она отозвалась не сразу – только после «третьего звонка».

– Да, – почти не открывая рта, сказала она.

По голосу она была одновременно усталой, счастливой, мечтательной и далекой.

– Это я, Тимоти, – прошептал он.

– Я знаю, – помедлив, ответила она.

– Где ты сейчас, Сеси?

Он повторил свой вопрос дважды, и она ответила:

– Далеко, если отсюда – на западе. В Калифорнии. Я в Имперской долине, на Солтон-Си[4]. Здесь грязевые вулканы, пар и тишина. Я – жена фермера, сижу на деревянном крыльце. Смотрю, как медленно садится солнце.

– И как там, Сеси?

– Слушаю, как разговаривают грязевые вулканы, – медленно, как на проповеди в церкви, произнесла она, – пар выталкивает грязь наружу, и надуваются пузыри – они похожи на серые лысые головы, плавающие в горячем сиропе. Надуваются и лопаются, как резиновая пленка – как будто чмокают мокрыми губами. И оттуда выстреливают струйки пара. И пахнет серой и гарью. И древностью пахнет. Потому что здесь обитали динозавры. Целых десять миллионов лет.

– Они ведь уже того, да, Сеси? Динозавры?

Губы Сеси шевельнулись.

– Да, они того. Совсем того, – сказала она, сонно растягивая слова, при этом на ее лице двигался только рот. Больше ничего не двигалось – вся остальная Сеси была совершенно неподвижна. – Скажи, Тимоти, ты видел когда-нибудь, как опускается верх кабриолета? Это очень похоже на то, как здесь темнеет. Солнце садится в мелководье между горами – и как будто стягивает следом за собой темное покрывало. Я прямо сейчас это наблюдаю, из головы этой женщины, сквозь дырочки в ее черепе. Мне все равно, как ее зовут. Я просто наслаждаюсь здесь тишиной. Море такое спокойное, неподвижное. Прямо пугающе неподвижное. И пахнет солью. Я ее вдыхаю. А надо мной в небе вышли первые звезды. И там, среди них плывут бомбардировщики и истребители. Очень похожие на птеродактилей с огромными крыльями. А чуть подальше из ямы торчит железная шея парового экскаватора – как будто металлический бронтозавр поднял голову, замер и смотрит вверх на летящих алюминиевых рептилий. Такие у меня тут доисторические штуки. И запахи. Доисторических блюд. И тишина, прямо удивительная тишина…

– И сколько ты пробудешь в этой женщине, Сеси?

– Пока не наслушаюсь, не насмотрюсь и не надышусь. И пока хоть как-то не изменю ее жизнь. Жить в ней – не то же самое, что жить где-нибудь еще в этом мире. Ее долина с деревянным домиком – это рассветный мир. Черные горы с трех сторон – на западе, на севере и на юге, а внутри – огромная мрачная долина. И две бетонные дороги вдоль моря, опустевшего после войны. На них, где-то раз в полчаса, появляется свет фар – когда проезжает какая-нибудь машина. А дальше опять смыкается темнота. Я весь день сижу на крыльце и смотрю, как движутся тени от деревьев, а потом соединяются и на закате превращаются в одну большую ночь. Я жду, когда муж вернется из города. Передо мной – берег и море, соленое и бесшумное. Иногда прыгнет рыба – сверкнет чешуей в свете звезд – и падает обратно. Долина, море, машины, крыльцо, кресло-качалка, я – и тишина.

– А сейчас что, Сеси?

– Я встаю, – сказала она.

– Да?

– Спускаюсь с крыльца к грязевым вулканам. У меня над головой пролетает еще один самолет, он шумит во всех направлениях, в которых вращаются винты. Они разрушают тишину, и их звук проникает в мои кости.

– А сейчас?

– Теперь я иду по дощатому настилу туда, где до войны стояли туристы, чтобы смотреть, как лопаются серые пузыри. Иду медленно, ноги стучат по доскам.

– А сейчас?

– А сейчас я стою в испарениях серы. Передо мной булькают пузыри. Кто-то пронзительно кричит. Это птица. Я теперь в птице! Я в ней лечу! У меня теперь новые глаза-бусинки, через них тоже что-то видно. Вижу женщину внизу, на дощатом настиле. Она делает шаг. И еще шаг, и еще. Туда, в грязевой вулкан! Слышу звук, как будто большой камень упал в вязкую глубину! Мое птичье тело продолжает летать и кружить, не обращая внимания на этот звук. Спускаюсь ниже, вижу белую руку с растопыренными пальцами, она похожа на паука, извивается и исчезает в луже серой лавы. Лава смыкается над ней. А сейчас я лечу домой, вот прямо сейчас! – Что-то толкнулось в окно, и Сеси разом открыла глаза – в них было столько счастья и восторга, что казалось, они светятся. – А сейчас я дома! – сказала она.

Сеси лежала на подушке, а глаза ее блуждали по сторонам. Наконец она увидела Тимоти.

– Ну как Праздник Возвращения – идет? – спросила она.

– Да, все там.

– А ты почему здесь? – Она взяла его за руку. – А? – Она прищурилась. – Ладно, давай, спрашивай. Ты ведь хотел что-то спросить? Для этого пришел?

– Да не хочу я ничего спрашивать, – сказал он. – Ну, то есть почти ничего… Нет, я хочу, Сеси! – И слова полились из него сплошным потоком. – Я хочу что-нибудь с этим сделать… я хочу что-то такое сделать на этом празднике, чтобы они все обратили на меня внимание. Я хочу… чтобы быть таким же, как они, чтобы они приняли меня к себе… Но я не могу ничего такого сделать и чувствую себя совершенно по-дурацки. Сеси… Я подумал, а вдруг ты могла бы…

– Могла бы, – сказала она, закрыв глаза и улыбаясь где-то внутри себя, – встань прямо и не двигайся. – Он повиновался. – А теперь закрой глаза и отбрось все свои мысли.

Он встал очень прямо и постарался ни о чем не думать – или хотя бы подумать о том, что ни о чем не думает, хоть так.

Она вздохнула.

– Ну что, спускаемся, Тимоти?

И, как рука в перчатке, Сеси оказалась внутри него.

– Смотрите, вы все! – крикнул он.

С этими словами Тимоти поднял хрустальный стакан теплого красного вина. Это было вино, которое перегоняли вены, а мускулистые сердца, сокращаясь, прокачивали через мыслящие мозги.

Тимоти поднял свой стакан так высоко, что теперь весь дом смотрел только на него. Эй вы, тети, дяди, кузены, братья, сестры!

И выпил его весь до дна.

После этого он помахал рукой своей Сестре Лоре. Он выдержал ее взгляд, а потом что-то сказал ей – тихо, но таким голосом, что она впала в ступор и замолчала. Он шел к ней и чувствовал себя высоким, огромным, как деревья за окнами. Праздник приостановил свой водоворот и замер в ожидании. Из всех дверей выглядывали лица. Никто не смеялся. На лице Матери было написано изумление. Отец выглядел озадаченным, но было видно, как с каждой секундой его все сильнее переполняет гордость и удовлетворение.

Тимоти взял Лору за руки, и она не сопротивлялась ему – глаза ее словно остекленели. Он что-то сказал и осторожно откинул ее голову назад, обнажив длинную белую шею.

Осторожно потянулся к вене у нее на шее – и прикусил ее.

Пламя свечей пьяно покачнулось. Наверху, по крыше, прокатился порыв ветра. Родственники смотрели во все глаза, потом заходили с другой стороны – и снова смотрели.

Тимоти отпустил Лору, повернулся, сунул в рот поганки – заесть, проглотил, а потом хлопнул себя руками по бокам – и рванулся вверх.

– Смотри, Дядя Эйнар! Сейчас я, наконец-то, полечу!

Сейчас! Его руки потянулись сами собой… Ноги зашагали, раз, два… Промелькнули лица…

Еще даже не успев осознать, что он уже наверху лестницы, Тимоти услышал откуда-то снизу окрик Мамы:

– Тимоти, стой!

– Эгей! – крикнул Тимоти и прыгнул с самого верха, беспорядочно мотая руками!

В середине полета крылья, которые у него (как он думал) были, растворились. Тимоти закричал.

Дядя Эйнар поймал его на руки.

Тимоти был бледен, его трясло. И из губ его сразу же вырвался не принадлежащий ему голос:

– А это Сеси! А это Сеси! – пропищал голос. – Сеси! Милости прошу всех ко мне! Наверху, первая комната слева!

После этого голос принялся заливисто хохотать, а Тимоти тщетно пытался побороть этот смех губами и языком.

Все хохотали. Эйнар посадил Тимоти на пол. Как только толпа родственников потянулась наверх, в комнату Сеси, чтобы поздравить ее, Тимоти прорвался сквозь многолюдную темноту и распахнул входную дверь. Мама с тревогой окликнула его.

Еще один взмах крыльев – и обед отдан холодной земле.

– Я ненавижу тебя, Сеси, ненавижу!

Тимоти катался по сену в темном сарае и горько рыдал. Потом затих и просто лежал без движения. До тех пор, пока из кармана рубашки, из спичечного коробка, служившего ему убежищем, не выполз его паук Спид. Спид прополз вдоль всей руки Тимоти, затем обследовал его шею до уха, а потом влез в само ухо, чтобы пощекотать его изнутри.

Тимоти потряс головой.

– Ну, хватит, Спид. Не надо.

Когда робкое щупальце добралось до барабанной перепонки, Тимоти вздрогнул.

– Хватит уже, Спид! – Тимоти почти перестал рыдать.

Паук спустился по его щеке, занял позицию под носом, заглянул в ноздри, словно хотел разглядеть его мозг, а затем перелез на кончик носа, уселся там на корточки и уставился на Тимоти своими изумрудными глазами – и смотрел до тех пор, пока Тимоти не разобрал смех.

– Да уйди же ты, Спид!

В ответ паук спустился к его губам и в шестнадцать легких движений зигзагообразно заклеил ему рот серебряными нитями.

– Мммммм, – промычал Тимоти.

Зашуршав сеном, Тимоти приподнялся и сел. Земля светилась в лунном свете после дождя. Из дома доносилась приглушенная перебранка – там играли в «Свет мой, зеркальце». Для этой игры к стене ставили огромное зеркало. А затем в его темной мути с воплями выявляли тех, чьих отражений нет, не было и не будет никогда!

– Что будем делать, Спид? – Паутина на губах порвалась.

Спид свалился на пол и стремительно побежал к дому, но Тимоти поймал его и вернул в карман рубашки.

– Ладно, Спид. Пошли обратно. И будем веселиться, несмотря ни на что.

Когда Тимоти проходил мимо платана, сверху на него спланировал зеленый тент и придавил его к земле ярдами шелка.

– Дядя Эйнар!

– Тимоти… – Крылья расправились, вздрогнули и снова сложились с барабанным стуком.

Тимоти почувствовал, как Эйнар подхватил его чуть ли не одним пальцем и посадил к себе на плечо.

– Не расстраивайся, Племянничек. Каждому – свое, и каждый – за себя. Уж кто-кто, а ты в лучшем положении, поверь мне. Ты по-настоящему богат. Мы – что? Для нас мир уже мертв. Мы так много видели, что все слилось для нас в один цвет, и этот цвет – серый. Все лучшее, что может дать жизнь, – у вас, у тех, кто меньше прожил. Цена за унцию такой жизни выше, Тимоти, помни об этом.

Начиная с полуночи Дядя Эйнар таскал его по дому из комнаты в комнату, на ходу что-то напевая и пританцовывая. А потом прибыла целая орда опоздавших (состоящая из Прапрапрапрапрапрапрапрапрапрапрабабушки и еще примерно тысячи Прабабушек), и веселье вышло на новый виток. Главная Прапра была завернута в египетский саван и представляла собой рулон льняной ткани, обмотанной вокруг ее хрупких коричневых птичьих костей. Ни слова не говоря, она неподвижно лежала у стены, как пригоревшая гладильная доска, – и лишь в ее глазных впадинах мерцал далекий, безмолвный, мудрый свет. Во время завтрака в четыре утра тысячу раз Пра, напряженно застыв, сидела во главе самого длинного стола, а ей с помощью пантомимы изображали тосты с красненьким.

Дедушка Том весь вечер только и делал, что отирался в толпе, щекотал молоденьких племянниц, хватал их и мусолил им шеи. При этом чем дальше – тем больше было в его взгляде невыразимого отчаяния. Бедный Дедуля, шутка ли, при такой профессии – и без зубов!

Возле хрустальной чаши для пунша устроили попойку многочисленные юные кузины. Их блестящие оливковые глаза, худые дьявольские лица и кудри цвета бронзы хищно парили над столом с напитками. А едва осязаемые, полудевичьи-полумальчишечьи тела норовили сцепиться друг с другом. Пьянка явно переходила в мрачную стадию.

И тогда Лора и Эллен, сами в винном угаре, вместе с Дядей Фраем разыграли салонную драму. Две невинные девушки прогуливаются, как вдруг из-за дерева (Кузина Анна) выходит Вампир (Дядя Фрай). Вампир улыбается Невинным.

А куда это они идут?

Они идут по дорожке, к реке.

А не мог бы он их проводить?

О да, конечно, мог бы, если бы был так любезен.

Он идет с ними – ухмыляясь тайком и время от времени облизывая губы.

И когда он уже совсем готов напасть на одну из них (у реки), Невинные радостно набрасываются на него, сбивают с ног – и высасывают из него всю кровь. Потом они долго хохотали, усевшись на его тушу как на скамейку, – а вместе с ними и все участники Праздника Возвращения.

Ветер сразу стал дуть сильнее, звезды на небе запылали яростнее костров, гомон усилился, танцы ускорились, а пьянство стало более позитивным. Вокруг Тимоти происходила куча интересных вещей, и все надо было услышать и посмотреть. Тьма бурлила, пузырилось, лица перемешивались, исчезали, появлялись снова – и снова уходили. Мама, казалось, была одновременно везде – высокая, грациозная, ужасно красивая. Она то и дело кланялась гостям и убегала дальше, а Отец следил за тем, чтобы все до одной чаши были полны.

Дети играли в гробики. Гробы были поставлены в ряд, а дети должны были ходить вокруг (и Тимоти вместе с ними). Шагать начинали по звуку флейты. Постепенно, один за другим, гробы убирались, и так же, сражаясь за полированные интерьеры, один за другим выбывали участники. Один, два, четыре, шесть, восемь – пока не остался только один гроб. Тимоти осторожно шагал вокруг него, периодически натыкаясь на своего Кузена Роби. И вот флейта вновь остановилась. Как суслик в нору, Тимоти нырнул в гроб – и все захлопали.

Чаши с вином вновь были полны.

– Ну, как Лотта?

– Лотта?

– Как, вы не слышали? О, это просто неописуемо!

– А кто такая Лотта, мам?

– Тс-с. Это сестра Дяди Эйнара. У нее тоже крылья. Продолжай, Пол.

– Лотта пролетала над Берлином, и по ней открыли стрельбу, приняв ее за британский самолет.

– Самолет?!

И разом все надутые щеки лопнули, легкие вытолкнули воздух, а руки хлопнули по бедрам. Смех обрушился, как Ниагарский водопад в Пещере Ветра.

– А что с Карлом?

– Вы про малютку Карла, что живет под мостами? Бедняга Карл. Как же он будет жить? Во всей Европе не осталось ни одного целого моста. Все разрушены, все. Если Карл еще жив, то уж точно остался бездомным. Сегодня в Европе беженцев больше, чем смертным кажется на первый взгляд.

– Да что вы говорите? Все мосты? Бедный Карл…

– Ой… Вы слышите?

Все затаили дыхание. Вдалеке городские куранты начали отбивать шесть утра. Праздник подходил к концу. Словно по команде, в такт ударам часов, сто голосов затянули песню, которую пели уже лет четыреста, – песню, которую Тимоти не знал и не мог знать. Обнявшись, они пели и медленно кружились в такт, а где-то в холодной утренней дали городские часы отбивали за ударом удар, пока не смолкли.

Тимоти тоже запел с ними.

Он не знал ни слов, ни мотива, но все равно запел, и все у него выходило на удивление ровно и хорошо – и мелодия, и слова. В конце куплета он посмотрел на лестницу и на закрытую дверь наверху.

– Спасибо, Сеси, – прошептал он.

И прислушался. А потом добавил:

– Да ладно, все нормально, Сеси. Я уже простил тебя. Я же знаю, что это ты.

Он просто расслабился и ничего не делал – а его рот двигался сам по себе, и слова выходили из него чисто и мелодично, в нужное время и в нужном ритме.

Вокруг все шуршали и говорили друг другу «до свидания». Мама и Папа, братья и сестры, страшно счастливые, выстроились у двери, крепко жали всем руки и по очереди целовали каждую уходящую щеку. За открытой дверью было видно небо, которое уже розовело и светлело на востоке. Оттуда веяло холодным ветром.

Тимоти прислушался – голос опять заговорил с ним. Когда он закончил, Тимоти кивнул и сказал:

– Да, Сеси. Конечно, хочу. Спасибо.

И с помощью Сеси стал по очереди переходить в разные тела. Сначала его бросило в тело Дяди Фрая (который стоял, склонившись, у двери и прижимался губами к бледным пальцам Мамы), и Тимоти смотрел на нее из его морщинистого лица. Потом Дядя бочком выбрался на улицу, на ветер. Этот ветер подхватил Тимоти и вместе с вихрем осенних листьев унес его и поднял высоко-высоко над домом и утренними холмами. Где-то внизу успел промелькнуть город…

Легкий щелчок – и вот Тимоти уже в другом теле, снова прощается с кем-то у двери. Это оказалось тело Кузена Уильяма.

На этот раз (сидя внутри Кузена Уильяма) Тимоти не вышел из дома, а рассеялся на месте, словно облачко дыма, – и спустя пару секунд уже бежал где-то далеко по проселочной дороге. Глаза его светились красным, на ворсинках меха застыла утренняя изморозь, а мягкие лапы двигались вверх-вниз уверенно и бесшумно. Часто дыша, он вбежал на холм, затем спустился в лощину, после чего кардинально сменил курс…

…Чтобы оказаться в холодных глазных впадинах Дяди Эйнара и выглянуть из его спокойных, веселых глаз. И Эйнар почувствовал в себе крохотное бледное тело Тимоти. Сам почувствовал, оставаясь собой!

– Будь хорошим мальчиком, Тимоти, – сказал он, – еще увидимся, и не раз.

В Дяде Эйнаре Тимоти мчался стремительнее, чем поток унесенных листьев, быстрее, чем волк на проселочной дороге. Он был как крылатая перепончатая стихия и летел так быстро, что внизу, на земле, все расплывалось, а мимо проносились последние утренние звезды. Как камешек во рту у Дяди Эйнара летел Тимоти, хоть ненадолго став участником его невероятного путешествия.

Он вернулся в свое тело.

Крики и смех в доме постепенно стихали. Рассвет уже почти вступил в свои права. Все обнимались, плакали и рассуждали про то, что в этом мире для них остается все меньше места. Что были времена, когда они встречались каждый год, а теперь проходят десятилетия – и никаких взаимодействий.

– Не забудьте, встречаемся в Салеме, в 1970 году! – крикнул кто-то.

Салем. Затуманенный мозг Тимоти попытался осмыслить это слово. Салем – 1970-й. Там будут Дядя Фрай, и Бабушка, и Дедушка, и тысячекратная Прабабушка в своих иссохших льняных саванах. И Мама, и Папа, и Эллен, и Лора, и Сеси, и Леонард, и Бион, и Сэм, и все остальные. Но будет ли там он сам? Сможет ли он так долго прожить? Доживет ли до этого дня?

И вот с последним порывом стихающего ветра все разом улетели вместе с шарфами и шейными платками. Все. Нет больше ни крылатых млекопитающих, ни увядших листьев, ни скачущих волков, ни оваций победителю, ни шума, ни грохота, ни новых идей, ни полночного безумия.

Мама закрыла дверь. Лора взяла веник.

– Нет уж, – сказала Мама. – Уберемся вечером. Сначала надо поспать.

Отец спустился в подвал, за ним пошли Лора, Бион и Сэм. Эллен поднялась наверх, так же как и Леонард.

Понурив голову, Тимоти шел через усыпанный гирляндами холл. В большом игровом зеркале он вдруг увидел себя – свое бледное, как у мертвеца, лицо. Он замерз и дрожал от холода.

– Тимоти, – сказала Мама.

Он остановился перед лестницей. Она подошла к нему, дотронулась до его лица.

– Сыночек, – сказала она. – Мы любим тебя. Помни это. Мы все тебя любим. Нам неважно, что ты не такой, как все. Неважно, что когда-нибудь ты нас покинешь, – сказала она и поцеловала его в щеку. – Даже если ты умрешь, твои кости никто не тронет, мы позаботимся об этом. Ты будешь спокойно лежать, а я буду приходить к тебе на каждый канун Всех Святых и поправлять тебе одеяло.

Скрипнула и гулко захлопнулась последняя полированная деревянная дверь.

Дом ответил ей эхом – и все стихло. Где-то вдалеке ветер перевалил через холм, унося последнюю партию черных летучих мышей, которые щебетали, перекликаясь друг с другом и со своим эхом.

Ступенька за ступенькой, Тимоти поднимался по лестнице. В глазах его стояли слезы.

Skeleton

Скелет

Поход к врачу назревал уже давно. Мистер Харрис начал бледнеть еще на площадке перед лестницей и продолжил с новой силой, когда, поднявшись на один пролет, увидел стрелку-указатель с именем доктора Берли. Что-то подсказывало ему, что доктор Берли будет не слишком рад его видеть. Это был уже десятый визит за год. С другой стороны, Берли не на что жаловаться – он же платит ему за все обследования!

Завидев мистера Харриса, медсестра как-то по-особому, со значением улыбнулась. После чего на цыпочках подошла к стеклянной двери, открыла ее и просунула внутрь голову. Харрису показалось, что он слышит, как она говорит:

– Угадайте, кто к нам пришел…

И как отзывается ей кислый голос доктора:

– О боже, опять?

Харрис беспокойно сглотнул.

Когда он вошел, доктор Берли слегка прихрюкнул.

– Так-так! Что, опять ноют кости? – Он строго посмотрел на Харриса и поправил очки. – Харрис, дорогой вы наш, мы уже прочесали каждую клеточку вашего организма, применили к вам все уничтожители бактерий, известные науке. По-моему, вы просто излишне мнительны. Покажите мне ваши пальцы. Так-так, слишком много курите. А что с запахом изо рта? Понятно, употребляете слишком много белков. А глаза? Не высыпаетесь! Вывод? Ложитесь вовремя спать, исключите белки и не курите. Все. С вас десять долларов.

Харрис стоял, насупившись.

Доктор оторвался от своих бумаг.

– Вы все еще здесь? Ипохондрик! Теперь одиннадцать долларов.

– Но я хочу знать – почему у меня болят кости? – сказал Харрис.

– Драгоценный вы мой… – Доктор Берли разговаривал с ним, как с ребенком. – У вас бывало когда-нибудь – болит какая-нибудь мышца, а вы продолжаете раздражать, теребить ее, растирать? И чем больше вы ее терзаете, тем становится хуже? А как только вы оставляете вашу мышцу в покое, боль сразу проходит – и становится понятно, что вы сами ее и вызывали. Так вот, дорогой мой, – это именно то, что с вами происходит. Оставьте вы себя в покое. Примите слабительного. И смените обстановку, съездите уже, наконец, в эту поездку в Финикс, о которой вы бредите месяцами. Путешествие точно пойдет вам на пользу!

Пять минут спустя мистер Харрис листал телефонный справочник в аптеке на углу. И то, право, от таких тупых ослов, как Берли, сочувствия не дождешься! Водя пальцем по списку СПЕЦИАЛИСТОВ ПО ЗАБОЛЕВАНИЯМ КОСТЕЙ, он нашел там некого М. Муниганта. Против его фамилии не значилось ни звания доктора медицины, ни каких-либо других признаков академического образования, зато его кабинет располагался совсем неподалеку. Всего три квартала отсюда, максимум четыре…

Месье Мунигант оказался таким же маленьким и темным, как и его кабинет. И так же, как его кабинет, был насквозь пропитан йодоформом, йодом и еще чем-то непонятным. При этом он оказался очень хорошим слушателем – он слушал глазами, активно демонстрируя появляющиеся в них проблески интереса. Когда он заговорил, то у него обнаружился акцент, а кроме того, выяснилось, что при каждом слове он немного присвистывает, что выдавало несовершенство его зубных протезов. Харрис рассказал ему все.

Мунигант понимающе кивал. Да, он уже сталкивался с подобными случаями. Это кости вашего тела. Обычно человек очень мало знает про свои кости. Да-да, и про кости в целом. Про сам скелет. Случай очень непростой. Здесь можно говорить о дисбалансе, об антипатической координации между душой, плотью и костью. Сложный случай, проникновенно свистел месье Мунигант. Харрис завороженно слушал. Вот доктор, который понял его болезнь! Психологический, добавил месье Мунигант. Затем проворно подошел к обшарпанной стене, с грохотом обрушил с нее полдюжины рентгеновских снимков и изображений человеческого скелета и принялся показывать их мистеру Харрису, чтобы тот «глубже осознал свою проблему». Указал на одну кость, потом на другую и третью, а еще вот на ту, и вот на эту, и, конечно же, вон ту, а также на ряд других.

Снимки выглядели абсолютно чудовищно. Ощущение гротескного и запредельного ужаса, которое они оставляли, роднило их с картинами Дали. Харрис невольно содрогнулся.

Между тем месье Мунигант продолжил обсуждение. А что, не хотел бы мистер Харрис полечить свои кости?

– Возможно, но… – сказал Харрис.

Извините, месье Мунигант не сможет помочь Харрису, если Харрис сам этого не захочет. Чисто психологически нужно хотеть получить помощь – иначе врач бессилен. А впрочем (месье Мунигант пожал плечами), давайте. Можно «попробовать».

Харрис с открытым ртом лежал на столе. Свет был выключен, шторы задернуты. Месье Мунигант подошел к своему пациенту.

Что-то коснулось языка Харриса.

А потом у него возникло чувство, что из него пытаются вытащить челюстные кости. Они так трещали и хрустели, что одна из картинок на мрачной стене едва не подпрыгнула. Харриса стала колотить дрожь, и его рот непроизвольно захлопнулся.

А! – вскричал месье Мунигант, которому чуть не откусили нос. Ничего не получилось. Ну что ж – значит, сейчас не время. Месье Мунигант поднял шторы. Вид у него был весьма расстроенный. Вот когда мистер Харрис почувствует, что он психологически готов к сотрудничеству, когда мистер Харрис будет действительно нуждаться в помощи и доверять месье Муниганту, тогда, возможно, что-нибудь получится (месье Мунигант протянул ему свою крохотную смуглую ручку). Ну, а пока гонорар – всего два доллара. Мистер Харрис должен серьезно подумать. Вот этот рисунок мистер Харрис должен забрать домой и изучить. Чтобы познакомиться со своим телом поближе. Ему следует хорошо знать все по поводу себя. И быть осторожнее. Скелеты – странные и непредсказуемые. Месье Мунигант выразительно сверкнул глазами. Доброго дня, мистер Харрис. О, кстати – а хотите хлебные палочки? Он протянул Харрису банку с длинными твердыми солеными хлебными палочками, тут же сам взял одну и принялся жевать. Знаете ли, жевание хлебных палочек очень помогает… э-э-э… тренироваться. До скорой встречи, мистер Харрис. И мистер Харрис пошел домой.

На следующий день было воскресенье. Утро мистера Харриса началось с того, что он ощутил все возможные виды болей во всех уголках своего тела. Некоторое время он просматривал комиксы, а потом принялся с интересом разглядывать небольшой, но анатомически точный рисунок скелета, который всучил ему месье Мунигант.

Во время обеда его жена Кларисса вывела его из равновесия тем, что начала по очереди хрустеть костяшками своих тонких пальцев. Это было до того невыносимо, что Харрис зажал руками уши и заорал:

– Хватит!

Остаток дня он просидел, запершись в своей комнате. Вечером Кларисса, а с ней еще три дамы, непринужденно болтая и смеясь, играли в бридж в гостиной. А в это время Харрис со все более нарастающим любопытством прощупывал и взвешивал конечности своего тела. Спустя час он резко вскочил и крикнул:

– Кларисса!

Ее тело было так устроено, что она не просто ходила, а будто исполняла на ходу какой-то танец, с легкостью паря над полом (и, кажется, не касаясь даже ворса ковра). Извинившись, она оставила подружек в гостиной, а сама побежала к Харрису. С самым сияющим видом. И увидела своего мужа сидящим в углу комнаты с анатомическим рисунком в руках.

– Господи, ты все еще мучаешь себя? – спросила она. – Ну не надо, милый, прошу тебя.

Она села к нему на колени. Однако на этот раз ее красота не возымела никакого действия. Харрис взвесил на руках ее легкое тело, после чего с озабоченным видом коснулся ее коленной чашечки. Ему показалось, что чашечка под белой глянцевой кожей как-то странно сдвинулась.

– А она так и должна… того? – глухо спросил он.

– Что – так и должна? – засмеялась она, – ты про мою коленку?

– Про коленную чашечку. Она так и должна там… двигаться?

Кларисса обследовала свою чашечку.

– Надо же, и правда – двигается, – удивленно сказала она, – ну и дела. – Она задумалась. – Да нет, ерунда. Ничего она не двигается. По-моему, это просто оптическая иллюзия. А на самом деле это кожа перемещается по кости. А не наоборот. Вот, видишь? – Она продемонстрировала.

– Слава богу, у тебя тоже скользит, – с облегчением вздохнул он, – а то я начал волноваться.

– Насчет чего?

Он похлопал себя по ребрам.

– Ребра. Представляешь, у меня ребра идут не до самого низа – а прямо вот здесь кончаются. А некоторые вообще какие-то странные – как будто торчат в воздухе!

Кларисса сложила руки под изгибом своей маленькой груди.

– Ну, ты даешь. Это же у всех людей ребра заканчиваются вот здесь. А те, коротенькие – это плавающие ребра.

– Понятно, будем надеяться, что они не заплывут куда не надо, – натужно пошутил он.

Он вдруг захотел, чтобы Кларисса ушла. Как она смеет насмехаться над важными открытиями, связанными с его телом?

– Собственно, я уже в порядке, – сказал он, – спасибо, что зашла, дорогая.

– Всегда пожалуйста, – она поцеловала его и потерлась своим маленьким розовым носиком о его.

– Боже правый! – Он коснулся пальцами своего носа, затем ее. – Ты знала, что носовая кость проходит только вот здесь, а весь остальной нос – один сплошной хрящ?

Кларисса поморщила свой хрящ.

– Ну и что такого? – сказала она, уже уходя (вернее, утанцовывая).

Харрис почувствовал, как все впадины и резервуары на его лице заливает волна пота, и весь этот соленый прилив стекает по щекам вниз. Следующими на повестке дня были спинной мозг и позвоночный столб. Он принялся нажимать на свои позвонки – примерно так же, как нажимал на кнопки для вызова посыльных, которые были в его рабочем кабинете. Однако путем нажатия на «кнопки» позвоночника мистеру Харрису удалось вызвать лишь собственные страхи и фобии. Они будто разом выскочили из миллиона дверей в его мозгу с одной только целью – сбить его с толку и напугать. Его позвоночник вдруг показался ему ужасно костлявым. Как только что съеденная рыба на фарфоровой тарелке, от которой остался один скелет. А кроме того, Харрис нащупал там какие-то маленькие круглые бугорки.

– О господи… – От волнения у него начали стучать зубы.

«Боже всесильный, – подумал он, – как я мог прожить столько лет и ни разу не подумать об этом? Жить и не осознавать, что внутри у тебя находится СКЕЛЕТ! – Он посмотрел на свои пальцы – они подрагивали, как изображение на экране старого кинофильма. – Как это возможно, что мы всю жизнь воспринимаем себя как должное? И никогда не задаемся вопросами о своем теле и его внутреннем существе?»

Скелет… Для нас это нечто, собранное из белоснежных, твердых сегментов, страшно противное, высохшее, хрупкое, с дырками вместо глаз, с черепом вместо лица и с болтающимися пальцами. Нечто, которое, покачиваясь и дребезжа, висит, прихваченное цепочкой за шею, в затянутых паутиной шкафах. Или валяется в пустыне – успев развалиться на части – гладкие, словно игральные кости!

Он встал и выпрямился – ему не сиделось на месте. Что у меня внутри? Вот здесь, – он схватился за живот. Или здесь, – он схватился за голову. Здесь, в голове – череп. Круглый контейнер, панцирь, за которым прячется электрический студень моего мозга. В нем две большие дырки – как будто по нему выстрелили из двуствольного дробовика! Он снабжен костяными гротами и пещерами, перегородками и специальными отделами – для плоти, обоняния, зрения, слуха, мышления! Он обнимает мой мозг со всех сторон, но в нем есть окошки, через которые можно выйти и увидеть внешний мир! Череп…

Ему захотелось ворваться в этот их вечер бриджа и похозяйничать в нем, как лиса в курятнике, разорить его, чтобы карты, как куриные перья, вспорхнули с игрального стола и улетели в небо ко всем чертям! Лишь ценой невероятных усилий он уговорил себя отказаться от этой затеи. Ну же, держи себя в руках, ты мужик – или кто? Ну да, на тебя снизошло откровение – так прими его с достоинством, осмысляй, смакуй. А как же СКЕЛЕТ? – вопило его подсознание. Нет, я этого не вынесу… Ничего страшного. Вернее, наоборот. Очень страшно, ужасно и вульгарно. Скелеты – это ужасы из старых замков. Они свисают с тяжелых дубовых балок. Гремят, стучат и брякают, покачиваясь от сквозняков…

– Милый, может, ты выйдешь познакомиться с дамами? – проговорил нежный и звонкий голосок его жены.

Мистер Харрис встал и приосанился – все благодаря СКЕЛЕТУ. Этот внутренний обитатель (можно сказать, захватчик), этот ужас из замка поддерживал его руки, ноги и голову. Странное ощущение, как будто сзади тебя кто-то идет, хотя, по идее, там никого не должно быть. С каждым шагом он все больше осознавал, насколько зависим от этого другого Существа.

– Да, дорогая, я скоро буду, – слабеющим голосом отозвался он.

А себе самому сказал: «Все, хватит. Соберись. Завтра ты выходишь на работу. А в пятницу едешь в Финикс. А это путь неблизкий. Сотни миль. Ты должен быть в хорошей форме для этой поездки, иначе мистер Крелдон не станет вкладывать свои деньги в твой керамический бизнес. Выше голову».

Через пять минут он стоял в окружении дам (представленных как миссис Уизерс, миссис Абблематт и мисс Кирти), у каждой из которых внутри был скелет – что, впрочем, ничуть их не смущало. Ведь природа тщательно скрыла от взгляда все их ключичные кости, бедренные кости и кости голеней – с помощью грудей, бедер и икр соответственно. Той же цели служили сатанинские прически и брови. А также губы (раздутые, словно их только что ужалила пчела), которые… «О БОЖЕ! – вскричал мистер Харрис внутри себя, – когда они разговаривают или едят, то их скелет частично виден и показывает зубы! Как я не замечал этого раньше…»

– Простите… – пробормотал он и выбежал из комнаты – как раз вовремя, чтобы успеть выпростать наружу свой обед в петунии за садовой оградой.

Перед сном, сидя на кровати, пока его жена раздевалась, мистер Харрис тщательно остригал ногти на ногах и руках. Мало того, что это тоже выпирающие из тела части скелета, так они имеют обыкновение агрессивно (и даже с каким-то негодованием) отрастать! Наверное, в процессе остригания он что-нибудь бормотал себе под нос по поводу этой теории, потому что его жена в неглиже скользнула к нему по кровати, недвусмысленно обняла его и, зевая, сказала:

– Ну, милый… Ну, ногти – это же не кость, а всего лишь затвердевшие кожные новообразования.

Харрис с облегчением отбросил ножницы.

– Ты не представляешь, насколько я рад это слышать. Просто гора с плеч. – Он одобрительно посмотрел на спелые изгибы ее тела. – Надеюсь, все люди устроены одинаково?

– Сдается мне, что кто-то у нас законченный ипохондрик, – сказала она, крепче прижимаясь к нему. – Ну что такое случилось? Расскажи мамочке.

– Э-э-э… Что-то такое внутри, – сказал он, – наверное, съел что-нибудь.

На следующее утро (и потом в течение всего дня), сидя в своем офисе в центре города, мистер Харрис то и дело ловил себя на том, что его не устраивают размеры, форма и строение той или иной кости в собственном теле. В десять утра он обратился к мистеру Смиту с просьбой разрешить ему дотронуться до его локтя. Мистер Смит разрешил, хотя и нахмурился с подозрением. Когда же после обеда мистер Харрис попросил разрешения дотронуться до лопатки мисс Лорел, то она прикрыла глаза и с кошачьим мурлыканьем немедленно прильнула к нему, решив по ошибке, что он не прочь попробовать и другие ее анатомические деликатесы.

– Мисс Лорел, – осадил ее Харрис, – немедленно прекратите!

Оставшись один, он принялся размышлять о природе своих неврозов. Его психологическое состояние было вполне объяснимо – только что закончилась война, нагрузки на работе, неуверенность в будущем. Давно пора уйти из офиса, завести собственное дело. Его художественный талант вполне очевиден, он всерьез увлекается керамикой и скульптурой. Надо как можно скорее съездить в Аризону и занять денег у мистера Крелдона. Тогда он сможет построить печь и открыть свой магазин… Одно лишь тревожило его. Этот его сложный случай. Конечно, хорошо, что он нашел месье Муниганта, который смог его понять и хочет ему помочь. Но он должен справиться с этим сам. Нет, он не пойдет больше ни к месье Муниганту, ни к доктору Берли – разве что его приведут туда силой. А это странное чувство должно пройти само. Он еще долго сидел, глядя в никуда…

Увы, странное чувство чужого присутствия в его теле не прошло. Оно только усилилось.

Во вторник и среду его стало мучить ощущение, что его внешняя дерма, эпидермис, волосы и другие придатки пребывают в плачевном состоянии, в то время как покрытый ими скелет представляет собой гладкую и чистую высокоорганизованную конструкцию. А иногда, при определенном освещении, когда уголки его губ были мрачно опущены в приступе меланхолии, мистеру Харрису казалось, что он видит, как его череп… улыбается ему из-под слоев плоти. Это уж была просто вопиющая наглость!

– Уйди! – кричал ему он. – Слышишь – отстань от меня! Ты что – поймал меня и захватил в плен? Хватит уже сдавливать мне легкие, как тисками! Говорю же тебе, отпусти! – Он задыхался, как будто ребра давили на него изнутри и перехватывали дыхание. – Эй, там же мозг! Перестань его сдавливать! – Страшная головная боль обожгла его мозг, зажатый между костями черепа, как двустворчатый моллюск. – О, нет! Только не мои жизненно важные органы! Умоляю, не трогай мои органы, ради бога! Не приближайся к моему сердцу!

Ему показалось, что его сердце замерло и сжалось, почувствовав близость ребер. А ребра, как бледные пауки, присели, напрыгнули и принялись теребить добычу. В тот вечер Кларисса ушла на собрание Красного Креста, и он, весь взмокший от пота, лежал на кровати один.

Снова и снова он пытался собраться с мыслями, ища аргументы в споре между его несовершенной внешней оболочкой и тем холодным кальцинированным, безупречно симметричным образованием, что было у него внутри.

Итак, лицо: жирная кожа и тревожные складки.

И (для сравнения) то, что под ним, а именно – безупречное белоснежное совершенство черепа.

Нос: явно слишком большой.

Особенно если посмотреть, какими миниатюрными и изящными были носовые косточки – до того, как над ними вырос этот чудовищный хоботовидный хрящ.

Теперь тело: ну разве не очевидно, что оно толстовато?

То ли дело скелет – вот где истинная стройность и грация, скупость линий и чистота контура. Он словно вышел из-под резца восточного мастера по слоновой кости. Он совершенен и тонок, как тростник.

Наконец, глаза. Тусклые, выпуклые, ничего не выражающие.

А теперь взгляните на глазницы черепа, эти круглые черные озера – глубокие, мрачные, тихие, вечные и всезнающие. Сколько бы вы в них ни заглядывали, вы все равно не доберетесь до дна их темных глубин. Вся ирония, весь садизм, вся жизнь, все всего вообще – таится в этой сумрачной тьме.

Сравните… Сравните… Сравните…

В этих бесконечных сравнениях Харрис проводил часы, фонтанируя потоками красноречия. И все это время скелет, этот костлявый философ, тихо и торжественно, не говоря ни слова, висел внутри Харриса, как хрупкое насекомое внутри куколки, терпеливо ждущее своего часа.

В какой-то момент Харриса вдруг осенило.

– Минуточку-минуточку!.. – воскликнул он. – Ты же в сущности беспомощен. Это я тобой двигаю. Я могу заставить тебя делать все, что захочу! И ты не отвертишься! Скажу я тебе – а ну-ка, подними запястья, пястные кости и фаланги, и они сразу – хоп! – поднимаются, и я кому-нибудь машу! – Харрис хохотнул. – А прикажу двигаться малоберцовой кости и бедренной кости, и что? Ать-два, ать-два! Добро пожаловать прогуляться по району![5] Так-то! – Харрис ухмыльнулся. – И это честный поединок. На равных. Один на один. В конце концов, я – та часть, которая думает! – Это был триумф, ему хотелось запомнить это ощущение. – Да, черт возьми, да. Я – та часть, которая думает. Даже если бы тебя у меня не было, думать-то я все равно бы смог!

И в ту же секунду его голову пронзила боль. Как будто в ответ на это дерзкое заявление Харриса у него внутри разбух череп.

Поездку в Финикс в конце недели пришлось отложить по состоянию здоровья. Взвешиваясь на дешевых весах, Харрис обнаружил, что красная стрелка доползла лишь до семидесяти че-тырех.

У него вырвался стон.

– Я не весил меньше восьмидесяти последние десять лет! Не мог же я похудеть сразу на шесть килограммов…

Он осмотрел свои щеки в засиженном мухами зеркале, и его охватил леденящий первобытный ужас.

– Постой-постой… Кажется, я понял, к чему ты клонишь… Каков гусь! – Он погрозил пальцем своему костлявому лицу, точнее, его верхней и нижней челюстям, черепной коробке и шейным позвонкам. – Надеешься уморить меня голодом, чтобы я исхудал? Красивая победа, ничего не скажешь. Вычищаешь мякоть – и от меня остаются только кожа да кости. Угробить меня, значит, захотел, чтоб править самому? Нет уж, не выйдет!

Харрис метнулся в кафетерий.

Он заказал индейку, соус, картофельное пюре, четыре салата, три десерта… но очень быстро обнаружил, что не может есть. Его тошнило. Тогда он решил есть через силу. В ответ на это у него началась зубная боль.

– Что – зубки заболели? – злобно уточнил он. – Ну-ну. Так вот, я все равно буду есть, независимо от того, что вздумается делать моим зубам – будут ли они стучать, лязгать, расшатываться или вообще выпадут и свалятся в тарелку с подливкой.

У него болела голова, прерывалось дыхание из-за давления в груди, в зубах пульсировала боль – и все же ему удалось вырвать одну маленькую победу. Уже почти собравшись выпить молоко, он вдруг остановился и… вылил его в вазу с настурциями.

– Фигушки тебе, а не кальций, костистый мой. Отныне – никакого кальция. Больше не притронусь к продуктам, содержащим кальций и всякие там минералы для укрепления костей. Буду есть для одного из нас, а не для обоих.

– Шестьдесят восемь килограмм, – сказал он жене на следующей неделе, – ты заметила, как я изменился?

– Изменился к лучшему, – сказала Кларисса, – ты всегда был немного толстоват для своего роста, милый, – она провела рукой по его подбородку. – Так мне нравится больше. По-моему, тебе очень идет, линии лица стали такие твердые, сильные…

– Но это не мои линии, а его, черт возьми! Ты хочешь сказать, что он тебе нравится больше, чем я? – искренне возмутился Харрис.

– Он? Кто это – он?

Харрис увидел, как за спиной у Клариссы, в зеркале гостиной, его череп ехидно улыбнулся в ответ на гримасу ненависти и отчаяния, которую скроила его плоть.

В ярости он забросил в рот горсть солодовых таблеток. Это был один из способов набора веса, если нельзя употреблять другие продукты. И Кларисса заметила, что он принимает солод.

– Но, дорогой, если ты хочешь набрать вес для меня, то это совершенно ни к чему, – сказала она.

«Да заткнешься ты уже или нет!» – едва не сорвалось с языка у Харриса.

Она подошла к нему, села и уложила его рядом так, что его голова оказалась у нее на коленях.

– Милый, – сказала она, – ну я же все вижу. Тебе стало намного хуже. Ты ничего не говоришь, но со стороны все равно заметно, как ты мучаешься. К вечеру просто падаешь с ног. Может, тебе сходить к психиатру? Хотя, мне кажется, я знаю наперед все, что он тебе скажет. Я уже давно догадалась по всяким мелочам – прости, но они выдают тебя с головой. Знаешь, я могу сказать тебе только одно: ты и твой скелет – это по сути одно и то же, единая неделимая нация, со свободой и справедливостью для всех. Как говорится, вместе устоим, поодиночке – падём[6]. Если вы со скелетом не сможете наладить друг с другом приятельские отношения, а будете грызться, как пожилая супружеская чета, то придется тебе опять идти к доктору Берли. Но для начала тебе надо просто успокоиться. Ты попал в порочный круг: чем больше ты волнуешься – тем сильнее тебя беспокоят твои кости, и наоборот, чем сильнее тебя беспокоят кости – тем больше ты волнуешься. А в конечном-то итоге, кто все-таки первый начал эту борьбу – ты или та анонимная сущность, которая, как ты считаешь, прячется за твоим пищеварительным трактом?

Харрис закрыл глаза.

– Я, – сказал он, – это я все начал. Боже, милая, я так люблю тебя.

– Тебе надо отдохнуть, – мягко сказала она, – отдохнуть и забыться.

Примерно полдня мистер Харрис чувствовал прилив бодрости, но потом опять сдулся. Он с удовольствием считал бы все это плодом воображения, но беда в том, что сам скелет, судя по всему, считал по-другому и жаждал продолжить схватку.

К вечеру Харрис не выдержал и отправился к мсье Муниганту. После получаса блужданий он наконец нашел здание со стеклянной табличкой, на которой старинной полустертой золотой вязью было начертано имя месье Муниганта. И ровно в этот момент его кости, казалось, попытались сорваться со своих насиженных мест, но не успели и взорвались прямо там – так, что его чуть не разорвало на куски от боли. Слезы брызнули у него из глаз и совершенно закрыли видимость. Боль была такой сильной, что его как будто отбросило от этого места. Когда он снова открыл глаза, он стоял уже где-то за углом, откуда кабинет месье Муниганта не было видно.

И боль сразу же ушла!

Месье Мунигант был тем человеком, который ему помог. Обещал помочь! Судя по тому, что один вид его имени, написанного позолоченными буквами, вызвал столь бурную реакцию внутри тела Харриса, это означало, что мсье Мунигант – тот, кто действительно может ему помочь. Но, видимо, это произойдет не сегодня. Сколько ни пытался Харрис вновь приблизиться к зданию с табличкой, всякий раз разрушительная боль не давала ему это сделать. В конце концов, окончательно вспотев, он сдался и, пошатываясь, отправился в ближайший коктейль-бар для передышки.

Проходя через полутемный зал коктейль-бара, он вдруг подумал о месье Муниганте – а не он ли и заварил всю эту кашу? Это же он первым завел разговоры о скелете и указал на его психологическое воздействие! Может, месье Мунигант использует его для какой-то гнусной цели? Господи, да какой еще цели? Смешно даже подозревать его в этом. Какой-то докторишка. С хлебными палочками. Он просто хотел помочь. Да нет, вздор. Месье Мунигант ни при чем.

В коктейль-баре его ждало зрелище, вселяющее надежду. Крупный мужчина у стойки, практически шарообразного вида, стоял и заглатывал одну кружку пива за другой. Вот же он, успешный пример. Харрису хотелось подойти и, хлопнув толстяка по плечу, выспросить у него, как ему удалось так ловко избавиться от костей. Да… Скелет толстяка был упакован просто роскошно. Тут были и жировые подушки, и упругие выпуклости, и огромная каскадная люстра жира под подбородком. Бедняжка скелет затерялся в них глубоко и навсегда – ему явно не светило вырваться из этой ворвани[7]. Возможно, когда-нибудь он и пытался, но был полностью разгромлен – не осталось даже намека на то, что внутри толстяка имеется костный каркас.

Снедаемый завистью, Харрис подошел к толстяку – и словно бы оказался носом к носу с океанским лайнером. Заказав выпивку, он выпил и только тогда осмелился к нему обратиться:

– Гормоны?

– Ты меня спрашиваешь? – отозвался толстяк.

– Или специальная диета? – продолжил Харрис. – Я дико извиняюсь, но, вы понимаете, у меня кое-какие проблемы. Никак не получается набрать вес. А мне бы хотелось иметь такой же живот, как у вас. Скажите, вы вырастили его, потому что чего-то боялись?

– Ты пьян, – объявил толстяк, – но я люблю пьяниц. – Он заказал себе еще.

– Ладно, слушай, – сказал толстяк, – так и быть, расскажу. Вот это… – он взял в руки свой огромный живот, как будто это был глобус для изучения гастрономической географии, – …я растил лет двадцать с самой юности, слой за слоем. Нет, я не член клуба любителей еды по ночам, как ты мог бы подумать. Моя лавка чудес открывается не раньше рассвета. Весь фокус в том, что я всегда относился к своим внутренним органам так же, как хозяева относятся к домашним питомцам. Растил и пестовал их, как породистых кошек и собак. Желудок – это у меня такой толстый розовый персидский кот, который, когда не спит, горазд урчать, мяукать, рычать и требовать шоколадных лакомств. Я всегда кормлю его вовремя, и он уже почти выучил команду «сидеть». А кишки, ясное дело, – змеи. Самые что ни на есть чистокровные индийские анаконды. Упругие, гладкие, холеные – кровь с молоком. И всех своих питомцев я содержу по высшему разряду. Что же касается «чего-то боялся»… Ну, да. Можно сказать и так.

Тут они оба взяли еще по одному пиву.

– Хочешь набрать вес? – спросил толстяк, смакуя на языке каждое слово. – Элементарно. Заведи себе вечно орущую стерву-жену и в придачу к ней чертову уйму родственников, которые непрерывно делают из мухи слона и высасывают проблемы из пальца. Добавь к этому щепотку деловых партнеров, главная цель которых – украсть у тебя твой несчастный последний фунт, и вот ты уже на полпути к полноте. Хочешь знать, как это работает? Да очень просто. Ты даже глазом не успеешь моргнуть, как начнешь подсознательно накапливать жировую прослойку – чтобы хоть как-то защититься от всей этой братии. Строить этакое эпидермальное буферное государство. Возводить клеточную стенку. А еще через какое-то время ты поймешь, что еда – это единственное развлечение на земле. Вот и все. Главное – чтоб были внешние источники для беспокойства. Когда беспокоиться не о чем, человек начинает грызть сам себя – оттого и худеет. И наоборот: чем более гадкие и противные люди вокруг тебя – тем скорее у тебя появится заветный жирок!

С этими словами толстяк, сопя и пошатываясь, вывалился из бара в темноту ночи.

– А ведь доктор Берли говорил мне примерно то же самое, – вслух произнес Харрис, – просто в другой форме. Он прав, мне надо ехать в Финикс, немедленно…

Дорога из Лос-Анджелеса в Финикс была настоящим испытанием: чтобы добраться туда, он должен был пересечь пустыню под палящими лучами солнца. Движение здесь почти отсутствовало, можно было проехать километры и не встретить ни одной машины. Пальцы Харриса судорожно елозили по рулю. Неважно, даст ему Крелдон из Финикса денег, чтоб открыть бизнес, или нет – в любом случае уехать и немного встряхнуться будет полезно.

Машина ползла по горячему коридору пустынного ветра. Один мистер Х. сидел внутри другого мистера Х. Но вспотели, кажется, оба. И обоим было несладко.

И вот, на каком-то повороте внутренний мистер Х. внезапно сжал внешнего, того, что из плоти, – и тот дернулся, выпустив на секунду из рук раскаленное колесо руля. Машина съехала с дороги и, нырнув в песок, перевернулась набок.

Наступила ночь, поднялся ветер, а дорога была все такой же пустынной и почти необитаемой. Несколько машин промчались мимо, ничего не заметив в темноте. Мистер Харрис долго лежал без сознания, но потом его разбудил порыв пустынного ветра. Песок крошечными иголками впился ему в щеки, и он открыл глаза.

Все утро глаза его бессмысленно блуждали каждый по своей орбите, а сам он в бреду вновь и вновь съезжал с дороги в кювет. В полдень он переполз в негустую тень от куста. Солнце вонзилось в него острым лезвием меча, проникая до самых костей. Стервятник уже кружил.

Пересохшие губы Харриса слабо приоткрылись.

– Значит, все? – всхлипнул он, глядя перед собой красными глазами. – Неважно как – сломаешь ты меня, выгонишь вон, заморишь голодом или жаждой, – в любом случае ты меня убьешь. – Сухая пыль лезла ему в рот, забивалась в щетину на щеках. – Солнце выпарит мою плоть, чтобы ты смог выглянуть из нее. Стервятники доедят меня на обед и на завтрак – и тогда ты будешь лежать тут один, похожий на выцветший ксилофон, и ухмыляться своей победной ухмылочкой. И стервятники будут играть на тебе свою странную птичью музыку. Все как ты хотел. Свобода.

Земля дрожала и пузырилась под прямыми солнечными лучами. Он шел, спотыкался, падал плашмя и лежал, досыта накормленный голубым спиртовым пламенем прямо из его устьев. Этим пламенем было охвачено все вокруг, и стервятники, планируя и кружась, поджаривались на нем до блестящей корочки. В голове стучало. Финикс. Дорога. Машина. Вода. Спасение.

– Эй! – раздался чей-то голос в голубом спиртовом пламени.

Мистер Харрис приподнялся.

– Эй! – окрик повторился.

Послышались быстрые шаги. С возгласом невероятного облегчения Харрис встал на ноги – и сразу же упал в объятия какого-то человека в форме и со значком…

Сначала ему долго и нудно вытаскивали машину, потом еще столько же чинили, в итоге до Финикса Харрис добрался почти в невменяемом состоянии. Сделка в большей степени напоминала пантомиму без слов, чем деловую встречу. Да, он получил ссуду, и даже деньги на руки, но не испытал по этому поводу никакой радости. Проклятая Тварь торчала внутри него, как холодный белый меч в ножнах, парализуя все его желания. Из-за нее он не мог думать о бизнесе, его не радовала еда, тварь посягнула на его любовь к Клариссе, а теперь он стал еще бояться водить машину! Этот инцидент в пустыне окончательно вывел Харриса из себя. «Можно сказать, пробрал до костей», – криво ухмыляясь, пошутил бы он, если бы у него оставались силы на юмор. Нет, он должен, должен поставить мерзкую Тварь на место – иначе ему будет не до любви, не до бизнеса, не до любви к бизнесу. Словно издалека Харрис услышал свой голос, благодаривший мистера Крелдона за деньги. После этого он развернул машину и пустился в долгий обратный путь. На этот раз в сторону Сан-Диего – чтобы не проезжать через пустыню между Эль-Сентро и Бомонтом. Лучше уж на север и вдоль побережья. Пустыне он больше не доверял. Но расслабляться не стоило! На пляже за Лагуной шипели и грохотали соленые волны. Между прочим, песок, рыбы и ракообразные чистят кости не хуже стервятников. Так что полегче на поворотах в зоне прибоя.

Нет, в случае чего – только кремация. Так они хотя бы сгорят оба. Никаких кладбищ и погребений – эти ползучие козявки в земле не едят кости, а только обгладывают их! Нет уж, они сгорят вместе… Господи, что он несет! Это точно болезнь. Но куда с этим обращаться? Кто может ему помочь? Кларисса? Берли? Мунингант, специалист по костям? Ну да, Мунингант. Точно?

– Привет! – воскликнула Кларисса и так страстно поцеловала его, что он содрогнулся от близости ее твердых зубов и челюстей.

– Привет, – промямлил он, весь дрожа, – и вытер губы запястьем.

– Ты еще больше похудел. Ну, как сделка – все получилось?

– Ну, да. Вроде бы. Да… – сказал он.

Кларисса пришла в восторг. И поцеловала его еще раз. Проклятье! Из-за этой паранойи он теперь не получал удовольствия от поцелуев. Дальше был долгий, ненатурально веселый ужин, во время которого Кларисса хохотала и старалась его подбодрить.

Харрис то и дело поглядывал на телефон, несколько раз даже снимал трубку, но, подержав в руке, клал на место.

Вошла жена, на ходу надевая пальто и шляпу.

– Извини, бутуз, но мне надо идти! – со смехом проговорила она и слегка ущипнула его за щеку, – ну не грусти! Я только схожу часа на три в Красный Крест – и вернусь. А ты пока ляг, поспи. Ну, прости, милый, мне очень надо.

Когда Кларисса ушла, Харрис дрожащей рукой набрал номер телефона.

– Месье Мунигант?

После того как трубка вернулась на рычаг, с телом Харриса начало твориться что-то невообразимое. Его тошнило, ломало, бросало то в холод, то в жар, а боли в костях были такие, что он не смог бы представить их даже в кошмарном сне. Он проглотил весь аспирин, который смог найти, пытаясь предотвратить очередной приступ. И все равно, когда через час раздался наконец звонок в дверь, Харрис лежал и не мог пошевелиться. Слезы текли у него по щекам, он тяжело дышал и выглядел таким слабым и измученным, как будто побывал на дыбе.

А вдруг там закрыто, и тогда месье Мунигант уйдет?

– Войдите, – с трудом выдохнул он, – прошу вас, входите!

Месье Мунигант вошел. Какое счастье, что дверь не заперта. Боже мой, мистер Харрис, вы ужасно выглядите. Месье Мунигант стоял в центре гостиной, все такой же темный и маленький. Харрис кивнул ему. И в ту же секунду его пронзила боль со всеми ее отбойными молотками и железными крючьями. Месье Мунигант увидел проступающие через кожу кости Харриса, и глаза его заблестели. Ну вот, теперь у него нет сомнений, что мистер Харрис психологически готов к помощи. Так ведь? Глотая слезы, Харрис слабо кивнул. Месье Мунигант все так же присвистывал, когда говорил, – кажется, этот свист был как-то связан с его языком. Но это еще бог с ним. Сквозь дрожащие веки Харрис увидел (или ему показалось?), что месье Мунигант… еще сильнее уменьшился в размерах. Да нет, конечно, показалось. Всхлипывая, Харрис принялся рассказывать о своей поездке в Финикс. Месье Мунигант сочувственно кивал. Какой же гнусный предатель этот скелет! Но ничего. Они разберутся с ним раз и навсегда!

– Мистер Мунигант, – еле слышно выдохнул Харрис, – раньше я этого не замечал, но у вас какой-то очень странный язык – трубочкой. Наверное, померещилось. Не обращайте внимания. Я немного в бреду. Но я готов. Что мне делать?

Месье Мунигант одобрительно присвистнул и подошел ближе. Он будет признателен, если мистер Харрис расслабится в своем кресле и откроет рот. Свет должен быть выключен. Так. Харрис открыл челюсть, и месье Мунигант стал вглядываться к нему внутрь. Шире, пожалуйста. В тот первый визит Харрису было трудно помочь, потому что этому сопротивлялись и его тело, и его кость. Сейчас тело этого человека готово к сотрудничеству – капризничает только скелет. В темноте голос месье Муниганта становился тоньше, тоньше, и еще тоньше, и еще… Свист тоже стал высоким и пронзительным. Так. Расслабляемся. Мистер Харрис. НАЧАЛИ!

Челюсти Харриса были с силой разжаты, язык придавлен, как ложкой, а в горло что-то забилось. Ему стало тяжело дышать. Послышался свист – и Харрис перестал дышать совсем! Его как будто заткнули пробкой. Потом внутри что-то задергалось, в результате чего его щеки вывернулись наизнанку. Его рот был разорван! Что-то горячее разом брызнуло в его носовые пазухи, а затем лязгнуло в ушах…

– А-а-а-а! – задыхаясь, закричал Харрис.

Затем были раздроблены его головные панцири, и голова безвольно повисла. Страшная боль прострелила его легкие – и на мгновение он снова смог дышать.

Его глаза, утопающие в слезах, широко раскрылись. Харрис закричал. В это время у него внутри рассыпались ребра – как будто игрок в бирюльки сжал и отпустил собранный в руке пучок палок[8]. Боль с новой силой пронзила его! Харрис упал на пол и стал кататься по нему, пытаясь дышать.

В его бессмысленных, ничего не видящих глазных яблоках мелькали вспышки света, при этом он чувствовал, как его конечности с помощью чьих-то умелых манипуляций быстро освобождаются от своего содержимого и безвольно обвисают. Изо всех сил он напряг зрение и разглядел гостиную.

В ней было пусто!

– Месье Мунигант? Где вы? Ради всего святого, где вы, месье Мунигант? Помогите мне!

Месье Муниганта нигде не было.

– Помогите!

А потом он кое-что услышал.

Это были странные и неправдоподобные звуки, исходящие из самых глубин его телесного существа. Там что-то причмокивало, выкручивалось и отламывалось, с хрустом откусывалось и жадно принюхивалось – как будто где-то, в красной кровавой тьме, поселилась маленькая голодная мышь и принялась неистово (и очень умело) грызть, судя по звуку, нечто вроде затопленной древесины. Но это была не древесина…

С высоко поднятой головой Кларисса шагала по дорожке к своему дому на Сент-Джеймс, погруженная в мысли о Красном Кресте и еще о куче всего. Повернув за угол, она чуть не столкнулась с каким-то маленьким темным человечком, от которого пахло йодом.

Кларисса не обратила бы на него внимания, если бы, поравнявшись с ней, он не достал из своего пальто какую-то длинную белую штуку, до боли что-то напоминающую, и не принялся сосать ее, как мятный леденец. Одним концом он засунул ее себе в рот, при этом его феноменальный язык, проскользнув прямо внутрь белой конфеты, высасывал оттуда начинку и блаженно причмокивал. Он все еще хрустел своим лакомством, когда Кларисса подошла к своей двери, повернула ручку и вошла.

– Милый? – позвала она, с улыбкой оглядываясь кругом. – Милый, ты где?

Захлопнув входную дверь, она через холл прошла в гостиную.

– Милый…

Секунд двадцать она молча смотрела на пол, пытаясь понять, что там.

Потом закричала.

А в это время на улице, в черной тени платана, темный человечек сделал в длинной белой штуке несколько дырочек, а затем, еле слышно вдохнув и собрав губы, сыграл на импровизированном инструменте короткий грустный мотив, в качестве сопровождения к страшному и пронзительному вокалу Клариссы, которая стояла в гостиной.

В детстве, бегая по песку на пляже, Кларисса тысячу раз наступала на медуз и вскрикивала. В какой-то степени она была подготовлена к тому, чтобы наткнуться на желеобразную медузу в своей гостиной. Надо просто с нее сойти.

Но, черт возьми, когда медуза окликает тебя по имени…

The Jar

Банка

Это была просто такая штука в банке – из тех, что передвижной цирк возит по маленьким городкам и показывает за деньги, разбив шатер где-нибудь на отшибе. Бледная гадость, которая плавает в спиртовом растворе и смотрит на тебя своими мертвыми глазками, но так ничего и не видит. Она прибыла к вечеру вместе с темнотой, стрекотом кузнечиков и стонами болотных лягушек. Это была такая штука в банке, что посмотришь – и желудок сразу сжимается, как будто ты увидел отрезанную руку в баке для медицинских отходов.

Чарли долго на нее глазел.

И все это время его большие грубые руки, покрытые сверху островками волос, сжимали веревку, натянутую от любопытных. Свои десять центов он заплатил – можно и поглазеть.

Стемнело. Было слышно, как с ленивым скрежетом останавливается карусель, как по ту сторону брезента, дымя сигарами и изредка переругиваясь, установщики шатра играют в покер. Вскоре фонари погасли, и бродячий цирк потонул в летнем сумраке. Люди кучками и цепочками потянулись по домам. Где-то щелкнуло радио – и сразу стихло, оставив усеянное звездами небо Луизианы в полном покое и безмолвии.

У Чарли прямо мир клином сошелся на этой бледной штуковине, запечатанной в сыворотке. Даже челюсть отвисла от удивления, так что было видно зубы и розовую изнанку рта. В глазах застыла смесь недоумения и восторга.

Кто-то подошел к нему сзади из темноты – кто-то небольшой, в сравнении с его исполинским ростом.

– Ну что, брат, – сказал он, заходя в свет лампочки. – Так и стоишь?

– Угу, – промычал Чарли, недовольный тем, что его отвлекли.

Хозяин цирка уродцев счел любопытство Чарли вполне уместным.

– Он многим нравится, – сказал он, кивнув на обитателя банки, как на своего старого знакомого, – ну в хорошем смысле, я хочу сказать.

Чарли потер свой мощный подбородок.

– А вы никогда не думали ее продать?

Хозяин крякнул и на секунду вытаращил глаза.

– Продать? – сказал он. – Не, про это я не думал. Она же приводит мне клиентов. Народ любит поглазеть на такое. Не, продать не думал.

У Чарли вырвался вздох разочарования.

– Ну, разве что… – прикинул в уме хозяин, – если б попался какой-нибудь парниша с деньгами, тогда, может, и подумал бы.

– И за сколько?

– Ну, скажем, если б парниша дал… – Хозяин цирка прищурился и начал загибать пальцы, одновременно наблюдая за реакцией Чарли на каждый загнутый палец. – Скажем, если б парниша дал три… четыре… или, к примеру, семь… восемь…

На все эти перечисления Чарли выжидающе кивал. Глядя на это, хозяин цирка продолжал повышать сумму:

– Ну, там, десять… пятнадцать долларов…

Тут Чарли обеспокоенно нахмурился. И хозяин цирка сразу дал отступного.

– А если бы у парниши было, скажем, двенадцать долларов? – с ухмылкой поинтересовался Чарли.

– Ну, тогда бы он точно смог купить эту штуковину в банке, – вынес свою резолюцию хозяин цирка.

– Надо же, – сказал Чарли, – а у меня в джинсах как раз завалялось ровно двенадцать долларов. Негоже возвращаться в лощину Уайлдерс с пустыми руками. Я как раз подумывал притащить домой что-нибудь этакое, вроде вашей штуковины. Поставлю на полку над письменным столом. Дружкам покажу – пусть знают, с кем имеют дело.

– Ну, ты, того, это… – сказал хозяин цирка.

Продажа совершилась, и банка была поставлена на заднее сиденье фургона Чарли. При виде ее лошадь забила копытами и заржала. А хозяин цирка вздохнул с некоторой долей облегчения.

– Вообще-то, она мне уже вот где, эта банка, – сказал он, – глаза бы мои на нее не смотрели. Так что не благодари. И вообще¸ в последнее время мне такое лезет в голову. Про эту банку. Ну, да ты не слушай меня, мало ли чего я там брешу. Бывай, фермер!

Чарли уехал. Голубые лампочки ярмарки погасли, словно звезды, и повозка с лошадью погрузилась в темную луизианскую ночь. Потом стихли и лязгающие звуки карусели. Остались только Чарли, лошадь, мерно стучащая копытами, и кузнечики.

Ну и банка сзади, за спинкой сиденья.

От качки жидкость в ней хлюпала и выплескивалась через край. А холодное серое существо, сонно прильнув к стеклу, все выглядывало, выглядывало, но так ничего и не видело. Ничего-ничего…

Чарли протянул руку назад, чтобы погладить крышку. Обратно к нему вернулась уже совсем другая рука: от пальцев пахло выпивкой, они дрожали от холода и от избытка чувств. При этом сам Чарли прямо-таки светился от счастья. Есть, сэр!

Хлюп, хлюп, хлюп…

Лощина Уайлдерс встретила его пылью, подсвеченной гирляндами зеленых и кроваво-красных фонариков. Последние освещали мужичков, которые, сбившись в стайку перед зданием магазина, оскверняли его территорию громким пением и плевками.

По скрипу колес они, конечно, догадались, что это едет Чарли, но когда фургон затормозил, даже не повернули свои плешивые черепушки в его сторону. Только мигали светлячками сигар да квакали, как лягушки в летнюю ночь.

– Привет, Клем! Привет, Милт! – нетерпеливо крикнул Чарли, склонившись к ним всем корпусом.

– А-а, Чарли. Смотрите-ка, Чарли, – промямлили они в ответ.

Но Чарли решил вырубить назревающий политический конфликт прямо на корню.

– У меня тут есть кое-что! – крикнул он. – Кое-что такое, что вам точно понравится!

Под навесом у входа в магазин блеснули подсвеченные зеленым светом глаза Тома Кармоди.

Чарли казалось, что Том Кармоди, как животное, обитает в каких-то определенных местах, а именно – под навесами, в густой тени деревьев, а если в помещении, то в самых темных его закоулках. Сидит там в темноте – и посматривает. Что у него там на лице в этот момент – не разглядеть, зато от глаз никуда не спрячешься – они так и ждут, чтобы поднять тебя на смех. И каждый раз он придумывает что-нибудь новенькое.

– Нет у тебя там ничего, что нам понравится, ты, ушлепок!

У Чарли сам собой сжался ворсистый на костяшках кулак.

– А вот и есть! Какая-то непонятная фигня в банке, – продолжил он. – То ли чьи-то мозги, то ли маринованный волк, то ли… А вот сами идите, тогда и увидите!

Щелчком стряхнув с сигары розовый пепел, кто-то из мужичков лениво подошел посмотреть. Чарли с важным видом приподнял крышку банки, и в тусклом свете фонаря стало видно, как доброволец переменился в лице.

– Мать моя, что это?

Это была первая оттепель. Следом за мужичком с трудом, но все же поднялись остальные. Их тут же повело, однако за счет гравитации им кое-как удалось начать ходьбу. В сущности, они не делали для этого никаких усилий – просто в нужный момент подставляли ногу в ту сторону, куда их клонило, уберегая свои бесценные лица от столкновения с землей.

Когда они обступили банку с таинственным содержимым, Чарли вдруг впервые в жизни решился прибегнуть к некой стратегии – и со стеклянным звоном захлопнул крышку.

– Кто хочет увидеть больше, приходите ко мне домой! Эта штука будет там, – великодушно заявил он.

– Ха! – громко сплюнув, отозвался из своего орлиного гнезда под навесом Том Кармоди.

– А ну, дай еще разок гляну! – выкрикнул старик Медноу. – Никак мозг?

Чарли взмахнул поводьями, и лошадь рванула с места.

– Нет уж, будьте добры ко мне!

– А что скажет твоя жена?

– Да она отбивные из нас сделает!

Но Чарли вместе с повозкой уже скрылся за холмом. А мужички остались стоять, жуя языки и щурясь ему вслед. Даже Том Кармоди выругался сквозь зубы под своим навесом…

Вознося банку к себе на крыльцо, чтобы поставить ее на тронное место в гостиной, Чарли не сомневался, что с этого момента его лачуга станет дворцом. Не кто-нибудь, а действующий король висел теперь неподвижно в водах своего частного бассейна – торжественно поднятого и установленного на полку над тщедушным столом. Банка была единственным предметом, нарушающим серое однообразие, которое царило в этом мирке на краю болота.

– Что это у тебя там? – Драматическое сопрано Теди прервало поток его восхищения.

Она стояла в дверях спальни – худая, в линялом платье в бело-голубую клетку, с волосами, зачесанными за красноватые уши и собранными в бесцветный пучок. Глаза у нее были такие же полинявшие, как и ее платье.

– Ну и? – повторила она. – Что это?

– А на что похоже, по-твоему?

Теди сделала маленький шажок, и ее бедро качнулось вбок, словно маятник. Взгляд ее был прикован к банке, рот приоткрылся, обнажив кошачьи молочные зубы.

Там, в сыворотке, висела какая-то бледная мертвечина.

Теди бросила блекло-голубой взгляд сначала на Чарли, потом снова на банку, потом еще раз на Чарли и еще раз на банку, после чего покачнулась и схватилась за стену.

– На что… На тебя! – хрипло выкрикнула она и хлопнула дверью спальни.

Содержимое сосуда никак не отреагировало на этот удар. Чего нельзя сказать о Чарли. Тоскливо глядя ей вслед, он вытянулся так, что у него едва не свело шею, а его сердце заколотилось как бешеное.

Когда сердце немного улеглось, Чарли высказал все, что у него накипело, существу в банке:

– Работаешь, работаешь, бляха-муха, рвешь задницу весь год… А она забирает деньги и сбегает домой. Торчит там, у родителей, по три месяца. И я никак не могу ее удержать! Все потешаются надо мной – и она, и парни из магазина. А что я могу поделать, если у меня не получается ее удержать? Я пытался повлиять на нее. Да ведь ее ничем не проймешь. Сколько ни пытайся!

Содержимое банки философски промолчало, удержавшись от каких-либо советов.

– Чарли?

Кто-то стоял у входной двери. Вздрогнув, Чарли обернулся – и на его губах заиграла довольная ухмылка.

Это были парни из компашки у магазина.

– Э-э-э… Чарли, – сказали они, – мы тут подумали и пришли посмотреть, что у тебя там в банке.

Июль был теплым, за ним пришел август.

Впервые за много лет Чарли почувствовал себя счастливым. Так чувствует себя кукуруза, которая после долгой засухи наконец-то пошла в рост. По вечерам он радовался, как ребенок, заслышав первый шорох сапог по траве. Потом слышались звуки плевков – это мужики сплевывали в канаву, прежде чем ступить к нему на крыльцо. За плевками шел скрип ступенек под тяжестью грузных тел. И наконец – жалобный скрип всего дома, означавший, что кто-то навалился плечом на косяк и сейчас спросит, наскоро вытирая рот волосатой рукой:

– К вам можно?

И тогда Чарли с нарочитой небрежностью пригласит прибывших войти. Проходите, мол, стульев хватит на всех, а если нет, так у нас есть ящики из-под мыла, да можно и на ковер присесть. К тому времени, когда вечер наполняется стрекотом кузнечиков (который они производят трением своих ножек) и ором лягушек (которые, когда поют, раздувают горло и похожи на дамочек с зобом), комната уже бывает набита людьми со всей окрестной низины.

Поначалу никто не разговаривает. Первые полчаса вечера народ еще продолжает приходить и занимать места. Обычно это время уходило у них на тщательное скручивание сигарет. Аккуратно закладывая табак в бороздки коричневой бумаги, набивая и утрамбовывая, они как будто набивали, утрамбовывали и крутили между пальцев все свои мысли, страхи и недоумения по поводу предстоящего вечера. Табак давал им время, чтобы подумать. Было прямо видно, как внутри, у них за глазами, работает мозг, пока быстрые пальцы делают самокрутки.

Это было что-то вроде доморощенного церковного схода. Все пришли – и просто сидят, прислонившись к оштукатуренным стенам, и то один, то другой с благоговейным трепетом посматривают на банку на полке.

Нет, не открыто, не в упор. Это было бы непочтительно. Так, украдкой, невзначай. Ну, как будто они просто осматривают комнату. Всякого старья же тут полно – мало ли на что упадет взгляд.

Ну, и понятно, чисто случайно все взгляды падают на одно и то же место. Проходит совсем немного времени, и уже все глаза в комнате прикованы к этому месту – как булавки, которые кто-то воткнул в некую воображаемую подушечку для булавок. И в полной тишине кто-нибудь сосет кукурузный початок. А если дети, не дай бог, возьмутся топать босыми ногами по крыльцу – так на них тут же шикнет чей-нибудь женский голос: «А ну, кыш отсюда, мелюзга! Кыш!» И босые ноги с булькающим смехом убегут пугать лягушек.

Чарли (конечно же) сидел впереди всех и чинно покачивался в кресле-качалке с клетчатой подушкой под костлявым задом, наслаждаясь славой и ростом себя в собственных глазах, которые пришли к нему с приобретением банки.

Теди же толкалась в дальнем конце комнаты вместе с другими женами, которые сбились в пучок, как серенькие морковки, в качестве приложений к своим мужьям.

У Теди был такой вид, будто она сейчас лопнет от зависти. Но она лишь молча смотрела на то, как люди набиваются в ее гостиную и садятся у ног Чарли, чтобы пялиться на этот Святой Грааль местного пошиба. Ее губы были тверды, как семисуточный бетон, и за все время она не перекинулась ни с кем не единым словом.

И вот, решив, что приличествующее моменту время тишины соблюдено, кто-нибудь, ну, скажем, старик Медноу с Крик-роуд, начинает прочищать от мокроты свою древнюю, как пещера, глотку. Затем он подается всем телом вперед, пытается унять дрожь в мозолистых пальцах, прищуривается и смачивает языком губы.

Это сигнал для всех, чтоб подготовились к предстоящему разговору. Прочистили уши. Угнездились, как свиньи в теплой грязи после дождя.

Некоторое время старик просто смотрит, облизывая губы длинным, словно у ящерицы, языком. Потом откидывается немного назад и извлекает из своего худого длинного тела тощий стариковский тенорок:

– Вот я все думаю и думаю – что это за штука такая? Это «он» – или это «она»? А может, такой у нее возраст, что уже и не разобрать? Иной раз проснусь ночью – не спится. Я и давай циновку свою кукурузную крутить, а сам все время про эту банку думаю – как она тут, в темноте. И про штуковину, которая в жиже плавает. Вроде как устрица, цвет уж больно похож, – а вроде и нет… А другой раз Мо разбужу, тогда мы вместе думаем…

Старик говорил, а его трясущиеся руки будто показывали пантомиму: большие пальцы рисовали в воздухе узоры, а остальные, такие же грубые и с толстыми ногтями, колыхались вверх-вниз, словно опахала. И все следили за их траекторией.

– Вот, лежим мы, думаем… – продолжал он, – а самих дрожь берет. Ночи летом жаркие, аж деревья потеют. Комар и тот не летает от жары. А мы дрожим. Крутимся с боку на бок, а спать не получается…

Старик замолчал, давая понять, что у него все. И что он передает слово еще кому-нибудь, кто хочет поведать о своем удивлении и благоговейном страхе перед необъяснимым.

И тогда Джук Мармер с Ивовой топи, обтерев об коленки потные ладони, осторожно начинает:

– Помню, я еще был сопливым мальчишкой. И у нас была кошка, которая все время приносила котят. Господь свидетель – каждый раз, когда она исхитрялась перепрыгнуть через забор, случался новый помет… – Джук был сама праведность, кротость и добросердечность. – Обычно мы раздавали котят, но тот помет был уже ни в какие рамки – у всех в округе уже жило по одному нашему котенку, а у кого-то и по два. И мамаша моя на заднем крыльце стала налаживать здоровенную банку с водой. Доверху налила – помню, еще стекло на солнце так красиво играло… И говорит: «Джук, придется тебе утопить этих котят!» Помню, я стою, а котята вокруг меня ползают, мяукают… Такие маленькие, слепые, беспомощные… Хорошенькие такие, у них и глазки уже начали открываться. Я на мамашу смотрю и говорю: «Нет-нет, только не я! Давай ты сама!» А мамаша побледнела вся и говорит, что нет, надо, чтоб я сам это сделал, потому что больше некому. И ушла, вроде ей надо помешать подливку и перевернуть курицу. Взял я котенка в руки. Держу его, а он такой теплый весь и мяукает… Убежать хотелось, далеко-далеко – и не возвращаться…

Джук опустил голову, потом снова поднял – глаза у него блестели. За одну секунду он словно сбросил годы и оказался в прошлом, вгляделся в него, навел резкость – и теперь ваял его молотом и резцом слов, и шлифовал языком.

– Я бросил котенка в воду, – сказал он, – котенок закрыл глаза и открыл пасть, он еще пытался дышать… Эти маленькие белые клычки – я прямо вижу их. И розовый язычок, а от него пузырьки наверх поднимаются! До конца своих дней я это не забуду. И как потом тот котенок плавал там, в банке, когда уже было все кончено. Он кружился, как будто в водовороте, только очень медленно. И смотрел на меня так, как будто он не осуждает меня за то, что я сделал. Но он все понимал… – Джук всхлипнул.

Сердца забились быстрей. Все переводили взгляды с Джука на стоящую на полке банку, потом снова на него, и опять на банку… Так зрители на теннисном турнире следят за игрой в ожидании очередного острого момента.

Пауза была недолгой.

Джаду, темнокожий парень с Цаплина болота, словно жонглер, подбросил свои глаза кверху, так что на его смуглом лице сверкнули цвета слоновой кости белки. А потом переплел темные костяшки пальцев и будто раздавил ими горсть кузнечиков.

– Знаете, чего это? Знаете? Это средина Жизни. Точно вам говорю. Это она. Господи, поверь мне, что это она… – Джаду стал раскачиваться, как будто он был одиноким деревом на болоте и вокруг него поднялся невидимый и неведомый никому ветер, при этом его глазные яблоки поплыли куда-то по кругу, окончательно снявшись с якорей. – Та самая, которая оттудова, из Бамбуковой топи. Из которой вся живая тварь выползла… – Его голос словно пронизывал пространство комнаты иглой с черной нитью, и эта игла, добираясь до всех по очереди, цепляла их за мочки ушей и сшивала в один затаивший дыхание узор. – Сначала выпятилась ручка, потом выпятилась ножка, потом вылез язык и рог – и выросло… вот это мелкое, как его… амеба! А из него – лягушка с надутым горлом. А потом – хоп! – Он снова хрустнул костяшками пальцев. – Горстка слизи поднялася вверх на шарнирах из соплей – и стал уже ЧЕЛОВЕК! Венец творенья! Верьте мне. Это мамка наша с Бамбуковой средины. От нее мы все произошли. Десять тысяч лет назад!

– Десять тысяч лет! – повторила за ним старуха Карнация[9].

– Возраст большой! Вон, глядите. Ничего уже ей не надо, все ей тлен и суета. Плавает себе и плавает, как свиная отбивная в жиру. И глаз у ней не моргает, не горит, вроде как она ничего не видит… Как бы не так, не видит! Все она видит, все ей ведомо, и побольше нашего. Поди, знает, что все мы из нее вышли, в нее же и вернемся!

– А какого цвета у нее глаза?

– Серые.

– Да нет, зеленые!

– А волос какой? Русый?

– Черный волос, черный!

– Рыжий!

– Нет, седой!

Потом слово берет Чарли. Говорил он всегда медленно, на ходу подбирая слова. В какие-то вечера повторял то, что уже говорил раньше, в какие-то – нет. Но это было неважно. Летом можно хоть каждый вечер рассказывать одно и то же – и всякий раз оно будет звучать по-разному. Потому что кузнечики по-другому стрекочут. Лягушки по-другому орут. Даже штука в банке – тоже каждый раз разная. И Чарли говорит:

– А может быть, это был какой-нибудь старик или ребенок. Зашел далеко в болото. Заплутал. И пока бродил по всяким гатям, трясинам и оврагам, ночевал в сырости – от холода весь и побелел. Сморщился, кожа задубела. Слабнуть стал, ввиду отсутствия солнца. Был все слабже и слабже, а потом так ослаб, что в какую-нибудь яму провалился и лежал там, в таком, как бы это, в растворе, ну, в котором личинки комара спят, ну, в жидкости… А так если подумать – это же мог и знакомый какой-нибудь человек быть. Может, мы с ним когда-то разговаривали, общались. Всякое ведь бывает…

В темном женском углу зашептались. Там стояла, сверкая черными глазами, какая-то женщина, которой явно было что сказать. Ее звали миссис Тридден.

– Бывает… Да вы хоть знаете, сколько малышни каждый год убегает в болото, – сказала она, – убегают прямо голенькими – и не возвращаются. Я сама там чуть не заблудилась. Я там… я там потеряла своего маленького сыночка Фоли. Вы… Вам НИКОГДА ЭТОГО НЕ ПОНЯТЬ!!

Кажется, все ноздри разом шумно втянули воздух и хватанули еще, пока полностью не вжались. Лицевые мускулы разом выгнули уголки ртов – и они печально поползли вниз. Головы разом повернулись на шеях – длинных и тонких, словно стебли сельдерея. И теперь их глаза жадно считывали весь ее ужас – и всю ее надежду. Миссис Тридден стояла, вытянувшись, словно струна, прижав к стене руки с растопыренными пальцами.

– Там мой ребенок, – на выдохе шептала она, – мой малыш. Мой Фоли. Фоли! Фоли, это ты? Фоли! Фоли, скажи мне, мой маленький, скажи мне, что это ТЫ!

Все затаили дыхание и повернулись, чтобы посмотреть на банку.

Существо в банке ничего не ответило. Оно по-прежнему смотрело в толпу ничего не видящим взглядом. И вот, где-то в глубинах их худых тел побежали весенние ручейки тайного страха, теплым соком подтачивая твердый лед размеренной жизни, веры и привычного смирения. Сначала этот лед раскололся надвое, а потом разом стаял – и страх хлынул сплошным потоком!

– Он пошевелился! – выкрикнул кто-то.

– Да не шевелился он. Это просто обман зрения!

– Бог свидетель! – воскликнул Джук. – Я точно это видел – он медленно кружился, как тот мертвый котенок!

– Да уж помолчал бы ты со своим котенком! Эта штука была мертвой, когда ты еще не родился!

– Нет! Он подал знак! – кричала миссис Тридден, женщина-мать. – Это мой ребенок, мой Фоли! Мой малыш, ты здесь! Ему было три года! Это мой ребенок, просто он потерялся в болоте и стал белого цвета! – Из ее груди вырвались рыдания.

– Ну, будет, будет, миссис Тридден. Сейчас мы сядем. Вот так. И возьмем себя в руки. Что делать, ну нету больше – ни вашего ребенка, ни моего. Ну, все, все… – Одна из женщин обняла ее и держала до тех пор, пока рыдания не превратились в прерывистые вздохи, от которых губы миссис Тридден вздрагивали, как крылья вспугнутой бабочки.

Когда все стихло, старуха Карнация засосала поглубже свою трубку и, не выпуская ее изо рта, принялась говорить. При этом она качала головой, так что ее длинные, до плеч, седые волосы со вставленным в них увядшим розовым цветком то вспыхивали на свету, то снова гасли.

– Пустые разговоры, сотрясание воздуха. Мы никогда не узнаем, что там в ней, в этой банке. Никогда. А если б и узнали, то лучше нам этого не знать… Это как фокус с кроликом в шляпе. Как только узнаешь, в чем там подвох, – сразу пропадает весь интерес. Чувство, как будто ты покопался у этого кролика в кишках… Мы собираемся здесь примерно раз в десять дней, разговариваем, общаемся – и нам всегда есть о чем поговорить, верно? Но если мы выясним наконец, что это за чертова штука, то говорить нам будет не о чем!

– Ах ты, боже мой! Какая беда! – прорычал чей-то голос. – То все говорили ни о чем, а теперь будет – не о чем…

Это был Том Кармоди.

И как всегда, это был Том Кармоди, который прятался в тени. Он стоял на крыльце, заглядывая внутрь – так, что видно было только глаза. И губы – с их неизменной глумливой ухмылкой. Услышав его смех, Чарли вздрогнул, как будто его укусил шершень. Это Теди его подбила, точно. Теди хочет отнять у Чарли его светскую жизнь!

– Ни о чем, – грубо отчеканил Кармоди, – потому что там ничего нет! Это просто пшик, комок тухлых медуз с залива – таких вонючих, что их и собака есть не станет!

– Что – завидно? А, братец Кармоди? – спокойно спросил Чарли.

– Обижаешь! – фыркнул Кармоди. – Просто не мог отказать себе в удовольствии. Где еще увидишь говорящие кипарисовые пеньки[10]? Заметь, внутрь я ни разу не заходил. Вдруг это заразно? Ладно, ладно, ухожу. Кто-нибудь со мной? Нет? Присоединяйтесь…

Никто из присутствующих не выказал такого желания. И это вызвало у Кармоди новый приступ смеха. Весь его вид словно говорил: черт возьми, ну как это возможно, чтобы в одном месте собралось столько беспробудных идиотов? А в дальнем конце комнаты стояла Теди, и больше всего она была похожа на хищника, который выпустил когти. Чарли даже боялся на нее смотреть.

Все еще смеясь, Кармоди протопал по крыльцу каблуками своих сапог – и стрекот кузнечиков поглотил его.

Старуха Карнация прикрыла пальцем свою трубку.

– Вернемся к тому, что я говорила перед тем, как налетел этот ураган. Зачем нам думать, что эта штука на полке – что-то одно или что-то другое? Когда мы можем думать, что эта штука – и то и другое вместе и много всего еще? Мы можем говорить, что она – симбол.

– Символ?

– Да. Символ. Символ всех дней и всех ночей в сухих зарослях тростника. Зачем нам выбирать что-то одно? А вдруг в ней есть много больше?

Разговор затянулся еще на час. И за это время… Теди сбежала в ночь следом за Томом Кармоди! Чарли прошиб пот. Эти двое явно что-то замышляли. У них явно был какой-то план. Остаток вечера Чарли просто утопал в поту…

Сход закончился поздно, и Чарли со смешанным чувством отправился спать. Сход его, безусловно, порадовал, чего нельзя было сказать о Теди с Томом Кармоди.

Уже совсем за полночь, в час, когда на небо слетаются стайки звезд, Чарли услышал шорох высокой травы, раздвигаемой маятниковым качанием ее бедер. И тихий стук каблуков – по крыльцу, в дом, в спальню.

Теди беззвучно легла в постель и лежала, глядя на него своими кошачьими глазами. Он не видел их в темноте, но чувствовал, как они на него смотрят.

– Чарли?

Он выждал время. Потом сказал:

– Я не сплю.

Она тоже выждала.

– Чарли?

– Что?

– Угадай, где я была. Угадай-ка… Угадай… – глумливо полусказала-полупропела она.

Он снова выждал время. Потом выждала она. Но надолго ее не хватило, и она сдалась:

– Я была… на карнавале в Кейп-Сити! Том Кармоди подвез меня туда. И мы, если хочешь знать, поговорили с хозяином цирка. Да-да, Чарли! Мы с ним поговорили!

Ее так и распирало от победного ликования. Чарли похолодел и невольно приподнялся на локте.

– И мы выяснили, что там в твоей банке, – сладким голосом закончила она.

Чарли перевернулся на другой бок и закрыл уши руками.

– Я не хочу это слышать!

– Ну, нет. Так не пойдет. Ты должен это услышать, Чарли. Это отличная история. Тебе точно понравится, – словно змея, прошипела она.

– Уходи, – сказал он.

– Ну-ну-ну! Зачем же так, Чарли? Радость моя. Сперва я расскажу!

– Уходи, – резко сказал он, – совсем уходи.

– Нет уж, ты послушай! Мы поговорили с хозяином цирка, и он чуть не умер со смеху, когда рассказывал нам про эту банку. Как он продал ее вместе со всей требухой какому-то… провинциальному дурачку. За двенадцать долларов! Притом что она не стоила и больше двух!

И у нее изо рта, прямо в темноту, вырвался смех – самый гадкий, который только можно себе представить. После этого она перешла на визг.

– Мусор! Ау! Чарли! В ней просто мусор! Жидкая резина, папье-маше, кусочки ткани, химикаты! А внутри – металлический каркас! И это все! Ты понимаешь, Чарли? Все! – торжествующе провизжала она.

– Нет! Нет! – Чарли вскочил и своими мощными пальцами с диким ревом разорвал надвое простыню, на щеках у него блеснули слезы. – Я не хочу это слышать! Не хочу это слышать! – снова и снова кричал он.

Но Теди продолжала его дразнить:

– Погоди, скоро все узнают, что это подделка! Вот посмеемся! Думаю, тебе будут аплодировать стоя!

Чарли схватил ее за оба запястья.

– Но ты ведь им не скажешь?

– Эй! Мне больно!

– Ты им не скажешь.

– По-твоему, я должна всем врать, да?

Он бросил ее запястья, как слепой, прозрев, отбрасывает белую трость.

– Да пошла ты к черту! Тварь! Ты просто завидуешь мне! Тебя всегда бесило все, что я делаю! А эта банка просто сбила с тебя корону! И теперь ты прямо спать не можешь, хочешь опять все сломать!

Теди засмеялась тем самым гаденьким смешком.

– Ладно, ладно, не буду, – сказала она.

Чарли снова схватил ее – как будто схватил суть всего, что произошло.

– А мне уже без разницы, – выкрикнул он, – расскажешь ты им или нет! Это уже не имеет никакого значения. Все равно все испорчено. Так хорошо, как мне было здесь, мне уже не будет никогда. Ты испортила мне все, слышишь? Ты и этот Том Кармоди. Он всегда насмехался надо мной. Его невозможно было заткнуть! Ну же, давай! Иди, рассказывай всем, веселись, твоя взяла!

Чарли бросился к банке, схватил ее – так, что она едва не расплескалась, и уже хотел швырнуть ее на пол… Но в последний момент остановился и бережно, дрожащими руками поставил ее на хлипкий стол. Он стоял, склонившись над банкой, и тихо плакал. Если он ее потеряет – в мире для него ничего не останется. Теди он уже потерял. С каждым месяцем она все сильнее отдалялась от него, только и делала, что мучила его и дразнила. Ее бедра были маятником, который отсчитывал время его жизни… Но, оказывается, не он один сверял время по этим часам. Были и другие. Том Кармоди, например.

Теди стояла и ждала, когда он разобьет банку. Но вместо этого Чарли стал гладить банку рукой. Он гладил ее – и на глазах успокаивался. Он думал о чудесных долгих вечерах, которые так радовали его весь прошедший месяц, – вечерах, наполненных духом товарищества. Об этих разговорах, переползающих из одного угла комнаты в другой. Это было все, что у него осталось. Ну хотя бы это – раз уж другого нет…

Он медленно повернулся к Теди. К Теди, которая была потеряна для него навсегда.

– Теди, ты ведь не ездила ни на какой карнавал.

– Ездила.

– Ты врешь, – тихо сказал он.

– Нет, не вру!

– В этой банке точно что-то есть. Что-то еще, кроме хлама, про который ты говорила. Слишком много людей верят, что в ней что-то есть. Теди. Ты не сможешь это изменить. Хозяин цирка, если вы правда с ним говорили, – он солгал вам…

Чарли сделал глубокий вдох и сказал:

– Иди сюда, Теди.

– Ну что тебе еще? – угрюмо спросила она.

– Подойди сюда.

– Не подойду.

Он сделал шаг к ней.

– Иди сюда.

– Отойди от меня, Чарли.

– Я просто хочу тебе кое-что показать, Теди. – Его голос звучал тихо, мягко и настойчиво. – Ну же, иди… Кыс-кыс-кыс-кыс-кыс! КЫС-КЫС!

Был вечер, примерно через неделю после этого. Пришли старик Медноу и старуха Карнация, за ними молодежь – Джук, миссис Тридден и темнокожий парень Джаду. А следом заскрипели стульями и все остальные – как говорится, и стар, и млад, и сват, и брат. Все со своими мыслями, надеждами, страхами и поводами для удивления. На святыню никто не смотрит, все только шепотом здороваются с Чарли.

Все ждали, пока соберутся остальные. По блеску глаз можно было понять, что каждый видит в банке что-то свое. Либо из жизни, либо из бледного отражения жизни, либо из жизни, которая в смерти, либо – и из смерти, которая в жизни… Здесь у всех были свои истории, свои роли и свои слова в них. Знакомые и такие старые, что уже почти новые.

Чарли сидел один.

– Привет, Чарли… – спросил кто-то, оглядев комнату и заглянув в пустую спальню. – А где же твоя жена? Что, опять уехала к родителям?

– Да, опять сбежала в Теннесси. Через пару недель вернется. Вы же знаете Теди. Она вечно норовит улизнуть из дому.

– Это да. Кто-кто, а уж она любит погулять…

Когда все расселись и стих ровный гул голосов, из темноты под навесом крыльца вдруг сверкнули чьи-то глаза. Это был Том Кармоди – Том Кармоди, у которого подгибаются и дрожат колени, а трясущиеся руки безвольно висят по бокам. Том Кармоди, который стоит за дверью, вглядывается внутрь и не решается войти. Том Кармоди, у которого открыт рот, но при этом он не ухмыляется. Да, у него просто слюнявый и обвисший в уголках рот – и никакой ухмылки. Да и лицо – белее мела, как будто по нему как следует пнули ботинком.

Взглянув на банку, старик откашлялся и сказал:

– Какая четкость сегодня. Раньше так не было. Прямо видно, что глаза голубые.

– Да у ней всегда были голубые глаза, – сказала старуха Карнация.

– Не скажи… – проскрипел старик, – в последний раз, как мы собирались, глаза были карие. – Он мигнул, кивнув на банку. – Да и волос другой – русый какой-то. Раньше вроде не русый был!

– И правда! – охнула миссис Тридден. – Другой!

– Никакой не другой!

Том Кармоди, который смотрит на банку во все глаза, и, несмотря на летний вечер, его начинает трясти.

Чарли, который бросает в сторону банки рассеянный взгляд и небрежно закуривает. У него все просто отлично – и в жизни, и в мыслях. В душе его царят мир и покой. Никто, кроме Тома Кармоди, не видит в банке того, чего там не было раньше. Все видят только то, что они хотят увидеть. И их мысли шуршат по комнате частым дождем:

«Это мой ребенок! Мой крохотный малыш!» – вопит мысль миссис Тридден.

«Кажись, мозг!» – думает старик.

За ним темнокожий парень хрустнет костяшками пальцев: «Это мамка наша с Бамбуковой средины!»

Какой-то рыбак посмотрит, поджав губы: «Медуза!»

«Котенок! Кыс-кыс-кыс! – с плеском упадет мысль в череп Джука. – Котенок!»

«И так далее, и тому подобное!» – гаркнет старая, вся покрытая морщинами, мысль старухи, – «ночь, болото, смерть, скользкие бледные морские твари!»

Они помолчали. Потом старик сказал:

– А все-таки, интересно – это он или она? Или так, не пойми чего?

Чарли удовлетворенно качнулся в своем кресле, помял в пальцах сигарету, поднес ее ко рту. И посмотрел на Тома Кармоди. Который уже больше никогда не будет усмехаться, стоя в дверях.

– Сдается мне, что мы никогда этого не узнаем, – сказал он, – да, что-то мне подсказывает. Что не узнаем. – Он усмехнулся.

Это была просто такая штука в банке – из тех, что передвижной цирк возит по маленьким городкам и показывает за деньги, разбив шатер где-нибудь на отшибе. Бледная гадость, которая плавает в спиртовом растворе и смотрит на тебя своими мертвыми глазками, но так ничего и не видит…

The Lake

Озеро

Небо уменьшили до моего размера и бросили его над озером Мичиган. Добавили туда несколько орущих детей с мячами, прыгающими по желтому песку, парочку чаек, ворчащую маму – и меня, который, пытается вырваться из мокрой волны, придя к выводу, что мир стал слишком мутным и водянистым.

Я выбежал на берег.

Мама вытерла меня пушистым полотенцем.

– Стой там и сушись, – сказала она.

Я стоял «там» – и смотрел, как солнце по очереди слизывает с моих рук водяные бусинки. И как мое тело заменяет их крупными мурашками.

– Ну и ветрище, – сказала мама, – надень свитер.

– Сейчас, только посмотрю на мурашки, – сказал я.

– Гарольд, – сказала мама.

Я надел свитер и стал смотреть, как волны поднимаются и обрушиваются на берег. Они не просто обрушивались. Они старались сделать это с особой зеленой грацией. Даже пьяный не смог бы рухнуть на песок так грациозно, как эти волны.

Был сентябрь. Самый его конец, когда уже совсем грустно, причем без всяких причин. И берег был такой огромный и пустынный, и на нем не больше шести человек. Даже дети не хотели больше гонять мяч. Этот ветер со своим свистом навевал на них тоску. Они просто сидели и смотрели, как по бескрайнему берегу гуляет осень.

Как один за другим заколачивают свежими досками киоски с хот-догами, запечатывая внутри горчичные, луковые и мясные запахи, которые радовали нас все лето. Как будто заколачивают гробы. Крышку за крышкой, дверь за дверью. А дальше прилетает ветер и ворошит песок. Он уже сдул все следы, оставленные миллионами ног в июле и в августе. Сейчас (в сентябре) здесь были только следы от моих теннисных туфель и от ног Дональда и Делаус Шабольд. В самом низу, у кромки воды.

Над тротуарами, как тюлевые занавески, взлетал песок. Карусель укрыли брезентом, и все лошадки застыли в воздухе на своих латунных шестах, продолжая скалить зубы и мчаться галопом. Теперь музыку им играл ветер, громко просвистывая мелодию сквозь брезент.

А я стоял «там». Все остальные сегодня в школе. А я – нет. И завтра утром я уже буду ехать на поезде – на запад, через Соединенные Штаты. Мы с мамой приехали сюда совсем на чуть-чуточку.

И здесь была такая пустынность, что в ней хотелось побыть одному.

– Мам, можно я побегаю по пляжу? – спросил я.

– Хорошо, только недолго, и не подходи к воде.

Я побежал. Ветер нес меня, под ногами взвивались вихри песка. Знаете, как это бывает: бежишь, раскинув руки, и чувствуешь, как ветер залетает в пальцы, и за тобой будто несется какая-то пелена. Как крылья.

Сидящая мама удалялась все дальше. А потом превратилась в коричневую точку – и я остался один.

Быть одному – это что-то совсем новое для двенадцатилетнего ребенка. Он привык, что вокруг всегда какие-нибудь люди. А один он может побыть только в своем воображении. Их обычно так много – реальных людей, указывающих детям, что и как делать, что приходится сбегать от них на пляж, хотя бы воображаемый. Чтобы побыть там одному в своем собственном мире, со своими крошечными ценностями.

Сейчас я был один по-настоящему.

Я зашел по пояс в воду, чтобы немного остудиться. Когда здесь были толпы людей, я не решался прийти на это место, посмотреть на него, заглянуть в воду. Тем более произнести вслух имя. Только сейчас…

Вода – как фокусник. Который распиливает тебя пополам. Кажется, как будто тебя разрезали пополам, и одна твоя часть, нижняя, сахарная, – тает и растворяется. Ты не можешь просто быть в прохладной воде, об тебя все время спотыкается грациозная волна, которая падает и превращается в белые кружева.

Я выкрикнул ее имя. Я позвал ее раз десять.

– Талли! Талли! Ну, Талли!

Так странно – когда тебе еще мало лет, ты прямо вот по-честному ждешь, что кто-то откликнется на твой зов. Тебе кажется, что все, о чем ты думаешь, может стать реальностью. И иногда это даже случается.

Я думал о Талли – девочке с тоненькими светлыми косичками, которая в мае прошлого года плавала в этой воде, и смеялась, и на ее маленькие двенадцатилетние плечи светило солнце. О том, как на ее месте вдруг стала просто гладкая вода, и в нее прыгнул спасатель, как кричала мама Талли, но Талли так и не вынырнула…

Спасатель пытался уговорить ее выйти обратно, но она не вышла. Когда он вернулся, в узловатых пальцах у него были только куски водорослей, а Талли исчезла. Она больше не будет сидеть напротив меня в школе, гонять мячики по мощеным улицам летними вечерами. Она ушла слишком далеко, и озеро не отпустит ее обратно.

И вот теперь, пустынной осенью, когда есть только огромное небо, и огромная вода, и страшно длинный пляж, я в последний раз зашел в воду, один.

Я звал ее по имени, снова и снова. Талли, ну же, Талли!

Ветер тихонько дул мне в уши – так же, как он дует в устья морских раковин, чтобы в них был шепот. Вода поднималась, обнимала мою грудь, спускалась к коленям… Тянула вверх-вниз, назад-вперед, засасывая в дно мои пятки.

– Талли! Вернись, Талли!

Мне было всего двенадцать. Но я понимаю, насколько сильно я любил ее. Это была любовь, которая выше всех телесных и моральных ценностей. Вроде той, что соединяет в неразлучный союз ветер, море и песок. В нее входило все – наши теплые долгие дни на пляже, и тихое жужжание школьных будней со всей их учебной болтовней, и долгие осенние дни прежних лет, когда я носил из школы домой ее книжки.

Талли!

Я выкрикнул ее имя в последний раз. Меня била дрожь. И эти капли на щеках – я не понял, откуда они там взялись. Брызги от волн не долетали так высоко.

Я вышел из воды на песок и стоял там еще примерно полчаса, надеясь отыскать хоть один промельк, хоть один знак, хоть маленький кусочек Талли на память. А потом опустился на коленки и стал строить замок из песка. Я лепил его очень старательно, так же, как мы их строили обычно с Талли. Но в этот раз на песке была только одна половина замка. Моя. Я встал и сказал:

– Талли, если ты меня слышишь, приходи и дострой остальное.

Я пошел к далекой точке, которая была мамой. В это время вода одну за другой размывала круглые стены песочного замка, постепенно превращая его в мокрый гладкий песок.

Я молча шел вдоль берега.

Вдалеке позвякивала карусель, но это она просто от ветра.

На следующий день я сел на поезд и уехал. У поезда плохая память – все пролетает мимо, ничего не задерживается. Он проезжает и тут же забывает кукурузные поля Иллинойса, реки детства, мосты, озера, долины, дома, обиды и радости. Он отбрасывает их назад – и они падают куда-то за горизонт.

У меня удлинились кости, я оброс плотью, сменил свой юный ум на более взрослый, выбросил одежду, потому что она мне больше не годилась, прошел все ступени от начальной школы до средней, и дальше – к университетским учебникам и книгам по праву. А потом у меня появилась девушка, в Сакраменто. Какое-то время мы встречались, потом поженились.

Я продолжал изучать право. К двадцати двум годам я почти забыл, как выглядит восток.

Но Маргарет предложила провести в этих краях наш отложенный медовый месяц.

Так же, как и память, поезд работает в обе стороны. Он может вернуть все то, что было оставлено позади много лет назад.

На горизонте появился Лейк-Блафф – город с населением 10 000 человек. Маргарет прекрасно выглядела в своей красивой новой одежде. Но я уже чувствовал, как мой старый мир начинает затягивать меня обратно в свое бытие. И Маргарет заметила это. Все время, пока поезд подъезжал к станции Блафф и вывозили наш багаж, она не выпускала моей руки.

Годы, что они делают с лицами и телами людей… Когда мы шли по городу, мне не встретилось никого, кого бы я узнал. Были лица с какими-то отзвуками. Как эхо в ущельях. Лица, в которых узнаются глупые смешки на уроке где-нибудь в закрытой гимназии, и как они качались на железных качелях и гоняли туда-сюда на роликах. Но я молчал. Я шел и смотрел, и складывал в себя все эти воспоминания, как осенью сгребают листья, чтобы потом сжечь.

В общей сложности мы пробыли там две недели и все места объезжали вместе. Дни были счастливыми. Маргарет была очень любима мной. По крайней мере, мне так казалось.

В один из последних дней нашего пребывания мы гуляли по берегу. Было еще не то время года, как в тот день много лет назад, но на берегу уже появились первые признаки запустения. Толпа поредела, несколько киосков с хот-догами были закрыты и заколочены, а ветер взял дыхание, чтобы исполнить нам свои извечные песнопения.

Я почти как наяву увидел маму, сидящую на песке, как она обычно сидела. И точно так же мне захотелось побыть одному. Но разве я мог сказать об этом Маргарет. Нет, я только держал ее за руку и ждал.

День клонился к закату. Почти все дети разошлись по домам, и только несколько мужчин и женщин нежились в лучах солнца.

К берегу подплыла спасательная лодка. Из нее стал медленно вылезать спасатель, который нес что-то в руках.

Я замер на месте. Затаил дыхание – и вдруг стал маленьким. Мне всего двенадцать, я ужасно мал, просто бесконечно мал, и мне очень страшно. И завывает ветер. И нет никакой Маргарет. Я видел только берег и на нем спасателя, который медленно-медленно выходит из лодки с серым, видно, что не очень тяжелым, мешком в руках, почти таким же, как его серое морщинистое лицо.

– Посиди здесь, Маргарет, – сказал я.

Я не знаю, почему я это сказал.

– Но почему?

– Просто посиди здесь, и все…

Я медленно пошел по песку к месту, где стоял спасатель. Он посмотрел на меня.

– Что это? – спросил я.

Спасатель долго смотрел на меня и не мог говорить. Он поставил серый мешок на песок, вода с шипеньем обступила его и тут же ушла обратно.

– Что это? – еще раз спросил я.

– Погибшая, – тихо сказал спасатель.

Я ждал.

– Это очень странно, – сказал он тихо, – никогда не видел ничего подобного. Она погибла… очень давно.

Я повторил за ним, как эхо.

Он кивнул.

– Я бы сказал, уже лет десять как. В этом году здесь не было ни одного утонувшего ребенка. С 1933 года здесь утонуло двенадцать детей, но их всех нашли, в течение несколько часов. Всех, кроме одной, я помню. А это тело, как раз, наверное, лет десять пролежало в воде. Зрелище не из приятных.

Я, не отрываясь, смотрел на серый мешок в его руках.

– Откройте, – сказал я.

Не знаю, почему я это сказал. Ветер взвыл еще громче. Спасатель продолжал возиться с мешком.

– Насколько я понял, это девочка, потому что на ней сохранился медальон. Больше ничего сказать не могу.

– Открывайте, скорее! – крикнул я.

– Лучше не стоит, – сказал он.

Но потом, похоже, увидел, что стало (как я думаю) с моим лицом.

– Совсем девчонка…

Он открыл только на чуть-чуть. Но этого хватило.

Пляж был пустынным. Только небо, ветер, вода – и одиноко бредущая осень. Я смотрел на нее. Что-то говорил и повторял опять. Имя. Спасатель смотрел на меня.

– Где вы ее нашли? – спросил я.

– Вниз по пляжу, вон там, на мелководье. Ну, очень, очень долго была в воде…

Я покачал головой.

– Да, долго… Чертовски долго.

Я подумал: «Люди растут. Я вырос. А она не изменилась. Она все так же девочка. Такая же юная. Смерть не дает расти или меняться. У нее все те же золотые волосы. Она всегда будет юной. И я всегда буду любить ее. Да, я всегда буду любить ее. Всегда буду…»

Спасатель завязал мешок обратно.

Через несколько минут я шел один по пляжу. Остановился – и кое-что увидел. «Это как раз то место, где спасатель ее нашел», – сказал я себе.

Там, у самой кромки воды, стоял замок из песка, построенный наполовину. Так же, как мы с Талли обычно их строили. Половину – она, половину – я.

Я посмотрел на него, опустился на колени рядом с песчаным замком и увидел маленькие отпечатки ног, которые приходили из озера и снова уходили в озеро и больше не возвращались.

Тогда я понял.

– Я помогу тебе закончить его, – сказал я.

Так и сделал. Я очень медленно ее строил, вторую часть замка. А потом встал, повернулся и пошел прочь, чтобы не видеть, как он рушится от волн, как рушится все.

И вернулся на пляж, где меня ждала незнакомая женщина по имени Маргарет, ждала и улыбалась…

The Tombstone

Надгробие

В качестве вступления была долгая поездка, пыль, которая лезла прямо в ее хрупкие ноздри, и тщедушное тельце Уолтера (это ее муж из Оклахомы[11]), которое с таким самодовольным видом тряслось на сиденье их «Форда» модели «T»[12], что аж плюнуть хотелось. А потом они въехали в этот крупный город из кирпича, странный, как старый грех, и разыскали там жилье и его хозяина. Хозяин подвел их к какой-то комнатушке и отпер дверь.

Прямо посередине полупустой комнаты стояло надгробие.

Глаза Леоты сузились, как при виде добычи, она немедленно сделала вид, что задыхается, и ее мысли забегали с дьявольской быстротой. Суеверия и предрассудки – это была та область, которой Уолтер никогда не смел даже касаться, не говоря уже о том, чтобы на нее посягать. Задохнувшись, Леота отпрянула, и Уолтер вперил в нее свои лучистые серые глаза.

– Нет, нет и нет! – громко отчеканила Леота. – Я не собираюсь селиться ни в какие комнаты ни с какими мертвецами!

– Леота! – сказал ее муж.

– Что вы имеете в виду? – удивился хозяин. – Мадам, вы же не…

Леота внутренне улыбнулась. Разумеется, на самом деле она ни во что такое не верила, но это было ее единственное оружие против ее оклахомца, а посему…

– Я имею в виду, что я не буду спать в одной комнате с трупом. Уберите его отсюда!

Уолтер с усталым видом посмотрел на покосившуюся кровать, и Леота порадовалась, что ей удалось ему досадить. Все-таки удобная это штука – суеверия. Она услышала, как хозяин дома сказал:

– Это надгробие из лучшего серого мрамора. Оно принадлежит мистеру Уэтмору.

– А на камне высечено «Уайт», – холодно заметила Леота.

– Разумеется. Это фамилия человека, для которого был сделан камень.

– И он умер? – спросила Леота, выжидая.

Хозяин дома кивнул.

– Ну вот, видите! – воскликнула Леота.

Уолтер издал стон человека, которому не дают приблизиться к счастью обладания жильем.

– Здесь пахнет, как на кладбище, – сказала Леота, наблюдая за тем, как глаза Уолтера разгораются и леденеют одновременно.

Хозяин пояснил:

– Мистер Уэтмор, бывший жилец этой комнаты, был учеником резчика мрамора. Это его первая работа – каждый вечер с семи до десяти он стучал по ней зубилом.

Леота бегло огляделась в поисках мистера Уэтмора.

– И где же он? Он тоже умер? – Ей явно нравилась эта игра.

– Нет, он разочаровался в себе и бросил резать этот камень. Пошел работать на фабрику по производству конвертов.

– Из-за чего?

– Он допустил ошибку. – Хозяин дома постучал пальцем по мраморной надписи. – Здесь написано УАЙТ. А это неправильно. Должно быть Уайет, с буквой Е перед Т. Бедный мистер Уэтмор. Это у него комплекс неполноценности. Из-за одной малюсенькой ошибки сразу сдался и сбежал…

– Это сумасшедший дом! – сказал Уолтер и, повернувшись спиной к Леоте, шваркнул по полу в дверь ржаво-коричневые чемоданы и принялся их распаковывать.

Хозяин дома пожелал продолжить рассказ:

– Да, он легко сдался, этот мистер Уэтмор. Но тут надо понимать – насколько он был обидчив… Знаете, он по утрам процеживал себе кофе, и если проливал хоть одну чайную ложечку – это была катастрофа. Выбрасывал все к чертовой матери – и не пил потом кофе несколько дней! Нет, вы только подумайте! Так вот сильно расстраивался, когда совершал ошибки. Не дай бог, наденет левый ботинок вместо правого – и все, больше уже не переодевает, так и ходит босиком по десять-двенадцать часов, даже утром, когда холодно. Или, например, кто-то ошибся и неправильно написал в письме его имя… Так он такие письма бросал обратно в почтовый ящик – писал на них ЗДЕСЬ ТАКОЙ НЕ ПРОЖИВАЕТ. Да, он был тот еще фрукт, этот мистер Уэтмор!

– Но от этого… кое-что… не стало пахнуть фиалками, – мрачно заметила Леота. – Уолтер, могу я узнать, что ты там делаешь?

– Вешаю твое шелковое платье в шкаф, если конкретно – красное.

– Не трудись, мы здесь не остаемся.

Хозяин дома хмыкнул, не в силах понять, как женщина может быть настолько тупой.

– Объясняю еще раз. Мистер Уэтмор делал здесь свое домашнее задание. Он нанял грузовик, и сюда привезли вот это надгробие. В тот день я как раз пошел за индейкой в бакалею, а когда шел обратно, услышал, что он уже вовсю откалывает мрамор. И такой он гордый был, что я даже не решился ему ничего сказать. Но, видать, сильно загордился – до того, что орфографическую ошибку сделал. И теперь вот сбежал, не сказав ни слова. Аренда у него оплачена до вторника, деньги он возвращать не стал. Но я уже нашел грузчиков с подъемником, обещали быть прямо с утра. Вы ведь не против переночевать с ним здесь одну ночь? Уверен, что нет.

Муж кивнул.

– Ты поняла, Леота? Под этим ковром нет никакого мертвеца.

Он сказал это так высокомерно, что ей хотелось его пнуть. Она не верила ему – и не собиралась верить.

– Вы, – она ткнула пальцем в хозяина дома. – просто хотите получить свои деньги. А тебе, Уолтер, нужна кровать, чтобы бросить на нее свои кости. Вы оба врете с самого начала!

С усталым видом оклахомец расплатился с хозяином, и все это время Леота крутилась у него за спиной. Хозяин не обращал на нее никакого внимания, словно она была невидимкой. Затем он пожелал ей спокойной ночи, Леота выкрикнула ему вслед «Обманщик!», он закрыл дверь и оставил их наедине. Ее муж разделся, лег в постель и сказал:

– Хватит стоять там и глазеть на это надгробие. Выключай свет. Мы ехали четыре дня, меня уже ноги не держат!

Леота туго, крест-накрест сцепила руки на тощей груди, но они все равно дрожали.

– Никто из нас троих, – сказала она, кивнув на камень, – не выспится.

Двадцать минут спустя оклахомец, потревоженный всякими звуками и шевелениями, оторвал от подушки хищное, как у стервятника, лицо – и ошалело моргнул.

– Леота, ты все еще не спишь? Сколько раз тебе еще говорить, чтобы ты выключила свет и шла спать! Чем ты там занимаешься?

То, чем она там занималась, было прямо-таки налицо. Ползая на своих шершавых четвереньках, она установила рядом с надгробием банку со свежесрезанными красными, белыми и розовыми геранями, и еще одну, жестяную, со свежесрезанными розами – у подножия воображаемой могилы. На полу лежали ножницы, на которых еще сохранились капли росы после того, как она срезала ими ночью на улице цветы.

Теперь Леота шебуршила по яркому линолеуму и потертому ковру какой-то карликовой метелкой, и при этом молилась – шепотом, чтобы муж не разобрал слов. Поднявшись, она осторожно переступила через могилу, чтобы не осквернить погребенного, и прошла через комнату, держась от этого места как можно дальше.

– Ну вот, дело сделано, – сказала она и, погрузив комнату во тьму, легла на ноющие пружины, которые заныли как раз в унисон с вопросом мужа:

– Господи, какое еще дело?

И Леота, глядя куда-то в темноту, ответила:

– Никто не сможет покоиться с миром, если прямо над ним спят какие-то чужие люди. Я загладила свою вину перед ним, украсила его ложе цветами, а то, мало ли, будет тут греметь костями всю ночь…

Ее муж посмотрел на место, в котором она была расположена в темноте, и не смог придумать ничего путного, что бы сказать ей в ответ. Только выругался, что-то простонал – и погрузился в сон.

Не прошло и получаса, как Леота схватила его за локоть, повернула к себе, чтобы добраться до одного из его ушей, и стала торопливо и зловеще шептать в него, как человек, который кричит в пещеру:

– Уолтер! Проснись, проснись!

Кажется, она собралась заниматься этим всю ночь – просто чтобы испортить его крепкий здоровый сон. Он отпихнул ее.

– Что случилось?

– Мистер Уайт! Мистер Уайт! Призрак!

– О господи, ложись спать!

– Я не шучу! Сам послушай!

Оклахомец прислушался. Из-под линолеума, где-то метрах в двух вниз от этого места, глухо, как сквозь вату, доносился жалобный мужской голос. Слов было не разобрать – лишь скорбные стенания. Оклахамец сел в постели. Уловив его движение, Леота взволнованно прошипела:

– Ты слышал, слышал?

Оклахомец поставил ноги на холодный линолеум. Голос внизу перешел на фальцет. Леота начала всхлипывать.

– Заткнись же, дай послушать, – прикрикнул на нее муж.

Наступила тишина со стуком сердец, и он прислонил ухо к полу.

– Цветы не опрокинь! – проорала Леота.

– Заткнись! – гаркнул он, и снова вслушался в пол.

После чего чертыхнулся и снова влез под одеяло.

– Это просто какой-то мужик внизу, – проворчал он.

– Вот именно. Мистер Уайт!

– Нет, это не мистер Уайт. Мы на втором этаже многоквартирного дома, и у нас есть соседи снизу. Вот послушай. – Фальцет внизу заговорил. – Это жена мужика. Судя по всему, говорит ему, чтобы не заглядывался на чужую жену! Оба наверняка пьяные.

– Не пытайся меня обмануть! – стояла на своем Леота. – Строишь из себя храбреца, а сам дрожишь так, что кровать трясется. Призрак это, точно тебе говорю, и он говорит разными голосами! Как бабка Хэнлон в церкви, которая вечно вскакивает со скамьи и вещает на всяких непонятных языках[13]. Квакает, не поймешь – то ли в нее всякие там африканцы или ирландцы вселились, то ли тетки внутри собачатся, то ли лягушку проглотила! Это точно тот мертвец, мистер Уайт, он ненавидит нас за то, что мы ворвались к нему ночью, говорю тебе! Послушай!

Словно в подтверждение ее слов, голоса внизу заговорили громче. Лежа на локтях, оклахомец исступленно качал головой – у него не было сил даже смеяться.

Внизу что-то грохнуло.

– Это он шевелится в своем гробу! – закричала Леота. – Он – псих! Нам нужно сваливать отсюда, Уолтер, или завтра нас найдут здесь мертвыми!

Снова грохот, снова стук, снова голоса. Потом – тишина. И следом – какое-то движение ног в воздухе, уже над головами. Леота заныла:

– Он освободился из своей гробницы! Ему удалось выбраться, и он ходит по воздуху над нашими головами!

К этому времени оклахомец уже успел набросить на себя одежду. И, сидя на кровати, надевал ботинки.

– В этом здании три этажа, – сказал он, заправляя рубашку. – У нас есть соседи сверху, они просто вернулись домой.

В ответ на последовавший долгий вой Леоты он сказал:

– Пошли. Я отведу тебя наверх, и ты сама с ними познакомишься. И удостоверишься, кто они на самом деле. А потом мы спустимся на первый этаж и поговорим с этим пьяницей и его женой. Вставай же, Леота.

Кто-то постучал в дверь.

Леота завизжала и перевернулась в кровати, превратившись в стеганую мумию.

– Он опять в своей гробнице, стучит, хочет выбраться!

Оклахомец включил свет и отпер дверь. Вошел крайне жизнерадостный маленький человек в темном костюме. У него были голубые глаза, морщины, седые волосы и толстые очки.

– Извините! Извините, – объявил маленький человек, – я мистер Уэтмор. Я уехал. А теперь я вернулся. Мне просто невероятно повезло. Невероятно. Мое надгробие все еще здесь?

Он посмотрел на камень, прежде чем увидел его.

– А-а, ну да! Да… О, здравствуйте. – Он заметил Леоту, которая выглядывала из-под нескольких слоев одеяла. – У меня тут люди с роликовым транспортером, и, если вы не против, мы вывезем отсюда это надгробие, прямо сейчас. Это займет всего минуту.

Муж с благодарностью рассмеялся.

– Буду чертовски рад избавиться от этой штуки. Выкатывайте!

Мистер Уэтмор запустил в комнату двух мускулистых рабочих. Он прямо-таки задыхался от предвкушения.

– Это просто поразительно. Сегодня утром я был потерян, побежден, раздавлен… но случилось чудо. – Надгробие погрузили на небольшой транспортер. – Всего час назад я случайно услышал о некоем мистере Уайте, который только что умер от пневмонии. И это, заметьте, мистер Уайт, который обычный Уайт, без буквы Е. Только что я связался с его женой, и она очень рада, что камень уже готов. А мистер Уайт даже остыть еще не успел за шестьдесят минут, и его фамилия пишется без Е, вы представляете. Боже, я так счастлив!

Надгробие выкатилось на своем транспортере из комнаты, мистер Уэтмор и оклахомец посмеялись и пожали друг другу руки, и все это время Леота недоверчиво следила за тем, как инцидент подходит к концу.

– Ну вот оно все и закончилось, – усмехнулся ее муж, когда за мистером Уэтмором закрылась дверь – после чего консервированные цветы отправились в раковину, а жестяные банки – в корзину для мусора.

В темноте оклахомец снова забрался в постель, не обращая внимания на глубокое и торжественное молчание Леоты. Она долго не произносила ни слова – просто лежала, ощущая острое одиночество. Потом почувствовала, как муж со вздохом поправляет одеяло.

– Наконец-то мы можем поспать. Эту чертову хрень забрали. Сейчас только пол-одиннадцатого. Еще полно времени для сна.

Как же он любит портить ей удовольствие.

Леота уже собиралась заговорить, как внизу снова раздался стук.

– Ну, вот! Вот! – торжествующе воскликнула она, хватаясь за мужа. – Опять эти звуки. Что я тебе говорила! Слышишь!

Муж сжал кулаки и стиснул зубы.

– Сколько раз можно объяснять. Мне что – по голове тебе постучать, чтобы ты поняла, глупая женщина! Оставь меня в покое. Ничего там нет.

– Ну, послушай же, послушай… – шепотом умоляла она.

Они вслушались в темноту за окном. Снизу донесся стук в дверь. Дверь открылась. Приглушенный, далекий и слабый женский голос сказал:

– А, это вы, мистер Уэтмор.

И глубоко в темноте под внезапно задрожавшей кроватью Леоты и ее мужа из Оклахомы голос мистера Уэтмора произнес:

– Еще раз добрый вечер, миссис Уайт. Вот. Я принес камень.

The Smiling People

Улыбающиеся

Главной достопримечательностью этого дома было ощущение полной тишины. Уже на пороге мистера Греппина встречала такая щедро умасленная тишина, что казалось, открывание и закрывание входной двери происходит в замедленном сне, а ее резиновые прокладки и смазки – нематериальны. Жаккардовый двухполотный ковер, который мистер Греппин недавно постелил в холле, при перемещении по нему не издавал ни единого звука. Когда поздними вечерами дом сотрясали порывы ветра, не было слышно ни грохота карниза на крыше, ни дребезжания расшатанных створок (он всегда лично сам проверял штормовые окна). Москитные сетки и двери были надежно застегнуты на новые крепкие крючки. Печь работала отлично, посылая в трубы отопительной системы лишь легкий шепот теплого ветерка. Мистер Греппин стоял, пытаясь согреться после вечернего холода, и манжеты его брюк шевелили тихие отопительные вздохи.

Взвесив тишину с помощью встроенных в его маленькие уши превосходных приборов высоты тона и баланса, он удовлетворенно кивнул, найдя тишину полной и законченной. Дело в том, что иногда по вечерам между стеновыми панелями перемещались крысы, и тогда, чтобы стены стали немыми, требовались ловушки с приманкой и отравленная еда. Даже дедушкины часы были остановлены, и их латунный маятник висел без движения, поблескивая в своем длинном кедровом гробу со стеклянной крышкой.

Они ждали его в столовой.

Мистер Греппин прислушался. Они не издавали ни звука. Прекрасно. Просто замечательно. Наконец-то люди научились соблюдать тишину. Да, их пришлось поучить, зато теперь за обеденным столом уж точно больше не звякнет ни нож, ни вилка. Он снял толстые серые перчатки, повесил холодные доспехи пальто и некоторое время стоял, пытаясь собраться перед лицом неизбежности и думая о том, что ему так или иначе придется сделать.

После чего с привычной решимостью и скупостью в движениях направился в столовую, где за столом ожидания сидели четыре персоны, которые не двигались и не произносили ни слова. Единственным звуком в комнате был едва различимый шорох его ботинок по глубокому ковру.

Его взгляд, как обычно, инстинктивно остановился на даме, сидевшей во главе стола. Проходя мимо, мистер Греппин помахал пальцем возле ее лица. Она не моргнула.

Тетя Роуз прочно сидела во главе стола, и когда откуда-нибудь с потолка вниз слетала пылинка – прослеживал ли ее глаз ее траекторию? Вращался ли он в своей зашпаклеванной глазнице? Со стеклянно-холодной точностью? А если (паче чаяния) пылинка попадала прямо на оболочку ее влажного глаза – может быть, этот глаз зажмуривался? Сокращались мышцы, смыкались ресницы?

Нет.

Рука тети Роуз лежала на столе, как столовый прибор – изящный и антикварный. И почерневший. Ее бюст был упрятан в какой-то салат из ткани с начесом. Груди ее не эксгумировалась уже много лет – ни для любви, ни для сосания ребенком. Это были мумии, которые завернули в саван и убрали навечно. Под столом были видны высокие туфли на пуговицах, из которых ее худые, как палки, ноги уходили в бесполую трубу платья. Можно было подумать, что у линии подола эти ноги заканчиваются, а все, что выше, – это просто манекен, состоящий из воска и пустоты. И еще много о чем можно было подумать. О том, как когда-то, в далеком прошлом, ее муж обращался с ней так, словно она была манекеном в витрине. И как она отвечала ему – с энтузиазмом, достойным холодной восковой куклы. И как потом муж, побитый без помощи рук и слов, до утра крутился под одеялом и долгими ночами дрожал от неутоленной страсти. Пока наконец не начал втихаря совершать вечерние прогулки в укромные местечки на другой конец города, за овраг. Туда, где в витрине с розовыми шторками электричество светило поярче, и дверь ему на звонок открывала молодая леди.

И вот теперь тетя Роуз таращит на мистера Греппина свои глаза, и у нее над верхней губой (он сдавленно прыснул, крепко хлопнув в ладоши) наметились усики из пыли!

– Добрый вечер, тетя Роуз, – с поклоном сказал он – и не менее любезно продолжил: – добрый вечер, дядя Димити. Нет-нет… – Он поднял руку. – Ни слова. Не надо слов. – Он снова поклонился. – Ах да, добрый вечер, кузина Лайла, и вы, кузен Лестер…

Лайла сидела слева – ее волосы были похожи на золотистую стружку из латунной трубы. Волосы Лестера, сидевшего напротив, говорили о многом, указывая одновременно во все стороны. Оба были юны – ему четырнадцать, ей шестнадцать. Дядя Димити, их отец («отец» – неприятное слово!), сидел рядом с Лайлой. Эту второстепенную позицию он занимал уже давно, с тех пор как тетя Роуз сказала, что из окна тянет сквозняком, и если он будет сидеть во главе стола, то ему продует шею. Ах, тетя Роуз!

Мистер Греппин подтянул стул под свой туго обтянутый тканью маленький крестец и небрежно оперся локтем на скатерть.

– Я должен кое-что вам сообщить, – сказал он. – Это очень важно. Это тянется уже больше месяца. Дальше так продолжаться не может. Я влюблен. Вообще-то я уже говорил вам об этом. В тот день, когда я научил вас всех улыбаться. Помните?

Четверо за столом и глазом не моргнули, и пальцем не пошевелили.

Греппин погрузился в воспоминания. В тот самый день, когда он научил их улыбаться. Это было две недели назад. Тогда он пришел домой, вошел в комнату, посмотрел на них и сказал:

– Я женюсь!

Все ахнули с таким выражением, как будто кто-то только что разбил окно.

– Что-что ты? – воскликнула тетя Роуз.

– На Элис Джейн Беллерд! – с металлом в голосе ответил он.

– Поздравляю, – сказал дядя Димити. – Я думаю, что… – Он бросил взгляд на жену, кашлянул и продолжил: – А не слишком ли рано, друг мой? – И снова посмотрел на жену. – Да-да. Мне кажется, что рановато. Я бы пока не советовал. Во всяком случае, не сейчас.

– Дом в ужасном состоянии, – сказала тетя Роуз. – Нам и за год не привести его в порядок.

– То же самое вы говорили и в прошлом году, и в позапрошлом, – сказал мистер Греппин. – И если уж на то пошло… – Он выразился прямо: – Это мой дом.

При этих словах челюсти тети Роуз сами собою сжались.

– И это после стольких лет… – процедила она, – так вот просто взять – и вышвырнуть нас вон, это не…

– Да кто вас вышвыривает, что за чушь! – взорвался Греппин.

– Не надо, Роуз, – еле слышно сказал дядя Димити.

Тетя Роуз уронила руки.

– И это после всего, что я сделала…

Именно в эту секунду Греппин вдруг осознал, что уйти им все-таки придется. Сначала он заставит их замолчать, потом он научит их улыбаться, а потом просто вывезет их отсюда, как багаж. Потому что это абсолютно невозможно – привести Элис Джейн в дом, где обитает весь этот морок. Где тетя Роуз следит за каждым твоим шагом, даже не выходя из комнаты. А дети держат за правило оскорблять тебя прямо на глазах у матери. А отец (по сути, еще один ребенок) при каждом удобном случае дает тебе советы на тему того, как хорошо быть холостяком… Греппин все смотрел и смотрел на них. Это они виноваты в том, что у него ничего не складывается – ни в жизни, ни в любви. Надо просто что-нибудь с ними сделать – и тогда его теплые, светлые мечты о нежных телах, изнемогающих от любви, сразу станут близкими и осязаемыми. Тогда у него будет дом – и для себя, и для Элис Джейн. Да-да, для Элис Джейн.

А тетя, дядя и кузены пусть убираются. И немедленно. Потому что если просто сказать им, чтобы съезжали (что он уже делал, и не раз), то это тягомотина еще лет на двадцать. Пока там тетя Роуз соберет все свои саше и фонографы Эдисона. За это время, а может, и раньше, Элис Джейн переедет или уедет вообще.

Продолжая смотреть на них, Греппин взял в руки разделочный нож…

Голова Гриппина покачнулась и тут же выпрямилась. Он открыл глаза. Что? Черт, кажется, он заснул.

Все это случилось две недели назад. Две недели назад был весь этот разговор о женитьбе, о переезде, об Элис Джейн. Да-да, две недели назад. Две недели назад он научил их улыбаться.

И сейчас, вынырнув из воспоминаний, Гриппин улыбнулся молчаливым и неподвижным фигурам. И они улыбнулись ему в ответ с поразительной готовностью.

– Ненавижу тебя. Старая сука, – сказал он, обращаясь к тете Роуз, – две недели назад я бы не решился тебе это сказать. А вот сегодня… – Понизив голос, он повернулся к дяде: – А тебе, дядя Димити… я хочу дать небольшой совет. Да-да, старина…

Не прерывая светской беседы, Гриппин взял со стола ложку и стал изображать, что он ест персики (с пустого блюдца). Нет, вообще-то он уже поел, в ресторане, в центре города – свинину с картофелем, кофе с пирожным. А сейчас он просто для развлечения двигает ложкой, как будто бы ест десерт. Просто захотел сделать вид, что жует.

– Ну что? Сегодня вы наконец-то съезжаете. Как говорится, раз и навсегда. Две недели я ждал этого момента. Сказать, почему я держал вас здесь так долго? Я хотел за вами понаблюдать. Я должен был удостовериться, еще до того, как вы уберетесь… – В его глазах блеснули искорки страха. – Что вы не начнете шляться тут по ночам и громыхать на весь дом. Такого я не потерплю. В этом доме шуметь не дозволено никому. Даже когда сюда переедет Элис… – Толстый двухполотный ковер, который при перемещении по нему не издавал ни единого звука, вселял в него надежду. – А Элис собирается переехать сюда уже послезавтра. И мы поженимся…

В этом месте тетя Роуз лукаво и с некоторым сомнением подмигнула ему.

– А-а! – Мистер Греппин вскрикнул и вскочил на ноги.

Затем, судорожно вглядываясь и разинув рот, опустился на пол. И наконец с облегчением рассмеялся.

– О господи. Это просто муха.

Муха с медленной точностью проползла по бледной, как слоновая кость, щеке тети Роуз, после чего тут же снялась и улетела. Все это время мистер Греппин не спускал с нее глаз. Почему она выбрала именно этот момент? Чтобы глаз подмигнул, как будто она сомневается?

– Тетя Роуз! Вы что – сомневаетесь, что я когда-нибудь женюсь? Может быть, вы считаете меня неспособным к браку, к любви и супружеским обязанностям? Считаете, что я еще не созрел, чтобы справиться с женщиной и со всякими ее женскими… штуками? Что я как ребенок, что я витаю в облаках? Ну-ну. Считайте…

Мистер Гриппин потряс головой, пытаясь взять себя в руки.

– О господи, что я несу… – сказал он самому себе, – это просто муха. Ей плевать на чьи-то сомнения. И хватит уже тут делать из мухи черт знает что! – Он указал на четверых за столом. – Я пойду, подтоплю печь. А через час выставлю вас из дома раз и навсегда. Понятно? Ну вот и хорошо…

На улице пошел дождь – робко поскребся в стекла, чтобы немедленно стать промозглым ливнем, охватившим весь дом. На лице Греппина появилась гримаса раздражения. Шум дождя – это был единственный шум, который нельзя отменить и с которым невозможно ничего поделать. От него не спасли бы ни новые петли, ни смазка, ни крючки. Разве что застелить крышу полотнищами ткани, чтобы хоть немного смягчить звук… Но это уж слишком. Нет. Дождь не победить.

Еще ни разу в жизни ему так не хотелось тишины. Все звуки вызывали у него приступы страха. Хотелось по очереди добраться до каждого из них – и приглушить, а еще лучше – уничтожить совсем.

В барабанной дроби дождя ему слышалось, как кто-то нетерпеливо барабанит по поверхности костяшками пальцев.

Греппин снова погрузился в воспоминания. Теперь он вспомнил все до конца. Весь остаток того самого часа, того самого дня две недели назад, когда он научил их улыбаться…

Он взял разделочный нож и приготовился разделывать лежащую на столе птицу. Как обычно, вся семья была в сборе. На всех были надеты чопорные пуританские маски. Если вдруг случайно по лицам детей пробегали улыбки, тетя Роуз тут же давила их – как давят ногой тараканов.

Кажется, тете Роуз не понравился угол наклона локтей Греппина, когда он разделывал птицу. И она сказала ему что-то про недостаточную остроту ножа… Да-да, про остроту ножа (в этом месте воспоминаний Греппин закатил глаза и хохотнул). Он послушно почиркал ножом по точильному бруску и снова принялся за птицу. Он резал ее несколько минут – и весьма преуспел в этом. А потом вдруг медленно поднял глаза на их недовольные, неподвижные (прямо как пудинги с агатовыми глазами) лица и с минуту в упор смотрел на них – как будто вместо куропатки с голыми конечностями вдруг обнаружил голую женщину. После чего поднял нож и хрипло проорал:

– Да сколько уже можно сидеть тут с кислыми рожами? Вы, вообще, в принципе, умеете улыбаться? Хоть кто-нибудь из вас? Нет? Так я вас научу!

Он поднял нож, словно это был не нож, а волшебная палочка, и сделал им несколько коротких взмахов. И уже через несколько секунд – вуаля! Все заулыбались как миленькие!

Греппин порвал это воспоминание пополам, скомкал его, а комок бросил на пол. Затем он бодро поднялся, вышел в холл, через холл проследовал на кухню, а оттуда спустился по темной лестнице в подвал. Открыв дверцу печки, он уверенно и со знанием дела развел великолепный огонь.

После чего поднялся наверх и стал осматривать помещение. Надо будет позвать уборщиков, чтоб прибрались в пустом доме. А декораторы пусть стянут с окон унылые шторы, а на их место водрузят новые знамена из красивой блестящей ткани. Он посмотрел на новые, купленные им самим, пухлые восточные ковры. А они будут неусыпно следить за тишиной, которая сейчас так ему необходима. И будет необходима как минимум еще месяц. Если не год.

Греппин прижал руки к ушам. А как же Элис Джейн? От нее ведь тоже будет шум, если она начнет шастать тут по всему дому? Просто шум, неважно – какой, неважно – где!

Греппин рассмеялся. Конечно, это была шутка. Переживать по поводу шума от Элис Джейн – большего абсурда и придумать трудно. Элис Джейн, та, с кем ему предстоит познать все удовольствия… Уж с ней-то ему точно не грозят ни нарушения сна, ни прочие раздражители и неудобности.

Вот что еще не забыть бы для повышения качества тишины. Эти чертовы двери постоянно с грохотом захлопываются от ветра. На них надо поставить современные воздушно-компрессионные доводчики – такие же, как бывают в библиотеках. Тогда при захлопывании будут только тихонько шипеть пневматические рычаги.

Греппин прошел в столовую. При его появлении фигуры не сдвинулись со своих мест, их руки остались в тех же привычных позах, но их полное безразличие не выглядело как вызов или невежливость.

Из холла Греппин поднялся по лестнице наверх. Пришло время переодеться для выполнения задачи отъезда семьи. Едва успев снять запонки со своих изящных манжет, он рывком повернул голову.

Музыка?

В первый момент он не придал этому значения. Потом медленно поднял лицо к потолку – и кровь сошла с его щек. Где-то в самом венце дома звучала музыка – одна нота, другая, третья… И это привело его в ужас.

Там, наверху, будто кто-то дергал за одну и ту же струну. Но в идеальной тишине с каждым из этих скромных звуков начинало происходить что-то невероятное – словно тотальное беззвучие, в которое он попадал, пугало его, и он становился буйно помешанным.

Дверь не то чтобы распахнулась – она просто взорвалась под его руками, и в следующую секунду ноги уже несли его по лестнице на третий этаж, а руки хватали, отпускали, скользили, перехватывали и вновь тянули к себе длинную полированную змею перил! Ступеньки убегали вниз – и каждая новая казалась шире, выше и темнее предыдущей. Внизу, в начале забега, он плелся кое-как, но потом взял разгон и теперь мчался изо всех сил. Вырасти перед ним стена, он бы и не заметил – так и рвался бы через нее насквозь, пока не увидел кровь и царапины от ногтей.

Он чувствовал себя мышью, забежавшей в огромный колокол, из-под купола которого свисает тренькающая струна. И по этой струне, как по звуковой пуповине, текли жизненные соки, питающие его страх. Страх, который мать передает прицепленному к ней изнутри ребенку.

Греппин попытался разорвать эту связь руками – но тщетно. Вместо этого его будто дернули за пуповину, и он, извиваясь, повис на ней.

Еще один удар по чертовой струне. И еще один…

– Прекратить! – завопил он. – В моем доме шуметь запрещено. Уже две недели. Если я сказал нельзя – это значит нельзя. Слышите! Шуметь запрещено! Немедленно прекратите!

Он ворвался на чердак.

Облегчение может быть истерикой.

Из вентиляционного отверстия в крыше падали капли дождя и, падая, оглушительно ударялись о высокую вазу из граненого шведского стекла.

Одним мощным ударом Греппин расколотил вазу об пол.

Он переодевался в своей комнате в старую рубашку и старые брюки, и его трясло от смеха. Музыки нет, вентиляционное отверстие заткнуто, ваза разлетелась на тысячу кусочков. Больше тишине ничего не угрожает.

Бывает много разных тишин. И у каждой – свой собственный характер тихости. Например, летняя ночная тишина – это вообще никакая не тишина. Там же целые слои звуков. Хоралы насекомых… А электрические фонари с этими их пустыми глазницами, которые качаются на каждой пустой проселочной дороге, высвечивая возле себя жалкие колечки света? Поверьте, вовсе не светом питают они летнюю ночь. Надо быть уж совсем невнимательным, равнодушным и праздным слушателем, чтобы считать летнюю ночную тишину тишиной. Какая это, к черту, тишина! Или вот зимняя тишина. Это такая гробовая тишина – в смысле, как будто запертая в гробу. И готовая вырваться на свободу по первому же кивку весны. И это все чувствуется – то, что она сжата, как пружина, что она здесь как бы не навсегда. А когда промерзает, так она вообще звучит сама по себе. В кристальном ночном воздухе каждое произнесенное слово превращается в звон, а каждый вздох равносилен взрыву. Нет, зимняя тишина тоже недостойна этого высокого звания. Но бывает и другая тишина. Например, тишина между двумя влюбленными, когда им не нужно никаких слов… На щеках Греппина появился румянец, он прикрыл глаза. И вот это – самая приятная тишина. Пусть и не полная. Потому что женщины вечно ее нарушают – то им помягче, то поглубже… Он усмехнулся. С Элис Джейн ему это не грозило. Он все предусмотрел. С ней у него все было просто идеально.

Какой-то шепот?

Хотелось бы надеяться, что соседи не слышали, как он тут орал.

Или это не шепот?

Так вот, про аспекты тишины… Лучшая тишина – это тишина, которую человек от начала до конца создает и продумывает сам. Так, чтобы в ней не было места никаким там взрывам морозно-кристаллических связей и никакому насекомо-электрическому жужжанию. Нет таких звуков и нет таких ситуаций, с которыми не в состоянии справиться человеческий разум. Ему подвластна абсолютно полная тишина, при которой будет слышно, как у тебя в руке регулируются клетки…

Все-таки шепот.

Он потряс головой. Нет никакого шепота. В его доме не может быть никакого шепота. По его телу побежали струйки пота, подбородок отвис, глаза бесконтрольно блуждали по орбитам.

Это был шепот. И как будто чей-то тихий говор.

– Я же сказал вам – я собираюсь жениться, – промямлил он.

– Ты врешь… – шепнуло ему в ответ.

Его голова упала подбородком на грудь – и так повисла.

– Ее зовут Элис Джейн, – пробормотал он, размазывая слова слюнявыми губами, и на одном его глазу задергалось веко – словно отправляя зашифрованное сообщение какому-то невидимому гостю. – Вы не можете запретить мне любить ее. Я люблю ее.

Снова шепот.

Греппин не глядя шагнул вперед.

И наступил на вентиляционную решетку. В ту же секунду ткань его брючины дрогнула, и в нее поднялся горячий воздух. И шепот.

Печка!

Греппин был уже на полпути вниз, когда кто-то постучал во входную дверь.

Он прислонился к ней.

– Кто там?

– Мистер Греппин?

Греппин затаил дыхание.

– Да?

– Впустите нас, пожалуйста.

– Кто это?

– Полиция, – сказал мужчина по ту сторону двери.

– Что вам нужно? Я только что сел ужинать!

– Просто хочу с вами поговорить. Соседи позвонили. Сказали, что уже две недели не видели ваших тетю и дядю. А недавно слышали какой-то шум.

– Уверяю вас, все в порядке. – Он принужденно рассмеялся.

– Мы могли бы как-то по-хорошему это обсудить, – продолжал голос снаружи, – если бы вы открыли дверь.

– Вы меня, конечно, извините, – продолжал упорствовать Греппин, – но я устал и хочу есть. Приходите завтра. И я с вами поговорю, если хотите.

– Я вынужден настаивать, мистер Греппин.

И они принялись колотить в дверь.

Развернувшись на пятках, Греппин чопорно, ни слова не говоря, проследовал по холлу мимо мертвых часов и прошел в столовую.

Сел и, ни к кому конкретно не обращаясь, начал говорить – сначала медленно, потом все быстрее.

– Налетели, как мухи. Стоят там, под дверью. Может, вы поговорите с ними, а, тетя Роуз? Скажете им, чтобы убирались, что у нас тут семейный ужин? Надо всем спокойно продолжать есть, тогда они увидят, что у нас все прилично, – и сразу уйдут. Если войдут. Тетя Роуз, вы же поговорите с ними, правда же? И еще. Теперь, раз уж все так, я должен кое-что вам сказать.

Внезапно из глаз у него покатились горячие слезы, и он стал смотреть, как они впитываются в белую скатерть.

– Я не знаком ни с какой Элис Джейн Беллерд, – сказал он, – и никогда не знал никого по имени Элис Джейн Беллерд! Просто я хотел… просто… я не знаю. Я говорил вам, что люблю ее и что я хочу жениться на ней. Но я это говорил просто, чтобы наконец хоть как-то заставить вас улыбаться. Да, я сказал это, потому что собирался научить вас улыбаться, только поэтому. А женщины у меня никогда не будет. Да я уже давно это понял, что не будет. Передайте, пожалуйста, картошку, тетя Роуз…

Под ударами входная дверь треснула и тяжело рухнула на пол. Вместе с ней в холл ввалились несколько мужчин в форме.

Последовало короткое замешательство.

Инспектор полиции поспешно снял шляпу.

– Ради бога, извините, – сказал он, – я не хотел прерывать ваш ужин, я…

От грубого вторжения полицейских в доме содрогнулись стены, и в результате тела тети Роуз и дяди Димити сбросило прямо на ковер – где они и лежали. И у них, и у сидящих за столом детей, полумесяцем, от уха до уха, были перерезаны глотки, от чего казалось, что они улыбаются зловещими улыбками из-под подбородка. Эти разверстые улыбки приветствовали поздних гостей и говорили им сразу все без всяких слов…

The Emissary

Эмиссар[14]

Он узнал, что снова пришла осень, потому что Торри ворвался в дом и принес на себе ее запах – запах ветра и холода. Осень была в каждом черном завитке его собачьей шерсти. Хлопья листьев застряли в ушах, налипли на морду, сыпались с белой манишки и с виляющего хвоста. От пса просто несло осенью.

Мартин Кристи сел в кровати и протянул бледную маленькую руку. Торри тявкнул, высунул длинный розовый язык и провел им по тыльной стороне его ладони. Как будто облизывал леденец на палочке. «Это из-за соли», – сам себе объяснил Мартин, а Торри тем временем запрыгнул к нему на кровать.

– Э-э-э, слезай, – сказал Мартин. – Мама не любит, когда ты… – Торри прижал уши. – Ну, ладно… – с готовностью уступил Мартин. – На минуточку можно.

Торри согревал худое тело Мартина своим собачьим теплом. Мартин был счастлив, его вполне устраивал и запах псины, и крошки опавших листьев на одеяле. И ему было совершенно все равно, будет мама ругаться или нет. В конце концов, Торри только что родился. Вылез прямо из живота у осени, прямо из этой холодины.

– Ну, как там на улице, Торри? Расскажи.

И Торри прямо здесь, лежа, все ему рассказывает. А Мартин, прямо здесь, лежа, узнает все про осень. Про осень, которую Мартин помнит по старым временам, еще до болезни, когда ему не надо было все время лежать. Другого способа встретиться с осенью у него нет. Только вот этот холодный собачий мех с налипшими листьями. Образ ушедшего лета, сократившийся до одной собаки. Осень через посредника.

– Ну и куда ты сегодня ходил, Торри?

Впрочем, Торри мог и не отвечать. И так все было понятно. Наверняка бегал в парк Барстоу – тот самый, где все время стоит ор детей, независимо от того, на чем они ездят – на велосипедах, на роликовых коньках или в колясках. И по дороге в парк несся как сумасшедший вниз по склону, повизгивая от собачьего восторга и оставляя следы в толстом ковре из опавших листьев. А потом побежал дальше вниз, в город (где ночью прошел дождь, и машины колесами замесили на дорогах всю грязь) и там, на ярмарке выходного дня, болтался под ногами покупателей. Вот куда бегал сегодня Торри.

Мартин мог пройти следом за ним, куда бы он ни пошел. Они чувствовали друг друга. Торри всегда считывал его, узнавал по одному касанию, по тому, насколько мокрое, сухое или изгвазданное у него пальто. И Мартин, лежа здесь и обнимая Торри, мог отправить свои мысли прямо по его следам. Сначала через поле, потом по мелким блесткам ручья в овраге, потом – по сложному, петляющему пути среди мраморных могил на кладбище, и дальше, по лугу – в лес, где раньше так весело было беситься в осенних листьях. Даже туда Мартин мог теперь сходить с помощью своего эмиссара.

Внизу раздался сердитый мамин голос.

А потом быстрые сердитые шаги по ступенькам.

Мартин спихнул пса с кровати.

– Торри, прячься!

Торри исчез под кроватью как раз перед тем, как дверь распахнулась и мама вошла в спальню. Голубые глаза ее сверкали недобрым блеском. Она держала в руках поднос с салатом и фруктовыми соками и была полна решимости.

– Торри здесь? – строго спросила она.

Торри немедленно выдал себя несколькими ударами хвоста по полу.

Мама нетерпеливо поставила поднос.

– От этой собаки одни только неприятности. Только и знает, что все разбрасывает или перекапывает. Что ты думаешь – сегодня утром пробрался в сад мисс Таркинс и выкопал там огромную яму. Мисс Таркинс была просто вне себя.

– Ой… – Мартин притих и затаил дыхание.

Под кроватью так же воцарилась тишина. Торри знал, когда лучше помолчать.

– И это уже не первый случай, – сказала мама. – Это уже третья яма за неделю!

– Может, он что-то ищет?

– Ага, ищет он! Дырку от бублика он ищет! Просто кое-кто – маленький любопытный негодник. Которому надо во все совать свой черный нос. Ищет он!

Из-под кровати донеслось шерстяное пиццикато собачьего хвоста, и мама не смогла удержаться от смеха.

– Так вот, – закончила она, – если этот тип не перестанет копать где ни попадя, придется запереть его дома и больше не выпускать гулять одного.

Мартин переменился в лице.

– О нет, мама! Только не это! Тогда я ничего не буду знать. Он же мне все рассказывает.

Мамин голос смягчился.

– Рассказывает?

– Конечно. Он ходит везде, потом возвращается и рассказывает, что происходит, рассказывает мне все!

Мамина рука тронула его спутанные волосы.

– Это очень хорошо, что он рассказывает. И очень хорошо, что он у тебя есть.

Они немного посидели, размышляя о том, каким ужасным был бы последний год, если бы не было Торри. А Мартин думал о том, что вот, еще пару месяцев в постели – и он будет на ногах, так сказал врач.

– Торри, ко мне!

Мартин защелкнул на шее Торри специальный ошейник с жестяной табличкой. На ней было написано: «МЕНЯ ЗОВУТ ТОРРИ. НЕ НАВЕСТИТЕ ЛИ ВЫ МОЕГО ХОЗЯИНА, КОТОРЫЙ ЗАБОЛЕЛ? ИДИТЕ ЗА МНОЙ!»

И все отлично работало. Торри каждый день выносил это сообщение в мир.

– Ты же выпустишь его, мам?

– Да, если он будет вести себя хорошо и не будет больше копать!

– Он ведь больше не будет, правда, Торри?

Пес тявкнул.

Обычно было слышно, как он тявкает где-то вдалеке на улице, пытаясь завлечь к Мартину посетителей. Чтобы расслышать его лай, Мартин садился в кровати, подперев голову руками, и изо всех сил прислушивался, заставляя свой разум мчаться вместе с Торри. Это отнимало у него столько сил, что он покрывался испариной, а глаза едва не вылезали у него из орбит. Вчера пес привел миссис Холлоуэй с Элм-авеню, которая принесла в подарок книгу рассказов. За день до этого Торри умоляюще уселся с табличкой перед мистером Джейкобсом, ювелиром. Близоруко наклонившись, мистер Джейкобс все-таки сумел разобрать надпись, и, конечно же, пришел – шаркая и переваливаясь, чтобы немного скрасить Мартину нелегкие дни.

Вот и сейчас Мартин слышал, как собака возвращается домой – вот она где-то там гавкнула в предвечерней дымке, вот подбежала поближе, опять гавкнула, опять пробежала в сторону дома, еще раз гавкнула…

А потом, у дома, следом за ней – протопали чьи-то легкие шаги. Звякнул колокольчик на первом этаже. Мама открыла дверь. Теперь голоса, что-то говорят.

И вот Торри примчался наверх и сразу запрыгнул на кровать. Весь сияя от радости, Мартин вытянул шею, чтобы поскорее увидеть, кто же поднимается к нему на этот раз. Может быть, это мисс Палмборг, а может, мистер Эллис, или мисс Джендрисс, или…

Кто-то поднимался по лестнице и одновременно разговаривал с мамой. Голос был женский, молодой, и говорил что-то сквозь смех.

Дверь открылась.

У Мартина снова были гости.

Прошло четыре дня, и всякий день Торри исправно выполнял свою работу, принося информацию об утренней, дневной и вечерней температуре, о консистенции почвы, о цвете листьев и о степени умеренности дождя. Но самое главное, он приводил посетителей.

В субботу опять приходила мисс Хейт. Та самая молодая красивая женщина с блестящими каштановыми волосами. Она очень тихо ходила, прямо как кошка, и почти все время смеялась. И жила в большом доме на Парк-стрит. Это был уже третий ее визит за месяц.

Потом в воскресенье захаживал преподобный Воллмар, а в понедельник – мисс Кларк и мистер Хендрикс.

И каждому из посетителей Мартин рассказывал про своего пса. Про то, как весной он пах полевыми цветами и свежей землей. Про то, как прогревался он летом – и был теплый, как свежеиспеченная булочка. И про сейчас, про осень, когда в его шкуре спрятан целый клад золотых листьев, и их можно находить и исследовать. Этот процесс Торри всегда с удовольствием демонстрировал посетителям, укладываясь на спину и ожидая, когда его осмотрят.

Но вот однажды утром мама рассказала Мартину про мисс Хейт, ту самую, которая была красивая, молодая и почти все время смеялась.

Она умерла.

Погибла в автокатастрофе в Глен-Фолсе.

Мартин крепче прижал к себе собаку и стал вспоминать мисс Хейт. Ее улыбку, яркие глаза и коротко стриженные каштановые волосы. Ее тонкую фигуру и быструю походку. Милые истории, которые она рассказывала про всяких людей и про времена года.

Значит, теперь она умерла. И она больше не будет ни смеяться, ни рассказывать истории. И все закончилось. Она – мертвая.

– Мам, а что они делают на кладбище, под землей?

– Ничего не делают.

– Ты хочешь сказать, они там просто лежат?

– Да, – сказала мама, – это все, что они там делают.

– Как-то это не очень весело.

– Да это и не должно быть весело.

– А почему они не встают и не ходят время от времени, ну, если им надоедает лежать?

– Мне кажется, ты уже задал достаточно вопросов, – сказала мама.

– Я просто хотел узнать.

– Ну, вот и узнал.

– Знаешь, иногда мне кажется, что Бог какой-то глупый.

– Мартин!

Мартин нахмурился.

– А что, нельзя было придумать что-нибудь получше, чем забрасывать людей комками грязи и говорить им, чтобы лежали тихо и не двигались? Есть же какой-нибудь другой вариант? Вот когда я играю с Торри в «Умри». Сначала он играет со мной и «умирает», но потом ему надоедает, и он начинает вилять хвостом. И моргает, и дышит. А потом вообще спрыгивает с кровати и просто ходит везде, как обычно. Наверняка же все эти, которые на кладбище, ведут себя так же, правда же, Торри?

Торри тявкнул.

– Ну, хватит, Мартин! – оборвала его мама. – Мне не нравятся такие разговоры!

Осень продолжалась. Торри бегал по своему обычному маршруту – сначала трусил через лес, потом перебегал ручей, потом крался через кладбище, в город, и дальше, туда и обратно, ничего не пропуская.

А в середине октября Торри начал вести себя как-то странно. Он вдруг перестал находить тех, кто мог бы прийти к Мартину в гости. Почему-то теперь никто не обращал внимания на его уговоры. Целых семь дней подряд он возвращался домой один и не привел с собой ни одного посетителя.

Мартин очень расстраивался из-за этого.

Мама пыталась найти этому объяснение.

– Просто все слишком заняты. Война, ну и вообще. У людей много других забот, кроме собачек-попрошаек.

– Да, конечно, – соглашался Мартин.

Но это было еще не все по поводу Торри. В его глазах появился какой-то странный блеск. Казалось, что он и не пытается кого-то найти, что ему теперь… все равно. Мартин не мог понять, что с ним происходит. Может, он заболел? В конце концов, бог с ними, с посетителями. Главное, что у него есть Торри, значит, все в порядке.

А потом настал день, когда Торри убежал гулять и не вернулся вообще.

Сначала Мартин просто его ждал. Потом ждал и нервничал. Потом – ждал и сходил с ума.

Во время ужина он слышал, как мама с папой звали Торри. Но это ни к чему не привело. Все было бесполезно. Мартин не услышал ни звука лап на дорожке за домом, ни пронзительного лая в холодном ночном воздухе. Ничего. Торри сбежал. Торри больше не вернется – никогда.

За окном падали листья. У Мартина нестерпимо заныло в груди, и он медленно опустился на подушку.

Мир умер. Осени больше нет, потому что нет теперь меха, который мог бы принести ее в дом. Зимы тоже не будет, потому что не будет лап, чтобы намочить одеяло налипшим на них снегом. Нет больше никаких времен года. И вообще, никакого времени больше нет. Его посредник, эмиссар, пропал где-то в этой противной цивилизации – может, его сбила машина, а может, отравили или украли. И поэтому времени теперь нет.

Всхлипывая, Мартин уткнулся в подушку лицом. Все. У него нет больше никакого контакта с миром. Мир умер.

Весь Хеллоуин Мартин проворочался в постели, а через три дня тыквы уже гнили в мусорных баках, маски были сожжены в печах для отходов, а пугала сложены на полки до следующего года. Хеллоуин так и остался далеким, чужим и недосягаемым. Только один раз вечером ему удалось расслышать, как где-то в холодных осенних звездах гудят рожки, а люди кричат и стучатся в окна и двери домов с мыльными черепами и капустой[15]. Больше ничего.

Первые три дня ноября Мартин провел, глядя в потолок и наблюдая за сменой света и темноты. Дни становились короче и темнее – это было видно в окно. Деревья стояли голые. Осенний ветер менял свою силу и температуру. Но все это было не более чем театральное представление за окном. Добраться туда было никак невозможно.

Все, о чем Мартин читал в книгах, – люди, времена года – было из того самого мира, который умер. Каждый день он прислушивался, но не слышал звуков, которые так хотел бы услышать.

Наступил вечер пятницы. Родители собрались пойти в театр.

Договорились, что миссис Таркинс из соседнего дома придет и посидит с Мартином, пока он не начнет засыпать, а потом вернется к себе домой.

Мама с папой поцеловали его на прощание и вышли из дома прямо в осень. Он слышал их удаляющиеся шаги.

Пришла миссис Таркинс, побыла немного, а когда Мартин сказал ей, что уже устал, погасила свет и ушла домой.

И вот тишина. Мартин просто лежит и смотрит, как звезды медленно движутся по небу. Вечер – ясный и лунный. Точно в такой же вечер они с Торри как-то раз бежали вместе через город, через спящее кладбище, через овраг, через луга, по темным улицам, в погоне за призрачными детскими мечтами.

Один только ветер у него остался. Звезды не лают. Деревья не умеют сидеть с умоляющим видом. А вот ветер уже несколько раз так дружелюбно махал хвостом в сторону дома, что Мартин вздрагивал.

Было уже больше девяти.

Только бы Торри вернулся домой. И принес с собой кусочек этого мира. Пусть с репейником, или промерзшим чертополохом в ушах, или с ветром. Главное, чтобы вернулся…

И вдруг где-то вдалеке послышался знакомый звук.

Мартин, весь дрожа, приподнялся на постели. Звездный свет отражался в его маленьких глазах. Он откинул одеяло и замер, прислушиваясь.

Снова раздался этот звук.

Он был такой тихий, что походил на острие иглы, движущейся в воздухе на расстоянии многих миль.

Но это был точно он. То, о чем он мечтал, – едва уловимый отзвук собачьего лая.

А теперь? Кажется, это звуки, которые издает собака, когда несется, задыхаясь в ночи, по лугам, полям и темным улицам. А это – звуки, которые издает собака, когда бегает кругами. Звуки то появлялись – то исчезали, то вспыхивали – то гасли, то убегали – то возвращались, как будто кто-то водил их на цепи. Как будто собака бежит-бежит, и тут вдруг кто-то свистнул ей под каштанами, и собака сначала бросается назад, на свист, но потом, сделав круг, снова бежит к дому.

Комната кружилась у Мартина в глазах. Он чувствовал, как вместе с его телом дрожит кровать – пружины жалобно отзывались своими скребущими металлическими голосами.

Приглушенный лай слышался уже минут пять – и становился все громче и громче.

Торри, вернись домой! Торри, пожалуйста, вернись домой! Торри, мальчик мой, все хорошо. Боже мой, Торри, где же ты? Торри, Торри!

Еще пять минут прошло. Все ближе и ближе. Мартин повторял и повторял вслух собачье имя. Злой противный пес! Как ты мог убежать и оставить меня одного на столько дней? Ты, ужасная собака, хорошая моя собака, вернись скорее домой. Торри, домой! Скорее прибеги и расскажи мне о мире! Слезы падали и растворялись в одеяле.

Еще ближе. Совсем близко. На нашей улице. Это лай Торри! Торри!

Мартин затаил дыхание. Это был звук собачьих лап в куче сухих листьев, вниз по тропинке. А теперь – лай уже у самого дома! Торри!

Гав! – прямо под дверью.

Мартин вздрогнул. Пойти вниз и впустить его – или подождать, пока мама с папой вернутся домой? Подождать. Да, лучше подождать. Но нет, это будет слишком ужасно, если, пока он будет здесь ждать, Торри опять убежит. Нет, он спустится прямо сейчас и откроет замок. И тогда его, не чья-нибудь, а его собака снова прыгнет к нему на руки. Его верный Торри!

Он уже начал подниматься с кровати, как вдруг услышал какой-то другой звук.

Внизу открылась дверь. Кто-то был так добр, что открыл для Торри дверь.

Значит, Торри привел с собой гостя – мистера Бьюкенена, или мистера Джейкобса, а может быть, мисс Таркинс.

Дверь открылась и закрылась, Торри взбежал наверх и с визгом бросился на кровать.

– Торри, где же ты был, что ты делал целую неделю?

Мартин смеялся и плакал одновременно. Потом схватил собаку и крепко прижал ее к себе.

И вдруг… разом перестал смеяться и плакать. Глаза его округлились, он не мигая смотрел на Торри и не мог ничего понять.

От Торри исходил какой-то… другой запах.

Это был запах земли. Мертвячной земли. Той земли, в которой все вот это вот лежит на глубине двух метров – все эти вредные для здоровья, гниющие штуки. Той самой вонючей-превонючей тошнотворной-претошнотворной земли. И ее гниющие комки сыпались прямо с лап Торри. А это что, господи? Высохший кусочек… человеческой кожи?

Этого не может быть. Но это есть! ЭТО ЕСТЬ!

Зачем это, Торри? Что ты хочешь всем этим сказать? Что означает твое послание? Вся вот эта вонючая, гнилая и мерзкая кладбищенская земля?

Ты очень плохой пес, Торри. Вечно ты копаешь там, где не надо. Ты очень хороший пес, Торри. Ведь Торри всегда так легко заводит друзей. И Торри всех так любит.

И приводит всех домой.

Вот и теперь по лестнице поднимается какой-то поздний посетитель – позднее не бывает. Он поднимается очень медленно. Очень медленно поднимается. Шаг за шагом. Мучительно переставляя ноги по ступеням. Поднимается. Поднимается…

– Торри! Торри, откуда ты прибежал?! – закричал Мартин.

В ответ с груди пса упал твердый комок вонючей земли.

Кто-то толкнул дверь снаружи.

У Мартина снова были гости.

The Traveller

Путешественница[16]

Около пяти утра Отец заглянул в комнату Сеси. Она лежала на кровати. Неодобрительно покачав головой, он с досадой махнул в сторону дочери.

– Готов съесть crêpe[17] со своего гроба красного дерева, если ты объяснишь мне, какой толк в том, что она все время там лежит, – сказал он, – сначала спит всю ночь, потом завтракает и дальше весь день продолжает лежать.

– Очень даже большой толк, – сказала Мать, уводя его по холлу от бледной спящей Сеси. – Да она, если хочешь знать, самая энергичная из всей Семьи. Лучше скажи, какой толк от твоих братьев? Большинство из них целыми днями спят и ничего не делают вообще. Сеси по крайней мере хоть чем-то занимается.

Вдыхая запах траурных свечей, они спустились вниз. Черные гирлянды на перилах, оставшиеся после Праздника Возвращения несколько месяцев назад и с тех пор никем не тронутые, шуршали под их руками. Отец с облегчением ослабил галстук.

– Ну да, мы работаем по ночам, – сказал он. – А что мы можем поделать, если мы, как ты выражаешься, старомодны?

– Ничего. Не могут же все в Семье быть современными. – Она открыла дверь подвала, и они рука об руку двинулись вниз, в темноту. – Все-таки это большая удача, что мне вообще не надо спать, – сказала она, с улыбкой глядя на его круглое белое лицо, – если бы ты был женат на ком-то, кто спит по ночам, представляю, что бы это был за брак! Каждый сам за себя. Все мое ношу с собой. Хотя Семья, наверное, и есть вот это самое «все мое». Например, у Сеси – «все в уме». А бывает как у Дяди Эйнара – у него «все на крыльях». Или вот Тимоти – он у нас уравновешенный, у него «все спокойно, все нормально». Или ты – «сплю весь день». Ну, или я – «всю жизнь на ногах», не сплю вообще. Ей-богу, что ты так взъелся на Сеси. Она ведь помогает мне тысячами способов, каждый день. Посылает свои мысли в овощную лавку – посмотреть, что там продается. Может проникнуть разумом внутрь мясника – и это избавляет меня от ненужной поездки черт-те куда, если хорошие куски у него все равно закончились. Предупреждает меня, когда к нам в гости намыливаются какие-нибудь сплетники, с намерением проболтать полдня. Ну и еще штук шестьсот других полезностей…

В подвале они остановились возле большого пустого гроба из красного дерева. Так и не переубежденный, Отец принялся в нем устраиваться.

– Ее вклад мог бы быть и посущественней, – сказал он. – Боюсь, что мне придется просить ее найти какую-нибудь работу.

– Тебе надо переспать с этим, – сказала ему она. – Подумай хорошенько. Может, к вечеру ты переменишь свое мнение.

Она уже опускала на него крышку.

– Ладно, – произнес он, думая о чем-то своем.

Крышка закрылась.

– Спокойного утра, дорогой, – сказала она.

– Спокойного утра, – отозвался он приглушенно изнутри гроба.

Взошло солнце. Она поспешила наверх, чтобы приготовить завтрак.

Сеси Эллиот, единственная из всех, умела Путешествовать. На вид она была обычной восемнадцатилетней девушкой. С другой стороны, никто из членов Семьи и не выглядел так, как им полагалось выглядеть. Чтобы какие-нибудь там клыки, черви, смрад или другое непотребство – такого не было и в помине. Они жили в маленьких городках и на фермах по всему миру, жили просто, умело подстраивая и приспосабливая свои таланты к требованиям и законам меняющегося мира.

Сеси Эллиот проснулась и, что-то напевая, мягко спланировала на первый этаж.

– Доброе утро, Мама! – сказала она, после чего спустилась в подвал, чтобы обойти и проверить все гробы, вытереть с них пыль и убедиться, что все они плотно запечатаны.

– Отец, – сказала она, протирая один из гробов. – Кузина Эстер прибыла с визитом, – сказала она, внимательно оглядывая другой, – ну и… – она постучала по третьему гробу, – Дедушка Эллиот.

Внутри что-то зашуршало, словно кусок папируса.

«Странное у нас семейство, – подумала она, поднимаясь обратно на кухню, – ночные сифонеры[18] и флюмфереры[19]. Одни, как Мама, бодрствуют двадцать пять часов из двадцати четырех. Другие, как я, – спят пятьдесят девять минут из шестидесяти. У всех разные виды сна…»

Сеси села завтракать. Прямо из центра тарелки с абрикосами на нее уставился пристальный взгляд Матери. Она отложила ложку.

– Отец передумает, – сказала Сеси, – я докажу ему, что я не хуже других. И даже более того. Я вообще-то – семейный страховой полис. Он просто не понимает. Но ничего.

– Ты была внутри меня, когда я говорила с Отцом?

– Да.

Мать кивнула.

– Мне кажется, я чувствовала, как ты выглядываешь у меня из глаз, – сказала она.

Сеси закончила завтрак и пошла спать. Расстелив одеяла и чистые прохладные простыни, она улеглась на спину, откинула свою изящную скульптурную головку на густую копну каштановых волос, сложила тонкие белые пальцы на маленькой аккуратной груди – и закрыла глаза.

Путешествие началось.

Ее мысли выскользнули из комнаты и понеслись навстречу ветру по цветникам во дворе, через поля, по зеленым холмам, по древним сонным улицам Меллин-Тауна, минуя влажную впадину оврага – и дальше, чтобы, как обычно, провести в скитаниях весь день. Где она только не бывала. Ее разум забредал в собак, и пока он сидел там, она осязала все щетинистые собачьи прикосновения, пробовала на зуб сочные кости, нюхала остро пахнущие мочой подножия деревьев, прислушивалась – и слышала все так, как слышит собака. Она забывала о том, что она человеческое существо. Она становилась существом собаки. Это было нечто большее, чем телепатия – когда один передает, другой принимает. Сеси полностью переселялась из одной телесной среды в другую – как в нюхающих мочу собак, так и в мужчин, в старых дев, в птиц, в детей, играющих в классики, в любовников на утренних простынях, в потных рабочих с лопатами, в крошечный, розовый, еще спящий мозг нерожденных младенцев.

Куда же сегодня? Она уже решила куда – и умчалась!

Когда через минуту Мать на цыпочках заглянула в комнату, тело Сеси лежало на кровати, ее грудь была неподвижна, а лицо спокойно. Сеси уже отбыла. Мама кивнула и улыбнулась.

Вот и утро прошло. Леонард, Бион и Сэм ушли на работу, за ними – Лора и ее Сестрица, маникюрша, а Тимоти был отправлен в школу. Дом затих. В полдень звуки доносились только с заднего двора, где три юные Кузины Сеси Эллиот играли в «Бобик-Бобик, где твой гробик». В этом доме всегда обитали какие-нибудь кузены, дядья, внучатые племянники и залетные на одну ночь племянницы. Они приходили и уходили – вечные, как круговорот воды в природе.

Вдруг какой-то огромный человек громко постучал в парадную дверь, и сразу же, как только Мать открыла ему, вломился в дом.

Девочки отвлеклись от своей игры.

– Это Дядя Джонн! – прикрыв рот рукой, сказала самая младшая.

– Тот самый, которого мы ненавидим? – спросила вторая.

– Что ему надо? – воскликнула третья. – Смотрите, он какой-то бешеный!

– Вообще-то это мы должны на него беситься, а не он, – надменно сказала вторая, – за то, что он сделал с Семьей шестьдесят лет назад! И еще семьдесят лет назад и двадцать лет назад.

– Слышите? – Они прислушались. – Кажется, он побежал наверх!

– Он что – плачет?

– А разве взрослые плачут?

– Конечно, ты что, совсем?

– Он в комнате Сеси! Выкрикивает что-то. Хохочет. Теперь молится. Теперь опять плачет. Кажется, у него совсем кукушка съехала – прямо как у Тома в «Трусливом коте»![20]

Младшая тоже начала плакать. А потом с криками побежала к двери:

– Проснитесь! Эй, там, внизу, проснитесь! Вы, в гробах! Тут Дядя Джонн, а вдруг у него с собой кедровый кол! Я не хочу кедровый кол в груди! Проснитесь!

– Тш-ш-ш, – прошипела старшая. – Нет у него никакого кола! К тому же тех, которые в гробах, все равно нельзя разбудить. Лучше слушай!

Девчонки задрали вверх головы, глаза их сверкали от любопытства.

– А ну, слезь с кровати! – грозно крикнула Мать, стоя в дверях.

Дядя Джонн с перекошенным лицом склонился над сонным телом Сеси. Во взгляде его зеленых глаз в равных пропорциях были перемешаны злоба, безумие и обреченность.

– Я что… опоздал? Она уже отбыла? – хрипло спросил он – и всхлипнул.

– Давно уже! – огрызнулась Мать. – А ты что – сам не видишь? Когда вернется – неизвестно. Тело ей кормить не нужно, пищу она получает от того, в ком находится. Бывает, что и по неделе лежит. Да отойди же ты от нее!

Дядя Джонн еще сильнее надавил коленом на пружины.

– Ну почему, почему она не могла подождать? – в отчаянии повторял он, не сводя глаз с Сеси и уже в который раз пытаясь нащупать у нее пульс.

– Ты что – не слышал?! – бросилась к нему Мать. – Ее нельзя трогать! Она должна быть в том же положении, как она есть. Тогда она сможет потом нормально вернуться в свое тело.

Дядя Джонн повернул голову. Его худое, красное, изрытое оспой лицо выглядело совершенно безумным, мрачные изможденные глаза тонули в глубоких морщинах.

– Куда она пошла? Я должен ее найти.

– Я! Не! Знаю! – Каждое слово Мать бросала ему в лицо, как пощечину. – У нее много любимых мест. Она может быть в ребенке, сбегающем по тропинке к оврагу. Или качаться на виноградной лозе. А может сидеть в каком-нибудь раке и наблюдать за тобой – прямо из рака, сидя под камушком в ручье. Или в скверике перед судом в шахматы играть – внутри кого-нибудь из старичков. Ты ведь не хуже меня знаешь, что она может быть где угодно. – Мать криво усмехнулась. – Сидит прямо сейчас внутри меня, смотрит на тебя и молча посмеивается. А может, и не молча. Может, это все она сама тебе говорит, просто шутки ради… Но ты же все равно этого никогда не узнаешь.

– Ну почему же… – Он тяжело развернулся, как огромная поворотная гора, и хищно потянул руки в ее сторону. – Если хорошенько подумать…

– Ладно, – тихо и буднично сказала Мать, – нет ее во мне. А если бы и была, то не смогла бы ничего говорить.

В ее глазах блеснула затаенная злоба. Высокая и грациозная, она стояла и смотрела на него без тени страха.

– А теперь, может, ты объяснишь мне, что тебе от нее нужно?

Дядя Джонн прислушался, и ему показалось, что где-то вдалеке звонит колокол. Он сердито тряхнул головой, чтобы прочистить ее. После чего прорычал:

– Это что-то… у меня внутри… – Он резко замолчал, как будто у него выключили звук – и снова склонился над холодным спящим телом. – Сеси! Вернись, слышишь! Ты же можешь вернуться, если захочешь!

Кровать скрипнула под его весом. За окном, в залитых солнцем высоких ивах, тихо прошелестел ветер. А где-то вдали вновь зазвонил колокол. Он это точно слышал. Но Мать не слышала. Только он слышал эти сонные звуки летнего полдня, далеко-далеко отсюда.

– Я хочу, чтобы она кое-что для меня сделала, – он говорил, почти не открывая рта. – Вот уже месяц я практически схожу с ума. В голову постоянно лезут какие-то странные вещи. Думал съездить на поезде в город, поговорить с психиатром. Но он тут не поможет. Только Сеси. Я знаю, она может войти в мою голову и изгнать из нее все мои страхи. Стоит ей захотеть – и она просто высосет их, как пылесосом. Только она, больше никто не сможет выскрести из меня всю эту грязь и паутину и создать меня заново, – он говорил подчеркнуто спокойно, как будто из последних сил сдерживал себя. – Вот зачем она мне нужна, понимаешь? – Он облизнул губы. – Она должна мне помочь!

– После всего, что ты сделал с Семьей? – спросила Мать.

– Я ничего не сделал Семье!

– А говорят другое, – сказала Мать, – говорят, что в трудные времена, когда тебе нужны были деньги, ты соглашался, чтобы тебе платили по сто долларов за каждого члена Семьи, на которого ты укажешь в суде, чтобы его пронзили колом в сердце.

– Бред! – сказал он, вздрогнув, как от удара в живот. – Вы ничего не сможете доказать. Это все вранье!

– Как бы там ни было, я не думаю, что Сеси согласится тебе помогать. Семья точно будет против.

– Семья! Семья! Да пошла она, эта Семья! – Он затопал ногами и стал похож на гигантского капризного ребенка. – Я не собираюсь по их милости сходить с ума! Мне нужна помощь – понятно? И я получу ее!

Мать спокойно смотрела на него, сложив на груди руки, и ничего не говорила.

– Послушайте меня, миссис Эллиот, – неожиданно тихо и кротко продолжил он, пряча от нее взгляд, в котором сквозила злоба, – и ты, Сеси, тоже, – сказал он, обращаясь к спящей, – если, конечно, ты там, – добавил он. – Послушайте, – он бросил взгляд на часы, которые тикали на противоположной, залитой солнцем стене. – Если Сеси не вернется к шести часам вечера и не согласится помочь мне очистить мой разум и сделать меня нормальным, то я… – Он выпрямился. – Я пойду в полицию. У меня есть список всех Эллиотов, которые живут здесь – как в самом Меллин-Тауне, так и на фермах вокруг. Полиция за час нарубит столько свежих кедровых кольев, что их хватит на целую дюжину эллиотовских сердец… – Он замолчал, утер с лица пот и прислушался.

Вдалеке снова звонил колокол.

Он слышал его уже целую вечность. Никакого колокола не было, но он слышал, как он звонит. Теперь он звенел то ближе, то дальше, то здесь – то там. И никто, никто кроме него самого, не слышал никакого звона.

Он затряс головой. Ему хотелось закричать, чтобы заглушить этот колокольный звон.

– Все слышала?! – крикнул он миссис Эллиот.

Потом подтянул брюки, рывком затянул застежку на пряжке и прошел мимо Матери к двери.

– Да, – сказала она. – Слышала. Но даже я не смогу вызвать Сеси, если она не захочет возвращаться прямо сейчас. Разумеется, рано или поздно она вернется. Так что имей терпение. И не вздумай бежать в полицию, если…

Он оборвал ее.

– Я не могу ждать. Этот чертов шум у меня в голове продолжается уже четыре месяца! Больше я не вынесу! – Он мрачно взглянул на часы на стене. – Пора идти. Попробую поискать Сеси в городе. И если я не найду ее до шести… Ну, что такое кедровый кол, вы знаете.

Его тяжелые ботинки простучали по холлу, потом, с каждым шагом все более удаляясь, – по лестнице и вышли из дома за дверь. Когда все звуки стихли, Мать обернулась и направила на спящую пронзительный, полный боли взгляд.

– Сеси, – негромко, но настойчиво позвала она. – Сеси, вернись домой!

Но тело не отзывалось. Сколько Мать ни ждала, Сеси лежала неподвижно.

Прогулявшись по свежему воздуху через пустырь, Дядя Джонн бродил теперь по улицам Меллин-Тауна, выискивая Сеси в каждом ребенке, лизавшем фруктовый лед, и в каждой белой собачке, которая целеустремленно бежала мимо, направляясь неизвестно куда.

Город раскинулся по сторонам оврага, как нарядное кладбище – если считать памятниками дома, хранящие память об утраченных искусствах и развлечениях. Он зарос вязами, лиственницами и гималайскими кедрами и был выстелен деревянными мостками, которые каждый мог затащить на ночь к себе во двор, если его раздражал глухой стук топающих людей. Высокие дома, которые своей худобой и продуманной бледностью напоминали старых дев, поблескивали очками из цветного стекла в обрамлении редких соломенных волос из вековых птичьих гнезд. Там была аптека – со странными конструкциями из проволоки и фанеры для продажи газировки и с тем самым густым медицинским запахом, который не спутать ни с чем (потому что он бывает только в старых аптеках и нигде больше). А еще там был парикмахерский салон, перед которым вращалась красно-полосатая колонна – как гусеница, внутри стеклянной куколки. А еще – бакалейная лавка, где было почти темно, везде валялись какие-то пыльные коробки, и старая армянка пахла ржавыми монетами. Город лениво лежал под сенью хвои и густой листвы, и где-то в этом городе была Сеси. Та, что умела Путешествовать.

Дядя Джонн остановился, купил себе бутылку Orange Crush[21], выпил ее и вытер лицо носовым платком. Все это время его глаза прыгали вверх-вниз, вверх-вниз, как дети прыгают через скакалку. «Это от страха, – подумал он, – я просто боюсь».

Он смотрел на птиц, черными точками нанизанных на телефонные провода, и видел в них шифровку. Вдруг Сеси там, наверху, смеется над ним, выглядывая из зорких птичьих глаз, шуршит перьями и что-то ему чирикает? Потом бросил подозрительный взгляд на индейца из сигарной лавки. Но в его непроницаемом, изрезанном морщинами лице цвета табака не было никаких признаков оживления.

Внутри головы вновь наступило сонное воскресное утро, и откуда-то издалека, через долину, поплыл колокольный звон. Дядя Джонн полностью ослеп. Теперь вокруг него была полная темнота. И только белые, искаженные мукой лица проплывали перед его мутным взором.

– Сеси! – крикнул он, обращаясь ко всем и ко всему. – Я знаю, ты можешь мне помочь! Встряхни меня, как грушу! Cecи!

Слепота прошла. Теперь он был весь в холодном поту – пот тек с него, как сироп.

– Я знаю, ты можешь помочь, – сказал он. – Я видел, как ты помогла Кузине Марианне. Это было много лет назад, кажется, лет десять? – Он задумался, вспоминая.

Марианна была серой мышкой и синим чулком в одном лице. Ее голова напоминала мяч в оплетке из волос, похожих на древесные корни. Ее тело болталось в юбке, словно язычок в колоколе, и разве что не звонило при ходьбе (если ковыляние с пятки на носок считать ходьбой). Взгляд ее был вечно занят изучением сорняков и тротуара под ногами. Во время разговора она смотрела не на человека, а на его подбородок, если вообще что-то при этом видела, – и никогда не поднималась до глаз. Мать отчаялась и не верила, что Марианна когда-нибудь выйдет замуж или добьется хоть какого-нибудь успеха.

Только на Сеси и была вся надежда. Тогда Сеси вошла в Марианну, как кулак в перчатку.

И что же – Марианна начала прыгать, бегать, и кричать, и сверкать желтыми глазами. Марианна взмахнула своими юбками, распустила волосы и позволила им падать мерцающей волной на обнаженные плечи. Марианна научилась смеяться, и теперь ее тело весело позванивало в колоколе ее платья. Марианна втиснула свое лицо во множество масок, демонстрируя то застенчивость, то веселье, то ум, то материнское счастье, то любовь.

Юноши гурьбой бросились за Марианной. Марианна вышла замуж.

И тогда Сеси удалилась из нее.

В первый момент у Марианны случилась истерика: из нее вынули позвоночник!

Весь день она пролежала в кровати, как пустой корсет. Но новых привычек было уже не отменить.

Часть Сеси осталась в ней, как окаменелый отпечаток на скале из сланца. И Марианна начала мысленно восстанавливать эти привычки, анализировать их и вспоминать, как это было – когда Сеси находилась у нее внутри. И уже очень скоро она опять бегала, кричала и хохотала, только теперь уже сама. Корсет ожил от одних только воспоминаний!

С тех пор Марианна жила и не знала горя.

Дядя Джонн яростно замотал головой. Он стоял рядом с индейцем из сигарной лавки, и в его глазных яблоках плавали десятки светящихся пузырьков – их крошечные раскосые микроскопические глазки смотрели прямо ему в мозг.

А вдруг он не сможет найти Сеси? Вдруг долинные ветры донесли ее до Элджина? Кажется, именно там она так любит отсиживаться? В приюте для умалишенных, осторожно заглядывая к ним в мозги, чтобы поворошить конфетти их мыслишек.

Где-то в послеполуденной дали вздохнула и раскатилась эхом огромная металлическая гильза паровозного гудка, с шипеньем всхлипнул пар. Там несся поезд – по эстакадам долины, мимо прохладных рек и полей спелой кукурузы, входил в туннели, словно палец в наперсток, мчался под арками домов, между дрожащими от ветра деревьями грецкого ореха… Джонна охватила паника. А вдруг Сеси – там? Едет в каюте, в голове какого-нибудь машиниста? Ее ведь хлебом не корми – дай только поездить на железных монстрах по городам и весям, пока хватает контакта. И дергать за веревку гудка – до тех пор, пока этот гудок не пронзит насквозь всю округу (спящую ночью или вздремнувшую днем).

Джонн шел по тенистой улице, как вдруг краем глаза заметил какую-то старуху. Морщинистая, как высохшая смоковница, и голая, как семя чертополоха, она плыла среди ветвей боярышника, и из груди у нее торчал кедровый кол.

Чей-то вскрик!

Что-то ударило его по голове. Черный дрозд взмыл в небо и унес с собой прядь его волос!

Джонн погрозил птице кулаком и швырнул ей вслед камень.

– Ах ты ж!.. – задыхаясь, воскликнул он и оглянулся.

Птица покружилась позади него и села на ветку, выжидая момент, чтобы снова спикировать ему на голову.

Он сделал вид, что отвернулся.

А когда послышался жужжащий звук крыльев, подпрыгнул – и схватил.

– Ceси!

Птица была у него в руках! Она визжала и билась.

– Сеси! – звал он, глядя сквозь пальцы, как сквозь прутья клетки, на дикое черное существо.

Птица до крови клюнула его в руку.

– Сеси, я раздавлю тебя, если ты мне не поможешь!

Птица взвизгнула и клюнула его еще раз.

Тогда он крепко сжал пальцы. Крепче, еще крепче…

И сразу быстрыми шагами пошел подальше от того места, где бросил мертвое тельце. И ни разу не оглянулся.

Он спускался в овраг, ведущий в центр Меллин-Тауна, и думал об Эллиотах. Как там у них? Звонила ли кому-нибудь Мать Сеси? Удалось ли ему их напугать? Он шел и пьяно пошатывался, под мышками у него были огромные озера пота. Ничего, пусть побоятся немного. Сам он уже устал бояться. Вот еще немного поищет Сеси, а потом – в полицию!

Стоя на берегу ручья, он засмеялся вслух, думая о том, как Эллиоты сходят там с ума, пытаясь придумать способ, чтобы перехитрить его. А нет никакого способа. Только заставить Сеси ему помочь. Нет, ну не допустите же вы, чтобы старый добрый Дядя Джонн умер умалишенным, нет, сэр, только не это…

Из глубины ручья на него пристально смотрели чьи-то маленькие глазки-дробинки.

Сеси любила жарким летним полднем проникнуть в мягкую серую оболочку рачьих жвал. Любила выглядывать из черных яичных глазок, подрагивающих на чутких нитевидных стебельках. И ощущать, как сквозь них, словно через шлюз, течет ручей – непрерывно, неся с собой то облака прохлады, то теплый плененный водой свет. И вдыхать, и выдыхать плавающие в воде частицы вещества, держа перед собой шероховатые ороговевшие клешни, как будто это изящные столовые приборы (только слегка распухшие и острые, как ножницы). И даже наблюдать за гигантскими шагами мальчишечьих ног, которые продвигаются к ней по дну ручья, слышать их слабые, съеденные толщей воды крики. И как они тычут в воду своими бледными пальцами в поисках раков, отбрасывают в сторону камни, а потом хватают и швыряют обезумевших тварей в открытые металлические банки, где уже шевелятся десятки других, и от этого они напоминают ожившие корзины для бумаг.

Она видела, как два бледных стебля мальчишечьих ног балансируют прямо над ее камнем, видела тень от обнаженных чресел на грязном песчаном дне и застывшую в воздухе руку. И даже слышала шепот – жаркий, почти любовный шепот мальчишки, нашедшего под камнем приз. Но вот рука нырнула, камень покатился, и Сеси, взмахнув, как веером, хвостовым плавником доставшегося ей на время рачьего тела, отпрыгивает назад, исчезает на секунду в песчаном взрыве – и уходит вниз по течению.

Она идет к другому камню, и сидит там, вздымая хвостом песчаный веер и гордо выставив перед собой клешни. Крошечные черные колбочки ее глаз сияют, а в жвалах прохладно пузырится прохладная вода ручья, наполняя все ее тело прохладой…

Осознание того, что Сеси может оказаться совсем рядом, в любом живом существе, приводило Дядю Джонна в бешенство. Этим существом мог быть кто угодно – белка, бурундук, какой-нибудь болезнетворный микроб, не говоря уже о его собственном, вечно ноющем теле. Сеси могла влачить свое существование даже в амебах…

В самые изнуряющие летние дни Сеси любила пожить в амебе – ползая, перетекая и сокращаясь на самом дне темных, усталых и глубоко философских вод кухонного колодца. В те долгие часы, когда там, высоко над неподвижной гладью воды, мир превращался в знойный апокалипсис и не было ни кусочка земли, где бы жара не поставила свое клеймо, она – прохладная, дрожащая и отстраненная, дремала в глубоком горле колодца. Там, наверху, деревья походили на пирогравюры[22], выжженные зеленым огнем. Птицы походили на штампы, которые обмакнули в бронзу и впечатали прямо вам в мозг. Дома напоминали дымящиеся навозные сараи. Двери хлопали со звуком ружейного выстрела. Был только один приятный звук, которым одарил ее этот кипящий на медленном огне полдень, – астматический всхлип колодезной воды, сначала набранной в фарфоровую чашку, а потом с шумом всосанной сквозь фарфоровые зубы какой-то старушки, похожей на скелет. Сначала Сеси-амеба услышала, как наверху протопали старушечьи туфли. Потом до нее донеслось, как старушка тяжело вздыхает, томясь на августовском солнце. Ну, а потом, лежа ниже всех, в самой прохладе, глядя наверх сквозь гулкую темноту колодца, она услышала, как железная рукоятка насоса решительно нажалась потной от предвкушения старушечьей рукой… И вот, вода, амеба, Сеси и все остальные уже поднимаются вверх по горлу колодца и с холодным отвращением сливаются в чашку, возле которой уже ждут иссушенные солнцем губы. Тогда, и только тогда Сеси вышла из амебы: в ту самую секунду, когда губы потянулись к глотку, чашка наклонилась к губам и один фарфор чокнулся с другим фарфором…

Джонн споткнулся и упал плашмя прямо в ручей!

Некоторое время он просто тупо сидел, мокрый.

А потом с криками и руганью начал крушить все вокруг себя – переворачивать камни, хватать и швырять раков. Колокола громче и громче звенели у него в ушах. Более того: по поверхности воды одно за другим вдруг поплыли тела, которых существовать не могло, но которые существовали и выглядели абсолютно реально! Это была целая процессия из тел. Белые, как черви, перевернутые на спину, они плыли, словно освободившиеся от нитей марионетки. Когда они проплывали мимо Джонна, течение покачивало их головы так, что они поворачивались к нему лицом, и по чертам их лиц можно было разглядеть, что это лица семьи Эллиот.

Джонн заплакал, прямо сидя в воде. Он хотел, чтобы Сеси ему помогла, но на что он теперь может рассчитывать – после всех этих идиотских проклятий, ненависти и угроз ей и Семье?

Он вылез из ручья, отряхнулся и стал подниматься на холм. Теперь все, что ему остается, – это упрашивать и умолять кого-нибудь из членов Семьи. Просить их заступиться за него. Просить, чтобы уговорили Сеси поскорее вернуться домой.

В похоронном бюро на Корт-стрит открылась дверь. Из нее выглянул похоронщик, невысокий хорошо постриженный мужчина с усами и тонкими деликатными руками. Лицо его вытянулось.

– Вы, Дядя Джонн? – сказал он.

Они прошли внутрь.

– Племянник Бион, – сказал Джонн, все еще мокрый после ручья, – мне нужна твоя помощь. Ты не видел Сеси?

– Сеси? – переспросил Бион Эллиот.

После чего прислонился к мраморному столу, за которым работал над телом, и начал смеяться.

– Ради всего святого, не спрашивайте меня об этом! – сказал он сквозь смех – Посмотрите на меня поближе. Вы меня узнаете?

Джонн насторожился.

– Конечно. Ты – Бион Эллиот, брат Сеси!

– Нет, – покачал головой похоронщик. – Я – Кузен Ральф, мясник! Да-да, мясник. – Он постучал себя по голове. – Здесь, внутри, где надо, я – Ральф. Еще минуту назад я копался в своем холодильнике в мясной лавке, как вдруг у меня внутри оказалась Сеси. Просто зашла за моим мозгом – как соседка за солью. И тут же перенесла меня сюда и засунула в тело Биона. Бедняга Бион! Но какова шутка!

– Ты… ты не Бион!

– Именно так, любезный Дядя Джонн. Я думаю, Биона Сеси поместила в мое тело! Чувствуете, в чем тут юмор? Одна мясорубка – на другую? Один торговец охлажденным мясом – заместо другого? А? – Он затрясся от смеха. – Ох уж эта Сеси, ох, шалунья! – Он вытер счастливые слезы. – Стою здесь уже минут пять и не знаю, как что делать. Вы не разбираетесь? Это же не очень трудно. Не намного труднее, чем нарубить мяса для жаркого… Ох, чует мое сердце, Бион будет вне себя. Профессиональная гордость, все такое. Вернет же Сеси нас в конце концов по местам. А Бион не из тех, кто позволяет над собой шутить!

Джонн выглядел растерянным.

– Выходит, даже вы не можете контролировать Сеси?

– О чем вы. Она делает то, что делает. Мы тут беспомощны.

Джонн направился к двери.

– Я должен, должен как-то ее найти, – пробормотал он. – Если она смогла сделать такое с вами, представьте, как бы она могла помочь мне, если бы захотела…

Колокола звенели в ушах все громче. Краем глаза он заметил какое-то движение. Он обернулся и ахнул.

Тело, лежавшее на столе, было проткнуто кедровым колом.

– До свиданья, – сказал похоронщик, обращаясь к хлопнувшей двери.

И прислушался к удаляющемуся топоту убегающих ног.

Человек, который, шатаясь, вошел в полицейский участок в пять часов вечера, едва держался на ногах. Его голос срывался в шепот, его трясло, как будто он принял яд. Он не был больше похож на Дядю Джонна. Колокола звонили все время, все время звонили, он видел проткнутых кольями людей, которые шли за ним и исчезали всякий раз, когда он оборачивался, чтобы на них посмотреть.

Шериф оторвался от чтения журнала, тыльной стороной руки (странным образом походившей на клешню) вытер темно-рыжие усы, спустил ноги с обшарпанного стола и теперь ждал, когда Дядя Джонн заговорит.

– Я хочу сообщить вам о семье, которая здесь живет, – шепотом, прищурившись, сказал Дядя Джонн, – это порочная семья, они живут по фальшивым документам.

Шериф откашлялся.

– Как фамилия этой семьи?

Дядя Джонн замер.

– Что?

– Как фамилия этой семьи? – повторил шериф.

– Ваш голос, – сказал Джонн.

– А что с моим голосом? – спросил шериф.

– Какой-то очень знакомый… – сказал Джонн. – Как у…

– Как у кого? – спросил шериф.

– Как у Матери Сеси! Вот на кого похож этот голос!

– Да что вы, – сказал шериф.

– Вот кто у вас внутри! Сеси и вас изменила – так же, как она изменила Ральфа и Биона! Значит, я не могу докладывать вам сейчас о Семье! Вряд ли это имело бы смысл!

– Пожалуй, да, вряд ли, – холодно заметил шериф.

– Черт! Семья меня обошла! – Дядя Джонн сорвался в крик.

– Похоже на то, – сказал шериф, смачивая карандаш языком и принимаясь за новый кроссворд, – что ж, хорошего вам дня, Джонн Эллиот.

– А?

– Я сказал – хорошего дня.

– Да-да, хорошего дня, – Джонн стоял у стола, прислушиваясь. – Вы… вы что-нибудь слышите?

Шериф прислушался.

– Сверчков?

– Нет.

– Лягушек?

– Нет, – сказал Дядя Джонн. – Колокола. Просто колокола. Церковные колокола. Колокольный звон, который такие люди, как я, терпеть не могут. Церковные колокола.

Шериф прислушался.

– Нет. Не могу сказать, что я их слышу. Кстати, будьте поосторожней с этой дверью, она сильно хлопает.

Дверь в комнату Сеси с грохотом распахнулась, туда ввалился Дядя Джонн. На кровати лежало безмолвное и неподвижное тело Сеси. Ровно в тот момент, когда Джонн схватил Сеси за руку, сзади на него набросилась ее Мать. Она стала бить его по голове и по плечам и била до тех пор, пока не отогнала от кровати.

Мир заполнился звуками колоколов. В глазах у него потемнело. Он обхватил Мать руками, он изо всех сил закусывал губы, чтобы сдержаться, но они все равно разжались в судорожном вздохе, а из глаз брызнули слезы.

– Пожалуйста, прошу вас, скажите ей, чтобы она вернулась, – говорил он, – простите меня. Я больше не хочу никому причинять боль…

– Ступай вниз и жди ее там! – прокричала ему Мать, прорываясь сквозь звон колоколов.

– Я вас не слышу, – крикнул он еще громче. – Моя голова… – Он прижал руки к ушам. – Слишком громко. Я больше не могу. – Он покачнулся. – Если бы я только знал, где Сеси…

А потом он просто и спокойно достал складной перочинный нож и раскрыл его.

– Больше не могу… – сказал он.

И прежде, чем Мать успела сдвинуться с места, Джонн упал на пол с ножом в сердце. Он лежал, и кровь струйкой стекала у него изо рта, ботинки безжизненно смотрели друг на друга, один глаз был закрыт, а другой широко раскрылся, обнажив белок.

Мать склонилась к нему, немного помедлила и прошептала:

– Мертв.

Она будто не могла в это поверить.

– Точно мертв… – продолжала шептать она, вставая и отходя подальше от крови. – Наконец-то.

Она с опаской оглянулась вокруг и громко позвала:

– Сеси! Сеси, вернись домой, детка, ты мне нужна!

Тишина. Лишь солнечный свет немного потускнел.

– Сеси, детка, вернись же домой!

Губы мертвеца зашевелились. Из них вырвался высокий чистый голос.

– Я здесь! Я была в нем все эти дни! Это я была страхом, который он носил в себе, а он этого так и не понял. Расскажи Отцу. Может, теперь он признает, что от меня есть толк…

Губы мертвеца замерли. Через мгновение тело Сеси на кровати натянулось, как чулок, в который внезапно засунули ногу, – и вновь стало обитаемым.

The Small Assasin

Маленький убийца

Она не помнила точно, когда это началось. Вот эти мысли – о том, что ее хотят убить. Первые знаки появились еще месяц назад, и первые легкие подозрения. Что-то неясное и глубинное бродило в ней – как море во время отлива, которое манит тебя безмятежной гладью лазурной воды, но когда ты отдаешь ему свое тело, обнаруживается, что под этой гладью обитают злобные, раздутые, покрытые колючками, многорукие и неотвратимо опасные твари.

Комната плавала вокруг нее в мутных водах истерики. То и дело над ней нависали какие-то острые инструменты, слышались чьи-то голоса, сновали какие-то люди в стерильных белых масках.

Кто я? – думала она. Как меня зовут?

Элис Лейбер. Она вспомнила, что она – Элис Лейбер, жена Дэвида Лейбера. Но это не принесло ей никакого утешения. Она была совсем одна здесь – с этими белыми людьми, которые ничего ей не говорили, а только тихо перешептывались. Ей было страшно больно, ее тошнило, ей казалось, что она вот-вот умрет.

Меня убивают. Прямо на их глазах. Эти врачи, эти медсестры не понимают, ЧТО на самом деле со мной происходит. Дэвид тоже ничего не знает. Никто не знает. Знаем только я и он – этот маленький убийца. Этот младенец-палач.

Я ведь даже не могу сказать им, от чего умираю. Они только посмеются надо мной и скажут – «это у нее бред». Они увидят убийцу, будут брать его на руки, тетешкать его. И никто не скажет, что это он виноват в моей смерти! Вот, я здесь, одна перед Богом и людьми, лежу, умираю, и никто, никто мне не верит. Все сомневаются во мне, все говорят мне всякую утешительную чушь, хоронят меня в невежестве и оплакивают. И спасают моего убийцу!

А где Дэвид? Сидит где-то в дальней комнате, курит одну сигарету за другой и слушает, как убийственно медленно тикают часы?

Внезапно пот хлынул со всего ее тела разом, и вместе с ним вырвался истерический плач. Давай. Ну, давай же! Убей меня! Попробуй! Она закричала в голос. Давай! Я все равно не умру! Не умру! Нет!

И вдруг – пустота. Какая-то гулкая пустота внутри. Вся боль ушла. Осталась только дикая усталость. И чернота. Все кончено. Да, все кончено. О господи. Она вдруг сорвалась вниз и ударилась о нечто черное. Вернее – о ничто. Потом еще одно ничто, и еще одно, и еще, и еще…

Какие-то шаги. Тихо-тихо. Приближаются. Кто-то очень старается, чтобы потише.

Откуда-то издалека голос: «Она спит. Не беспокой ее».

Запахло твидом, трубочным табаком и лосьоном для бритья. Она узнала Дэвида – это он склонился над ней. А за ним – еще один запах. Стерильный запах доктора Джефферса.

Она не открывала глаз.

– Я не сплю, – тихо сказала она.

Какое счастье – оказывается, она может говорить, она – не мертва.

– Элис, – произнес чей-то голос.

Это был Дэвид, там, за ее закрытыми веками. Это он держал ее вялую руку в своих руках.

«Что, хочешь познакомиться с убийцей, Дэвид? – думала она. – Ты же ради этого сюда пришел, не так ли? Это же твой голос спрашивает, можно ли тебе посмотреть на него? Что ж, придется тебе его показать».

Дэвид склонился над ней. Она открыла глаза. Комната попала в фокус.

Слабой рукой она откинула одеяло.

И убийца повернул к Дэвиду Лейберу свое красное голубоглазое личико – сама безмятежность. Его глубоко посаженные глазки ярко блестели.

– Боже мой! – с улыбкой воскликнул Дэвид Лейбер. – До чего прекрасное дитя!

В день, когда Дэвид Лейбер появился в больнице, чтобы забрать жену и новорожденного ребенка домой, его уже ждал доктор Джефферс. Он жестом пригласил Лейбера сесть в кресло в своем кабинете, дал ему сигару, закурил сигару сам, сел на край стола – и некоторое время мрачно ею пыхтел. Потом откашлялся и посмотрел на Дэвида.

– Твоя жена не любит своего ребенка, Дейв, – сказал он, глядя Лейберу прямо в глаза.

– Что?!

– Все это далось ей очень тяжело. Все в целом. Поэтому сейчас она особенно нуждается в любви. Я не говорил тебе, но в родильном отделении с ней была истерика. Она говорила очень странные вещи. Я не буду их повторять. Скажу только, что она чувствует себя чужой по отношению к ребенку. Пока я не могу понять почему. Чтобы разобраться, я должен задать тебе пару вопросов. – Он немного помолчал, посасывая сигару, а затем спросил: – Это ваш «желанный» ребенок, Дейв?

– А почему ты спрашиваешь?

– Это важно.

– Да. Да, это «желанный» ребенок. Он был запланирован. Мы планировали его вместе. Элис была так счастлива год назад, когда…

– Гм… Вот это уже хуже. Потому что если бы ребенок был незапланированным, это был бы довольно типичный случай – когда матери просто ненавистна сама идея материнства. Но нет, это не наш случай… – Доктор Джефферс вынул сигару изо рта, потер рукой подбородок, затем провел языком по внутренней стороне щеки. – Значит, здесь что-то другое. Может быть, всплыло нечто, глубоко погребенное в ее детстве. Ну, или это просто какое-то временное состояние сомнения и недоверия к ребенку. С такими вещами может столкнуться любая мать, тем более что Элис перенесла очень сильную боль, была на грани жизни и смерти. Если это так, время постепенно исцелит ее. Вот только… я решил все-таки рассказать тебе, Дэви. Это поможет тебе быть с ней более открытым и терпимым. Если она начнет говорить что-нибудь… гм… о том, что она жалеет, что ребенок не родился мертвым… спусти это как-нибудь на тормозах, хорошо? Ну, а если не получится, тогда собирайтесь – и сразу ко мне. Прямо втроем. Всегда рад видеть старых друзей. Вот, возьми еще одну сигару для… э-э-э… для ребенка.

Был погожий весенний денек. С бодрым гулом машина ехала по широким проспектам, между рядами деревьев. Голубое небо, цветы, теплый ветерок. Дейв много говорил, закуривал сигару, говорил еще. Элис легко и непринужденно отвечала на его вопросы и во время поездки явно начала приходить в себя. Вот только ребенка она держала как-то… недостаточно крепко и недостаточно тепло. Как-то не по-матерински. Дейв не знал, что об этом и думать. Она держала его, как держат фарфоровую статуэтку.

Он пытался быть веселым.

– Ну что, как мы его назовем? – спросил он.

Элис Лейбер смотрела, как мимо проплывают деревья в первой зелени.

– Давай пока не будем давать ему имя, – сказала она. – Лучше подождем, пока придумается что-нибудь особенное. Не дыши на него дымом.

Ему показалось, что она как-то странно все это проговорила – на одной ноте и совершенно не отделяя одну фразу от другой. И эта ее просьба про дым – в ней не было ни материнского упрека, ни заинтересованности, ни раздражения. Как будто она просто открывает рот и произносит им звуки.

Охваченный дурными предчувствиями, Дэвид выкинул в окно сигару.

– Извини, – сказал он.

Ребенок лежал на сгибе материнской руки, и по его освещенному солнцем лицу то и дело пробегали тени от деревьев. Глаза его светились, как только что распустившиеся фиалки. Крохотный розовый резиновый ротик издавал какие-то чмокающие звуки.

Элис бросила на ребенка быстрый взгляд. Муж заметил, как ее передернуло.

– Тебе холодно? – спросил он.

– Да, что-то знобит. Лучше прикрой окно, Дэвид.

Нет, это был не просто озноб. Он озабоченно поднял стекло.

Пришло время ужина.

На стенах большой богато обставленной столовой плясали и переливались отблески свечей. Совместная еда как-то сразу сблизила их: можно было безмятежно обсудить вкусовой букет, любезно передать соль или предложить взять с тарелки последний бисквит.

Дэвид Лейбер принес ребенка из детской и усадил его на недавно купленный высокий детский стульчик, подперев крохотное клонящееся тельце множеством подушек.

Все это время Элис сосредоточенно следила за движениями своей вилки и ножа.

– Он еще не дорос до этого стула, – сказала она.

– Ну и ладно. Все равно пусть побудет здесь. Такое чудо! – сказал Лейбер, который явно чувствовал себя на седьмом небе. – И вообще все чудесно. И на работе тоже. Заказов выше крыши. Если так пойдет, я заработаю в этом году еще тысяч пятнадцать… Так, что это там у нашего пупсика? Не посмотришь? А, это слюнки! – Он протянул руку, чтобы промокнуть подбородок ребенка салфеткой, и краем глаза посмотрел на Элис.

Она даже не взглянула. Ему пришлось сделать все самому.

– Тебе совсем не интересно? – спросил он, снова возвращаясь к еде и чувствуя, как внутри поднимается раздражение, несмотря на все попытки его погасить. – Мне кажется, мать должна проявлять хоть какой-то интерес к собственному ребенку, или я ошибаюсь?

Элис резко подняла голову.

– Только не говори об этом при нем! Скажешь потом, если надо.

– Потом? – воскликнул он. – Хотя какая разница – потом, сейчас, через час… – Он вдруг замолчал и, нервно сглотнув, взял себя в руки. – Ладно. Все будет хорошо. Я все понимаю.

После ужина она позволила ему отнести ребенка наверх. Нет, она не говорила ему это делать – просто позволила.

Спустившись обратно, он увидел, что она стоит у радиоприемника и слушает музыку, но… не слышит ее. Глаза ее были закрыты, весь вид выражал страшную сосредоточенность. Когда он подошел, она вздрогнула.

И как-то сразу порывисто и нежно прижалась к нему. Прямо как раньше. Как будто ничего не изменилось. Крепко, губы к губам. Это было так внезапно, что от неожиданности он рассмеялся. Холод разом растаял у него внутри – так же, как весной вместе со снегом тает вот это гнетущее ощущение, что впереди зима. Как только ребенок был унесен из комнаты, она будто заново ожила. Снова начала дышать. Почувствовала себя свободно. Конечно, все это вызывало у него смутное беспокойство, но он отгонял его, чтобы насладиться близостью с ней.

– Спасибо, спасибо тебе. Спасибо за то, что ты у меня есть! – торопливо шептала она. – За то, что ты такой. Ты, только ты мой родной! Самый надежный, самый ответственный!

Его разобрал смех.

– Это отец мне так всегда говорил: «Помни – ты несешь ответственность за свою семью!»

Она устало прислонилась к его плечу, ее темные блестящие волосы жарко прижались к его шее.

– По-моему, ты отлично справляешься, – сказала она, – даже чересчур. Иногда мне хочется, чтобы мы были такими же, как раньше, когда только поженились. Чтобы никакой ответственности за семью. Только ты и я. И никого больше. Никаких детей…

Она поспешно схватила его за руку и будто разом вся сжалась изнутри – так что ее бледное лицо покраснело от напряжения. Казалось, она хотела что-то сказать, очень много всего, но не могла, поэтому срочно попыталась заменить это чем-то более подобающим.

– Ну, понимаешь… Просто появился третий… компонент. Раньше были только ты и я. Мы защищали друг друга. А теперь мы защищаем ребенка, но от него никакой защиты не получаем. Я многое передумала, пока лежала в больнице. Понимаешь… Мир полон зла.

– Зла? – переспросил он.

– Да. Зла. От него нас защищают законы. А когда нет законов, тогда нас защищает любовь. Моя любовь защищает тебя… от меня. Я никогда не причиню тебе боль. Из всех людей ты – самый уязвимый для меня, но любовь тебя защищает. И я тоже не боюсь тебя, потому что любовь сдерживает все твои приступы раздражения, все противоестественные инстинкты, и, может быть, ненависть и незрелость. А вот ребенок… Он еще слишком мал, и он пока не знает никакой любви. Ну, или законов любви, как это еще назвать? И не будет знать, пока мы его не научим.

– Ну, мы же его научим.

– Но какое-то время мы будем перед ним беззащитны!

– Что? Беззащитны? Перед ребенком? – Он отстранил ее от себя и, хохотнув, покачал головой.

– А что – разве ребенок понимает разницу между добром и злом? – спросила она.

– Нет. Но он же поймет.

– Но ребенок – он же совершенно… пустой, в нем нет ни морали, ни совести… – возразила она.

Внезапно она замерла и, отдернув от него руки, быстро обернулась.

– Ты слышал? Какие-то звуки… Что это было?

Лейбер оглядел комнату.

– Нет, не слышал…

Она уставилась на дверь библиотеки.

– Там, – тихо произнесла она.

Лейбер прошел через комнату, открыл дверь библиотеки, после чего включил и выключил там свет.

– Там ничего нет, – сказал он и вернулся к ней. – Ты просто устала, вымоталась. Пойдем скорее в постель, прямо сейчас.

Они вместе выключили свет и в полной тишине, не произнося ни слова, беззвучно поднялись по лестнице.

Наверху она принялась извиняться.

– Ну, прости, что я тебе все это наговорила. Я просто устала.

Он сказал ей, что так и понял.

Она в нерешительности остановилась у двери детской. Затем резко повернула медную ручку и вошла. Он видел, как она осторожно, даже слишком осторожно, подошла к кроватке, заглянула в нее и застыла, словно ее ударили по лицу.

– Дэвид!

Лейбер подошел к кроватке и заглянул в нее.

У ребенка было взмокшее, совершенно пунцовое лицо. Розовый ротик двигался. Голубые глаза смотрели так, будто его только что душили. Крохотные красные ручки беспорядочно мелькали в воздухе.

– По-моему, он только что кричал, – сказал Лейбер.

– Да? – Элис Лейбер схватилась за спинку кроватки, чтобы не упасть. – Но я не слышала, чтобы он кричал.

– Просто дверь была закрыта.

– Думаешь, из-за этого он так тяжело дышит и у него такое красное лицо?

– Конечно. Бедный малыш. Плачет тут один в темноте. Давай он поспит сегодня в нашей комнате?

– Ты так его испортишь, – сказала Элис.

Лейбер чувствовал, как она провожает его взглядом, пока он вкатывает кроватку к ним в спальню. Он молча разделся, сел на край кровати. И вдруг поднял голову, выругался себе под нос и щелкнул пальцами.

– Черт возьми. Совсем забыл тебе сказать. В пятницу мне надо лететь в Чикаго.

– О боже, Дэвид… – Она растерянно посмотрела на него – как маленькая девочка, которая потерялась на улице. – В эту пятницу?

– Просто я уже два месяца откладываю эту поездку, и она настолько назрела, что не ехать уже нельзя.

– Я боюсь оставаться здесь одна.

– В пятницу уже приедет новая домработница. И будет здесь все время. Ты сможешь вызвать ее в любой момент. А я скоро вернусь.

– Но мне страшно. Я боюсь. Ты все равно не поверишь, если я скажу тебе, чего я боюсь. Наверное, я сошла с ума.

Дэвид уже лежал в постели. Элис выключила свет. Он слышал, как она обошла кровать, откинула свежие простыни, скользнула внутрь. И почувствовал рядом ее теплый женский запах.

– Если ты хочешь, чтобы я остался, я могу пока не ездить, – сказал он, – можно недельку подождать… Может, действительно стоит подождать. Тогда…

– Да нет, – перебила его она, – езжай. Я же понимаю, что это важно. Просто я все время думаю про то, о чем я тебе говорила. Ну, про законы, про любовь, про защиту. Со мной все понятно: от меня тебя защищает моя любовь. А вот ребенок… – Она перевела дыхание. – Что защищает тебя от него, Дэвид?

Он хотел ей что-то ответить, хотел сказать ей, что это нелепо – говорить так о младенцах, но не успел, потому что она резко включила ночник.

– Смотри, – сказала она, показывая пальцем.

Младенец лежал в своей кроватке и не спал. Некоторое время его голубые, глубоко посаженные глаза пристально смотрели прямо на него. Потом закрылись.

Свет снова погас. Элис прижалась к нему, вся дрожа.

– Я знаю, это нехорошо – бояться того, кого сама родила, – она перешла на торопливый свистящий шепот. – Но он пытался меня убить! Он лежит там, слушает, как мы разговариваем, и ждет, когда ты уедешь, и будет опять пытаться меня убить! Я знаю!

Рыдания вырвались у нее из груди, он крепко прижал ее к себе, но не мог остановить их.

– Ну, пожалуйста, – повторял он, гладя ее по спине. – Ну не надо. Пожалуйста. Не плачь.

Но она все плакала и плакала, лежа в темноте. Было уже очень поздно, когда она все-таки успокоилась и, все еще вздрагивая, прижалась к нему. Дыхание у нее стало легким, теплым и ровным, тело сбросило усталость, и она уснула.

Он тоже начинал засыпать.

Но в тот момент, когда глаза его устало закрылись и он начал проваливаться в сон, до него донесся какой-то странный звук. Тихий сигнал чьего-то присутствия в комнате – и чьего-то просыпания. Его издал маленький, розово-резиновый ротик.

Ребенок.

Потом он заснул.

Утром комната была залита ярким солнечным светом. Элис улыбалась.

Дэвид Лейбер склонился над кроваткой, держа в руке наручные часы.

– А ну, смотри-ка, малыш. Посмотри, какие блестящие. Красиво? Да. Да. Красиво. Блестят. Очень красиво, да?

Элис улыбалась. Она сказала ему, чтобы он летел в Чикаго, а она постарается быть храброй девочкой. И пусть он не волнуется. Она позаботится о ребенке. Да, да, она позаботится, она решит все проблемы. Последние слова она произнесла как-то по-особому, с нажимом, но Дэвид Лейбер не обратил на это внимания.

Самолет вместе с Лейбером улетел на восток. Небо, солнце, облака – и вот над горизонтом показался Чикаго, и Лейбер окунулся в череду заказов, планерок, банкетов, визитов, телефонных звонков, споров на конференциях и обжигающих глотков кофе в короткие минуты перерыва. Элис и малышу он каждый день отправлял короткие трогательные письма и телеграммы.

На шестой день его отсутствия дома, вечером, раздался звонок по междугороднему телефону. Лос-Анджелес.

– Элис?

– Нет, Дэйв. Это Джефферс.

– Доктор!

– Плохие новости, сынок. Элис заболела. Тебе лучше вернуться домой ближайшим самолетом. У нее воспаление легких. Я сделаю все, что смогу, мой мальчик. Плохо, что это случилось так скоро после рождения ребенка. Ей потребуется много сил.

Лейбер уронил трубку на рычаг. Он встал, не чувствуя под собой ни ног, ни рук, ни тела. Гостиничный номер расплывался и распадался на части.

– Элис, – сказал он, почти вслепую пробираясь к двери.

Самолет полетел на запад, и появилась Калифорния, и там, в крутящихся кругах металлических пропеллеров, уже вибрировала материализация лежащей в постели Элис и доктора Джефферса, стоящего в солнечном свете у окна. И нереальность происходящего (которую ощущал Лейбер с каждым шагом его ватных ног в сторону дома) становилась все более и более реальной, и когда он наконец добрался до кровати Элис, стала уже абсолютно неотвратимой.

Никто не произнес ни слова. Элис слабо улыбнулась. Потом Джефферс что-то сказал, но до Дэвида ничего не доходило.

– Твоя жена – слишком хорошая мать, Дэви. Она больше беспокоилась о твоем ребенке, чем о себе…

На щеке Элис два раза дрогнул мускул.

Она начала говорить. Сейчас она говорила все так, как положено говорить матери. В ее голосе не было ни гнева, ни страха, ни отвращения. Во всяком случае, доктор Джефферс ничего не уловил. Впрочем, он и не пытался.

– Ребенок не засыпал, – сказала Элис. – Я думала, он заболел. Он просто лежал в своей кроватке с открытыми глазами. А ночью начинал плакать. Очень громко. Плакал всю ночь, и опять всю ночь. Я не могла его успокоить. И не могла уснуть.

Доктор Джефферс кивнул.

– И довела себя до пневмонии. Сейчас она на сульфамидных препаратах, слава богу, опасность миновала.

Лейберу стало плохо.

– А ребенок, что с ним?

– Бодр, как всегда. И здоров как бык.

– Спасибо, доктор.

Доктор попрощался, спустился по лестнице, еле слышно открыл входную дверь и вышел. Все время, пока он уходил, Лейбер стоял и прислушивался, чтобы убедиться, что он действительно ушел.

– Дэвид!

Он повернулся на ее шепот.

– Это опять ребенок, – сказала она, – я очень стараюсь убедить себя, что все хорошо, что это просто я – идиотка. Но ребенок знал, что я слабая после больницы. Поэтому он и плакал ночами. А когда не плакал, вел себя как-то странно тихо. Я точно знаю – если бы я включила свет, он опять лежал бы там и… смотрел на меня.

Лейбер внутренне содрогнулся. Он вспомнил, как он сам увидел ребенка, когда тот лежал и не спал в темноте – не спал глубокой ночью, когда все младенцы обычно спят. Но он поспешно отогнал эту мысль. Это было уж совсем какое-то безумие.

Элис продолжала:

– Я хотела убить ребенка, Дэвид. Да, хотела. Прошел всего час, как ты уехал, и я вошла в его комнату и схватила его руками за шею. Стояла и держала. Но не смогла. Потом положила одеяло ему на лицо, перевернула его на живот, прижала и так оставила. А сама убежала.

Он пытался остановить ее.

– Нет, дай мне закончить, – хрипло сказала она, глядя в стену, – когда я выходила из его комнаты, я думала, что все будет нормально. Младенцы же часто умирают от удушья. Никто ничего не узнает. Но когда я вернулась посмотреть на него мертвого… Дэвид, он был жив! Да, жив, он перевернулся на спину, был живой, улыбался и дышал. И после этого я уже не могла к нему прикасаться. Я оставила его там и больше к нему не заходила. Не кормила, не смотрела на него и ничего с ним не делала. Может быть, за ним ухаживала домработница. Я не знаю. Все, что я знаю, – это что его плач не давал мне уснуть, и я всю ночь думала и ходила по комнатам. И что теперь я больна, – она почти закончила. – А ребенок лежит там и обдумывает, как ему лучше меня убить. Каким способом проще. Потому что он знает, что мне про него все известно. Я не люблю его, между нами нет никакой защиты и никогда больше не будет.

Она закончила. Сжалась в комочек под одеялом, а потом уснула.

Дэвид Лейбер долго стоял над ней, не в силах пошевелиться. Мозг как будто застыл в его голове, в нем не осталось ни одной живой клетки.

На следующее утро у него уже не было выбора, как поступить. Он пошел в кабинет доктора Джефферса и все ему рассказал. И выслушал то, что Джефферс терпеливо сказал ему в ответ.

– Давай не будем торопиться, Дэви. Вполне естественно, что матери иногда ненавидят своих детей. У нас даже есть для этого название – амбивалентность. То есть способность ненавидеть, одновременно любя. Влюбленные часто ненавидят друг друга. И дети ненавидят своих матерей…

Лейбер перебил его:

– Я никогда не ненавидел свою мать.

– Ты, естественно, никогда не признаешь этого. Люди не любят признаваться в ненависти к близким.

– Значит, Элис ненавидит своего ребенка.

– Правильнее будет сказать – у нее навязчивая идея. Она шагнула за грань простой, обычной амбивалентности. Операция кесарева сечения помогла появиться ребенку на свет, но при этом едва не лишила Элис жизни. Теперь она считает ребенка виноватым в том, что из-за него она чуть не погибла. И в своей пневмонии тоже. Она проецирует свои проблемы, обвиняя в них самый удобный объект, который можно использовать в качестве источника вины. Мы все так делаем. Спотыкаемся об стул – и проклинаем мебель, а не собственную неуклюжесть. Пропускаем удар в гольф – ругаем газон, или собственную клюшку, или марку мяча. В любой неудаче мы виним богов, погоду, фортуну… Все, что я могу тебе сказать, – это то, что я уже говорил тебе раньше. Люби ее. Это лучшее лекарство в мире. Не скупись на всякие приятные мелочи, чтобы показать ей свою привязанность. Дай ей почувствовать полную безопасность. Найди способ показать ей, какое это, по сути, безобидное и невинное существо – ребенок. Она должна осознать, что ее риск ради ребенка был не напрасен. Через некоторое время она успокоится, перестанет думать о смерти и полюбит ребенка. Если же в течение следующего месяца или около того она не придет в норму, дай мне знать – и я порекомендую хорошего психиатра. А теперь иди – и не забудь убрать со своего лица вот это выражение.

С наступлением лета все как-то успокоилось и улеглось. Лейбер работал, погружаясь в офисную жизнь и при этом не забывая заботиться о жене. Она, в свою очередь, совершала долгие прогулки, набиралась сил, иногда играла партию-другую в бадминтон. Эмоциональных срывов у нее почти не случалось. Кажется, ей удалось полностью избавиться от своих страхов.

За исключением одного случая. Это было в полночь. Внезапно прямо рядом с домом кто-то словно ударил в звонкие тамбурины. На самом деле это был всего лишь резкий порыв теплого летнего ветра, который пронесся по деревьям, но Элис проснулась, вся дрожа, и скользнула в объятия мужа. Он бросился утешать ее и спрашивать, что случилось.

– Здесь что-то есть, в темноте, – сказала она, – и оно наблюдает за нами.

Он включил свет.

– Тебе опять померещилось, – сказал он. – Ничего страшного, бывает. Все равно тебе уже лучше. Смотри, сколько времени ты смогла прожить без этого страха.

Когда он снова выключил свет, она вздохнула и снова провалилась в сон. Он лежал и думал о том, какое милое и таинственное создание он держит в своих объятиях.

Вдруг он услышал, как дверь спальни приоткрылась.

За ней никого не было. Как и не было никаких причин, чтобы она открывалась. Ветер стих и больше не подавал признаков жизни.

Он ждал. Кажется, он пролежал без сна в темноте не меньше часа.

И потом наверху в детской раздался плач ребенка – далекий, как маленький метеор, умирающий в бескрайней чернильной бездне космоса.

Тихий, одинокий звук среди звезд и темноты. И дыхание женщины у него объятиях. И ветер, который снова пустился в пляс по деревьям.

Лейбер досчитал до пятидесяти. Плач не прекращался.

В конце концов, осторожно выбравшись из объятий Элис, он слез с кровати, надел тапки, халат и на цыпочках вышел из комнаты.

Мысли устало ворочались в его голове. Надо пойти вниз, подогреть молоко и отнести наверх, а потом…

Чернота лестницы вдруг ушла у него из-под ног. Нога соскользнула и провалилась. Он поскользнулся на чем-то мягком – и стал падать в пустоту. Ему удалось выбросить руки вперед, он судорожно вцепился в перила, и его тело прекратило падение. Он удержался. И выру-гался.

«Что-то мягкое», на чем у него поскользнулась нога, прошуршало несколько ступенек вниз и с мягким стуком остановилось. В голове звенело. Сердце застряло где-то у основания горла и колотилось там, пульсируя болью.

Что за привычка разбрасывать вещи по всему дому… Он осторожно нащупал пальцами предмет, который чуть не сбросил его вниз головой с лестницы.

Его рука вздрогнула и застыла. У него перехватило дыхание. И почти перестало биться сердце.

В руке у него была игрушка. Дурацкая здоровенная тряпичная кукла, которую он ради шутки купил для…

Для ребенка.

На следующий день Элис отвозила его на работу.

На полпути к центру города она притормозила, подъехала к тротуару и остановила машину. Потом повернулась на сиденье и посмотрела на мужа.

– Я хочу поехать в отпуск. Не знаю, можешь ли ты сейчас ехать, дорогой, но если нет, пожалуйста, отпусти меня одну. Мы ведь наверняка сможем найти кого-нибудь, кто позаботится о ребенке. Мне просто нужно уехать. Я думала, что у меня все прошло… ну, это чувство. Но оно не прошло. Я не могу находиться с ним в одной комнате. И он тоже смотрит на меня так, как будто ненавидит. Я не знаю, что это значит. Но я точно знаю, что мне надо уехать. Пока ничего не случилось.

Он вышел со своей стороны, обошел машину, жестом предложил ей передвинуться и сел за руль.

– Все, что тебе нужно, – это обратиться к хорошему психиатру. И если он скажет, что тебе пора в отпуск, значит, надо ехать. Так не может больше продолжаться, мне самому уже плохо от всего этого. – Он включил зажигание. – Давай сам поведу, а ты посиди.

Всю дорогу она сидела, опустив голову и с трудом сдерживая слезы. Когда они подъехали к зданию его офиса, она подняла голову.

– Хорошо, Дэвид, – сказала она, – запиши меня на прием. Я съезжу куда надо и поговорю с кем угодно.

Он поцеловал ее.

– Вот это разумное решение, леди. Сможешь сама доехать до дома?

– Ну, конечно, что за вопрос.

– Тогда увидимся за ужином. Езжай осторожно.

– А когда я ездила не осторожно?

– Ладно, пока.

Он стоял на обочине и смотрел, как она отъезжает, как блестят, разлетаясь на ветру, ее длинные темные волосы. Уже через минуту он был наверху. Позвонил Джефферсу и договорился о встрече с надежным психоневрологом. Наконец-то.

Рабочий день не задался. Все валилось у него из рук. Везде, куда бы он ни бросил взгляд, ему мерещилась Элис. Ему как будто передался ее страх. Она убедила его, что с ребенком что-то не в порядке.

Весь день он диктовал какие-то длинные дежурные письма. Спускался регистрировать грузы. Долго по очереди анкетировал продавцов, а они все не кончались и не кончались. К концу дня он был как выжатый лимон. Голова гудела. Безумно хотелось домой.

Спускаясь в лифте, он думал о той игрушке, о тряпичной кукле, о которую он споткнулся вчера вечером на лестнице. Может, надо рассказать о ней Элис? Ну да, и это уж точно доведет ее до истерики! Нет, никогда и ни за что в жизни он ей ничего не расскажет. В конце концов, это был просто несчастный случай.

Когда он ехал в такси домой, в небе еще теплился день. Расплатившись с водителем у Брентвуд-плейс, он медленно пошел по бетонной дорожке, наслаждаясь остатками солнца в небе и на деревьях. Белый колониальный фасад дома показался ему неестественно тихим и необитаемым, но потом он вспомнил, что сегодня четверг и у работников, которых они позволяли себе время от времени нанимать, свободный день. У домработницы тоже выходной, и значит, им с Элис надо либо готовить ужин самим, либо питаться где-нибудь на Стрипе[23].

Он сделал глубокий вдох. За домом пела какая-то птичка. В соседнем квартале, на бульваре, гудели машины. Он повернул ключ в замке. Ручка, смазанная маслом, бесшумно повернулась под его пальцами.

Дверь открылась. Он вошел, положил шляпу и портфель на стул, начал уже снимать пальто, как вдруг взгляд его упал на лестницу.

Закатный свет, бивший в окно верхнего этажа, просвечивал ее сверху донизу и у подножия превращался в яркое цветное пятно. Там, растянувшись в нелепой позе, лежала тряпичная кукла.

Но на куклу он не обратил никакого внимания.

Он смотрел только на Элис, стоял и смотрел и не мог пошевелиться. Тело Элис, бледное, худое, нелепо изогнутое, лежало у подножия лестницы, как сломанная кукла, которая больше не хочет ни с кем играть.

Элис была мертва.

В доме стояла тишина, он слышал только стук своего сердца.

Она была мертва.

Он поднимал ее голову, он трогал ее пальцы. Он прижимал к себе ее тело. Но она не оживала. Ни на секунду. Не переставая повторял он вслух ее имя, снова и снова прижимал ее к себе, пытаясь вернуть ей тепло, которое она утратила. Но это не помогало.

Он встал. Кажется, он куда-то звонил. Он не помнил, как он звонил. И не помнил, как вдруг оказался наверху. Он открыл дверь детской, вошел внутрь и тупо уставился на кроватку. Его тошнило. Он с трудом мог что-то видеть.

Глаза ребенка были закрыты, но лицо было красным и влажным от пота, как будто он долго и натужно кричал.

– Она умерла, – сказал Лейбер ребенку, – она мертва.

После чего начал смеяться и смеялся тихим и странным смехом до тех пор, пока откуда-то из темноты не появился доктор Джефферс и не начал бить его по щекам.

– Приди в себя! Возьми себя в руки, сынок!

– Она упала с лестницы, доктор. Споткнулась о тряпичную куклу и упала. Я сам чуть не поскользнулся на ней прошлой ночью. А теперь вот…

Доктор встряхнул его.

– Док, док, послушайте, док, – начал бормотать Лейбер, – это действительно смешно. Я… я наконец придумал для ребенка имя…

Доктор ничего не ответил.

Лейбер закрыл лицо трясущимися руками.

– В следующее воскресенье я пойду его крестить… Знаете, какое я ему дам имя? Я… я назову его… Люцифер!

Было одиннадцать вечера. В дом вошла толпа каких-то незнакомых людей, а потом ушла, забрав из него самое важное, пламя его очага – Элис.

Дэвид Лейбер и доктор сидели друг напротив друга в библиотеке.

– Элис – не сумасшедшая, – медленно и отчетливо произнес Дэвид, – у нее были причины, чтобы бояться ребенка.

Джефферс вздохнул.

– Ну вот, теперь и ты. Элис обвиняла ребенка в своей болезни, а теперь ты обвиняешь его в ее смерти. Она ведь просто споткнулась об игрушку, не забывай. Ребенок здесь ни при чем.

– Вы имеете в виду Люцифера?

– Перестань называть его Люцифером!

Лейбер покачал головой.

– По ночам Элис слышала какие-то странные звуки. Какое-то движение в холле. Как будто кто-то шпионил за нами. А хотите знать, что это были за звуки, док? Я вам скажу. Их производил ребенок! Да-да, мой сын! Четырехмесячный малыш! Это он лазил по темным холлам и подслушивал наши разговоры. Вслушиваясь в каждое слово! – Он вцепился в подлокотники кресла. – А когда я включал свет, то ребенок… он же – маленький. Ему ничего стоит спрятаться за мебелью, за дверью, у стены – ниже уровня глаз.

– Немедленно прекрати! – потребовал Джефферс.

– Дайте мне сказать, что я думаю, – или я сойду с ума. Когда я уезжал в Чикаго… Кто не давал Элис спать, кто мучил ее и довел до пневмонии? Ребенок! А когда Элис не умерла, он попытался убить меня. Это же так просто: оставить игрушечную куклу на лестнице, а потом, ночью, вопить до тех пор, пока твой отец не проснется и не устанет слушать, как ты плачешь. И не спустится вниз, чтобы принести тебе теплого молока, и не споткнется. Очень простой трюк – зато какой эффективный. Со мной у него не вышло. А Элис он этим убил. – Дэвид Лейбер остановился, чтобы закурить сигарету. – Я должен был догадаться. Сколько раз я включал свет среди ночи и видел, что ребенок лежит с открытыми глазами. Известно же, что в норме младенцы почти все время спят. А этот – нет. Он не спал – он лежал и думал.

– Младенцы не умеют думать, – отрезал Джефферс.

– Окей, значит, он не спал и делал своим мозгом что-то еще – что они там умеют? Что мы, черт возьми, вообще знаем про мозг ребенка? У него были все основания ненавидеть Элис. Потому что она догадалась, кто он на самом деле. Она сразу поняла, что этот ребенок – не нормальный. Что он какой-то другой. А что вам, собственно, известно о младенцах, доктор? Какие-то общие знания – и больше ничего. Например, вы знаете, что иногда младенцы убивают своих матерей. При рождении. Почему? Наверное, чисто от негодования – да как она смеет заставлять меня жить в этом мерзком мире! – Лейбер устало склонился к доктору. – Все сходится в одну точку. Если предположить, что несколько младенцев из миллионов сразу рождаются со способностью передвигаться, видеть, слышать, думать – как большинство животных и насекомых… Ведь насекомые уже при рождении полностью самодостаточны. А большинство млекопитающих и птиц приспосабливаются всего за несколько дней. И только человеческим детенышам требуются годы, чтобы научиться говорить и кое-как передвигаться на резиновых ножках… Но предположим, что один ребенок на миллион… не такой. Что он рождается с развитым сознанием и сразу способен мыслить, что это встроено в него как инстинкт. Разве это не идеальная ситуация, не идеальное прикрытие для всего, что ребенку взбредет в голову сотворить? Ведь ему достаточно притвориться обычным младенцем – слабеньким, глупеньким и вечно орущим. При этом спокойно и без особых энергетических затрат он сможет ползать по дому в темноте и подслушивать. Спокойно ставить препятствия вверху лестницы. Орать как резаный всю ночь и довести мать до пневмонии. И уж чего проще – прямо при рождении, будучи практически еще в матери, с помощью нескольких ловких маневров устроить ей перитонит!

– Ради всего святого! – вскочил на ноги Джефферс. – Что за мерзости ты говоришь!

– Я говорю ужасные мерзости. Я говорю о том, сколько матерей умерло, рожая своих детей. Скольким из них пришлось вскармливать странное маленькое нечто, несущее смерть неизвестно от чего. Я говорю о них – о тех странных красных маленьких существах, чьи мозги функционируют где-то там внутри, в кровавой темноте, о которой мы не имеем ни малейшего представления. Примитивные маленькие мозги, подогреваемые расовой памятью, ненавистью и грубой жестокостью, думающие только о самосохранении. Да-да, это просто самосохранение – устранить мать, осознавшую, какой ужас она породила. Скажите мне, доктор, разве существует на свете что-то более эгоистичное, чем младенец? Нет! Нет ничего более эгоцентричного, более асоциального и эгоистичного. Ничего!

Джефферс нахмурился, покачал головой и бессильно развел руками.

Лейбер выронил сигарету.

– И я не говорю о каких-то сверхъестественных способностях ребенка. Достаточно уметь худо-бедно ползать – на несколько месяцев раньше срока. Уметь подслушивать. И орать по ночам. Всего этого – более чем достаточно.

Джефферс решил перейти с пафоса на скепсис:

– То есть ты считаешь это убийством. Между тем у всякого убийства должны быть мотивы. Будь добр, скажи, какие могли быть мотивы у ребенка.

У Лейбера был заранее готов ответ.

– А вы представьте себе еще не рожденного ребенка. Разве существует на свете что-либо более сытое, безмятежное, беззаботное, умиротворенное, счастливое и довольное жизнью, чем он? Нет. Ничего! Он сонно плавает там, в темноте, в мутных водах непрерывного счастья, теплого питания и тишины. И все это длится как один бесконечный сон. А потом, какой сюрприз, его вдруг просят покинуть эту чудесную обитель, освободить местечко – и выпихивают в шумный, равнодушный, эгоистичный, суетливый и безжалостный мир. Где он должен сам заботиться о себе, ходить на охоту, питаться тем, что сам добыл, искать утраченную любовь (ту самую, которая еще недавно была его безусловным правом), а внутреннюю гармонию и здоровый сон сменить на смятение и хаос! Конечно, новорожденный будет возмущаться! Всеми крохотными фибрами своего маленького тельца. Его будет возмущать все – сырой холодный воздух, огромные пространства, внезапная утрата привычных удобств. Именно это содержат крошечные волокна его мозга – эгоизм и ненависть из-за того, что его мир был так грубо разрушен. А кто же виноват в грубом крушении его мира? Мать. Да-да, этому новенькому ребенку есть кого ненавидеть. Ненавидеть каждой клеточкой своего крошечного мозга. Мать – ту, которая изгнала его и отвергла. Ну а за компанию и отца – он ведь тоже причастен и должен за все ответить. Значит, убьем и его!

Джефферс перебил его:

– Если то, что ты говоришь, правда, все женщины на земле смотрели бы на своих новорожденных детей с опаской и содроганием, постоянно ожидая от них какого-нибудь подвоха.

– Да так бы и было! Если бы у ребенка не было идеального алиби. Если бы он не был защищен общепринятым, длящимся тысячелетиями медицинским культом. Так уж сложилось, и по вполне естественным причинам, что ребенок считается беспомощным. Он не несет никакой ответственности. А между тем он рождается ненавидящим. И с возрастом дела обстоят все хуже, а не лучше. Сначала ребенок получает какое-то количество внимания и материнской любви. Потом проходит время, и все меняется. Когда ребенок совсем новорожденный, он обладает огромной властью над родителями. Благодаря этой власти стоит ему заплакать, как они превращаются в идиотов и готовы бросаться к нему на каждый его чих. Но вот проходят годы, и ребенок чувствует, как его детская власть все больше ослабевает, ускользает от него – и, кажется, навсегда. Он понимает, что всю власть, которую он еще может захватить, он должен захватить прямо сейчас. Надо бороться за свое положение, пока для этого есть все преимущества. Потом-то будет уже поздно выражать свою ненависть. Нет, если уж наносить удар, то сейчас… И дальше этот ребенок от тайного осознания постепенно, с каждым днем, переходит к осознанию явному, он узнает все новые подробности – о статусе, о деньгах, о безопасности. Ребенок понимает, что с помощью денег он сможет наконец обеспечить себе теплую и комфортную утробу на одного. И что в реальности, если уничтожить отца, можно получить прибыль – учитывая, что страховые полисы на двадцать тысяч долларов выписаны на жену и ребенка. Нет, я признаю, что ребенок еще недостаточно взрослый для такой мотивации. Деньги пока выше его понимания (в отличие от ненависти). Денежный взгляд на вещи появится у него немного попозже, не сейчас. Но в основе его будет все то же – желание вернуться к теплому комфорту и одиночеству.

Голос Лейбера понизился почти до шепота:

– Как вы думаете, почему по ночам у моего милого малыша такое красное и потное личико, когда он лежит в кроватке? Почему он выглядит таким запыхавшимся? От плача? Нет. Это от того, что он очень старательно, мучаясь и пыхтя, вылезает из кроватки, а потом ползает на длинные дистанции по темным холлам. Милый малыш. Мне хочется его убить.

Доктор протянул ему стакан с водой и несколько таблеток.

– Давай ты не будешь никого убивать. А просто поспишь двадцать четыре часа. Поспишь и наверняка передумаешь. Выпей-ка вот это.

Лейбер выпил таблетки и дал отвести себя наверх, в спальню. Он плакал не переставая и почти не осознавал, как его укладывают в постель.

Доктор пожелал ему спокойной ночи и ушел.

Оставшись один, Лейбер уже почти погрузился в сон, но вдруг услышал какой-то шум.

– Что… что это? – еле слышно спросил он.

В холле что-то двигалось.

Дэвид Лейбер уснул.

На следующее утро доктор Джефферс подъехал к дому Лейберов. Утро было доброе, и он пришел с намерением посоветовать Лейберу съездить за город и немного отдохнуть. По идее, Лейбер еще должен был спать у себя наверху. Джефферс дал ему успокоительного, которого хватило бы, чтобы отключиться как минимум часов на пятнадцать.

Он позвонил в дверь. Ответа не последовало. Помощники по хозяйству еще не пришли, было слишком рано. Джефферс попробовал открыть входную дверь и обнаружил, что она открыта. Он вошел и положил свой саквояж врача на ближайший стул.

Что-то белое промелькнуло и исчезло вверху лестницы. Настолько быстро, что Джефферс не заметил.

В доме стоял запах газа.

Джефферс взбежал по лестнице и ворвался в спальню Лейбера.

Лейбер лежал на кровати не шевелясь, а комната была наполнена газом, который с шипением вырывался из открытого клапана у основания стены возле двери. Джефферс закрутил его, затем поочередно распахнул в доме все окна и вернулся к телу Лейбера.

Тело было холодным. Он был мертв уже несколько часов.

Неистово кашляя, доктор выбежал из комнаты, глаза его слезились.

Нет, Лейбер не включал газ. Сам он не мог этого сделать. Он был под действием успокоительных таблеток и должен был проспать до полудня. Это было не самоубийство.

Или, может быть, все-таки?…

Минут пять Джефферс стоял в холле. Затем подошел к двери детской. Она была закрыта. Он открыл ее и прошел к детской кроватке.

Кроватка была пуста.

С полминуты он стоял над ней, будто колебался, а потом сказал, ни к кому не обращаясь:

– Понятно. Дверь захлопнулась. И ты не смог вернуться в свою кроватку – туда, где безопасно. Ты не планировал, что дверь детской захлопнется. Иногда такой пустяк, как захлопнутая дверь, может разрушить самые лучшие планы. Значит, я найду тебя где-нибудь в доме – там, где ты спрятался, притворяясь существом, которым ты на самом деле не являешься… – Доктор приложил руку ко лбу и слабо улыбнулся, он явно был не в себе. – Кажется, я говорю то же самое, что говорили Элис и Дэвид. Теми же словами. Но только у меня уже нет права на ошибку. Да, я ни в чем не уверен. Но у меня нет права на ошибку.

Он спустился вниз, открыл лежавший на стуле медицинский саквояж, достал оттуда что-то и зажал в руках.

В холле что-то зашуршало. Что-то очень маленькое и очень осторожное.

Джефферс быстро обернулся.

– Мне пришлось делать операцию, чтобы привести тебя в этот мир. Но, похоже, теперь придется делать операцию, чтобы вывести тебя из него…

Несколько быстрых, уверенных шагов. И он поднял руку к солнечному свету.

– А ну-ка, смотри, малыш. Видишь, как блестит. Красиво, да?

Скальпель.

The Crowd

Толпа

Мистер Спаллнер закрыл руками лицо.

Все произошло за пару секунд: его куда-то несет, он слышит свой неожиданно красивый вопль и удар машины о стену, потом ее кувыркает в воздухе, словно игрушку, снова бросает на стену, а его – вышвыривает. После этого – тишина.

И начинает сбегаться толпа. Лежа на земле, он услышал ее топот уже издалека. Услышал, как люди торопливо бегут по летней траве, по тротуарной плитке, по асфальту проезжей части, и по звуку их шагов он мог бы определить их размеры и возраст. Они пробирались даже по кирпичам разрушенной стены, на которой в ночном небе зависла его машина, продолжая крутить колесами, словно нелепая центрифуга.

Было непонятно, откуда взялась вся эта толпа. Спаллнер изо всех сил старался оставаться в сознании, но лица толпы зажали его со всех сторон, нависли над ним, словно большие блестящие листья склонившихся деревьев. Хоровод из лиц, которые двигались над ним, сменяли друг друга, давили, глазели на него сверху, натужно вглядывались, пытаясь прочесть по его лицу время его жизни и смерти. Будто это не лицо, а солнечные часы (вернее – лунные), а тень от носа – стрелка, которая ложится на щеку и указывает время. Время дышать – или время не дышать больше никогда.

Ему казалось, что кольцо этой набежавшей неизвестно откуда толпы сжалось над ним быстрей, чем рефлекторно сжимается радужная оболочка глаза.

Сирена. Голос полицейского. Куда-то несут. Кровь течет у него изо рта, его заносят в «Скорую». Кто-то спрашивает: «Он умер?», кто-то другой отвечает: «Нет, не умер», а кто-то третий говорит: «Да не умрет он, не умрет». И он увидел лица этой толпы в ночи, и по их выражениям понял, что да, не умрет. Это было странно. Он запомнил лицо мужчины – худое, бледное, как луна. Мужчина сглатывал и кусал губы, как тяжелобольной. Еще там была какая-то женщина с рыжими волосами, слишком ярким румянцем и слишком красным ртом. И конопатый мальчик. И другие – старик с морщинистой верхней губой, старуха с родинкой на подбородке… Откуда, откуда они все взялись? Из домов, машин, переулков вспугнутого аварией местного мирка? Из каких-то других переулков, отелей, из проезжавших по дороге машин? Или просто материализовались из ничего?

Толпа смотрела на него, а он смотрел на нее. Они все категорически ему не нравились. Была в них какая-то вопиющая неправильность. Какая именно, он не мог понять. Но они были гораздо хуже, чем все то, что только что сотворила с ним его машина.

Двери «Скорой» захлопнулись. Толпа принялась заглядывать в окна. Он видел их – это была та самая толпа, которая набегает всегда, чтобы ни случилось, так быстро, что в это невозможно поверить, собирается в круг – и смотрит, заглядывает, щупает, глазеет, выспрашивает, мешает, показывает пальцем и своим бесстыдным любопытством нарушает покой человека в его боли.

«Скорая» тронулась с места. Он откинулся назад, но… лица продолжали маячить перед ним, даже когда он закрыл глаза.

И колеса крутились у него в голове целыми днями. Одно колесо, четыре колеса – и крутятся, и крутятся, и вертятся…

Спаллнер понимал, что тут что-то не так. Что-то не так с этими колесами, со всей этой аварией, и с топотом, и с этим людским любопытством. А потом, когда лица толпы смешались с колесами и что есть силы закружились перед ним все вместе, то тогда…

Он проснулся.

Солнечный свет, больничная палата, чья-то рука щупает ему пульс.

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач.

Колеса исчезли, и мистер Спаллнер огляделся.

– Хорошо… наверное.

Он сразу попытался говорить. Об аварии.

– Доктор?

– Да?

– Эта толпа… она действительно была вчера вечером?

– Два дня назад. Вы здесь с четверга. Но с вами все в порядке. У вас все хорошо. Только не пытайтесь вставать.

– Эта толпа. И еще – эти колеса. Так ведь бывает, что человек после аварии немного… ну, немного не в себе?

– Иногда бывает, на какое-то время. Потом обычно проходит.

Он лежал и снизу вверх смотрел на врача.

– А бывает, что сбивается чувство времени?

– Бывает. Из-за панических состояний.

– Когда минута кажется часом, а час – минутой?

– Да.

– А можно я вам кое-что расскажу. – Он ощутил под своим телом кровать и солнечный свет на своем лице. – Только не думайте, что я сошел с ума. Знаю, я ехал слишком быстро. Я сожалею об этом. Я помню, как переехал через бордюр и врезался в стену. Я был ранен, не мог говорить. Но все же какие-то вещи запомнились. И больше всего – толпа. – Он замолчал ненадолго, а потом заговорил снова, потому что внезапно понял, что именно его беспокоит. – Толпа собралась туда слишком быстро. Уже через тридцать секунд после удара они все стояли надо мной и смотрели… ну разве это не странно, что они так быстро сбежались туда прямо среди ночи…

– Это вам только показалось, что прошло всего тридцать секунд, – сказал врач, – прошло, вероятно, минуты три-четыре. Просто ваши ощущения…

– Да, понимаю, мои ощущения сбились, авария и все такое. Но я был в сознании! И я запомнил одну деталь, которая не вписывается в общую картину. Вы будете смеяться. Но после аварии моя машина повисла вверх колесами, и когда толпа собралась, эти колеса все еще крутились! Да, они крутились!

Врач улыбнулся.

Человек в кровати продолжал:

– Я уверен! Колеса крутились – и крутились довольно быстро. Передние колеса! Мы же знаем, что сами по себе колеса вращаются не очень долго, трение тормозит их. А они действительно крутились!

– Вы что-то путаете, – сказал врач.

– Я ничего не путаю. Улица была пустая. Ни единой души. А потом – авария, и эти крутящиеся колеса, и почти сразу все эти лица надо мной – тут же, без промедленья. И по тому, как они смотрели на меня, я понял, что не умру…

– Обычный шок, – сказал врач, выходя на солнечный свет.

Через две недели Спаллнера выписали из больницы. Домой он поехал на такси. Все две недели, что он пролежал, не вставая, на спине, к нему приходили люди, и всем он рассказывал эту историю – об аварии, колесах и толпе людей.

И все только смеялись над ней вместе с ним, не более того.

Он наклонился и постучал в стеклянную перегородку таксисту.

– Что там случилось? – спросил он.

Таксист обернулся к нему.

– Извините, велено через город в объезд. Впереди – авария!

– Понятно. Хотя нет! Погодите. Езжайте лучше прямо. Проедем мимо, я думаю, ничего страшного…

Сигналя, такси двинулось вперед.

– Эй! Куда ты прешь! – крикнул таксист. – С дороги! Шваль подзаборная! – И потом тише: – Ну вот, уже набежали, мать их… Только бы совать во все свой нос. Любопытные твари…

Мистер Спаллнер опустил глаза и увидел на коленях свои трясущиеся пальцы.

– Вы тоже это заметили?

– Да уж конечно заметил, – сказал таксист, – как тут не заметить. Вечно их сбегается целая толпа. Можно подумать, убили их родную мамашу.

– Причем сбегаются ужасно быстро, – сказал пассажир на заднем сиденье.

– И та же беда, если пожар или взрыв. Никого-никого, а потом хоп – и уже толпень. Черт знает что!

– А ночью? Вы когда-нибудь видели аварию ночью?

Таксист кивнул.

– Да уж конечно видел. Та же беда. Ночь не ночь – все равно толпень.

Они доехали до места столкновения. На тротуаре лежало тело. О том, что там тело, можно было догадаться, даже если бы его не было видно совсем. По толпе. Вернее, по спинам толпы. Он сидел на заднем сиденье такси, толпа стояла к нему спиной. Прямо тут, рядом. Он открыл окно и чуть было не вскрикнул. Но вовремя спохватился. Ведь если он крикнет, они наверняка обернутся.

Он боялся увидеть их лица.

– Кажется, у меня какая-то склонность к авариям, – сказал он, сидя в своем кабинете.

Это было уже ближе к вечеру. Напротив него за столом сидел его приятель Морган.

– Представляешь, сегодня утром выехал из больницы, и первое, что мне попалось по дороге, – это автокатастрофа.

– Все движется по кругу, – сказал Морган.

– Я должен кое-что рассказать тебе про мою аварию.

– Ты уже рассказывал. Все рассказывал.

– Но это ведь странно все, согласись?

– Угу. Уже согласился. Как насчет того, чтобы немного выпить?

Они проговорили еще с полчаса, а то и больше. Любопытно, что все время, пока шел разговор, где-то на задворках мозга Спаллнера словно тикали часики, не требующие завода. Память крутила там свои крохотные шестеренки. Свои колесики и лица.

Около половины шестого на улице под окном послышался какой-то металлический скрежет. Морган кивнул и выглянул в окно.

– Ну что я тебе говорил? Все идет по кругу. Теперь грузовик и кремовый «Кадиллак». Глянь.

Спаллнер подошел к окну. Стоя там, он с холодным спокойствием смотрел на свои часы, на тоненькую минутную стрелку. Раз, два, три, четыре, пять секунд – побежали первые… Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать – люди бегут уже со всех сторон… Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать секунд – еще больше людей, больше машин, больше автомобильных гудков. Спаллнер смотрел на место катастрофы, и из окна ему казалось, что он смотрит на обратную съемку взрыва, в которой осколки засасываются обратно в эпицентр. Девятнадцать, двадцать, двадцать одна секунда – ну вот и все, толпа собралась. Он молча указал на нее рукой.

Толпа собралась невероятно быстро.

Он успел увидеть тело женщины за мгновение до того, как толпа поглотила ее.

Морган сказал:

– Что-то ты мне не нравишься, дружище. Давай-ка лучше выпей еще.

– Да нет, все нормально. Отстань. Все нормально. Я сказал – все нормально. Видишь вон тех людей? Видно тебе? Черта с два. Отсюда мы ничего не увидим!

– Эй, ты куда? – крикнул Морган.

Спаллнер выскочил за дверь. Морган бросился за ним и догнал его уже на лестнице.

– Пошли быстрее.

– Успокойся, ты просто не в себе!

Они вышли на улицу. Спаллнер полез через толпу. Ему показалось, что он увидел ту самую женщину с рыжими волосами, слишком ярким румянцем и слишком красным ртом.

– Вот! Вот! – Он с безумным взглядом обернулся к Моргану. – Ты ее видел?

– Кого?

– Черт, кажется, она смылась. Затерялась в толпе!

Толпа была повсюду: дышала, смотрела, шаркала, перемешивалась, бормотала – и не пускала его, когда он пытался протиснуться вперед. Похоже, рыжая женщина заметила, что он идет за ней, – и сбежала.

Еще одно знакомое лицо! Конопатый мальчик. Конечно, в мире существует не один конопатый мальчик. А впрочем, теперь уже все равно, потому что мальчик тоже сбежал и затерялся в толпе, и Спаллнер не успел его догнать.

– Она умерла? – спрашивал чей-то голос. – Она умерла?

– Она умирает, – ответил кто-то. – Она умрет еще до приезда «Скорой». Не надо было ее трогать. Не надо было ее трогать.

Все лица в этой толпе: знакомые и пока еще незнакомые, неважно, – все они склонились ту-да, все они смотрят вниз, смотрят и смотрят вниз…

– Эй, уважаемый, не толкайтесь.

– А ну полегче, приятель.

Спаллнер вернулся обратно, и Морган подхватил его, не дав ему упасть.

– Ты что – обалдел? Ты же еще не до конца поправился. На кой черт тебе понадобилось туда спускаться? – спросил Морган.

– Не знаю, правда, не знаю. Они перенесли ее, Морган, кто-то переносил ее. Нельзя, ни в коем случае нельзя переносить жертв дорожно-транспортных происшествий. Это их убивает. Это их убивает.

– Ну да. А что еще ты ожидал от людей? Тупые придурки.

Спаллнер аккуратно разложил газетные вырезки.

Морган взглянул на них.

– А это что? Или теперь ты считаешь каждую дорожную заварушку частью себя? В чем смысл?

– Это заметки про дорожные происшествия. И фотографии, – сказал Спаллнер, – посмотри на них. Но смотри не на машины, а на толпу вокруг. – Он ткнул в фотографию пальцем. – Вот. Сравни это фото аварии в районе Уилшира с фото в Вествуде. На них нет ничего похожего. А теперь возьми вот этот снимок из Вествуда и сопоставь его с тем, что был сделан в округе Вествуд десять лет назад… – Он снова ткнул. – Вот эта женщина есть на обеих фотографиях.

– Это просто совпадение. Женщина случайно оказалась там однажды в 1936 году, а потом снова в 1946-м.

– Одно совпадение – да, возможно. Но двенадцать совпадений за десять лет, притом что аварии случались в пяти километрах друг от друга, – это вряд ли. Вот, посмотри… – Он разложил дюжину фотографий. – Она есть на всех!

– Может, она какая-нибудь извращенка?

– Пожалуй, она – нечто большее. Как ей удается так быстро появляться сразу после каждой аварии? И почему на всех фотографиях она в одной и той же одежде – они же были сняты в течение десяти лет!

– Черт возьми, так и есть.

– И, что еще более интересно, почему она стояла и надо мной тоже – в ту ночь, после аварии, две недели назад?

Они выпили. Морган просмотрел все папки.

– Как ты это сделал? – спросил он. – Ты что, еще лежа в больнице нанял службу газетных подборок и они пересмотрели для тебя всю прессу?

Спаллнер кивнул.

Морган отхлебнул из стакана. Было уже поздно. На улице перед офисом зажглись фонари.

– Ну, и что по-твоему, все это может означать?

– Не знаю, – сказал Спаллнер, – не знаю ничего, кроме того, что существует некий всеобщий закон об авариях. На них всегда собирается толпа. Всегда. И всю жизнь обычные люди, такие, как ты и я, недоумевают, почему это происходит и как они умудряются собираться так быстро. Теперь я знаю ответ. Вот! – Он швырнул газетные вырезки. – И это меня пугает.

– Может, все эти люди – охотники за острыми ощущениями, какие-нибудь сенсуалисты[24]-извращенцы, имеющие плотское влечение к крови или даже к смерти?

Спаллнер пожал плечами.

– Да, но разве это объясняет их присутствие при всех авариях? Заметь, несмотря на то, что они придерживаются определенных территорий, – авария в Брентвуде имеет свою группу, Хантингтонский парк – свою, все равно есть какая-то часть лиц, какой-то процент, который появляется везде, при каждой аварии.

– Но это ведь не всегда одни и те же лица? – спросил Морган.

– Естественно, нет. Нормальные люди туда тоже подтягиваются, через какое-то время. Но эти, как я выяснил, всегда оказываются там первыми.

– Ну и кто они, по-твоему? Что им нужно? Есть у тебя хоть какая-то версия? А то ты все время на что-то намекаешь, а толком ничего не говоришь. Сам запугал себя до полусмерти, теперь еще и меня втянул.

– Я попытался к ним подобраться. Но, сколько я ни пытался, кто-то всегда встает у меня на пути. Прямо как специально лезут, чтобы меня не пропустить. За это время тот, за кем я иду, успевает просочиться в толпу и исчезнуть. Такое ощущение, что, увидев, что я иду, толпа предоставляет защиту… определенным лицам.

– Прямо секта какая-то.

– Да, у них есть одна общая черта – они всегда появляются вместе. Во время пожара, или какого-нибудь взрыва, или военной операции. То есть во время любой публичной демонстрации того, что называется смертью. Я не знаю, кто они – стервятники, гиены, святые. Не знаю. Но сегодня же вечером я пойду в полицию. Сколько еще это может продолжаться? Один из них передвинул сегодня тело той женщины. Но ее нельзя, нельзя было трогать. Это просто ее убило.

Он сложил газетные вырезки в свой портфель. Морган встал и надел пальто. Спаллнер щелкнул замком портфеля.

– Честно говоря, я бы вообще подумал, что…

– Что?

– Может, они хотели ее убить?

– Зачем?

– Кто же их знает. Ну что, пошли?

– Нет, прости. Уже поздно. Увидимся завтра. – Они спустились и вышли. – Удачи. Копам привет от меня. Как ты думаешь, они тебе поверят?

– Поверят, поверят, не беспокойся. Хорошего вечера.

Спаллнер ехал медленно.

«Хотелось бы добраться туда живым», – думал он.

Когда прямо на него из переулка выкатился грузовик, он испытал не удивление, а скорее шок. Еще секунду назад он, страшно гордясь собой и своей наблюдательностью, мысленно представлял себе, что он скажет в полицейской управе, – и вот уже грузовик врезается в его машину. Самое печальное, это была даже не его машина. Пока его швыряло то в одну, то в другую сторону, он думал о том, что, господи, какой кошмар, Морган одолжил мне на несколько дней свою вторую машину, пока моя в починке, и вот вам, пожалуйста… Но тут в лицо ему с силой ударило ветровое стекло. Потом его еще несколько раз тряхнуло взад-вперед, как под электрическим током, – и все остановилось и стихло. Осталась только боль, которая заполнила его целиком.

Спаллнер услышал их шаги. Пока он возился с дверью машины, они бежали, бежали и бежали. Наконец замок щелкнул. Пьяно вывалившись на тротуар, мистер Спаллнер лежал и теперь слушал звуки их приближения ухом, прижатым к асфальту. Они были похожи на капли дождя, которые бьют по земле, когда начинается ливень, – сильные, слабые, средние. Это длилось всего несколько секунд – бегут, бегут, бегут, бегут… прибежали. Из последних сил, уже зная, что он там увидит, он повернул голову и посмотрел.

Там была толпа.

Его нос уловил смешанный запах множества человеческих выдохов, душное тепло людей, которые всасывали и всасывали воздух, необходимый человеку просто чтобы жить. Толпились, нависали – и всасывали, всасывали воздух возле его лица, так что ему было почти нечем дышать. Он хотел как-то сказать им, чтобы они отошли подальше, что он не выживет в вакууме. Из головы сильно текла кровь. Он попробовал пошевелиться, но понял, что у него что-то с позвоночником. Позвоночник явно был поврежден – во время удара он просто этого не почувствовал. Из-за этого он не мог двигаться.

Говорить он тоже не мог. Он попытался – открыл рот, но не издал им ничего, кроме звука, который бывает при рвотных позывах.

Кто-то сказал:

– Дайте-ка руку. Давайте перевернем его в более удобное положение.

Мозг Спаллнера едва не разорвался на части.

– Нет! Не трогайте меня!

– Давайте перенесем его, – небрежно сказал чей-то голос.

– Идиоты, вы убьете меня, не надо!

Но вслух ничего этого он сказать не мог. Он мог только думать об этом.

Чьи-то руки схватили его. И начали поднимать. Он вскрикнул, к горлу подступила тошнота. Они растянули его как шомпол, и это был шомпол, сплошь состоящий из боли. Их было двое. Один – молодой и шустрый, с худым лицом, бледным, как луна. Другой – очень старый, с морщинистой верхней губой.

Это были лица, которые он уже видел.

– Он… умер? – спросил какой-то очень знакомый голос.

Другой голос, тоже слышанный раньше, ответил:

– Нет. Пока еще нет. Но он умрет до приезда «Скорой».

Это был заговор идиотов и сумасшедших. Как, впрочем, и любая другая авария. Он истерически заорал прямо в их лица, в их плотную стену. Они были тут все, вокруг него – все эти чертовы судьи и присяжные с лицами, которые он уже видел. Он всех их узнал и пересчитал, несмотря на боль.

Конопатый мальчик. Старик с морщинистой верхней губой.

Рыжая женщина с красными щеками. Старуха с родинкой на подбородке.

– Я знаю, зачем вы здесь. Затем же, зачем и на всех других несчастьях. Чтобы определять, кому жить, а кому умирать. Для этого вы меня поднимали. Вы знали, что это меня убьет. И знали, что останусь жив, если не будете трогать.

Для этого и собираются толпы, с тех пор как свет стоит. Так ведь гораздо проще убивать. Есть надежное алиби: вы просто не знали, что двигать раненого опасно. Вы же не хотели его убивать.

Он смотрел на них, нависших сверху, и чувствовал себя человеком, который лежит глубоко под водой и смотрит на людей, стоящих на мосту.

– Кто вы такие? Откуда вы приходите, почему так быстро? Вы – толпа, которая всегда мешает пройти. Расходует хороший воздух, в котором нуждаются легкие умирающих. Съедает пространство, необходимое больным для уединения. Топчет людей ногами, чтобы убедиться, что они уже умерли. Все это вы. И я всех вас знаю.

Это было похоже на вежливый монолог. В ответ – только лица. Старик. Рыжая женщина.

Кто-то поднял его портфель.

– Чей это? – спросили они.

– Он мой! Это улики против вас всех!

Тишина. Только глаза поблескивают из-под шляп и из-под шапок волос. Все взгляды – только вниз, только на него.

Лица.

Сирена. Где-то недалеко. Это «Скорая».

Глядя на лица, на их строение, форму, количество и состав, Спаллнер понимал, что уже слишком поздно. Он прочел это на их лицах. Они знали.

Он попытался что-то сказать. И у него даже немного получилось:

– Кажется, я… скоро… присоединюсь к вам. Думаю… теперь я… стану членом вашей… команды.

Он закрыл глаза и стал ждать судмедэксперта.

The Handler

Кукловод

Мистер Бенедикт вышел на крыльцо своего домика и стоял там, мучительно стесняясь солнца и собственной неполноценности. Мимо пробежала собачка. У нее были такие умные глаза, что мистер Бенедикт невольно потупил взгляд. В кованую решетку ворот церковного кладбища заглянул какой-то ребенок – и мистер Дж. Бенедикт сразу попал в сети его праздно-дотошного детского любопытства.

– Вы – похоронщик, – сказал ребенок.

Внутренне съежившись, мистер Бенедикт промолчал.

– Это ваша церковь? – спросил ребенок.

– Да, – сказал мистер Бенедикт.

– А похоронное бюро?

– Да, – смущенно ответил мистер Бенедикт.

– И садик, и памятники, и могилки? – не унимался ребенок.

– Да, – с некоторой гордостью в голосе сказал мистер Бенедикт.

Он не кривил душой. Это было настоящее чудо. Невероятно удачный бизнес, благодаря которому в течение долгих лет все его вечера были заполнены делом. Ему сказочно повезло. Сначала, когда в город переехали баптисты, он основал церковь и церковный погост с несколькими могилами, покрытыми зеленым мхом. Затем он построил себе прекрасный маленький морг (разумеется, в готическом стиле) и увил его плющом. Ну а потом пристроил маленький домик для себя, на задней стороне. Теперь, по мнению мистера Бенедикта, можно было умирать со всеми удобствами. В процессе обработки вас внутри зданий и за их пределами вам был гарантирован минимум неудобств и максимум комплексного благословения. «Без похоронных шествий!» – крупными буквами сообщали его рекламные объявления в утренней газете. «Из церкви в землю – быстрее ветра», «У нас самые лучшие консерванты!»

Ребенок продолжал глазеть на него, и под его взглядом мистер Бенедикт чувствовал себя свечой, пламя которой сдувает ветер. Эта была тотальная неполноценность. Все, что жило и двигалось, вселяло в него меланхолию и чувство вины. Мистер Бенедикт всегда со всеми соглашался, никогда ни с кем не спорил, ни на кого не кричал и никому не говорил «нет». Кем бы вы ни были, если мистер Бенедикт встречал вас на улице, его робкие безумные глазки заглядывали вам в ноздри, или смотрели на ваши уши, или изучали линию ваших волос, но никогда не смотрели вам прямо в глаза. Мистер Бенедикт держал вашу руку в своих холодных ладонях так, как будто ваша рука – какой-то драгоценный подарок, и говорил:

– Вы совершенно, бесповоротно, непререкаемо правы.

При этом, когда вы разговаривали с ним, было ощущение, что он не слышит ни единого вашего слова.

Вот и сейчас, стоя на крыльце, он сказал этому уставившемуся на него ребенку:

– А ты очень милый малыш! – только из-за того, что боялся, что может ему не понравиться.

Мистер Бенедикт спустился по ступенькам крыльца и вышел за ворота. Он ни разу не оглянулся на маленькое здание своего морга. Это удовольствие он приберегал на потом. Крайне важно, чтобы все шло в правильном порядке. Глупо и нерационально прямо сейчас начинать радостно думать о телах, ожидающих в морге его талантов. Нет, все должно идти своим чередом. Завязка, затем конфликт…

Он знал, куда надо идти, чтобы прийти в ярость. Добрую половину дня он проводил, перемещаясь по городку и позволяя всем кому не лень живым горожанам унижать себя, а себе – растворяться в собственной неполноценности, купаться в собственном поту и ощущать, как его сердце и мозг завязываются в трепещущие узлы. Он вел пустые, бессмысленные утренние разговоры с мистером Роджерсом, аптекарем. При этом бережно сохранял и запоминал все мелкие оскорбления и обиды, которые мистер Роджерс ему наносил. Вплоть до интонаций. «Ха-ха-ха», – смеялся мистер Бенедикт очередной шутке над собой, а сам в душе чуть не плакал от жалкого бессилия перед лицом жестокости.

– Ну что, по холодненькому? Или – по два? – сказал ему мистер Роджерс в то утро.

– По холодненькому, – ответил мистер Бенедикт. – Ха-ха-ха!

Выйдя из аптеки, мистер Бенедикт встретил мистера Стьювесанта, подрядчика. Мистер Стьювесант посмотрел на часы, прикидывая, сколько времени он может потратить на Бенедикта, прежде чем отправится по своим делам.

– Привет, Бенедикт! – прокричал Стьювесант. – Как дела? Ну что – все зубы на полку сложил? Или еще не все? Ты что – оглох? Я говорю: «Все зубы на полку сложил? Или…»

– Да-да-да, – пробормотал себе под нос мистер Бенедикт, – а как ваши дела, мистер Стьювесант?

– Бенни, старина, а что это у тебя руки так похолодели? Да ты прямо весь дрожишь от холода. А, кажется, я понял: ты только что закончил бальзамировать фригидную женщину. Да? Ну, ничего, ничего. Бывает и хуже. Верно я говорю? – прогремел на всю улицу мистер Стьювесант, хлопнув его по спине.

– Верно, верно! – с блеклой улыбкой поддакнул мистер Бенедикт. – Хорошего вам дня.

Так все и шло, встреча за встречей, разговор за разговором. Мистера Бенедикта перекидывали от одного к другому, и он служил людям озером, в которое они кидали всякие отбросы. Всякий начинал с мелких камушков, но, увидев, что на поверхности мистера Бенедикта не появляется ни малейшей ряби протеста, переходил на увесистые камни, кирпичи и валуны. У мистера Бенедикта не было дна. Он не давал всплеска, в нем ничего не оседало. Его озеро было безответно.

Перемещаясь от здания к зданию, он накапливал все больше встреч и разговоров и с каждым часом чувствовал себя все более беспомощным и обозленным на человечество. Он ненавидел себя с подлинным мазохистским удовольствием, но сильнее всего его подстегивала мысль о грядущих ночных забавах. Собственно, ради них он снова и снова ранил себя болтовней с этими глупыми, вздорными людишками. Ради них кланялся всем, сложив ручки на животе, как два маленьких пирожка, и смиренно становился посмешищем.

– А, мясорубка! Привет-привет, – говорил ему мистер Флингер, торговец мясными деликатесами. – Как поживают твои вяленые ножки и маринованные мозги?

И вот в какой-то момент нараставшая в неуклонном крещендо неполноценность дошла до своего максимума. Прозвучали финальные литавры оскорблений, следом за ними – мотив ужасающего самоуничижения, и мистер Бенедикт, лихорадочно высматривая точное время на своих наручных часах, развернулся и побежал через город обратно. Он был на пике, он был полностью готов, готов работать, готов делать то, что должно быть сделано, – и получать наслаждение. Ужасная часть дня закончилась, впереди была лучшая его часть! Он нетерпеливо взбежал по ступенькам в свой морг, где в полумраке комнаты его ждала студеная зима. Снежные холмики и смутные очертания предметов, лежащих под белыми простынями.

Дверь распахнулась.

В дверном проеме, обрамленный светом, с высоко откинутой головой, стоял мистер Бенедикт. Одна рука его была поднята в драматическом приветствии, другая – необычайно твердо и уверенно сжимала дверную ручку.

Главный кукловод прибыл.

Сначала он долго стоял в самом центре своего театра. Возможно, у него в голове звучал гром аплодисментов. Он не шевелился – лишь склонил голову в приниженном кивке, как бы в знак признательности публике за столь теплый прием.

Потом аккуратно снял пиджак, повесил его, надел свежий белый халат, с профессиональной ловкостью застегнул хрустящие манжеты, вымыл руки и оглядел своих добрых, очень добрых друзей.

Это была прекрасная неделя. Под простынями лежало множество фамильных мощей, и, стоя перед ними, мистер Бенедикт явственно почувствовал, как он растет, и воздвигается, и простирается над ними все выше и выше.

– Прямо Алиса в Стране чудес какая-то! – воскликнул он, поднимая руки в высоту у себя над головой. – Все выше и выше. Все интересатее и интересатее!

Всякий раз, когда он оказывался в комнате с мертвецами, его охватывало странное недоверие к происходящему – и он ничего не мог с этим поделать. Он был одновременно и восхищен, и озадачен тем, что здесь он – повелитель народов, здесь он может делать с людьми все, что пожелает, а они, в силу необходимости, должны быть с ним вежливы и отзывчивы. Они же не могут убежать. И в этот раз, так же, как и в другие дни, он ощутил эту свободу и радость. Он рос и рос – подобно Алисе из Страны чудес.

– Ого, вот так расту! Расту и расту, я уже выше стола… о, я уже… бумс… моя голова… бумс – потолок…

Когда мистер Бенедикт ходил среди этих завернутых в простыни людей, он испытывал то же самое особое чувство, что появлялось у него после похода на вечерний сеанс в кино. Почему-то именно в эти моменты он чувствовал себя необыкновенно сильным, наблюдательным и очень уверенным в себе. У него было ощущение, что пока он выходит из кинозала, все взгляды направлены только на него, потому что он очень красивый, и такой надежный, и смелый – и все то, чем обладает герой фильма. И голос у него звучит звонко и убедительно, да что там – он может позволить себе вообще ничего не говорить, а просто приподнять левую бровь или сделать тростью выразительный жест. Иногда этот наведенный фильмом гипноз продолжался всю дорогу до дома и переходил в его сны… Пожалуй, да – было только два места, где он чувствовал себя как на седьмом небе. В кинотеатре и здесь – в его собственном маленьком театре холода.

Он двинулся вдоль рядов спящих, поочередно останавливаясь возле всех карточек с именами.

– Миссис Уолтерс. Мистер Смит. Мисс Браун. Мистер Эндрюс. Всем добрый день! А вы как себя чувствуете, миссис Шеллмунд? – спросил он, приподнимая простыню, как будто искал под кроватью ребенка. – Прекрасно выглядите, моя леди.

При жизни миссис Шеллмунд никогда не разговаривала с ним. Она всегда горделиво проплывала мимо, как большая белая статуя, в юбках которой спрятаны специальные роликовые коньки, позволявшие ей скользить с элегантной и невозмутимой решимостью.

– Моя дорогая миссис Шеллмунд, – сказал он, придвигая стул и рассматривая ее через лупу. – Моя леди. А знаете ли вы, моя дорогая леди, что у вас сальные поры? При жизни вы были совсем восковой. Да-да, у вас проблемы с порами. Сало, жир, прыщи. Слишком много жирной пищи, миссис Шеллмунд, – вот в чем ваша главная беда. Была. Все эти бисквиты, мороженое, сливочная помадка… Вы всегда очень гордились своим умом, миссис Шеллмунд, и считали, что я – это так, какая-то мелочь у вас под ногами. Да, вы были высокомерны со мной, миссис Шеллмунд. И вот теперь, учитывая, что ваш чудесный бесценный мозг привык купаться в парфе[25], шипучке, лимонаде и газировке… смотрите-ка, миссис Шеллмунд, что сейчас произойдет…

Он аккуратно начал операцию. Вырезав скальп и череп по кругу, он снял его, как крышку, после чего вытащил мозг. Затем взял кучу всякой сладкой мишуры, которую купил в кондитерской, и, заполнив пустую голову взбитыми сливками, щедро насыпал сверху сахарных нитей, сахарных звездочек, сахарных вошек – и прочей розово-бело-зеленой сахарной ерунды… Поверх всего он написал розовыми завитками «СЛАДКИХ СНОВ», после чего снова надел череп, пришил его и скрыл следы с помощью воска и пудры.

– Вот как-то так… – закончил он.

И подошел к соседнему столику.

– Добрый день, мистер Рен. Добрый-добрый. Как поживает магистр расовой ненависти, а, мистер Рен? Чистейший, белый, идеально отмытый мистер Рен. Чистый как снег, белый как полотно, мистер Рен. Человек, который ненавидел евреев и негров. Меньшинства, мистер Рен, да-да, меньшинства.

Он откинул простыню. Рен уставился на него холодными остекленевшими глазами.

– А хотите, мистер Рен, посмотреть на члена меньшинства? Я – перед вами. Меньшинство неполноценных. Такие, знаете, мелкие испуганные ничтожества, мышки. Те, кто говорит только шепотом, а вслух говорить боится. Знаете, что я с вами сделаю, мистер Рен? Для начала, с вашего разрешения, мы выкачаем из вас кровь, наш нетолерантный друг. – Он выкачал из мистера Рена кровь. – Ну, а теперь – инъекция, можно сказать, бальзамирующей жидкости.

Мистер Рен, чистый, белоснежный, как полотно, лежал – и в него втекала жидкость.

Мистер Бенедикт захохотал.

Мистер Рен стал черным. Черным, как грязь, черным, как ночь.

Бальзамирующей жидкостью были чернила.

– И вам привет, Эдмунд Уорт!

Ах, какое красивое тело у Уорта. Мощное, с мускулами, пришпиленными от одной огромной кости к другой огромной кости. С грудью, похожей на валун. Женщины теряли дар речи, когда он проходил мимо, мужчины смотрели на него с завистью и надеялись, что когда-нибудь смогут взять это тело поносить, поедут в нем домой к жене и преподнесут ей приятный сюрприз. Но тело Уорта всегда было только его собственностью. Он использовал его исключительно для задач и удовольствий определенного рода, благодаря чему был кумиром всех любителей греха.

– Вот вы и здесь, – сказал мистер Бенедикт, любуясь на прекрасное тело.

И погрузился в воспоминания о своем собственном теле, в его далеком прошлом.

Однажды он чуть не задушил себя одним из тех приспособлений, которые прибивают гвоздями в дверном проеме, а потом подкладывают под челюсть и висят на нем, надеясь добавить хоть сантиметр к своему смехотворно короткому скелету. В другой раз, в рамках борьбы со смертельно-бледной кожей, мистер Бенедикт решил позагорать на солнце, но сгорел, и потом кожа отваливалась от него розовыми листьями, а под ней была другая кожа – еще более розовая, влажная и чувствительная. А глаза, через которые выглядывает наружу ваш разум? Что делать, если у вас не глаза, а близко посаженные стеклянные глазенки, хлопающие над вечно уязвленной скобочкой рта? Вы можете перекрасить дом, сжечь мусор, переехать из трущоб, застрелить свою мать, купить новую одежду, купить машину, заработать денег, обновить все – любую внешнюю деталь своего окружения. Но что делать мозгу, который недвижим, как сыр, застрявший в горле у мыши? Что делать, если телесное окружение мозга столь жестоко его предало? И данные ему от природы кожа, тело, цвет, голос, запах не позволяют ему войти в огромный яркий мир, где мужчины щекочут подбородки прекрасных дам (а потом целуют их в губы), жмут друг другу руки и обмениваются ароматными сигарами…

Размышляя таким образом, мистер Бенедикт стоял над великолепным телом Эдмунда Уорта.

Он отрубил Уорту голову, положил ее в гроб на маленькую атласную подушечку, лицом вверх, затем сложил в гроб сто девяносто фунтов[26] кирпичей, набил подушками черный сюртук и белую рубашку с галстуком, чтобы они выглядели как верхняя часть тела, и накрыл все это до самого подбородка одеялом из синего бархата. Иллюзия удалась.

Само тело он поместил в холодильный отсек.

– Когда я умру, я отдам особый приказ, мистер Уорт, чтобы моя голова была отрублена и похоронена вместе с вашим телом. К тому времени я приобрету помощника, готового совершить этот подлый поступок за деньги. Если кто-то не имеет тела, достойного любви, при жизни, может же он обрести такое тело хотя бы после смерти?

Спасибо.

Он захлопнул крышку над Эдмундом Уортом.

Поскольку в городе становилась все более популярной привычка хоронить людей с закрытыми во время службы крышками гробов, возможности мистера Дж. Бенедикта вымещать злобу на своих незадачливых гостях были поистине безграничны. Одних он запирал в их ящиках вверх ногами, других – лицом вниз или с непристойными жестами. А какую замечательную шутку удалось ему провернуть с компанией старых дев, которые разбились на машине по дороге на послеобеденный чай! Они были известными сплетницами, вечно склонявшими друг к другу головы пошептаться. И чего уж никак не могли предположить зеваки на тройных похоронах (где все три гроба были с закрытыми крышками), так это того, что, как и в жизни, все трое сгрудились в одном гробу, склонив друг к другу головы в вечной, холодной, окаменевшей болтовне. Два другие вместилища скорби он заполнил галькой, ракушками и ошметками от пляжного зонтика. Это была трогательная служба. Все плакали.

– Трое неразлучных наконец-то разошлись, – всхлипывали все.

– Да, – кивал мистер Бенедикт, пряча лицо от горя.

Впрочем, мистер Бенедикт был не лишен и чувства справедливости. Например, одного богача он похоронил совершенно голым. Какого-то бедняка, напротив, – в золотых одеждах, с пятидолларовыми золотыми монетами вместо пуговиц и двадцатидолларовыми монетами на веках. А адвоката вообще не похоронил, а сжег в мусоросжигателе – в его гробу не лежало ничего, кроме хорька, пойманного в лесу как-то раз в воскресенье.

В другой раз некая старая дева стала жертвой ужасного подлога. Под шелковым одеялом вместе с ней оказались погребены останки старика. Во время службы она лежала, глубоко оскорбленная холодными органами, которые тайно занимались с ней холодной любовью, как с помощью рук, так и с помощью других внедренных в нее частей тела. Потрясение от процесса было написано у нее на лице.

В тот день мистер Бенедикт переходил от тела к телу в своем морге, беседуя со всеми завернутыми в простыни фигурами и рассказывая им все свои секреты. Последним телом этого дня было тело некоего Мерривелла Блайта – древнего старика, страдающего приступами и периодически впадающего в кому. Уже несколько раз мистера Блайта приносили мертвым, но всякий раз он в нужный момент приходил в себя и успевал предотвратить преждевременные похороны.

Мистер Бенедикт приподнял простыню с лица мистера Блайта.

И мистер Мерривелл Блайт… захлопал гла-зами.

– А! – вскричал мистер Бенедикт и уронил простыню обратно.

– Эй, вы! – послышался из-под простыни громкий возглас.

От неожиданности мистер Бенедикт почувствовал головокружение и едва не упал лицом на каменный стол.

– Снимите меня отсюда! – раздался голос мистера Мерривелла Блайта.

– Вы живы! – воскликнул мистер Бенедикт, снова отдергивая простыню.

– Боже мой, что я услышал, что я услышал за этот час! – запричитал старик на столе, вращая глазами в белых орбитах. – Я лежал здесь и не мог шевелиться, но я слышал, слышал все, что вы тут говорили! Вы – грязная, гадкая тварь, мерзкое животное, вы – дьявол, вы – чудовище… Снимите меня отсюда. Я расскажу мэру, совету, и всем, какая вы гадкая, мерзкая тварь! Вы – осквернитель и садист, вы – извращенный негодяй, страшный человек! Погодите, я расскажу, я все расскажу про вас! – кипел старик. – Помогите мне встать…

– Нет! – воскликнул мистер Бенедикт, падая на колени.

– Грязная тварь! – всхлипывал мистер Мерривелл Блайт. – Подумать только, все эти годы в нашем городе творилось такое, а мы и не подозревали, что ты тут делаешь с людьми! Скотское животное!

– Не надо, – прошептал мистер Бенедикт, пытаясь подняться и падая опять, парализованный ужасом.

– Ты уже все сказал, – презрительно и сухо проговорил старик.

– Простите, – прошептал мистер Бенедикт.

Старик попытался подняться.

– Не надо! – сказал мистер Бенедикт и с силой придавил его обратно.

– Отпусти меня! – сказал старик.

– Нет, – сказал мистер Бенедикт.

После чего потянулся за шприцем – и вонзил его старику в руку.

– Эй, кто-нибудь! – заорал старик, обращаясь ко всем закутанным в простыни фигурам. – Помогите! – Он приподнялся и бросил подслеповатый взгляд в окно, на церковный погост с покосившимися памятниками. – И вы, те, что уже в могилах! Спасите! Слышите вы меня?

Старик упал на спину, дыша со свистом и исходя пеной. Он понял, что умирает.

– Вы все, вы слышите… – бормотал он. – Он сделал это со мной, и вы, и вы, все вы… он натворил уже слишком много, он уже давно… Не оставляйте этого так! Не дайте, не дайте ему больше ни с кем так поступать! – Старик слизывал пену с губ, становясь все слабее. – Сделайте с ним что-нибудь!

Мистер Бенедикт стоял над ним, потрясенный, и повторял:

– Они ничего не смогут сделать со мной. Они ничего не смогут. Я говорю вам, они не смогут.

– Вылезайте из могил! – прохрипел старик. – Помогите мне! Сегодня, или завтра, или когда, только выходите! Поставьте его на место, эту мразь! – Из глаз его полились слезы.

– Глупо, все это так глупо, – оцепенело проговорил мистер Бенедикт. – Вы умираете и ведете себя так глупо… – Бенедикт еле шевелил губами. Его глаза были широко раскрыты. – Ну, давайте уже, умирайте. Скорее.

– Вставайте! – крикнул старик. – Выходите все! На помощь!

– Пожалуйста, замолчите, – сказал мистер Бенедикт. – Я не хочу это слышать.

В комнате вдруг стало очень темно. Это подступала ночь. Еще некоторое время старик бредил, все больше слабея. Наконец, он с улыбкой сказал:

– Много они вытерпели от тебя, тварь. Ну, ничего. Сегодня ночью они тебе устроят… – И умер.

Люди рассказывают, что в ту ночь на кладбище был какой-то взрыв. Или даже серия взрывов. Будто бы там очень странно пахло, что-то двигалось, и вообще происходило всякое буйство и светопреставление. Какие-то вспышки, молнии пополам с дождем. Будто бы сами собой звонили колокола на колокольне, переворачивались памятники. Что-то странное и неосязаемое носилось в воздухе… А что-то и впрямь летало по воздуху. В морге и вокруг него слышались беготня и крики, метались какие-то тени. Свет то включался, то выключался. Судя по звукам, там происходила возня, кого-то толкали, пинали и тащили. В итоге все окна оказались разбиты, двери сорваны с петель, листья – с деревьев. А под конец с грохотом хлопнула железная калитка, на какое-то время появился мечущийся в разные стороны мистер Бенедикт, потом резко погас свет, и он исчез. Напоследок раздался мучительный вопль. Он мог принадлежать только мистеру Бенедикту.

И после этого – все. Полная тишина.

Горожане пришли в морг на следующее утро. Они обыскали здание морга и церковь, потом отправились на кладбище.

Там они не нашли ничего. Ничего, кроме крови – огромного количества крови, разбрызганной и разлитой повсюду, куда мог видеть глаз. Как если бы ночью у небес открылось бурное кровотечение.

И никаких признаков мистера Бенедикта.

– Где же он может быть? – удивленно спрашивали все.

– Кто же знает, – растерянно отвечали все.

И в конце концов ответ был найден.

Они прошли через все кладбище и оказались в густой тенистой чаще деревьев, где рядами стояли самые старые, самые стертые временем и покосившиеся памятники. Здесь было так темно, что даже птицы не пели на деревьях. Если сквозь листву удавалось пробраться солнечному лучу, он давал не больше света, чем какая-нибудь тусклая, зыбкая, почти нереальная лампочка в театральной кулисе.

Они остановились у одного надгробия.

– Смотрите! – воскликнули они.

Все подошли и склонились над сероватым, покрытым мхом камнем. И хором вскрикнули.

Надпись на камне, настолько слабая и неровная, будто ее только что судорожно нацарапали торопливыми пальцами (а вернее, ногтями), гласила: М-Р БЕНЕДИКТ.

– Посмотрите сюда! – крикнул кто-то.

Все обернулись.

– И здесь, и здесь, и на этом камне, и на этом! – воскликнул какой-то односельчанин, указывая на пять других надгробий.

Все бросились обходить камень за камнем, чтобы взглянуть на каждый из них – и тут же отшатнуться.

На каждом камне теми же ногтями было нацарапано одно и то же: М-Р БЕНЕДИКТ.

Горожане были в страшном недоумении.

– Но это невозможно, – робко сказал один из них. – Не может же он быть похоронен под всеми этими надгробиями?

Долго стояли они так, нервно переглядываясь, в тишине под темными деревьями, и ждали хоть какого-то ответа. Пока кто-то из них не прошептал дрожащими губами самое простое:

– А может, и может…

Let's Play ‘Poison’

Давай играть в «Яд»[27]

– Ненавидим тебя! – крикнули Майклу все шестнадцать мальчиков и девочек, находившихся в классной комнате.

После чего бросились к нему и окружили его всей толпой. Майкл заорал. Перемена уже закончилась, а учителя, мистера Ховарда, все еще не было в классе.

– Не-на-ви-дим! – И шестнадцать мальчиков и девочек, толкая друг друга, сбившись в кучу и тяжело дыша, подняли окно.

До тротуара было три пролета. Майкл вырывался. Но они все равно схватили Майкла и вытолкнули его в окно.

В этот момент их учитель, мистер Ховард, уже входил в класс.

– Стойте! – крикнул он.

Но Майкл упал и пролетел три пролета. И умер.

И с этим было ничего не поделать. Полиция лишь выразительно пожала плечами. Детям всего по восемь-девять лет, что с них взять – не понимали, что делают. Так бывает.

На следующий день у мистера Ховарда произошел какой-то слом. Он сказал, что больше никогда в жизни не будет преподавать!

– Но почему? – спросили его друзья.

Мистер Ховард ничего не ответил. Он молчал, в глазах его стоял ужас. Позже он признавался, что скажи он тогда им правду – они бы решили, что он свихнулся.

Мистер Ховард вообще уехал из Мэдисон-Сити. И в течение семи лет жил в небольшом городке Грин-Бей, что по соседству, – на доходы, получаемые от написания рассказов и стихов.

Он так и не женился. Те немногие женщины, с которыми он сближался, всегда хотели детей.

Осенью, на седьмой год его добровольного ухода на пенсию, заболел его близкий друг, учитель. Не найдя подходящей замены, позвонили мистеру Ховарду. И убедили его, что он просто обязан взять ведение уроков на себя. Зная, что это назначение вряд ли продлится дольше нескольких недель, мистер Ховард на свою беду согласился.

В то сентябрьское понедельничное утро мистер Ховард медленно расхаживал между рядами школьных парт и вещал.

– Иногда мне кажется, что дети – это захватчики из другого измерения… – Он остановился, и некоторое время его блестящие темные глаза бегали по лицам его немногочисленных слушателей.

Одну руку он держал за спиной сжатой в кулак. Другая рука (похожая на какое-то бледное животное), пока он говорил, сначала забралась на лацкан его пиджака, затем спустилась обратно и принялась теребить тесемку его очков.

– А иногда, – продолжал он, глядя на Уильяма Арнольда и Рассела Ньюэлла, Дональда Бауэрса и Чарли Хенкупа, – иногда мне кажется, что дети – это маленькие монстры, которых вытолкали взашей из ада, потому что дьявол с ними больше не справляется. И уж в чем я точно не сомневаюсь – это в том, что наша обязанность – вправить им их нецивилизованные мозги.

Большинство произнесенных им слов звучало непривычно для пребывающих в разной степени немытости ушей Арнольда, Ньюэлла, Бауэрса и прочей компании. Но тон его внушал страх. Девочки откинулись, прижав к спинкам стульев свои косички, как будто это были колокольчики для вызова темных ангелов, за которые он вдруг мог их подергать. И все до одной, словно загипнотизированные, смотрели на мистера Ховарда.

– Вы принадлежите к другой расе. Вместе со всеми вашими мотивами, убеждениями и непослушаниями, – сказал мистер Ховард, – вы не люди. Вы – дети. А посему до тех пор, пока вы не станете взрослыми, вы не имеете никакого права требовать для себя каких-то привилегий. А также задавать вопросы старшим, которые знают все гораздо лучше, чем вы. – Он сделал паузу и опустил свой изящный крестец на стул, стоящий за аккуратным, обеспыленным письменным столом. – Живут, понимаете ли, в мире фантазий, – сказал он, сурово нахмурив брови, – вот как получите разок по руке линейкой, будут вам и фантазии, и мечты, и фея-дребедень с Питером Пеном. – Он фыркнул. – Что, испугались? Испугались. Вот и отлично! Прекрасно и замечательно. Вы этого заслуживаете. Хочу, чтоб вы поняли раз и навсегда – я вас не боюсь. Так и запомните. Я вас – не боюсь. – Под взглядом направленных на него глаз у Ховарда начала дрожать рука, и он невольно заерзал в кресле. – Эй! – Он метнул взгляд через весь класс. – О чем это вы там шепчетесь? Какая-нибудь некромантия или что-то в этом роде?

Одна из девочек подняла руку:

– А что такое некромантия?

– Мы обсудим это, когда два наших юных друга, мистер Арнольд и мистер Бауэрс, объяснят нам причину своего шепота. Ну-с, молодые люди?

Дональд Бауэрс поднялся со своего места.

– Вы нам не нравитесь, – сказал он, – это все, о чем мы говорили.

Он снова сел.

Мистер Ховард приподнял брови.

– Что ж, ваша искренность мне по душе. За честность спасибо. Но и дерзкого неповиновения я терпеть не намерен. Останетесь сегодня на час после уроков и помоете доски.

Возвращаясь домой из школы в сопровождении стайки весело семенящих вокруг него осенних листьев, мистер Ховард заметил четырех своих учеников. Поравнявшись с ними, он громко стукнул тростью по тротуару.

– Так, дети! Что это вы тут делаете?

Двое мальчиков и одна из девочек испуганно дернулись, как будто он постучал тростью им по плечам.

– Ой! – вскрикнули они все хором.

– Ну-с, – требовательно сказал он, – извольте объяснить. Чем вы занимались, когда я подошел?

Уильям Арнольд сказал:

– Мы играли в «Яд».

– Яд! – Лицо учителя скривилось, старательно выражая сарказм. – Яд, значит. Играли в яд. Ну-ну. Ну и как же играть в яд?

С явной неохотой Уильям Арнольд отбежал в сторону.

– А ну вернись! – крикнул мистер Ховард.

– Я же показываю вам, – сказал мальчишка, перепрыгнув через цементную плитку тротуара, – как мы играем в «Яд». Каждый раз, когда мы подходим к мертвецу, мы через него прыгаем.

– Кто-кто через кого прыгает? – переспросил мистер Ховард.

– Если вы прыгнете на могилу мертвеца, это значит, что вы отравлены, и тогда падаете и умираете, – более чем доходчиво объяснила Изабель Скелтон.

– Мертвецы, могилы, отравленные, – насмешливо сказал мистер Ховард. – И откуда у вас в голове все эти мертвецы?

– Видите? – сказала Клара Пэррис, указывая своей «Арифметикой». – На этом квадрате имена двух мертвецов.

– Полная глупость, – постулировал мистер Ховард, прищурившись. – Это просто имена подрядчиков, которые смешивали и укладывали цементный тротуар.

Изабель и Клара буквально задохнулись от возмущения и обратили обвиняющие взгляды на двух мальчиков.

– Вы же говорили, что это надгробные камни! – почти хором воскликнули они.

Уильям Арнольд посмотрел на свои ноги.

– Да. Так и есть. Ну, как бы… А вообще… – Он поднял голову. – Уже поздно. Мне пора домой. Всем пока.

Клара Пэррис посмотрела на маленькие буквы, вырезанные на тротуаре.

– Мистер Келли и мистер Террилл, – прочла она имена. – Значит, это не могилы? И мистер Келли и мистер Террилл не похоронены здесь? Вот видишь, Изабель, я же тебе говорила. Я тебе тысячу раз говорила.

– Нет, не говорила, – надулась Изабель.

– Преднамеренная ложь. – Мистер Ховард нетерпеливо постукивал тростью. – Фальсификация высшей пробы. Стыдно, мистер Арнольд, мистер Бауэрс. Чтоб больше этого не было, вы поняли?

– Да, сэр, – пробормотали мальчики.

– Повторите!

– Да, сэр, – снова ответили они.

И мистер Ховард стремительно зашагал по улице. Уильям Арнольд подождал, пока он скроется из виду, и сказал:

– Надеюсь, птичка не промахнется, когда будет какать ему на нос.

– Клара, ну давай дальше играть в «Яд», – с надеждой сказала Изабель.

Клара надулась.

– Нет, уже неинтересно. Я пошла домой.

– Я отравлен! – закричал Дональд Бауэрс, падая на землю и весело пуская пену изо рта. – Смотрите, я отравлен! А-а-а!

– Ну ты! – сердито взвизгнула Клара и убежала.

В субботу утром мистер Ховард выглянул из окна и выругался, увидев там Изабель Скелтон, которая делала мелом на тротуаре какие-то пометки, а потом скакала по ним, что-то монотонно и нараспев бубня себе под нос.

– А ну-ка прекратить!

Мистер Ховард вылетел на улицу и в порыве гнева едва не повалил Изабель на тротуар. Схватив ее, он сначала с силой ее встряхнул, а потом грозно навис над ней и над следами ее мелка.

– Я же просто играла в классики, – всхлипнула Изабель, закрывая глаза руками.

– Мне все равно, во что ты играла. Ты не должна здесь играть, – сказал он.

Нагнувшись, он стал стирать меловые линии своим носовым платком.

– Маленькая ведьма, – бормотал он, – пентаграммы, стишки, заклинания… Строит из себя невинную овечку. У-у, чертова кукла! – Он с трудом сдержался, чтобы ее не ударить.

Изабель с плачем убежала.

– Давай-давай, чеши отсюда! Дура малолетняя! – злобно крикнул он ей вслед. – Беги и расскажи своим подельничкам, что у тебя ничего не вышло. Придется им попробовать другой способ! Не на того напали. Вам не удастся обвести меня вокруг пальца!

Мистер Ховард вернулся в дом, налил себе крепкого бренди и выпил его до дна. Весь оставшийся день ему слышалось, как дети пинают банку, играют в «Энни-Энни», в прятки, в палки, в салки, в скакалки… Звуки маленьких монстров мерещились ему в каждом кусте и в каждой тени, не давая ни минуты покоя.

«Еще неделя такой жизни, – подумал он, – и я совсем окочурюсь. – Он прижал руку к больной голове. – Господи, ну почему мы не рождаемся на свет сразу взрослыми?»

Прошла еще неделя. И еще сильнее выросла ненависть между ним и детьми. Ненависть – и страх. Все нарастало, как снежный ком. Нервозность, внезапные истерики по пустякам и следовавшие за ними периоды молчаливого ожидания… Дети, которые сидят на деревьях и смотрят на него сверху, срывая поздние яблоки… И поселившийся в городе меланхоличный запах осени… И дни, которые становятся все короче… И ночь, которая приходит слишком рано.

«Но они же не тронут меня – они не посмеют меня тронуть, – думал мистер Ховард, высасывая один стакан бренди за другим. – Какая-то глупость, почему я вообще об этом думаю. Скоро я буду далеко отсюда. И от них. Скоро я…»

Белый череп маячил в окне!

Было восемь часов вечера четверга. Всю неделю он занимался тем, что делал детям замечания и устраивал им гневные разносы. Приходилось постоянно отгонять их от водопроводного котлована перед домом. Им, конечно же, страшно нравились все эти раскопки, тайники, трубы, каналы и траншеи. Так и норовили полазить по рвам, в которых прокладывали новые трубы. Слава богу, завтра все это закончится – рабочие разровняют лопатами землю, утрамбуют ее и уложат новый цементный тротуар. И дети будут ликвидированы…

Белый череп маячил в окне!

Это было точно дело рук мальчишек. Кто-то из них прижимал череп к стеклу, двигал и стучал им в окно. Снаружи доносились ребячьи смешки.

Мистер Ховард выскочил из дома.

– Ах, вы ж!.. – Он бросился в гущу троих уже убегающих мальчишек и с криками и руганью устремился за ними.

На улице было темно, но он видел их мелькающие то спереди, то сзади фигуры. В их перемещениях явно был какой-то скрытый смысл, но Ховард не мог вспомнить – какой именно. Пока не стало слишком поздно.

Земля разверзлась под ним. Мистер Ховард упал в яму – и при этом страшно ударился головой о проложенную там водопроводную трубу. Уже теряя сознание, он смутно почувствовал, как следом за ним в яму обрушивается лавина холодных влажных окатышей грязи, которые сыплются на его брюки, ботинки, пальто, позвоночник, затылок, голову, набиваются в рот, в уши, глаза и ноздри…

Соседка, которая пришла к мистеру Ховарду на следующий день с яйцами, завернутыми в салфетку, минут пять стучалась к нему в дверь. А потом, когда решила все-таки открыть дверь и вошла, не обнаружила ничего, кроме зеркальных крупинок ковропыли, плавающих в солнечном воздухе. Просторные холлы были пусты, в подвале пахло углем и гвоздями, а на чердаке не нашлось ничего, кроме крысы, паука и пожелтевшего письма.

– Странная история, – любила она говорить впоследствии, – что же все-таки случилось с мистером Ховардом…

И взрослые, которые, в общем-то, никогда не отличались особой наблюдательностью, так и не обратили внимания на детей, играющих в «Яд» на улице Оук-Бэй, хотя с той осени миновало уже много лет.

Даже когда дети перепрыгивали через одну из квадратных цементных плиток, а потом оборачивались и разглядывали то, что на ней написано. «М-р ХОВАРД R.I.P.[28]» – гласила надпись.

– А кто это – мистер Ховард, а, Билли?

– А, кажется, это парень, который укладывал цемент.

– А что значит R.I.P.?

– Да кто его знает… Эй, ты – отравлен! Ты наступил!

– А ну-ка, дети, пошли отсюда. Дайте дорогу матери с ребенком! А ну, пошли, пошли!

Uncle Einar

Дядя Эйнар

– Ну же, это займет всего одну минуту, – сказала Дяде Эйнару его дражайшая супруга.

– А если я откажусь, это займет у меня всего одну секунду, – парировал он.

– Ну вот, я все утро тружусь в поте лица, – сказала она, потирая свою худенькую спину. – А ты отказываешься мне помочь? Гроза будет, слышишь, как гром гремит.

– И пусть гром гремит! – мрачно выкрикнул он. – Я не хочу быть пронзенным молнией ради того, чтобы просушилось твое белье.

– Но ты же такой ловкий, у тебя так быстро это получается, – попыталась умаслить его она, – раз, и все.

– Нет. – Огромные тарпаулиновые[29] крылья нервно и возмущенно загудели у него за спиной.

Жена протянула ему тонкую веревку, к которой было прицеплено штук сто свежевыстиранных одежек. Он повертел ее в пальцах, и на лице его появилась гримаса отвращения.

– Господи, до чего я докатился, – с горечью пробормотал он, – до чего!

Злые едкие слезы подступили у него к глазам.

– Не плачь, а то оно еще больше промокнет, – сказала она. – Просто подпрыгни и чуть-чуть с ними прошвырнись. И все…

– Прошвырнись… – с горькой усмешкой сказал он, чувствуя себя смертельно, глубоко и опустошительно уязвленным, – я уже сказал: пусть гром гремит, пусть льется дождь![30]

– Слушай, если бы сегодня был погожий солнечный день, я бы тебя не просила, – резонно заметила она. – Просто если ты этого не сделаешь, вся моя стирка пойдет насмарку. Придется развешивать белье в доме…

Этот аргумент стал решающим. Если он что-то и ненавидел, так это белье, развешанное по всему дому и свисающее отовсюду, словно гирлянды с флажками. Продираться сквозь них, просто чтобы попасть из одной комнаты в другую…

Дядя Эйнар подпрыгнул. И взмахнул своими огромными зелеными крыльями.

– Но только до ограды пастбища, – сказал он.

– Ты ж мой милый! – Она с облегчением рассмеялась.

Один взмах – и он подлетел кверху, как раскрывшаяся пружина, пережевывая крыльями холодный воздух и будто совокупляясь с ним. Вы бы не успели даже произнести «У Дяди Эйнара зеленые крылья», как он с шумом, на бреющем полете облетел свои угодья в сопровождении трепещущего шлейфа нанизанной одежды – и она мгновенно высохла в воздушных волнах от его крыльев!

– Лови! – Уже через минуту он вернулся из своего путешествия и плавно опустил сухую, как попкорн, одежду на чистые покрывала, которые она в ряд расстелила на место приземления.

– Спасибо, милый! – крикнула она.

– А! – Он махнул рукой и улетел сидеть под яблоней[31] и думать свою думу.

У Дяди Эйнара были чудесные крылья. Они были похожи на атласные паруса цвета морской волны, они шуршали и хрустели, когда он чихал или слишком резко поворачивался. Дядя Эйнар был одним из немногих в Семье, чей дар был заметен простому глазу. Вся остальная братия – Кузены, Племянники и прочие родственники, разбросанные по захолустьям всего мира, сидели там тише воды, ниже травы. И делали свои делишки незаметно. Если в кого-то внедрялись, то по-тихому. Иногда – разумом, иногда – ногтями или зубами. По небу перемещались в виде сухих листьев. По лесам – в виде волков. Им нечего было опасаться обычных людей. Другое дело – человек с огромными зелеными крыльями.

Не то чтобы он ненавидел свои крылья. Вовсе нет. В юности он вообще летал целыми ночами. Ночь – это лучшее время для крылатых людей. Дневной свет всегда таит в себе опасности – с этим ничего не поделаешь. Зато по ночам можно свободно парить над самыми дальними землями и морями. И ничего тебе не угрожает. Летай себе и наслаждайся полетом.

Но теперь он больше не мог летать по ночам.

Однажды, несколько лет назад, он летел с семейного Праздника Возвращения (из Меллин-Тауна, штат Иллинойс, – домой, в Европу, на какой-то высокогорный перевал), изрядно перебрав там густого темно-красного вина.

– Спокойно, прорвемся… – пьяным голосом уговаривал он себя, пробиваясь между утренними звездами (сверху) и лунными Меллин-Таунскими холмами (внизу). Как вдруг небо перед ним треснуло…

Высоковольтная вышка!

Он бился, как утка, пойманная в сеть! Вокруг все шипело! Провода взрывались голубыми искрами, черня ему лицо. Только чудом, каким-то немыслимым взмахом крыльев ему удалось отбиться от электричества и отпрыгнуть назад. Он упал.

Звук от падения Дяди Эйнара на залитый лунным светом луг под вышкой был сопоставим со звуком падения из окна большого телефонного справочника.

Он поднялся с земли только ранним утром следующего дня. Пропитанные росой крылья дрожали крупной дрожью. Было еще темно, но на востоке рассвет уже наложил на небо бледную повязку. Вот-вот на ней должно было проступить розовое пятно – и тогда лететь уже будет нельзя. Теперь единственное, что ему оставалось, – это укрыться в лесу. Забраться в самую чащу и ждать, пока новая ночь спрячет его крылатый полет в темноту.

И вот так он встретил свою жену.

В тот день (довольно теплый для первого ноября в штате Иллинойс) хорошенькая молодая Брунилла Уэксли отправилась на поиски заблудившейся коровы, а точнее, ее вымени. Она пробиралась сквозь заросли с серебряным ведерком в руке и умоляла невидимую корову вернуться домой, а не то от несдоенного молока у нее лопнет брюхо. Тот факт, что корова наверняка пришла бы домой сама, если бы ее соскам действительно нужна была дойка, Бруниллу Уэксли не волновал. Ей просто нравилось бродить по лесу – жевать одуванчики, дуть на чертополох… Именно этим она и занималась, когда наткнулась на Дядю Эйнара.

Он спал под кустом и производил впечатление человека, накрытого зеленым тентом.

– Ой, – вздрогнув, сказала Брунилла, – мужчина. В плащ-палатке.

Дядя Эйнар проснулся. И палатка раскинулась у него за спиной, как большой зеленый веер.

– Ой, – сказала Брунилла, искательница коров, – человек с крыльями.

Она восприняла его именно так. Да, его вид ее поразил. Но поскольку в жизни ее никто не обижал, она ничего и не боялась. Для нее это был просто уникальный случай – встретить крылатого человека. И повод для гордости. Брунилла завела с ним разговор – и уже через час они стали лучшими друзьями. А еще через два часа она вообще забыла, что у него есть крылья. А он как-то незаметно рассказал ей, как он оказался здесь, в лесу.

– То-то я и смотрю, ты какой-то помятый, – сказала она. – Правое крыло совсем неважно выглядит. Давай зайдем ко мне, надо привести его в порядок. Все равно ты не сможешь долететь на нем до Европы. Да и кому охота жить в Европе – в наше-то время?

Дядя Эйнар поблагодарил ее, но все еще сомневался – соглашаться ему или нет.

– Если что, я живу одна, – сказала она. – это потому, что я уродина, – ты, наверное, уже заметил.

Он сказал ей, что нет, нет, конечно, это не так.

А она сказала:

– Ты очень любезен. Но это так, зачем себя обманывать. Все мои родные умерли, у меня есть ферма, большая, и я там совсем одна, а до Меллин-Тауна далеко. В общем, компания мне не помешает, а то так и поговорить не с кем.

И что, она его совсем, ни чуточки не боится? – поинтересовался он.

– Нет, скорее завидую и горжусь, – ответила она. – Можно? – И она очень осторожно, но с явной завистью погладила рукой его большие зеленые перепончатые полотнища.

Даже от этого легкого касания он вздрогнул и чуть не прикусил язык. Да, пожалуй, ему ничего не остается, как пойти к ней, чтобы смазать мазью ссадины, и… о боже! Такой ужасный ожог, и прямо под глазами!

– Счастье, что ты не ослеп, – сказала она. – Как же все это произошло?

– Высоковольтная вышка… – только успел сказать он, как они уже оказались у нее на ферме, потому что прошагали больше полутора километров, не сводя друг с друга глаз.

Миновал день, потом другой. И вот он поблагодарил ее у дверей, сказал, что ему пора отбывать и что огромное ей спасибо за мазь, за заботу и за ночлег. Сейчас как раз смеркается, а к утру, часам к пяти-шести, ему надо успеть перелететь океан и пересечь континент.

– Спасибо, всего хорошего… – сказал он, улетая в сумеречную темноту – и с ходу врезался в клен.

– Боже! – вскрикнула она и бросилась к его бесчувственному телу.

Ну, вот, собственно, и все. Очнувшись через час, он понял, что не сможет больше летать по ночам. Что у него пропало тонкое ночное чувствование. Та крыльевая телепатия, что подсказывала ему, где на пути расставлены башни и деревья, где протянуты провода. Та особая острота и ясность зрения и ума, что вела его меж скал, столбов и сосен. Все, все пропало. Все треснуло от страшного удара в лицо, распалось в голубых электрических искрах. Весь его чувствительный дар. И, возможно, навсегда.

– Как же я полечу обратно в Европу? – жалобно простонал он.

– Ну-у… – скромно опустив глазки, сказала она, – ну кому нужна эта Европа?

Они поженились. Причем узами брака их связал не кто-нибудь, а дальний родственник, один из Эллиотов-отщепенцев. В Семье его называли «священник Эллиот», и это всех всегда страшно веселило – что кто-то из загробных Эллиотов (кроме шуток) служит христианским проповедником христианского Евангелия. Это был прекрасный повод поупражняться в остроумии. Как бы там ни было, в назначенный день священник Эллиот прибыл из Меллин-Тауна, и вместе с ним прибыли другие Эллиоты – Отец, Мать и Лора. Церемония была короткой, и, несмотря на то что мисс Брунилле она показалась немного странной, путаной и даже мрачноватой, закончилось все вполне жизнерадостно. Стоя рядом со своей новоиспеченной невестой, Дядя Эйнар думал о том, что да, в дневное время (единственное время, когда не требуется особое зрение) лететь в Европу он не рискнет – сразу заметят и собьют. Только вот нужно ли ему это теперь? Ведь теперь с ним Брунилла, а рядом с ней меркнет даже Европа…

Тем более что полетать ночью можно и без особого зрения – если лететь вверх, в открытое небо. И так же обратно вниз. Поэтому в брачную ночь Дядя Эйнар взял Бруниллу на руки и улетел с ней прямо в облака.

Было около полуночи, когда какой-то фермер километрах в восьми оттуда взглянул на низкое облако и обратил внимание, что оно как-то странно светится и потрескивает.

– О, зарница, – сплюнув, сказал он.

Они не спускались на землю до утра – вернулись только с росой.

Ну вот, теперь она замужем. И за кем! От этой мысли Брунилла сама летала как на крыльях. Она страшно гордилась тем, что она единственная женщина в мире, которая умудрилась выйти замуж за крылатого мужчину.

– Ну, кто еще может этим похвастаться? – спрашивала она у своего зеркала.

Ответ был очевиден: «Никто!»

Ну, а Дядя Эйнар нашел в ней таившиеся за ее лицом неисчерпаемые богатства красоты, доброты и ума. Он поменял свой рацион, чтобы питаться в соответствии с ее представлениями. Он был осторожен с крыльями в доме, потому что лучший способ сберечь нервы – это просто не бить посуду и не опрокидывать лампы. Он изменил свой режим сна, поскольку он ведь все равно не может летать по ночам. А Брунилла, в свою очередь, переделала стулья – так, чтобы они были удобны для его крыльев (где-то что-то подложила под обивку, где-то, наоборот, – убрала). Но больше всего он любил ее за то, что она говорила.

– Мы все – как куколки в коконах, – сказала она однажды, – видишь, сейчас я – уродина. Но в один прекрасный день я выберусь наружу, расправлю крылья и стану такой же красивой, как ты.

– Да ты уже давно выбралась, – сказал Дядя Эйнар.

Брунилла немного подумала и признала, что он прав.

– Кажется, я даже знаю, какой это был день, – сказала она, – это случилось в лесу, когда я искала потерявшуюся корову, а нашла плащ-палатку!

Они оба рассмеялись, и Брунилла была ужасно красивая в этот момент – как будто в доказательство того, что встреча с ним вытащила ее из ее уродства, как меч из чехла.

У них появились дети. Поначалу Дядя Эйнар боялся, что они будут крылатыми.

– Ничего, – сказала Брунилла. – Это даже хорошо. Меньше будут путаться под ногами.

– Зато… – хватая ее, воскликнул он, – будут путаться в волосах!

– О, нет! – воскликнула она.

Детей у них родилось четверо – три мальчика и девочка. Природа наградила их таким количеством энергии, что лучше бы у них были крылья. Повылезали, как поганки, за какие-то несколько лет, и теперь, чуть жаркий летний денек – просили отца, чтобы он сидел с ними под яблоней и, обмахивая их прохладными крыльями, рассказывал им сумасшедшие звездные истории о своей юности и воздушных путешествиях. Что он и делал. Он рассказывал им о том, какие бывают виды ветров и какие на ощупь облака. Как тает во рту звезда и какого вкуса воздух высоко в горах. И о том, что ты чувствуешь, когда камнем падаешь с вершины Эвереста и уже в самом низу, перед ударом об лед, распускаешь крылья и превращаешься в большой зеленый цветок…

Вот такая у него была семейная жизнь.

Прошло шесть лет – и вот сегодня Дядя Эйнар все так же сидел здесь, под яблоней. Сидел – и не находил себе места. Сам того не желая, он превратился в злого и раздражительного брюзгу. А все потому, что после стольких лет его суперчувствительность так и не вернулась. Он по-прежнему не мог летать по ночам. А мог только уныло торчать во дворе – как зеленый пляжный зонтик, который беспечные отдыхающие – те, что прятались под его тенью летом, под конец сезона выкинули за ненадобностью. Неужели он так и будет сидеть здесь вечно и бояться летать днем, потому что – а вдруг кто-то увидит? И теперь навсегда обречен быть летающим сушителем стираного белья для милой женушки или обдувальщиком детишек во время жары? Что, правда?

Нет, поначалу он был даже не против. Молодая жена Брунилла, потом – дети, которых надо растить. Какое-то время ему этого хватало. Но теперь беспокойство вернулось с новой силой. Он был не у дел. Ведь главным делом его жизни всегда были полеты. Со всеми поручениями Семьи он справлялся быстрее урагана. А в былые времена – и быстрее телеграфа. Бывало, просвистит, как бумеранг, туда-сюда над горами и долами – и, смотришь, уже пушинкой летит вниз, приземляется. Никогда он не нуждался в деньгах – отбою не было от желающих нанять крылатого человека…

А что теперь?! Его крылья так и затрепетали от обиды.

– Папа, помаши на нас, – сказала малышка Мэг.

Дети стояли перед ним, глядя на его хмурое лицо.

– Нет, – сказал он.

– Ну помаши на нас, пап, – сказал Рональд.

– Вообще-то не жарко, март на дворе. К тому же скоро пойдет дождь, – сказал Дядя Эйнар.

– Не пойдет. Ветер подулит – и все. И сдулит все облака, – сказал Стивен, который был не больше пчелы.

– А ты пойдешь смотреть на нас, а, пап? – спросил Майкл.

Он сжал себя, как кулак.

– Нет-нет, бегите, – сказал он им. – Папа будет думать свою думу.

В тот день он был закрыт для всего и для всех. Ему было не до супружеской любви, не до детей от этой любви и не до любви к этим детям. Брунилла на заднем крыльце развешивала одежки.

– Как ты это сделал – сухие, как будто выпрыгнули из тостера, – радостно сказала она, пытаясь поднять ему настроение.

Брунилла любила, чтобы все кастрюли и сковородки были начищены и блестели – так же, как и лица людей. И задумчивость, которой он предавался в последнее время, была для нее все равно что ржавчина, которую ей никак не удается оттереть.

– Рад стараться, – машинально ответил он, думая совершенно о другом.

Он думал о небе. О том, прежнем, небе. Ночном, звездном, лунном, ветреном, прохладном, полночном, и рассветном, и облачном – и каком угодно…

Неужели отныне ему суждено лишь низенько летать над пастбищем, в вечном страхе быть замеченным – и из-за этого рискуя сломать крыло об силосную башню или врезаться в забор? Глубина его отчаяния была черна, как бездонный колодец!

– Пап, ну пойдем, посмотришь на нас, – продолжала канючить Мэг.

– Март же, – сказал Рональд.

– Март, – согласился Дядя Эйнар. – Зима бежит – хвостом стужу ворожит.

– Мы же на гору идем, – сказал Майкл, и глаза его загорелись, как два круглых фонарика. – Там будут дети со всего города.

Дядя Эйнар укусил себя за руку – несильно, с краешку.

– На какую гору? – спросил он.

– На Змей-гору, на какую же еще! – пропели они хором.

Он наконец взглянул на них.

Каждый из четверых прижимал к груди большого бумажного змея. И у всех были одни и те же симптомы: учащенное дыхание, красные от возбуждения щеки, звериный блеск в глазах, маленькие пальчики вцепились в моток белой веревки. Змеи были выкрашены красной, синей, зеленой и желтой краской, а снизу у них болтались хвостовые отростки, сделанные из ситцевых и шелковых лоскутков.

– Мы же будем запускать наших змеев! – сказал Рональд. – Разве ты не хочешь пойти посмотреть?

– Нет, – грустно сказал он, – меня там могут увидеть. Вы же знаете – меня никто не должен видеть, иначе могут быть неприятности.

– А ты спрячься в лесу – и смотри оттуда. Мы очень хотим, чтобы ты их увидел, – сказала Мэг.

– Змеев? – спросил он.

– Да. Мы сами их сделали, – с гордостью сказал Майкл. – Мы же знаем как.

– Откуда это вы знаете как?

– Ты же наш папа! – хором воскликнули они. – Поэтому и знаем!

Дядя Эйнар перевел взгляд с одного на второго, со второго – на третьего, а с третьего – на четвертого. И вздохнул.

– Праздник воздушных змеев, говорите?

– Да, сэр!

– И я выиграю, – сказала Мэг.

– Нет, я! – заспорил Майкл.

– Я, я! – пропищал Стивен.

– Бог есть! – проревел Дядя Эйнар, хлопнув крыльями так, словно ударял по литаврам. – Дети! Дети, я люблю вас, я вас обожаю!

– Папа, что с тобой? – спросил Майкл, пятясь назад.

– Ничего, черт возьми! Ничего-о-о! – пропел Эйнар, расправил свои крылья во всю их ширь и размах, и они… «Бум-м!» – стукнулись друг об друга, как тарелки, и от их удара дети с хохотом повалились с ног. – Можно! Теперь мне можно! Я снова свободен! Свободен! Как дым из трубы! Как перышко на ветру! Брунилла, слышишь! – крикнул в дом Дядя Эйнар, и она сразу же выглянула. – Я свободен! – Он поднялся на цыпочки и стал как будто выше ростом. – Ты понимаешь, Брунилла? Мне больше не нужна ночь! Теперь я смогу летать днем! Мне не нужна ночь! Теперь я буду летать каждый день, в любой день года. И никто не узнает меня, никто не собьет меня, и я… и мне… Господи, да что я тут трачу время на болтовню… Смотрите!

И пока взволнованные члены семьи приходили в себя от потрясения, Дядя Эйнар оторвал от одного из бумажных змеев ситцевый хвост, привязал его к поясу в районе крестца, схватил клубок бечевки – и один конец зажал между зубами, а другой сунул детям. Сразу после этого он взмыл в воздух и полетел – все выше и выше, навстречу мартовскому ветру!

А в это время его дети бежали через луга и пастбища, гомоня и спотыкаясь, с веревкой, выпущенной в светлое небо дня. А Брунилла осталась на ферме, где они жили, и стояла там, махая рукой и тихо посмеиваясь, потому что знала, что отныне в ее семье все будет хорошо.

Наконец дети добрались до этой несчастной Змей-горы, и теперь стояли там вчетвером, раздирая моток веревки нетерпеливыми и дрожащими от гордости пальцами, и каждому хотелось потянуть и поуправлять. Дети из Меллин-Тауна, которые бежали мимо со своими бумажными змеями, чтобы запустить их по ветру, увидели, как в небе, паря и пикируя, летает огромный зеленый змей, и воскликнули:

– Ого, смотрите, какой змей! Вот это змей! Ничего себе! Вот это да! Мне бы такого змея! Надо же, какой змей! Где вы только такого взяли!

– Его сделал наш папа! – вскричали Мэг, Майкл, Стивен и Рональд.

После этого они с победным ликованием потянули за веревку – и гудящий, подобный грому зеленый змей взмыл в небо и нарисовал на облаке страшно большой и страшно волшебный восклицательный знак!

The Wind

Ветер

В тот вечер телефон зазвонил в шесть тридцать. Дело было в декабре, уже стемнело. Томпсон поднял трубку:

– Алло.

– Алло, Херб?

– А, это ты, Аллин.

– Жена дома, Херб?

– Конечно. А что?

– Вот черт.

Херб Томпсон помолчал.

– А что случилось? Голос у тебя какой-то странный.

– Просто я хотел, чтобы ты заехал ко мне сегодня вечером.

– Но у нас гости…

– Я думал, ты заедешь и останешься с ночевкой. А когда жена уезжает?

– На следующей неделе, – сказал Томпсон. – Должна поехать в Огайо, дней на девять. Мать у нее заболела. Тогда и приеду.

– Я так хотел, чтобы ты приехал сегодня.

– Да я бы тоже хотел. Но тут компания, все такое. Жена меня убьет.

– Да, жаль, что ты не сможешь приехать.

– Да что такое? Опять ветер?

– Да нет. Нет.

– Говори – ветер? – строго спросил Томпсон.

Голос в трубке медлил.

– Ну да, да! Ветер.

– Хм, вроде небо ясное, ветер несильный.

– Ну, мне-то в самый раз. Вон как садит из окна – занавески колышутся. Меня не обманешь.

– Слушай, а может, ты приедешь сам и переночуешь у нас? – сказал Херб Томпсон, оглядывая освещенный холл.

– Да нет. Уже не успею. Он может перехватить меня по дороге. А ехать далеко – я бы не стал так рисковать. Спасибо, конечно. Ну да. Отсюда порядка тридцати миль[32]… Нет-нет. Спасибо.

– Выпей снотворное.

– Я уже где-то час стою в дверях, Херб. И смотрю, как он нарастает. Там облака, на западе, и одно – как бы разрывается на части. Это точно он.

– Я же говорю – прими сильное снотворное. И если что – звони мне. В любое время, когда захочешь. Даже поздно.

– В любое время? – сказал голос в трубке.

– Конечно.

– Хорошо, буду звонить. Как же все-таки жаль, что ты не можешь приехать. Хотя, конечно… Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Все-таки ты мой лучший друг. Нет. Лучше встречусь с этой тварью один на один. Извини, что побеспокоил тебя.

– Брось, старина! На то мы и друзья. Слушай, кажется, я понял. Тебе надо сесть писать. Просто садись – и весь вечер пиши, – сказал Херб Томпсон, стоя в холле и переминаясь с ноги на ногу, – отвлечешься, выкинешь из головы все Гималаи, Долины ветров и тревожные мысли про шторма и ураганы. Напишешь очередную главу для новой книги о путешествиях…

– Да, наверное, так и надо сделать. Скорее всего. Не знаю, может, так и сделаю. Может быть, да-да. Наверное, так и сделаю. Спасибо большое, извини, что беспокою тебя.

– Спасибо тебе и… о, черт! Вешай трубку, отбой. Жена зовет ужинать.

Херб Томпсон повесил трубку.

Затем подошел к столу и сел. Жена села напротив.

– Это Аллин? – спросила она.

Он кивнул.

– Ну-ну. Нос по ветру, в голове ветер, куда ветер – туда и он… – сказала она, передавая ему тарелку с едой.

– Но он на самом деле был в Гималаях во время войны, – сказал Херб Томпсон.

– И ты веришь тому, что он рассказывает про эту долину?

– Ну, история впечатляющая.

– Лазят, лазят по горам, невесть где. И чего лазят – непонятно. Лишь бы нервы себе пощекотать.

– Там был снег, – сказал Херб Томпсон.

– Да неужели?

– Ну да, снег с дождем, и с градом, и ветер… Аллин мне много раз об этом рассказывал. Очень подробно. Он был на большой высоте. Облака, все такое. И вся долина гудела от ветра…

– Не сомневаюсь, – мрачно сказала она.

– Как будто там дул не один ветер, а все ветра сразу. Ветра всего земного шара. – Он поднес ко рту вилку. – Ну, так говорит Аллин.

– А потому что не надо было вообще туда соваться, – сказала она. – Влезут черт-те куда, а потом сами же черт-те чего и насочиняют. Ветры у него, видите ли, разгневались. До того он им помешал, что аж слежку за ним открыли…

– Не смей шутить над ним, он мой лучший друг, – оборвал ее Херб Томпсон.

– Но это так глупо!

– Тем не менее. Ему многое пришлось пережить уже после того случая. Шторм в Бомбее, потом через два месяца – ураган на островах в Тихом океане. И еще недавно, в Корнуолле.

– Я не испытываю симпатии к человеку, который постоянно нарывается на штормы и ураганы, а потом страдает из-за этого манией преследования.

Снова зазвонил телефон.

– Не бери, – сказала она.

– А вдруг что-то важное.

– Это опять Аллин – и ничего более.

Телефон прозвонил раз десять, а они все так же сидели и не отвечали. Потом замолчал. Они закончили ужин. Легкий ветерок из приоткрытого окна на кухне шевельнул занавески.

Телефон зазвонил снова.

– Я не могу, когда он так звонит, – сказал Херб и снял трубку. – А, это ты, Аллин, привет.

– Херб! Он уже здесь! Он дошел!

– Ты слишком близко к микрофону, отодвинься чуть-чуть[33].

– Я стоял в дверях и ждал его. Я видел, как он перемещался вдоль шоссе и раскачивал по очереди все деревья по дороге сюда, прямо одно за другим – пока не дошел до деревьев перед домом… А потом уже собрался нырнуть в мою дверь, но я захлопнул ее прямо у него перед носом!

Томпсон ничего не ответил. Он просто не мог придумать, что ему говорить, потому что из дверей холла за ним наблюдала жена.

– Как интересно, – сказал он наконец.

– Он там везде вокруг дома, Херб. Теперь мне уже не выбраться, все бесполезно. Но я обманул его! Я специально подставился, чтобы он подумал, что я у него в руках. А как только он спустился за мной, я тут же захлопнул дверь и запер ее! Я был готов к этому, я готовился несколько недель…

– О, Аллин, старина! Как интересно, расскажи поподробнее, – весело проговорил в телефон Херб Томпсон, покрываясь потом, – жена не сводила с него глаз.

– Это началось два месяца назад…

– О, да? Надо же…

– Я уж было подумал, что мне удалось соскочить. Что он больше не будет преследовать и пытаться поймать меня. Но он просто затаился. И тогда, два месяца назад, я опять его услышал. Он смеялся и что-то шептал прямо у дома, со всех сторон. Негромко, но отчетливо. Это длилось примерно час. Потом стихло.

Томпсон кивнул в телефон:

– Ну что же, прекрасно. Здорово.

Жена все так же смотрела на него.

– А на следующую ночь он пришел опять. Хлопал ставнями, выдувал искры из дымохода… И так пять ночей подряд – и с каждым разом все сильнее. Один раз я открыл входную дверь – он ворвался и пытался вытянуть меня из дома. Слава богу, силенок не хватило. И вот сегодня – опять.

– Рад слышать, что тебе лучше, – сказал Томпсон.

– Мне – лучше? Ты о чем? А, нас подслушивает твоя жена…

– Да.

– Понятно. Да, я понимаю, что я несу чушь.

– Вовсе нет. Говори, я слушаю тебя.

Жена Томпсона ушла на кухню. Теперь можно было вздохнуть свободно. Он сел на маленький стул возле телефона.

– Ну, давай, Аллин. Освободись, вывали все это из себя – и нормально заснешь.

– Он окружил дом. Он гудит, как огромный пылесос. Рвет фронтоны. Валит деревья…

– Странно, а у нас здесь вообще нет ветра.

– Еще бы. Ему же не нужен ты, ему нужен только я!

– Ну, наверное, можно и так это объяснить…

– Это убийца, Херб, страшный первобытный убийца, который алчет добычи. Да, Херб, он как гигантская ищейка – рыщет, сопит и вынюхивает меня. Я чувствую, как он засовывает в дом свой огромный холодный нос и всасывает им воздух. И пытается выдавить меня наружу. Я в гостиной – он тащит меня из гостиной. Я на кухню – он за мной. А теперь пытается залезть в окна… Но я их укрепил, а на все двери поставил новые петли и замки. И дом крепкий. Раньше добротно строили. Я включил свет по всему дому. Да, теперь весь дом освещен, хорошо освещен. Пока включал, ветер шел за мной из комнаты в комнату, в каждое окно заглядывал… О господи!

– Что случилось?

– Он только что сорвал входную дверь!

– Тебе надо приехать сюда, Аллин, и ночевать здесь…

– Нет! Это невозможно. Мне нельзя выходить из дома. Я не справлюсь с ним. Поверь, я очень хорошо знаю этот ветер. Это большой и умный зверь. Я тут попытался прикурить сигарету. Что ты думаешь, он тут же напустил сквозняк – и спичка потухла. Он прямо удовольствие получает от таких игр, хочет подольше меня подразнить. Как будто знает, что у него вся ночь впереди. Ну вот, опять! Нет, ты только посмотри, что он вытворяет. Прямо здесь, на столе в библиотеке. Это же одна из моих старых книг о путешествиях, нет, это надо видеть… Прилетел не пойми из каких щелей, откинул обложку – и теперь одну за другой переворачивает страницы! Нет, ну ты посмотри! Предисловие листает. Ветерок, будь он неладен. Помнишь предисловие к моей книге о Тибете, Херб?

– Да.

– Всем, кто проиграл поединок со стихиями, посвящается эта книга – от автора, которому удалось от них спастись…

– Да-да, я помню.

– Свет погас!

В телефоне раздался треск.

– Ну вот, отключились линии электропередачи. Только что. Ты еще здесь, Херб!

– Да, пока я тебя слышу.

– Ну да, то есть ветру стало завидно, что у меня в доме светло, и он оборвал линии электропередачи. Думаю, следующим будет телефон. Прямо какой-то вечер при свечах. Их было двое – он и ветер! Подожди-ка…

– Аллин?

Тишина. Херб Томпсон наклонился к рупору телефона. Жена выглянула из кухни. Херб подождал.

– Аллин?

– Я здесь, – сказал голос в трубке. – Из-под двери шел сквозняк, пришлось подоткнуть щель внизу, чтобы не дуло по ногам. Господи, как хорошо, что ты не приехал, Херб. Я бы не хотел, чтобы ты оказался здесь сейчас. Только что он разбил окно в гостиной! Это ураган, настоящий. Он срывает со стен картины. Ты слышишь?

Херб Томпсон прислушался. В трубке громко вопили сирены, что-то свистело и стучало. И поверх всего этого голос Аллина кричал:

– Ты слышишь? Слышишь?

Херб Томпсон сглотнул.

– Слышу.

– Я нужен ему живым, Херб. Он не станет разрушать мой дом одним ударом. Это же сразу убьет меня. А я нужен ему живым, чтоб он мог рубить меня по частям, палец за пальцем. Ему нужно то, что у меня внутри. Мой разум, мой мозг. Моя жизненная сила, моя воля, мое эго. Ему нужен интеллект…

– Меня жена зовет, Аллин, мне надо идти вытирать посуду.

– …потому что он – это одно общее гигантское облако, в котором собраны все пары, все ветра – со всего земного шара. И он – везде. Везде дует один и тот же ветер, Херб. Это он разорвал Целебес год назад[34]. И он же был тем памперо[35], что поубивал людей в Аргентине. И тайфуном, устроившим вакханалию на Гавайях. И тот ураган на побережье Африки в начале года – тоже он. И это лишь часть тех бедствий, от которых мне удалось уйти. Он преследует меня с Гималаев – потому что я слишком много знаю. Я знаю про Долину ветров, где он собирается в одно целое, чтобы строить свои разрушительные планы. Неважно, откуда он там взялся, что и когда послужило началом к его зарождению. Важно, что я знаю, где его кормовые угодья, знаю, где он рождается и где некоторые его воины испускают дух. У него есть причины меня ненавидеть. Я открыто выступаю против него в своих книгах, я рассказываю всем, как с ним бороться. А он не хочет, чтобы я проповедовал. Он хочет вобрать меня в свое гигантское тело, вместе с моими знаниями. Переманить меня на свою сторону!

– Я должен повесить трубку, Аллин. Моя жена…

– Что? – Пауза, завывание ветра в трубке – и голос откуда-то издалека: – Что ты сказал?

– Перезвони мне примерно через час, Аллин.

Херб повесил трубку.

И пошел вытирать посуду. Жена смотрела на него, а он смотрел на посуду и вытирал ее полотенцем.

– Как там погода? – спросил он.

– Нормальная. Вроде не холодно. Много звезд, – сказала она. – А что?

– Ничего.

В течение следующего часа телефон звонил три раза. А в восемь часов пришли гости – Стоддард и его жена. Примерно до половины девятого они просто сидели и разговаривали, потом поставили карточный столик и стали играть в блэк-джек[36].

Херб Томпсон тасовал карты, издавая ими серию быстрых щелчков, похожих на звук затвора фотоаппарата, и после каждой серии хлопал по столу картой перед одним из трех игроков. Разговор крутился на одном месте. Херб зажег сигару, проследил, чтобы ее кончик покрылся ровным слоем серого пепла, поправил в руке карты. Периодически он поднимал голову и прислушивался. С улицы не доносилось никаких звуков. Жена заметила эти его телодвижения – и он тут же прекратил их. И сбросил валета треф.

Они просто сидели – Херб неторопливо попыхивал сигарой, а все тихонько переговаривались, изредка извергая из себя потоки смеха. До тех пор, пока часы в холле не возвестили своим нежным звоном, что уже девять вечера.

– Вот так и живем… – задумчиво сказал Херб Томпсон, словно обращался к сигаре, которую только что вынул изо рта, – радуемся жизни…

– И что? – сказал мистер Стоддард.

– Да ничего. Живем – каждый своей жизнью. А где-то еще на земле миллиарды других людей тоже живут – каждый своей жизнью.

– Прямо скажем, звучит банально.

– Зато честно. Жизнь… – Он снова поднес сигару к губам, – жизнь, она вообще – дело одинокое. Даже у тех, кто женат. Иногда обнимаешь человека, а он как будто бы за миллион миль от тебя.

– Нет, мне это решительно нравится… – сказала его жена.

– Собственно, я не об этом, – спокойно пояснил он, не дав спровоцировать у себя чувство вины, – я хотел сказать – каждый из нас верит в то, во что он верит, и живет своей собственной маленькой жизнью, а в это время другие люди живут совершенно иначе. Вот мы сидим здесь, в этой комнате, а в это время где-то еще тысячи людей умирают. Кто-то от рака, кто-то от пневмонии, кто-то от туберкулеза. Готов поспорить, что сейчас, вот прямо в эту минуту, в Соединенных Штатах кто-то погибает в автокатастрофе…

– Какой-то не слишком оптимистичный разговор, – сказала его жена.

– Я всего лишь хотел сказать о том, что мы живем – и не думаем о том, что и как думают другие… Живы ли они или уже умерли. Нет, мы ждем, пока смерть придет к нам. Вот что я хотел бы сказать. Мы сидим здесь, на наших самоуверенных задницах, а в это время в пятидесяти километрах отсюда, один в большом старом доме, сидит один из лучших людей, которые когда-либо жили. А вокруг него только ночь и хрен его не пойми что…

– Херб!

Он пыхнул сигарой, зажевал ее и слепо уткнулся в карты.

– Извините. – Он сморгнул и закусил сигару. – Моя очередь?

– Твоя.

Игра двинулась вокруг стола – опять перебрасывание карт, бормотание, разговоры, смех. Все это время Херб Томпсон, понурившись, сидел в кресле, и вид у него был совершенно больной.

Зазвонил телефон. Томпсон вскочил, подбежал к нему и рывком снял трубку.

– Херб! Звоню тебе, звоню…

– Не мог подойти, жена не давала.

– Как там у вас дела, Херб?

– Что ты имеешь в виду?

– Гости пришли?

– Да уж пришли, куда они денутся…

– Небось болтаете, смеетесь, играете в карты?

– Да, но… черт возьми, какое все это имеет отношение…

– И ты куришь свою десятицентовую сигару?[37]

– Ну да, но…

– Ну что ж, прекрасно, – с завистью сказал голос в трубке. – Просто прекрасно. Жаль, что я не с вами. Лучше бы я не знал того, что знаю. Да много чего лучше бы…

– Ты как там, вообще?

– Пока все не так уж и плохо. Я заперся на кухне. Только что снесло переднюю стену дома. Но я уже спланировал отступление. Когда падет кухонная дверь, спущусь в подвал. Там, если повезет, можно продержаться до утра. Туда так просто не доберешься – придется снести к чертовой матери весь дом. А даже если и доберешься, там прочное перекрытие над подвалом. На крайний случай у меня есть лопата – буду закапываться вглубь…

В трубке звучали какие-то посторонние голоса.

– Что это? – холодея, спросил Херб Томпсон.

– Это? – переспросил голос в трубке. – Это голоса десяти тысяч погибших во время тайфуна, семи тысяч убитых ураганом, трех тысяч погребенных циклоном… Я тебя еще не утомил? А то список длинный. И это все он, ветер. Он сплошь состоит из духов и мертвецов. Это он убил их всех, а потом присвоил себе их разум и их души. Забрал у них голоса – и слил их все в один. Тебе интересно? Он просто добавил их к тем миллионам, которые были убиты им в прошлые века – ко всем истерзанным, замученным, всем, кого носило с континента на континент на спинах муссонов и в животах торнадо… Извини, я в такие моменты становлюсь очень поэтичным.

Словно отвечая ему, трубка с новой силой разразилась потусторонними голосами, криками и воем.

– Ты идешь, Херб? – произнес голос жены за карточным столом.

– И так вот ветер с каждым годом становится умнее. Он просто пополняет свой интеллект – тело за телом, жизнь за жизнью, смерть за смертью…

– Мы ждем тебя, Херб, – позвала жена.

– Да, черт возьми, – обернувшись, почти прорычал Херб, – можно немного подождать?

Он снова повернулся к телефону.

– Аллин, ну хочешь, я приеду прямо сейчас. Я могу, если тебе нужна помощь.

– Даже не думай. У меня с ним свои счеты, мне бы не хотелось впутывать в это тебя. Так, кажется, пора вешать трубку. Дверь на кухню долго не продержится, придется лезть в подвал.

– Перезвонишь мне позже?

– Не знаю, если повезет. Не думаю, что на этот раз у меня получится. В тот раз, на Целебесе, мне удалось сбежать, но теперь, кажется, я у него в руках. Надеюсь, не слишком побеспокоил тебя, Херб.

– Побеспокоил? О чем ты говоришь… Перезвони мне.

– Постараюсь…

Херб Томпсон вернулся к карточному столу. Жена посмотрела на него.

– Ну, как там твой приятель Аллин? – спросила она. – Трезвый еще?

– Он никогда в жизни не пил, – мрачно ответил Томпсон, садясь на свое место. – Мне надо было сразу поехать к нему…

– Но он звонит каждую ночь уже месяца два, и ты уже раз десять оставался у него ночевать. И ничего такого не случалось.

– Ему нужна помощь. Он может навредить себе.

– Но ты был там всего два дня назад, не можешь же ты постоянно с ним нянчиться.

– Завтра, прямо с утра, отвезу его в санаторий. Не хотел этого делать. Он кажется абсолютно разумным и здравомыслящим.

Они сыграли несколько игр. В десять тридцать был подан кофе. Херб Томпсон медленно пил и все время поглядывал на телефон. «Как он там, неужели сидит в подвале?» – думал он.

Херб Томпсон подошел к телефону, позвонил по межгороду, принял вызов.

– К сожалению, линии в этом районе не работают, – сказала телефонистка – Как только линию починят, мы переведем ваш звонок.

– Так, значит, телефонные линии не работают! – проорал Томпсон и с грохотом повесил трубку.

Потом резко развернулся, метнулся по холлу, открыл шкаф и достал шляпу и пальто.

– Я прошу меня извинить. Так вышло, простите. Сожалею! – крикнул он недоумевающим гостям и жене с кофейником в руках.

– Но Херб! – выкрикнула она.

– Я должен ехать! – сказал он в ответ – и скользнул в пальто.

За дверью послышалось какое-то неясное шевеление. Все, кто был в комнате, замерли и насторожились.

– Кто бы это мог быть? – спросила его жена.

Неясное шевеление повторилось, совсем тихо. Томпсон прошел через холл и остановился, прислушиваясь. Ему показалось, что из-за двери доносится чей-то смех.

– Вот это номер… – сказал Томпсон, после чего смело, с чувством приятного потрясения и облегчения взялся за ручку двери, – уж что-что, а этот смех я бы узнал где угодно. Аллин! Все-таки приехал, чертяга. Не мог потерпеть до утра со своими баснями. – Томпсон хохотнул. – Да еще, кажется, не один. Судя по звуку, их там целая толпа…

Он открыл входную дверь.

На крыльце было пусто.

Томпсон, кажется, ничуть не удивился – напротив, на лице у него появилось хитрая ухмылка. Он рассмеялся.

– Аллин? Ну, хватит уже, пошутили! Заходи. – Он включил на крыльце свет, выглянул наружу и огляделся вокруг. – Где ты, Аллин? Давай уже, покажись.

Легкий ветерок подул ему в лицо.

Томпсон замер – и вдруг в одну секунду похолодел до самых костей. Он вышел на крыльцо и с тревогой огляделся, очень осторожно. Внезапный порыв ветра хлопнул полами его пальто и растрепал волосы. В этот момент ему показалось, что он снова слышит смех. Ветер обогнул дом и подул в полную силу сразу отовсюду – и бушевал целую минуту, после чего унесся дальше.

Словно испуская дух, ветер тоскливо выл где-то высоко в кронах деревьев, и уходил, уходил все дальше, обратно в море, к Целебесу, к Берегу Слоновой Кости, к Суматре и мысу Горн, к Корнуоллу и Филиппинам. Стихая, стихая и стихая…

Томпсон стоял там, и его била дрожь. Потом вошел, прислонился к двери, и продолжал стоять, закрыв глаза и не двигаясь.

– Что случилось? – спросила его жена.

The Night

Ночь

Ты – ребенок в маленьком городке. Тебе (если быть точным) восемь лет. Уже вечер, довольно поздно. Ну, то есть это для тебя поздно, ты привык ложиться в девять, ну, полдесятого. Конечно, время от времени у тебя получается упросить маму или папу разрешить тебе посидеть подольше, чтобы послушать «Сэма и Генри»[38] – на том странном радио, которое слушали люди в том далеком 1927 году. Но чаще всего в это время ты уже, уютно свернувшись, лежишь в своей постели.

Лето, вечер очень теплый. Твой дом расположен на маленькой улочке, на окраине города, где почти нет уличных фонарей. И единственный в этих краях магазин (магазин миссис Зингер) находится в квартале отсюда. Ужасно жарко, мама переглаживает то, что настирала в понедельник, а ты периодически смотришь в темноту и выпрашиваешь у нее мороженое.

Дома больше никого нет, вы с мамой одни в этой горячей летней темноте. Наконец, уже перед самым закрытием магазина миссис Зингер, мама сдается и говорит тебе:

– Ладно, беги за мороженым – возьми пинту[39], и пусть закроет поплотнее.

Ты спрашиваешь, а можно положить сверху еще шарик шоколадного, потому что ты же не любишь ванильное, – и мама соглашается. Ты хватаешь деньги и убегаешь в сторону магазина, и бежишь босиком по вечернему теплому бетонному тротуару, под яблонями и дубами. Городок такой тихий и укромный, что слышно только сверчков, стрекочущих за чернильными деревьями, подпирающими звезды.

Ты шлепаешь босыми ногами по тротуару, переходишь улицу и видишь миссис Зингер, которая слоняется по своему магазину, что-то напевая на идише.

– Пинту мороженого? – говорит она. – Шоколадное сверху? Есть!

Ты смотришь, как она откручивает металлическую крышку морозильника и орудует специальной ложкой, набивая картонную пинту так, чтоб «Шоколадное сверху? Есть!». Ты отдаешь деньги, получаешь холодную, совершенно ледяную банку и, прислоняя ее то ко лбу, то к щеке, посмеиваясь, босоного топаешь домой. За спиной у тебя гаснут огни исчезающего вдали магазинчика, и остается только один мигающий фонарь на углу улицы. Весь остальной город, кажется, уже уснул…

Ты открываешь дверь, там мама все так же гладит белье. Она распаренная и злая, но все равно улыбается.

– Когда папа вернется с собрания? – спрашиваешь ты.

– Где-то в двенадцать, полдвенадцатого, – отвечает мама.

Она несет мороженое на кухню и делит его. Сначала отдает тебе твою отдельную порцию шоколадного, потом откладывает немного для себя – а остальное убирает.

– А это для Скиппера и для папы, когда они вернутся.

Скиппер – это твой брат. Старший брат. Ему двенадцать, он – здоровый, широкоплечий (для своего возраста), рыжеволосый, с красным лицом и хищным, как у ястреба, носом. И всегда где-то носится. Ему разрешают ложиться спать позже тебя. Ненамного позже, но достаточно, чтобы он чувствовал, что не напрасно родился первым. Сегодня он пошел вместе с ребятами на другой конец города играть в «Пни банку»[40] и скоро должен вернуться. Наверное, ему там весело – они уже несколько часов носятся, орут и пинают. Значит, скоро он придет и будет пахнуть потом и свежей травой (потому что все время падает на коленки), ну то есть обычным запахом Скиппера.

Ты сидишь и наслаждаешься мороженым. Прямо посреди тихого летнего вечера, в самой его серединке. Только мама, ты – и темнота вокруг вашего маленького дома на маленькой улочке. Ты тщательно слизываешь с ложки все мороженое, прежде чем зачерпнуть следующую. Мама убрала гладильную доску, положила горячий утюг в футляр. Сидит в кресле возле патефона и тоже кушает десерт.

– Силы небесные, ну и денек сегодня, – говорит она, – жара не спадает. Земля днем забрала в себя все тепло, а теперь отдает обратно. Как спать в такой духоте…

Вы сидите вдвоем и слушаете летнюю тишину. Все окна и двери придавлены темнотой. Нет никаких звуков, потому что у радио села батарейка, а все пластинки давно заиграны до дыр – и «Квартет Никербокер»[41], и Эл Джолсон[42], и «Две черные вороны»[43]. И ты просто сидишь на деревянном полу под входной дверью. И смотришь в темную темень темноты, прижимаясь к москитной сетке[44], пока она не отпечатывается на кончике носа в виде маленьких квадратиков.

– Ну и где же твой брат? – говорит мама, и ее ложка скребет по тарелке. – Он уже должен быть дома. Сейчас почти полдевятого.

– Сейчас придет, – говорите вы, точно зная, что, конечно, придет.

Ты идешь следом за мамой, чтобы вымыть посуду. Каждый звук, каждый стук ложки или тарелки усиливается в вечернем пекле. Потом вы оба молча идете в гостиную, убираете подушки с дивана и вместе раздвигаете его, превращая в двуспальную кровать (которой он, по секрету, и является). Мама разбирает постель, ловко взбивая подушки, чтобы твоей голове было мягче лежать. Ты уже расстегиваешь рубашку, но она говорит:

– Подожди, Даг.

– Почему?

– Потому. Просто подожди.

– Ты чего, мам?

Мама еще совсем чуть-чуть сидит, а потом встает, подходит к двери и начинает звать Скиппера. И ты слушаешь, как она зовет его и зовет – Скиппер, Скиппер, Скиппер, Скиииииииперрррррр – и опять, и опять. Ее крики улетают в летне-жаркую темноту и не возвращаются. Эхо не обращает на них никакого внимания.

Скиппер.

Скиппер!

А ты сидишь на полу, и тебя вдруг пронизывает холод – не такой, как от мороженого, или как зимой, или когда бросает в пот от жары. Ты вдруг замечаешь, что у мамы бегают глаза и дрожат ресницы – и все такое. Что она волнуется и не знает, что делать.

Мама открывает дверь и выходит в темноту. Спускается по ступенькам на дорожку перед домом, под куст сирени. Ты прислушиваешься к ее шагам.

Она снова зовет. Тишина.

И еще два раза. А ты сидишь в комнате. И тебе кажется, что Скиппер вот-вот должен отозваться с дальнего конца длинной узкой улицы: «Ау, мам! Я здесь! Все в порядке, мам!»

Но он не отзывается. Еще минуты две ты сидишь, глядя то на расстеленную постель, то на молчащее радио, то на молчащий граммофон, то на люстру с тихо поблескивающими хрустальными подвесками, то на ковер с красными и бордовыми завитушками. Ты нарочно пинаешь ногой кровать – проверить, больно это или нет. Больно…

С жалобным скрипом открывается дверь, и мама говорит:

– Пойдем, малек. Прогуляемся.

– Куда?

– По улице. Пошли. Только надень ботинки. А то простудишься.

– Не простужусь. И так нормально.

Ты берешь маму за руку, и вы идете по улице Сент-Джеймс. В воздухе запах цветущей сирени и раздавленных в траве яблок. Бетон под ногами до сих пор теплый. А сверчки чем глубже в темноту, тем громче и громче. Вы с мамой доходите до угла и поворачиваете в сторону оврага.

Где-то вдалеке, мигая фарами, проезжает машина. И все – больше никаких признаков жизни: ни света, ни звуков. Нет, кое-где все же светятся квадратики окошек, где люди еще не легли спать. Но это где-то в стороне, а не там, где вы с мамой идете к оврагу. В большинстве домов – темно, там уже спят. Или сидят на темных верандах и ведут темные разговоры. Когда вы проходите мимо, слышно, как под ними скрипят садовые качели.

– Жалко, нет отца… – говорит мама, и ее большая ладонь крепче сжимает вашу маленькую. – Погоди, вот только доберусь до этого паршивца. Так выдеру, что век помнить будет…

Для этих целей на кухне висит бритвенный ремень[45]. Ты вспоминаешь, как отец складывает ремень вдвое и закатывает тебе хорошую порку, и сколько мышечных усилий уходит у него, чтобы прижимать твои брыкающиеся конечности… Ты сомневаешься, что мама сможет выполнить свое обещание.

Вы прошли еще один квартал и остановились возле святого черного силуэта немецкой баптистской церкви на углу Чапел-стрит и Глен-Рок. За церковью, метрах в ста, начинается овраг, ты чувствуешь его густо-зеленый запах. Уже отсюда тянет его вонючими стоками и гнилыми листьями. Это большой овраг – он проходит через весь город. Пока светло, он похож на джунгли, а ночью туда лучше не соваться (это мама так всегда говорит).

По идее, близость немецкой баптистской церкви должна вселять в тебя какую-то надежду. Но она ничего такого не вселяет, потому что там нет освещения, а без освещения это просто холодная и бесполезная груда развалин на краю оврага.

Тебе всего восемь лет, ты еще ничего не знаешь про смерть, страх и ужас. Для тебя смерть – это восковое чучело, которое (когда тебе было шесть лет и твой дедушка отошел в мир иной) лежало в гробу и было похоже на упавшего с неба большого стервятника. Он просто лежал в ящике – и молчал, как будто его выключили. И больше не говорил тебе про то, что надо быть хорошим мальчиком. И не высказывался лаконично про политику. А еще смерть – это твоя младшая сестра, когда однажды утром ты просыпаешься в возрасте семи лет, заглядываешь в ее кроватку – и видишь, как она смотрит на тебя ничего не видящим голубым, неподвижным и застывшим взглядом. А потом приходят какие-то люди с маленькой плетеной корзинкой и забирают ее. Смерть – когда месяц спустя ты стоишь у ее детского стульчика и вдруг понимаешь, что она больше никогда не будет в нем сидеть, и хохотать, и плакать, и вызывать у тебя ревность тем, что она родилась. Вот такая у тебя смерть.

А то, что перед тобой сейчас, – это больше, чем смерть. Летняя ночь тащит тебя за собой вброд куда-то в глубину времени, в звезды и теплую вечность – словно возвращая тебе заново смысл всего, что ты уже успел почувствовать, увидеть или услышать в своей жизни…

Вы с мамой сходите с тротуара и по утоптанной тропинке шагаете к краю оврага. Когда-то она была посыпана галькой, но теперь заросла сорняками. Сверчки гремят здесь так, что своим барабанным хором[46], наверное, уже перебудили всех мертвецов. Ты послушно идешь следом за своей храброй, высокой и красивой мамой. Она – спасительница вселенной. Ты чувствуешь себя храбрым только от того, что она идет впереди. Ты почти не отстаешь от нее, а если отстаешь, то тут же догоняешь.

Вы подходите все ближе и ближе и наконец останавливаетесь на самом краю цивилизации.

Овраг.

Вот оно где – здесь, внизу, в черной яме, заросшей джунглями. Все зло, с которым тебе суждено когда-либо столкнуться. И которое тебе никогда не понять. Все то, что ты еще даже не знаешь как называется. Потом узнаешь, когда вырастешь, и будешь называть все своими именами. И произносить все эти бессмысленные слоги, придуманные для описания ожидающего тебя небытия. Здесь, внизу, в сгущающейся черноте, в зарослях деревьев и свисающих лиан, живет запах разложения. Здесь, в этом месте, все заканчивается – и цивилизация, и разум. И происходит победа вселенского зла.

Вдруг ты понимаешь, что ты одинок. Вы оба одиноки – и ты, и твоя мама. У нее дрожит рука.

У нее дрожит рука.

Это разрушает твою веру в собственный личный мир. Мама дрожит… Почему? Она тоже не уверена в себе? Ведь она же больше тебя, и сильнее, и умнее? Неужели она тоже чувствует эту неуловимую угрозу, этот прощупывающий темноту, крадущийся по самому дну злой умысел? Получается, что все это взросление не дает человеку никакой силы? И никакого утешения? И значит, никуда в этой жизни не спрятаться? И цитадель плоти не настолько крепка, чтобы противостоять злобным когтям ночи? Волны сомнения захлестывают тебя с головой. В горле вновь поселяется мороженое (а также в желудке, и в позвоночнике, и в конечностях). И ты прямо в один миг холодеешь, как ветер, прилетевший из прошлого декабря.

Ты понимаешь, что, оказывается, это все люди – такие. Что у каждого человека есть только он сам. Один-единственный. Одна единица общества, и ей всегда страшно. Так же страшно, как стоять сейчас вот здесь. Ну, будешь ты кричать, звать на помощь – разве это тебя спасет?

Ты так близко к оврагу, что пока твой крик куда-то долетит, пока его кто-то услышит и бросится тебя искать, может уже столько всего случиться.

Просто накатит чернота, быстренько тебя поглотит, и в один жутко леденящий душу миг все будет кончено. Еще до наступления рассвета. До того, как полицейские начнут прощупывать с фонариками затоптанную твоими следами тропинку. До того, как люди, дрожа всем мозгом, зашуршат по гальке к тебе на помощь. Даже если они сейчас в четырехстах метрах отсюда и уж точно могли бы помочь, черному приливу хватит и трех секунд, чтобы отнять у тебя все твои восемь лет жизни, и тогда…

Ты дрожишь всем телом, и тебя сокрушает острый приступ одиночества. Мама – такая же одинокая. Сейчас ее не защищает ни святость брака, ни любовь семьи, ни Конституция Соединенных Штатов, ни городская полиция. Ей некуда обратиться – только к своему сердцу, но там она не найдет ничего, кроме неукротимого отвращения и страха. Это тот случай, когда у каждого своя, личная проблема, которая требует личного решения. Ты должен признать, что ты одинок, и жить с этим дальше.

Пытаясь проглотить комок в горле, ты крепче цепляешься за мать. Господи, не дай ей умереть, ну пожалуйста. Не делай ничего с нами. Через час отец вернется из ложи, и если дома никого не будет…

Мама ступает по тропинке дальше и заходит в дремучие заросли.

– Мама, нет… – У тебя дрожит голос. – Со Скипом все в порядке. Со Скипом все в порядке. С ним ничего… С ним все в порядке.

– Вечно он туда таскается… – У мамы какой-то неестественно высокий голос. – Сколько раз ему говорила – не ходи, не ходи. Нет, эти дрянные мальчишки все равно здесь ходят. Вот так однажды спустится сюда – и больше уже не выйдет…

И больше уже не выйдет. Ты думаешь сразу про все. Про бомжей. Преступников. Про темноту. Несчастный случай. А больше всего – про смерть.

Один во всей вселенной.

Таких городишек в мире целые миллионы, и во всех глухо, темно и тоскливо. И кто-то (прямо сейчас) точно так же дрожит и не может ничего понять. И в тростниках воют минорные скрипки – они там вместо музыки. И тени вместо фонарей. И тоска. И огромное, нескончаемое одиночество. И темные сырые овраги, где по ночам творится настоящий ужас. И со всех сторон тебя подстерегает людоед по имени Смерть, угрожая всему: здравому смыслу, браку, детям, счастью…

Высокий мамин голос прорезает темноту.

– Скип! Скиппер! – зовет она. – Скип! Скиппер!

Внезапно вы оба понимаете, что что-то не так. Что-то изменилось. Вы прислушиваетесь – и понимаете, что именно. Сверчки больше не стрекочут.

Полная тишина.

Как никогда в жизни. Совсем полная. Почему же смолкли сверчки? Почему? Какая может быть причина? Раньше они никогда так не умолкали. Никогда.

Это потому что…

Потому что – что?

Весь овраг замер в напряжении. Он будто скручивает в воронку свои черные волокна, втягивая силу со всех спящих окрестных земель – на многие километры. Отовсюду – из мокрых от росы лесов, из колодцев, со склонов гор, где собаки тянут свои мордочки к лунам, – отовсюду стягивается в единый центр великая тишина. Вы – в самой ее сердцевине. Через десять секунд что-то произойдет, что-то неминуемо случится. Сверчки по-прежнему молчат, звезды висят так низко, что, кажется, вы можете потрогать их мишурный блеск. Их мириады, они горячие, острые, и на ощупь, и на вкус…

Все тише и тише тишина. Все туже и туже пружина. Нет темени темней, нет дали дальше. Где же ты, господи!

И вот, где-то далеко-далеко, на другой стороне оврага, слышится:

– Да, мам! Я иду, мам!

И опять:

– Мама-а! Иду! Ма-ам!

Торопливый топот теннисных туфель по склону оврага – и вот трое мальчишек с гоготом сбегают вниз. Это твой брат Скиппер, Чак Редман и Оги Бартц. Все хихикают.

Звезды встрепенулись, как будто кто-то тронул за усики несколько миллионов улиток.

Сверчки запели!

Тьма повержена и отступает. Она в страхе и ярости, у нее пропал аппетит. Еще бы – только она собралась насытиться, как ее грубо прервали. Тьма откатывает, словно волна с берега, – и из нее вываливаются трое хохочущих детей.

– Привет, мама! Малек, привет! Привет!

Пахнет Скиппером – как положено. Потом, травой и промасленной кожаной бейсбольной перчаткой.

– Вас ждет большой нагоняй, молодой человек, – объявляет мама.

Весь ее страх улетучивается в одну секунду. И ты точно знаешь – она не расскажет о нем никому. Никому и никогда. Но он навсегда останется в ее сердце – так же, как и в вашем. Навсегда.

Поздним летним вечером ты идешь домой, чтобы ложиться спать. Ты так рад, что Скиппер жив. Страшно рад. Ведь был момент, когда ты подумал, что…

Где-то вдалеке, в тусклом свете луны, по виадуку и вниз по долине проносится поезд. Он свистит, как потерянный металлический предмет, безымянный и временный. Дрожа, ты ложишься в кровать рядом с братом, слушаешь свист поезда и думаешь о своем кузене, который жил далеко за городом, там, где сейчас проходит поезд. О том кузене, который умер от воспаления легких, ночью, много-много лет назад… И чувствуешь рядом запах пота Скипа. Он волшебный. От него ты перестаешь дрожать. Ты слышишь шаги на дорожке у дома, мама выключает свет. И потом – знакомый мужской кашель.

Мама говорит:

– Отец пришел.

Так оно и есть.

There Was an Old Woman

Жила-была старушка

– Нам нечего обсуждать. Я и без вас все знаю. Ступайте уже отсюда с вашей дурацкой корзиной. Во имя отцов, и как вам только в голову такое пришло? Убирайтесь, говорю вам, и не мешайте. У меня тут и без вас дел полно – вон сколько всего плести да вязать. А высокие темные джентльмены и их новомодные штучки меня совершенно не интересуют.

Высокий темный молодой человек продолжал стоять, ничего не говоря.

– Вы слышали, что я вам сказала, молодой человек? – не унималась тетя Тильди. – Нет, если у вас есть желание поговорить со мной, вы говорите. Только я, с вашего позволения, налью себе кофе. Были бы вы немного повежливей, я бы и вам предложила. Но вы же ворвались в дом с таким самоуверенным видом и даже не удосужились постучать. Слыханное ли дело? Приходят, понимаете, как к себе домой…

Тетя Тильди принялась ощупывать свои колени.

– Батюшки мои, куда же это я положила клубок? Вяжу себе шарф. Зимы у нас холодные, а кости тонкие, как рисовая бумага. Да еще и дом старый – сплошные сквозняки. Вот и приходится даме утепляться…

Высокий темный мужчина сел.

– Кресло – антикварное, вы там поосторожнее с ним, – предупредила тетя Тильди. – Ладно уж, давайте, если вам так охота, выкладывайте, что у вас там. Так и быть, уважу, выслушаю. Но только вы держите себя в рамках. И перестаньте так странно на меня смотреть, с таким, знаете, нездоровым блеском в глазах. А то у меня мурашки в животе бегают.

Часы на камине, сплошь покрытые цветами из тонкого костяного фарфора, пробили три. В холле вокруг большого плетеного ящика стояли четверо мужчин и молча чего-то ждали. Почти не двигаясь, как будто их заморозили.

– Что это у вас там за корзина? – сказала тетя Тильди. – Почти два метра в длину, а белья я что-то не вижу. И зачем, скажите на милость, вы привели аж четверых мужиков? Плетенка-то почти ничего не весит?

Темный молодой человек откинулся на спинку антикварного кресла. Ну, не всегда же корзине быть такой легкой – словно говорило его лицо. Рано или поздно в нее что-нибудь положат.

– Погодите-ка, погодите, – призадумалась тетя Тильди. – Где-то я уже видела такого рода плетеное изделие… Не так давно, пару лет назад. Так-так. Ага, вспомнила! Ну, конечно. Это было у соседнего дома. Когда скончалась миссис Дуайер…

Тетя Тильди сурово поставила на стол кофейную чашку.

– Вот вы, значит, куда клоните. А я-то думаю, и что это вы тут пытаетесь мне продать. Ну, погодите, вот приедет из колледжа моя девочка, моя Эмили, – уж она вам задаст! Я как раз написала ей на неделе. Конечно, не стала ей говорить, что я тут, вообще-то… не то чтобы цвету, как майская роза. Но намек дала – мол, давненько не приезжала, надо бы увидеться. Она в Нью-Йорке живет, Эмили. Она мне почти как дочь. Да-да, уж она-то живо с вами разберется, молодой человек. Вышвырнет вас отсюда, так что…

Темный молодой человек посмотрел на нее таким взглядом, как будто она устала.

– Не дождетесь! – отрезала тетя Тильди.

В ответ он блаженно прикрыл глаза и стал медленно раскачиваться на кресле взад-вперед. Не желаете ли расслабиться? Спокойненько полежать…

– Слава те, Гесем! Чего удумал… Да я вот этими самыми пальчиками… одних только шарфов не меньше сотни уже навязала, штук двести свитеров, а уж прихваток и вовсе не сосчитать – вот этими костлявыми ручонками! Шли бы вы, знаете ли, своей дорогой… Вот надоест мне вязать, тогда и приходите. Глядишь, и сговоримся… – Тетя Тильди решила сменить тему. – Так о чем я… Ах да, Эмили. До того, знаете ли, милое, чистое дитя… – Тетя Тильди задумчиво покивала головой. – Эмили… А волосики у ней – такие светло-желтенькие, прямо как кукурузные петушки, мягонькие такие… До сих пор вспоминаю тот день, когда умерла ее мать, двадцать лет назад, и Эмили осталась на мое попечение. Вот за это я и не терплю вас – с вашими плетенками и со всем вот этим. Что это за причина такая уважительная, чтобы людям обязательно умирать? Не люблю я этого, молодой человек, – не люблю. Как вспомню…

Тетя Тильди замолчала – боль воспоминаний кольнула ее в самое сердце. Память подбросила ей разговор с отцом двадцатипятилетней давности.

– Тильди, – говорил голос отца, – чем ты собираешься заниматься в жизни? Ты так себя ведешь, что мужчины не могут с тобой поладить. В смысле постоянных отношений. Дальше поцелуев дело не заходит. Как насчет того, чтобы остепениться, выйти замуж, растить детей?

– Вот что, папа, – резко повернулась к нему Тильди, – в жизни я люблю смеяться, играть и петь. А замуж – это не мое. Знаешь почему?

– Почему? – спросил папа.

– Никак не получается найти человека с такой же философией, как у меня.

– И какая же у тебя философия?

– Что смерть – это глупость! И это так и есть, папа. Смерть забрала маму, когда мы больше всего в ней нуждались. Не станешь же ты утверждать, что это очень умно?

Папа посмотрел на нее, и его взгляд сразу стал влажным, серым и поблекшим. Он похлопал ее по плечу.

– Ты, как всегда, права, Тильди. Но что мы можем поделать? Смерть приходит ко всем.

– Сопротивляться! – воскликнула она. – Бить ниже пояса! Бороться! Не верить в нее!

– Это невозможно, – грустно сказал папа. – Каждый из нас одинок в этом мире.

– Ну, надо ведь кому-то начинать, папа. Вот я и начала и теперь исповедую свою собственную философию, – заявила Тильди, – я считаю, что это глупо: то, что люди живут какие-то жалкие несколько лет, а потом их бросают в яму, как сырые семена, и из них ничего не прорастает, кроме запаха. Какую пользу они приносят? Лежат там миллион лет, и все без толку. А ведь большинство из них – прекрасные, милые и приличные люди, или уж, во всяком случае, пытаются ими быть.

А через несколько лет папа умер. Тетя Тильди помнила, как она пыталась его отговорить от этого, но он все равно умер. И она убежала. Она не могла оставаться с ним после того, как он остыл. И стал опровержением ее философии. Она не присутствовала на его похоронах. Все, что она сделала, – открыла антикварную лавку при входе в этот старый дом и долгие годы жила в нем одна, пока к ней не переехала Эмили. Тильди не хотела брать девочку к себе. Почему? Да потому что Эмили верила в смерть. Но ее мать была старой подругой Тильди, и она обещала ей, что выручит.

– Эмили, – продолжала тетя Тильди, обращаясь к человеку в черном, – была первой за много лет, кто стал жить со мной в этом доме. Замуж я так и не вышла. Мне не нравилась сама эта идея – прожить с человеком двадцать-тридцать лет, чтобы в один прекрасный день он умер у тебя на руках. От этого моя философия рассыпалась бы, как карточная башенка. Я вообще сторонилась мира. И всегда с большим подозрением относилась к людям, если они при мне хоть раз упоминали о смерти.

Молодой человек терпеливо и вежливо слушал. После чего поднял руку. Судя по блеску на его щеках, он, похоже, знал все – ей даже рот не надо было открывать. Ему было известно, что всю последнюю войну (1917 года) она прожила, не читая газет. Он знал про то, как однажды она стукнула зонтиком по голове какому-то посетителю и выгнала его из магазина только за то, что он всенепременно желал поведать ей об Аргоннском сражении!

А еще темный молодой человек, улыбающийся ей с антикварного кресла, знал, что, когда появилось радио, тетя Тильди осталась верна старым добрым грампластинкам. На которых Гарри Лаудер поет Roamin' In The Gloamin'[47], а мадам Шуман-Хайнк[48] – колыбельные. И нет никаких перерывов на новости, то есть бедствия, убийства, отравления, смертельные случаи, несчастные случаи и ужасы. Только музыка, одна и та же, каждый день. Все эти годы тетя Тильди пыталась приобщить Эмили к своей философии. Но у Эмили были свои взгляды – на некоторые вещи. При этом она была достаточно любезна, чтобы, уважая образ мыслей тети Тильды, не говорить при ней ни о чем смертельном.

И вот все это молодой человек знал. Тетя Тильди фыркнула.

– Тоже мне, ума палата. Не знаю уж, откуда вам все это известно… – Она пожала плечами. – Только не думайте, что можно вот так просто прийти и уговорить меня на эту вашу дурацкую корзину – со мной этот номер не пройдет. Если вы хоть пальцем меня тронете, я плюну вам прямо в лицо!

Молодой человек улыбнулся. Тетя Тильди снова фыркнула.

– И нечего мне тут глазки строить. Оскалился, точно пес шелудивый. Стара я уже, чтобы любовью-то заниматься. Давно уж все усохло да быльем поросло, старый тюбик с краской – и тот свежее.

Раздался какой-то шум. Это каминные часы пробили три. Тетя Тильди бросила на них пристальный взгляд. Странно. Вроде бы один раз они уже пробили три – минут пять назад. Это были ее любимые антикварные часы. Бледный костяной фарфор, вокруг циферблата вьются голенькие золотые ангелочки, звон приятный такой. Как у курантов на колокольне, только потише и понежнее.

– Вы что – так и собираетесь тут сидеть, молодой человек?

Он так и собирался.

– Ну, тогда, если вы не возражаете, я немного вздремну. Прикорну маленько. Только вы там и сидите, в кресле. И не вздумайте вставать. И чтоб никаких поползновений в мою сторону. Ну, а я хоть глаза прикрою чуток. Вот так. Вот и чудненько…

Славный, тихий, спокойный денек. Никакого шума. Тишина. Только часы все не угомонятся со своим тиканьем (прямо как термиты в деревянной стене). Старая комната, кресло Морриса[49], и так чудно пахнет полированным красным деревом, промасленной кожей. Книги чопорно сидят на своих полках. Хорошо…

Вы ведь не станете вставать с кресла, мистер? Лучше не вставайте. Одним-то глазком я за вами приглядываю. Да-да. Одним-то глазком… О-ох… Хм-м… Хр-р…

Что-то так стало легко… Дремотно… Глубоко… Как будто бы под водой… Хорошо…

Кто это там шевелится у меня в темноте, в закрытых глазах?

А кто поцеловал меня в щеку? Это ты, Эмили? Нет? Нет. Наверное, в мыслях. Приснилось. Само собой, приснилось. Это просто сон, сон, сон…

АСЬ? ЧЕГО ГОВОРИТЕ? А!

– Погодите, сейчас только очки надену. Так!

Часы снова пробили три. Эх вы, часики-старички! Придется отправить вас в починку.

Молодой человек в темном костюме стоял у двери. Тетя Тильди кивнула.

– Вы уже уходите, молодой человек? И правильно делаете! А ну как приедет Эмили – тогда вам точно не поздоровится. Что, пришлось сдаться, да? Не смогли меня убедить? Вот такой я упрямый осел. Не вытащить вам меня из этого дома, не выйдет. И не вздумайте являться сюда снова, молодой человек, не утруждайте себя.

Молодой человек со степенным достоинством поклонился.

Больше он сюда не явится. Никогда.

– Вот и прекрасно, – сказала тетя Тильди. – Я всегда говорила папе, что одержу верх. Буду сидеть в этом окошке еще тысячу лет и вязать свое вязанье. Или им придется выгрызать меня отсюда вместе с куском пола.

В глазах темного молодого человека промелькнули веселые искорки.

– Хватит стоять тут с таким видом, как будто вы кот и только что проглотили птичку! – прикрикнула на него тетя Тильди. – Убирайтесь! И забирайте с собой ваш старый дурацкий плетеный ящик!

Четверо мужичков, тяжело ступая, направились к парадной двери. Тильди внимательно следила за тем, как они выносят плетеный ящик. Вроде тяжелым он быть не должен… Тогда почему от его веса они так… пошатываются?

– А ну-ка, стойте! – Тетя Тильди встала, вся в трепетном негодовании. – Вы украли что-то из моего антиквариата? Книги? – Она взволнованно огляделась по сторонам. – Нет. Часы? Нет. Что у вас там, в вашей корзине?

Темный молодой человек бодро присвистнул и, повернувшись к ней спиной, проследовал за четырьмя пошатывающимися мужичками. У двери он указал тете Тильди на плетеный ящик, точнее, на его крышку. Мимикой и жестами он словно спрашивал – не хочет ли она открыть ее и заглянуть внутрь.

– Непотребство смотреть? – вскричала Тильди – Мне? Этого еще не хватало! А ну вон отсюда! Я сказала – вон его отсюда несите!

Темный молодой человек нахлобучил на голову шляпу и на прощание отдал тете Тильди честь.

– Всего хорошего! – сказала Тильди. – Ступайте уже!

Дверь захлопнулась. Так-то будет лучше. Слава богу, ушли. Жалкие глупые людишки, с гнилыми помыслами. Да и черт с ней, с этой корзиной. Даже если что-то украли – неважно. Главное, что отвязались.

– О, смотрите-ка, – обрадованно сказала тетя Тильди, – а вот и Эмили идет, приехала из колледжа. Как раз вовремя. Красавица моя. Вон как вышагивает. Ой, а что это она сегодня какая-то бледненькая. Странная какая-то. И идет так медленно. С чего бы это? Прямо лица на ней нет. Бедная девочка. Устала, наверное. Пойду-ка принесу кофейник и поднос с пирожными.

Эмили уже поднималась по ступенькам. До тети Тильди (которая пошла поскрести по сусекам) доносились ее медленные, неторопливые шаги. Да что с ней такое стряслось? Всегда такая бойкая, а тут еле ползет. Входная дверь настежь распахнулась. Эмили вошла в холл и остановилась там, держась за латунную дверную ручку. Почему она не заходит? Странная девочка.

– Эмили? – позвала тетя Тильди.

Глядя в пол и подволакивая ноги, Эмили прошла в гостиную.

– Эмили! Я так тебя ждала! Ко мне тут приходили некие жалкие и глупые людишки с корзиной. Пытались продать мне кое-что, чего мне не надо. Как же хорошо, что ты дома. Сразу так уютно.

Тетя Тильди вдруг поняла, что Эмили уже целую минуту смотрит на нее, не отрывая взгляда.

– Эмили, что случилось? Перестань так на меня смотреть. Вот, возьми, я принесла тебе кофе.

– Эмили, почему ты отступаешь от меня?

– Эмили, да что же ты так кричишь, детка! Ну не ори же так, Эмили! Не надо! Это же с ума можно сойти – так орать. Ну, Эмили, ну встань с пола, отойди от стены. Эмили! Перестань кричать, детка. Я не причиню тебе вреда!

– О господи… Не одно, так другое.

– Ну, Эмили, ну что случилось, девочка?

Эмили застонала сквозь пальцы, пытаясь прикрыть ими лицо.

– Деточка, деточка, – взмолилась Тильди. – На-ка вот, попей водички. Глотай, Эмили. Вот так.

Глаза Эмили расширились, как будто она что-то увидела – она задрожала и закрыла их, словно хотела спрятаться внутрь себя.

– Тетя Тильди, тетя Тильди, тетя Тильди, тетя…

– А ну-ка стоп! – Тильди дала ей пощечину. – Да что такое с тобой?

Эмили с трудом заставила себя снова открыть глаза. И вытянула пальцы. Они исчезали внутри тети Тильди.

– Что за дурацкая идея! – вскричала Тильди. – Ну-ка, убери руку! Убери, я говорю!

Эмили отпрянула и дернула головой, так что в ее золотистых волосах вздрогнули искры.

– Тебя здесь нет, тетя Тильди. Ты умерла. Ты мне снишься.

– Но ты же не спишь.

– Ты умерла!

– Успокойся, детка.

– Ты не можешь быть здесь.

– Во имя Гесема, Эмили!

Тетя Тильди взяла Эмили за руку. Рука прошла сквозь ее ладонь. Тетя Тильди вскочила и в ярости топнула ногой.

– Чтоб тебе, чтоб тебе, чтоб тебе… – злобно бормотала она, – лжец! Обманщик! Грязный воришка! – Ее тонкие руки сжались в твердые жилистые бледные кулачки. – Темное адское отродье! Он украл его, украл! Просто спер его, гнусно выкрал, да-да, выкрал! Да чтоб он… да я ему…

Тетя Тильди не находила слов. Гнев так и бушевал в ней. Голубые глаза горели огнем. Она шипела и брызгала слюной. Потом решительно повернулась к Эмили.

– А ну-ка, вставай, детка! Ты мне нужна. Встань, сейчас же!

Эмили лежала на полу, и ее трясло.

– Здесь – только часть меня! – объявила тетя Тильди. – Клянусь стариком Гарри[50], я должна добрать недостающее. Немедленно. Принеси мою шляпку!

– Я боюсь, – честно призналась Эмили.

Тильди уперла кулаки в бедра.

– Меня?

– Да.

– С чего? Я что – таракан? Ты знаешь меня всю свою жизнь! Сейчас не время распускать сопли. А ну живо вставай – а не то сейчас кто-то получит в нос!

Эмили с плачем поднялась на ноги и стояла, как зверек, которого загнали в угол и он ищет глазами, куда сбежать.

– Где твоя машина, Эмили?

– Внизу в гараже, мэм.

– Отлично. – Тетя Тильди пропихнула Эмили в парадную дверь. – Так… – Ее цепкий взгляд метнулся туда-сюда по улицам. – В какой стороне у нас морг?

Держась за перила крыльца, Эмили ощупью спустилась вниз.

– Что вы собираетесь делать, тетя Тильди?

– Что делать? – вскричала Тильди, ковыляя следом за ней, в то время как ее щеки сотрясались в своем бледно-впалом бешенстве. – Вернуть свое тело, а что же еще! Вернуть тело! Поехали!

Машина взревела, и Эмили, вглядываясь в извилистые, мокрые от дождя улицы, изо всех сил вцепилась в руль.

– Скорее, детка, скорее! – потрясая зонтиком, торопила ее тетя Тильди. – Скорее, пока они не впрыснули в мое тело какой-нибудь сок и не нарезали его кубиками – как это у них там принято, в морге. Знаю я этих зануд гробовщиков – так все разрежут и зашьют, что и пользоваться будет нечем!

– Боже мой, тетя, тетечка, ну отпустите меня, не заставляйте меня туда ехать! Это не поможет, ну правда, ничего не получится… – ныла девушка.

– Ха! – Это все, что могла на это ответить старушка. – Ха!

– Приехали, тетя, – сказала Эмили, подъезжая к обочине, после чего рухнула на руль.

Но тетя Тильди уже выскочила из машины и рысцой бежала в сторону морга, туда, где из блестящего черного катафалка выгружали плетеный ящик.

– Эй, вы! – атаковала она одного из четырех мужичков с плетеным ящиком. – Опустите корзину!

Четверо мужичков почти не обратили на нее внимания. Один сказал:

– Отойдите в сторону, леди. Мы делаем свою работу. Не мешайте нам ее делать, пожалуйста.

– Но это мое тело запрятано там, внутри! – Она махнула зонтиком.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал второй мужчина. – Пожалуйста, не стойте на пути, мадам. Эта штука тяжелая.

– Сэр! – крикнула тетя Тильди, оскорбленная до глубины души, – чтоб вы знали: я вешу всего сто десять фунтов![51]

Он небрежно взглянул на нее.

– Ваш объем бедер меня не интересует, леди. Я просто хочу поскорее пойти домой. Жена убьет меня, если я опоздаю к ужину.

В сопровождении тети Тильди четверо проследовали по коридору в комнату предварительной подготовки.

Корзинщиков ожидал какой-то человек в белом халате – с радостной улыбкой и выражением нетерпения на худом лице. Тетя Тильди не придала значения ни этому выражению алчности, ни тому, как он выглядел. Корзину поставили на место, и четверо мужичков удалились.

Человек в белом халате (вероятно, санитар) взглянул на тетю и сказал:

– Мадам, здесь неподходящее место для леди.

– Ну, наконец-то, – удовлетворенно сказала тетушка, – я рада, что вы так считаете. И я полностью разделяю ваши чувства – если бы я еще могла убедить тех парней. Ведь ровно это я и говорила тому молодому человеку в черном!

Санитар морга явно был озадачен.

– Какому молодому человеку в черном?

– Тому, что ошивался возле моего дома, вот какому.

– Никто из наших работников не подходит под это описание.

– Это неважно. Вы же сами только что вполне разумно сказали, что здесь не место для благородной леди. И я не хочу, чтобы я здесь оставалась. Я хочу домой. Хочу приготовить ветчину для воскресных гостей, скоро Пасха. И потом я должна покормить Эмили, довязать свитера, завести часы…

– Мадам, вы, несомненно, очень философская и филантропическая натура, но мне надо работать. Только что привезли тело.

Последнее он произнес с видимым удовольствием – и тут же приступил к отбору ножей, пробирок, баночек и инструментов. Тильди мгновенно ощетинилась.

– Если вы хоть пальцем дотронетесь до этого тела, я вас прибью!

И выставила зонтик – как обычно.

Он отмахнулся от нее, как от мошки.

– Джордж, – с подчеркнутой деликатностью позвал он, – будь добр, проводи эту дамочку на выход.

Тетя Тильди свирепо посмотрела на приближающегося Джорджа.

– А ну-ка, парниша, сделай так, чтобы я увидела твой зад!

Джордж взял ее за запястья.

– Пройдемте, пожалуйста.

Но Тильди тут же высвободилась. Без проблем. Ее плоть как бы проскользнула. Это удивило саму Тильди. Надо же, какой неожиданный талант открылся на старости лет.

– Видите? – сказала она, весьма довольная своей новой способностью. – Вы не сможете сдвинуть меня с места. Я хочу забрать назад свое тело!

Санитар небрежно откинул плетеную крышку. И через некоторое время, после серии сравнительных осмотров, понял, что тело внутри… Да нет, показалось… Этого не может быть… Разве так бывает?… Да нет… Нет… Это просто невозможно, но…

– А-а! – на выдохе вскрикнул он и обернулся.

С глазами, огромными, как блюдца.

– Мадам, – осторожно сказал он. – Вот эта леди… она – ваша родственница?

– Очень близкая родственница. Так что поосторожнее с ней.

– Наверное, сестра-близнец? – Он с надеждой ухватился за соломинку ускользающей логики.

– Нет, идиот. Это я, ты не понял? Я!

Некоторое время санитар обдумывал эту идею. Потом покачал головой.

– Нет, – заключил он, – нет. Этого не может быть. – И продолжил возню с инструментами. – Джордж, проводи ее. Позови кого-нибудь себе в помощь. Я не могу работать в присутствии дам со странностями.

Мужички собрались вчетвером и подошли к ней вплотную. Неприступная, как гипюровая крепость, тетя Тильди вызывающе скрестила на груди руки.

– И с места не сдвинусь, – сказала она.

После чего повторила эти слова еще раз десять, пока ее передвигали, как пешку по шахматной доске – из комнаты обработки в отдел хранения, оттуда – в вестибюль и в комнату ожидания… И уже последним ходом – в ритуальный зал, где она уселась на стул в самом центре приемной, чтобы принять последний бой среди запаха цветов, с видом на скамьи, уходящие в серое безмолвие.

– Здесь нельзя сидеть, мэм, – сказал один из мужчин. – Здесь будет покоиться тело до завтрашней службы.

– Вот здесь и буду сидеть – до тех пор, пока не получу свое.

Сжав зубы, тетя Тильди продолжала сидеть – ее бледные пальцы теребили кружево на горле, а одна из ее высоких (выше лодыжек) туфель с пуговками – что-то раздраженно выстукивала. Стоило кому-нибудь приблизиться к ней на расстояние удара – как он тут же получал хлопок зонтиком. При любой попытке к ней прикоснуться – Тильди просто проскальзывала.

Шум услышал из своего кабинета главный управляющий морга мистер Каррингтон – и вышел разобраться, в чем дело.

– Тише, тише… – прошипел он, приложив палец к губам. – Имейте уважение. А это что еще? О, мадам, могу я вам чем-нибудь помочь?

Она оглядела его с ног до головы.

– Можете.

– Чем я могу быть вам полезен, мэм?

– Пойдите в ту дальнюю комнату, – приказала ему тетя Тильди.

– Э-э-э… так.

– И скажите этому вашему… юному натуралисту, чтобы он перестал рукоблудничать с моим телом. Я вообще-то незамужняя дама. И я желаю, чтобы все мои родинки, родимые пятна, шрамы и прочие частности, включая вывихнутую лодыжку – остались моей личной тайной. Еще не хватало, чтобы он лез в него, копошился там, разрезал и наносил увечья…

Для мистера Каррингтона все это звучало несколько загадочно, поскольку он еще не сопоставил тела. Он смотрел на тетю Тильди пустым, ничего не понимающим взглядом.

– Разложил меня на столе, понимаете ли, как будто голубя потрошить собрался и чучело набивать! – сказала она ему.

Мистер Каррингтон отправился разбираться. В течение пятнадцати минут друг за другом последовали: озадаченная тишина, ожесточенные споры за прикрытой дверью и сверка записей с санитаром. После этого Каррингтон вернулся, при этом его лицо было на три тона белее прежнего.

– Ну? – сказала тетушка.

– Э-э-э… Это нарушение правил. Вы не имеете права здесь сидеть.

– Почему это?

Каррингтон уронил очки, затем поднял их.

– Вы усложняете нам работу.

– Да, усложняю! – рассвирепела тетушка. – Во имя святого Витта! Послушайте, вы… Мистер… Кровопивец? Костолом? Или как вас там… Вы же говорили, что…

– Все – он уже выкачивает из тела кровь.

– Что?!

– Да-да, уверяю вас. Так что можете отправляться на выход, теперь уже ничем не поможешь. Кровь вот-вот вытечет, и тело наполнят прекрасным свежайшим формальдегидом. – Он нервно хохотнул. – А также санитар проведет небольшое вскрытие, чтобы определить причину смерти.

Вспыхнув, тетушка вскочила на ноги.

– Резать? Меня?

– Э-э-э… ну да.

– Да какое он имеет право! Он же не патологоанатом!

– Ну, иногда мы разрешаем.

– А ну-ка быстро идите и скажите этому Потрошителю, чтобы он закачал всю мою благородную голубую кровь – да-да, Новой Англии – обратно в мое хрупкое тело! А если он уже успел что-то вытащить – так пусть прицепит обратно – и чтоб все работало как положено! А после починки пусть передаст его мне на хранение! Слышите!

– Уже невозможно ничего сделать, мэм.

Ничего.

– Ну, что ж. У меня есть что вам на это ответить. Я просто здесь останусь. Еще на пару сотен лет. Слышите? И каждому, кто попробует ко мне приблизиться, я буду плевать эктоплазмой[52] прямо в левую ноздрю!

Каррингтон прокрутил эту мысль в своем слабеющем мозгу, и у него вырвался стон.

– Но это разрушит наш бизнес. Вы не можете так поступить.

Тетушка любезно улыбнулась.

– Да что вы говорите?

Каррингтон метнулся по темному проходу между скамей. И, судя по доносящимся издалека звукам, сделал несколько телефонных звонков. Через полчаса к моргу с ревом подъехали машины. По проходу проследовали трое заместителей управляющего морга вместе со своим истерическим начальником.

– Что, собственно, случилось, мэм? – спросили они.

И тетушка выдала каждому по порции отборной дьявольщины.

Они устроили совещание, предварительно уведомив санитара, чтобы он приостановил свой промысел – по крайней мере, до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение. Санитар вышел из своей комнаты и теперь стоял, с приветливой улыбкой покуривая большую черную сигару.

Тетушка уставилась на сигару.

– А куда вы стряхивали пепел? – в ужасе воскликнула она.

Санитар сделал затяжку и невозмутимо усмехнулся.

Совещание прервалось.

– Мадам, при всем уважении, вы же не хотите выгнать нас отсюда, чтобы мы оказывали свои услуги на улице?

Тетушка смерила стервятников взглядом.

– Было бы неплохо.

Каррингтон вытер со щек пот.

– Можете получить свое тело обратно.

– Ха! – крикнула тетушка, после чего осторожно уточнила: – Без повреждений?

– Без повреждений.

– Без формальдегида?

– Без формальдегида.

– И с кровью…

– С кровью, господи, да, с кровью – только забирайте и уходите!

Чопорный кивок.

– На том и порешим. Приведите ее в порядок. И по рукам!

Каррингтон щелкнул пальцами санитару.

– Что ты там стоишь, ты, умственно отсталый. Тебе сказали – приведи в порядок!

– И поаккуратнее там с сигарой, – предупредила Тильди.

– Осторожней, осторожней, – сказала тетя Тильди. – Поставьте корзину на пол, чтобы я могла в нее наступить.

На тело она почти не взглянула. Единственным ее комментарием было: «Выглядит натурально». После этого она навзничь улеглась в корзину.

Она ощутила обжигающий, прямо-таки арктический холод. Архинеприятную тошноту. И адское головокружение. Как будто две капли материи пытаются слиться воедино. Как вода пытается просочиться в бетон. И все это было так долго. Так мучительно. Как если бы бабочка пыталась втиснуться в сброшенную сухую оболочку застывшей куколки!

За всеми ее корчами наблюдали работники морга. Мистер Каррингтон был искренне взволнован. Он заламывал пальцы и жестикулировал, что-то бормоча и делая руками подбадривающие движения. Санитар же (который явно был настроен скептически) наблюдал за происходящим с видом праздным и насмешливым.

Просочиться в холодный, нескончаемый гранит. Просочиться внутрь промерзшей древней статуи. Везде надо протискиваться.

– Да оживай уже, черт возьми! – крикнула себе тетя Тильди. – Поднимайся.

В корзине заскрипели прутья – и тело наполовину приподнялось.

– Найди свои ноги, женщина!

Тело вслепую нащупало свои ноги и схватилось за них.

– Смотри! – крикнула тетя Тильди.

Свет проник в затянутые паутиной слепые глаза.

– Чувствуй! – призвала себя тетя Тильди.

Тело почувствовало тепло комнаты и внезапно осознало реальность разделочного стола, на который можно опереться и отдышаться.

– Двигайся!

Со скрипом тело сделало шаткий шаг.

– Услышь! – рявкнула она.

И в ватные уши ворвались звуки комнаты. Хриплое, выжидательное дыхание санитара (пребывавшего в полном шоке), хныкающий мистер Каррингтон и, наконец, ее собственный надтреснутый голос.

– Иди! – крикнула она.

Тело пошло.

– Думай! – сказала тетушка.

Старый мозг задумался.

– А теперь – говори! – приказала она.

Тело заговорило. Поклонившись санитарам, оно сказало:

– Крайне признательна. Спасибо.

– Ну, а теперь… – произнесла она. – Плачь!

И заплакала слезами полного, безоговорочного счастья.

Если вы захотите навестить тетю Тильди, вы просто приходите к ее антикварному магазину в любой из дней, около четырех, и стучите в дверь. Там на двери висит большой черный похоронный венок. Но вы не обращайте внимания. Это тетя Тильди просто не стала его снимать. У нее же есть чувство юмора. Когда кто-то стучит в дверь (запертую на два засова и на три замка), то в ответ на стук из глубины дома доносится ее пронзительный голос:

– Это человек в черном?

И вы со смехом говорите:

– Нет, это я, тетя Тильди. Со мной больше никого.

А она засмеется и скажет вам:

– Так, заходим быстрее! – и, едва распахнув перед вами дверь, тут же ее захлопывает (чтобы никакие там люди в черном не проскользнули в дом вместе с вами).

Затем она провожает вас внутрь, наливает вам чашку кофе и показывает последний свитер, который она связала. Конечно, вяжет она уже не так быстро, как раньше, да и видит не так хорошо, но, как видите, справляется.

– Ну, а для тех, кто хорошо себя ведет… – объявляет тетя Тильди, отставляя в сторону чашку с кофе, – у меня есть небольшой сюрприз.

– Какой? – спрашивают посетители.

– А вот какой… – говорит тетушка, в восторге от собственной уникальности и от своей милой шутки.

После чего целомудренными пальцами расстегивает на шее и на груди белые кружева – и на секунду показывает то, что под ними.

Длинный синий шрам в том месте, где был аккуратно зашит разрез от вскрытия.

– Для мужчины совсем неплохой стежок, – говорит она. – Может, вам еще кофе? Пожалуйста…

The Dead Man

Мертвец

– Вон тот, во-он там… – сказала миссис Рибмолл, кивнув на противоположную сторону улицы. – Видишь дядю, который сидит на бочке с дегтем перед магазином мистера Дженкенса? Вот это он и есть. Одд[53] Мартин его зовут.

– Это тот самый, который говорит, что умер? – во весь голос прокричал Артур.

Миссис Рибмолл кивнула.

– Тот самый. Тронутый. Ладно бы просто умер. Он такое мелет – будто бы он мертвец еще со времен Потопа. Еще и обижается, что никто этого не ценит.

– А я его еще раньше видел! Он каждый день там сидит! – прокричал Артур.

– Вот-вот… Каждый день сидит. Уставится перед собой и сидит, сидит… Безобразие. Управы на него нет. Странно, что его до сих пор не упекли в тюрьму!

Артур состроил мужчине рожицу.

– Бе-е!

– Можешь не стараться, он все равно тебя не заметит. Очень нелюбезный человек. Все-то ему не по нраву. – Она дернула Артура за руку – Пошли, сынок, нам надо еще пройтись по магазинам.

И они двинулись вверх по улице мимо парикмахерской. В окне, мимо которого они прошли, жуя безвкусную жвачку и щелкая ножницами из черненой стали, стоял мистер Симпсон. Некоторое время он задумчиво щурился на «дядю, сидящего вон там, на бочке с дегтем», сквозь засиженное мухами стекло, после чего изрек:

– Мне кажется, лучшее, что могло бы случиться с Оддом Мартином, – это женитьба…

При этом в глазах у него появились лукавые огоньки, и он глянул через плечо на свою маникюршу, мисс Уэлдон, которая в это время подкрашивала ломкие ногти фермера по имени Гилпатрик. Услышав его изречение, мисс Уэлдон даже не подняла глаз. Слишком уж часто приходилось ей его слышать. Ее постоянно поддразнивали из-за Одда Мартина.

Мистер Симпсон вернулся к Гилпатрику и его блеклым волосам. Гилпатрик тихонько засмеялся.

– Ну какая женщина согласится выйти за Одда? От него так воняет, что иногда я почти готов поверить, что он покойник…

Мисс Уэлдон посмотрела мистеру Гилпатрику в лицо и аккуратненько надрезала ему палец одним из своих маленьких ножичков.

– О, черт! – Гилпатрик подпрыгнул. – Смотри, что делаешь, женщина!

Мисс Уэлдон подняла на него спокойный взгляд. У нее было белое личико, голубые глаза и рыже-мышиные волосы. Она никогда не красилась и почти никогда ни с кем не разговаривала.

Мистер Симпсон хохотнул – одновременно щелкнул своими ножницами из черненой стали. Получилось что-то вроде: «Жди-ка, жди-ка!»

– Мисс Уэлдон знает, что делает, Гилпатрик. Только вы уж будьте с ним поаккуратнее, мисс Уэлдон. Он же подарил Одду Мартину флакон одеколона на прошлое Рождество. Отличное средство, чтобы скрыть запах.

Мисс Уэлдон отложила в сторону свои инструменты.

– Извините, извините, мисс Уэлдон, – опустил глаза мистер Симпсон. – Больше ни слова…

С неохотой она снова придвинула инструменты.

– Смотрите-ка! – крикнул один из четырех посетителей, ждущих своей очереди в зале.

– Ишь ты! – взвизгнул мистер Симпсон, чуть не прихватив ножницами розовое ухо Гилпатрика. – Похоже, он опять! Пошли посмотрим!

На другой стороне улицы шериф вышел из дверей участка, чтобы посмотреть, что там происходит. А точнее – что делает Одд Мартин.

Из всех магазинчиков высыпал народ.

Шериф подошел к водосточной канаве.

– Эй, Одд Мартин, ты давай-ка вставай, что ли! – крикнул он и ткнул в канаву кончиком своего блестящего черного сапога. – Вставай, вставай! Ты такой же мертвец, как я. Вставай, а то и впрямь помрешь от холода. И будешь валяться здесь вместе с окурками и фантиками от жвачки. Давай, давай, поднимайся!

Мистер Симпсон прибыл на место происшествия посмотреть на лежащего Одда Мартина.

– Ни дать ни взять молочная бутылка, – сказал он.

– И занимает ценное парковочное место! – проныл шериф. – В пятницу утром оно бы многим не помешало. Давай-ка, Одд! Уфф… Парни, помогите.

Они подняли тело и перенесли его на тротуар.

– Вот здесь пусть и лежит. Пока не надоест, – распорядился шериф, важно покачиваясь в своих сапогах. – Он уже сто раз так лежал. Ну, любит человек покрасоваться перед народом. А ну-ка, брысь отсюда, мелюзга! – Он топнул ногой, и ребятня разлетелась, как стайка воробьев.

Симпсон вернулся в парикмахерскую и оглядел зал.

– А где мисс Уэлдон? Ага! – Он бросил взгляд за окно. – Смотрите-ка, вон она. Опять вытирает его. Пальто поправила. Пуговицы застегнула. Так, идет обратно. Не шутите уже над ней, а то не ровен час разобидится.

Часы в парикмахерской показывали двенадцать. Потом час, потом два, потом три. Мистер Симпсон следил за временем.

– Ставлю на то, что Одд Мартин пролежит там до четырех, – сказал он.

– А я ставлю, что до полпятого, – сказал кто-то.

– В прошлый раз он пролежал там часов пять, – проклацали ножницы, – сегодня погожий теплый денек. Авось продрыхнет и до шести. Мое слово – «до шести». Деньги на бочку, господа!

Деньги сложили на полку рядом с кремами для волос.

Один из парней стругал палочку перочинным ножом.

– Я вот думаю – а с чего это мы так потешаемся над Оддом? Может, мы все просто боимся его в глубине души? Мы ведь даже мысль такую не допускаем – что он на самом деле мертвец. Кто ж станет в такое верить. А и знали бы, все равно не поверили. Вот потому и потешаемся. И где хочешь лежать ему разрешаем. Вроде вреда от него нет. Валяется, и пес с ним… Но при этом старина Соубонс Хадсон еще ни разу не прикладывал к его сердцу свой стетоскоп. Спорим, он просто боится того, что может там услышать…

– Как-как ты сказал – боится?

Грохнул смех. Симпсон смеялся, клацая своими ножницами. Двое мужчин с окладистыми бородами тоже смеялись (и возможно, даже чересчур громко). Смех длился недолго.

– Ой, ну ты уморил! – говорили все, хлопая себя по худым коленкам.

А мисс Уэлдон продолжала делать своим клиентам маникюр.

– Он встает!

Словно по команде, вся парикмахерская совершила полуподъем с поворотом головы, чтобы посмотреть, как Одд Мартин встает на ноги. Вот он встал на одно колено, теперь на другое, а вот кто-то подает ему руку…

– Это мисс Уэлдон. Уже примчалась, роняя тапки!

– Который час?

– Четыре пятнадцать! Ты проиграл, Симп! Давай, плати нам!

Сделка состоялась.

– Да-а, эта мисс Уэлдон – тоже с тараканами в башке. Обхаживать такого типа, как Одд…

Симпсон щелкнул ножницами.

– Из сироток она. Сама тише воды, ниже травы – и мужчины ей нравятся такие, чтоб говорили поменьше. Вот Одд, например, – он вообще почти ничего не говорит. А мы что? Мы – грубое мужичье! Верно, парни? Болтаем без умолку. Мисс Уэлдон такое не нравится…

– Уходят. Вдвоем. Мисс Уэлдон и Одд Мартин.

– Симп, сними-ка еще чуть-чуть с ушей…

Маленький Рэдни Беллоуз вприпрыжку бежал по улице и на ходу стукал об землю красным резиновым мячом. Над голубыми глазами желтой бахромой рассыпалась светлая челка, между губами виднелся кончик языка. И так он прыгал, прыгал, стуча мячиком куда попало, пока мяч не закатился прямо под ноги Одду Мартину, который снова сидел на бочке с дегтем. В бакалее мисс Уэлдон покупала продукты на ужин, складывая в корзину банки с консервированным супом и консервированными овощами.

– Можно мне забрать мячик? – спросил Одда Мартина маленький Рэдни Беллоуз, обращая свой вопрос на высоту примерно двух метров (больше в пределах слышимости никого не было).

– Забрать мячик? – с некоторой заминкой переспросил Одд Мартин. Он прокрутил это в голове, при этом его застывшие серые глаза оглядывали Рэдни с ног до головы (как будто он прямо сейчас, на ходу, взглядом лепит его из глины), – да-да, можно забрать мячик.

Рэдни медленно наклонился, взял в руки ярко-красный резиновый шар и медленно выпрямился. В глазах у него появился таинственный блеск.

– А я кое-что знаю.

Одд Мартин посмотрел вниз.

– Кое-что знаешь?

Рэдни вытянул шею.

– Вы – мертвец, – сказал он.

Одд Мартин не шелохнулся.

– Вы по-настоящему мертвец, – прошептал маленький Рэдни Беллоуз. – Но, кроме меня, про это больше никто не знает. А я вам верю, мистер Одд. Я сам однажды пробовал. Ну, в смысле помереть. Это трудно. Надо очень сильно стараться. Я целый час лежал на полу. Но у меня стал чесаться живот, и я почесал его. И тогда у меня кровь поднялась в голову, и голова закружилась. А потом я перестал.

– Почему?

Рэдни посмотрел на свои ботинки.

– Потому что захотел в туалет.

Рыхлая бледная плоть худого, костлявого лица Одда Мартина медленно сложилась в улыбку.

– Да, это нелегко. Надо очень сильно стараться.

– Я иногда про вас думаю, – сказал Рэдни. – Я вижу, как вы ходите мимо моего дома. По ночам. Иногда часа в два ночи. Я просыпаюсь. И знаю, что вы где-то бродите. Знаю, когда надо выглянуть, – и выглядываю. А там – раз! – и вы. Ходите там, ходите… Просто так, никуда.

– Да мне особо и некуда, – Одд сидел, положив на колени свои большие, квадратные, мозолистые руки. – Я все время пытаюсь придумать, куда бы мне пойти… – он притормозил, как лошадь, которой медленно натянули удила, – но мне трудно думать. Пытаюсь, пытаюсь… Иногда вот уже почти знаю, что делать, куда идти. А потом забываю. Однажды у меня была мысль пойти к врачу и попросить его, чтобы он объявил меня мертвым. Но почему-то… – его голос замедлился, становясь все более хриплым и низким, – …я так до него и не дошел.

Рэдни попытался перехватить его взгляд.

– Хотите, я вас отведу.

Одд Мартин неторопливо посмотрел на заходящее солнце.

– Не надо. Устал, конечно, тяжко мне… но я еще погожу. Теперь, когда я зашел так далеко, мне уже любопытно посмотреть, что будет дальше. Когда наводнение смыло мою ферму и все мои запасы, я оказался под водой, как негожий цыпленок в ведре. Я весь доверху наполнился водой, как наполняют термос, но мне каким-то образом удалось выбраться. При этом я знал, что умер. По ночам лежал в своей комнате и все пытался выслушать у себя сердце. Но оно не стучало. Ни в ушах, ни в груди, ни в запястьях, хотя я лежал неподвижно, как кусок бекона. Внутри меня ничего нет, только пустота, темнота, вялость и разумение. Наверное, есть какая-то причина, по которой я все еще хожу. Может быть, все это из-за того, что я был еще молодой, когда умер. Мне было всего двадцать восемь, и я еще даже не был женат. Я всегда хотел жениться, но так и не собрался. А теперь торчу здесь, в городе, – делаю всякую случайную работу и коплю деньги. За счет того, что не ем. Я же вообще не могу есть. И все это так порой меня удручает, что я как-то совершенно теряюсь и… ложусь в канаву. Лежу, жду – когда уже они меня возьмут, засунут в сосновый ящик и положат дозревать? И в то же время я этого не хочу. Мне хочется чего-то большего. Думаю про это каждый раз, когда мимо проходит мисс Уэлдон и ветер перебирает у нее волосы, как маленькие рыжие перышки… – Он вздохнул и замолчал.

Рэдни Беллоуз подождал с минуту, затем кашлянул, бросил «До встречи!» – и умчался, стукая об землю мячом.

Одд долго смотрел в то место, где только что был Рэдни. И моргнул только минут через пять.

– Эй? Здесь есть кто-нибудь? Кто говорит?

Мисс Уэлдон вышла из бакалеи с корзиной продуктов.

– Не хочешь проводить меня домой, Одд?

Они шли в уютном молчании – она старалась не идти слишком быстро, видя, как старательно он ставит при ходьбе каждую ногу. В придорожных кедрах, вязах и кленах шелестел ветер. Несколько раз его губы приоткрывались, и он бросал взгляд в ее сторону, но всякий раз плотно закрывал рот и прищуривался, делая вид, что смотрит на что-то примерно за миллион миль отсюда.

Наконец он сказал:

– Мисс Уэлдон?

– Да, Одд?

– Я тут копил деньги… И у меня скопилась неплохая сумма. Я ведь особенно ни на что трачу, и… вы будете удивлены[54]. – Он был полностью честен с ней. – У меня около тысячи долларов. А может, и больше. Я иногда их пересчитываю, правда, быстро устаю и сбиваюсь со счета. В общем, я… – Он вдруг принял озадаченный и даже немного сердитый вид. – А чем я вам так понравился, мисс Уэлдон? – строго спросил он.

Она не сдержала удивления, но потом улыбнулась ему. Это было почти детское выражение симпатии.

– А вот тем, – сказала она, – ты спокойный. Ты не кричишь и не ругаешься. Как мужчины в парикмахерской. Тем и понравился. Я одинокая, и ты хорошо ко мне относишься. Ты вообще первый, кто обратил на меня внимание. Другие на меня даже не смотрят. И говорят, что я вообще ничего не соображаю. Что я бестолковая, потому что даже не закончила шестой класс. Но мне так одиноко, Одд, и то, что ты со мной говоришь, – это так много значит для меня.

Он крепко сжал ее маленькую белую руку.

Она облизнула губы.

– И еще, мне кажется, нам надо что-то придумать – чтобы люди так не судачили о тебе. Я не хочу показаться грубой, но, может, тебе лучше перестать говорить им, что ты мертвец, Одд?

Он остановился.

– Значит, ты мне тоже не веришь, – потерянно произнес он.

– Но ты же мертвец, который мертв только потому, что он не хочет, чтобы хорошая женщина готовила ему еду, чтобы любить, и вести достойную жизнь? Ты же это имел в виду, когда говорил – «мертвец», так ведь, Одд?

Его серые глаза были глубокими и растерянными.

– Я… вот это вот имел в виду? – Он увидел ее сияющее от нетерпения лицо. – Ну да, именно это я и имел в виду. Ты правильно догадалась. Именно это я имею в виду…

Они шагали нога в ногу, и их сносило ветром вместе с летящими листьями, а вечер становился все темнее и нежнее, и на небо вышли звезды.

Около девяти вечера под уличным фонарем стояли двое ребят и с ними две девчонки. Вдалеке по улице кто-то медленно шел спокойным шагом, один.

– Это он, – сказал один из ребят, – ну давай, спроси у него, Том.

Том недовольно нахмурился. Девчонки стали над ним смеяться.

– Ладно, только пошли со мной, – сказал Том.

Одд Мартин шел и время от времени разглядывал опавшие листья, поддевая их носком ботинка.

– Мистер Одд? Эй, але, мистер Одд!

– Что? А, здравствуйте.

– Мистер Одд, мы… – Том сглотнул и огляделся в поисках помощи. – Ну, в общем, мы хотим, чтобы вы пришли к нам на вечеринку!

Примерно через минуту, посмотрев на чистое, пахнущее мылом лицо Тома и увидев, в какую красивую голубую куртку одета его шестнадцатилетняя подружка, Одд сказал:

– Спасибо. Но я не знаю. Я могу забыть к вам прийти.

– Да нет, вы точно не забудете. Вы вспомните, это же Хеллоуин!

Девушка Тома потянула его за руку.

– Пошли, Том. Давай не будем его звать. Не надо. Пожалуйста. Он нам не подходит, Том.

– Почему не подходит?

– Он недостаточно страшный.

Том отстранился от нее.

– Может, я сам как-нибудь разберусь?

Но девушка продолжала капризно ныть.

– Ну пожалуйста, не надо. Он же просто какой-то грязный старик. Лучше Билл пусть намажет пальцы свечным салом, вставит в рот страшные фарфоровые зубы и накрасит под глазами тени зеленым мелком. Знаешь, как страшно всем будет – мало не покажется. А этот… – Она мотнула своей непокорной головой в сторону Одда, – …точно нам не подходит!

Одд Мартин стоял – рассматривая листья под носками ботинок и слушая, как на небе рассаживаются звезды. Лишь через десять минут он обнаружил, что четверо молодых людей уже ушли. Изо рта у него чуть не вывалился круглый, как камешек, сухой смешок. Дети. Хеллоуин. Недостаточно страшный. Лучше пусть Билл. Свечным салом и зеленым мелком. Просто старик. Он попробовал свой смех на вкус – он показался ему странным и горьким.

Снова было утро. Рэдни Беллоуз стукнул мячиком о фасад магазина, поймал, снова стукнул… За спиной у него кто-то напевал. Рэдни обернулся.

– Здрасьте, мистер Одд!

Одд Мартин шел и пересчитывал зеленые бумажные доллары, которые были у него в руках. Потом остановился как вкопанный и застыл без движения. Взгляд у него был совершенно бессмысленный.

– Рэдни, – крикнул он, – Рэдни! – Он щупал руками перед собой.

– Да, сэр, мистер Одд!

– Рэдни, куда я шел? Куда я собирался идти? Я куда-то шел, чтобы купить что-то для мисс Уэлдон! Иди сюда, Рэдни, помоги мне!

– Да, сэр, мистер Одд. – Рэдни подбежал и встал в его тени.

Рука Одда опустилась – в ней были деньги, семьдесят долларов. Потом рука раскрылась – деньги упали, а рука осталась раскрытой – и теперь будто хватала ртом воздух, пыталась что-то найти, с чем-то боролась и недоумевала. На лице Одда застыла смесь ужаса, тоски и страха.

– Куда! Я не могу вспомнить место. Господи, господи, помоги мне вспомнить. Платье и пальто. Для мисс Уэлдон. Купить в… в…

– В универмаге Краусманна? – подсказал Рэдни.

– Нет.

– Филдера?

– Нет!

– Мистера Лейбермана?

– Точно! Лейбермана! Давай, Рэдни, сбегай к Лейберману, купишь там новое зеленое платье для мисс Уэлдон, и пальто. Новое зеленое платье, на нем еще розы желтые нарисованы. Купишь, и мне сюда принеси… А, Рэдни, погоди.

– Да, сэр?

– Рэдни, как ты думаешь, не мог бы я… помыться у вас? – тихо спросил Одд. – Мне нужно принять ванну.

– Ванну… не знаю, мистер Одд. Предки у меня – так себе, странные. Не знаю.

– Ничего страшного, Рэдни. Я все понял. Гони!

Рэдни рванул с места. А Одд Мартин остался стоять в солнечном свете, напевая себе под нос какой-то мотив. Пробегая с деньгами мимо парикмахерской, Рэдни заглянул внутрь. Мистер Симпсон приостановил стрижку волос мистера Трамбулла и бросил на него свирепый взгляд.

– Здрасьте! – крикнул Рэдни. – Там Одд Мартин напевает какой-то мотив!

– Какой еще мотив? – спросил Симпсон.

– Вот такой, – сказал Рэдни и напел.

– Святые младенцы! – воскликнул Симпсон. – Так вот почему мисс Уэлдон не пришла сегодня делать свои маникюры! Это же свадебный марш!

Рэдни побежал дальше. Светопреставление какое-то!

Крики, гогот, хлюпы и всплески воды. В задней комнате парикмахерской пар перемешался с потом. Работали слаженно, по очереди. Сначала мистер Симпсон опрокинул на Одда Мартина (сидящего в ванне из оцинкованной жести) ведро горячей воды. Затем мистер Трамбулл простучал бледную спину Одда большой бородатой щеткой на палке. Потом старик Гилпатрик вылил на него с пол-литра сливочного мыла, которое пенилось, пузырилось и воняло чем-то сладким. Параллельно Шорти Филлипс периодически наносил по Одду точечные удары из флакона с одеколоном. Было весело, все бегали в пару и поскальзывались.

– А ну, плесни-ка сюда еще!

– Эй, потрите его вот этой щеткой! – И очередная щетка скрежетала Одду по позвоночнику.

– А я всегда говорил, что тебе надо жениться, Одд! – громко и со смехом приговаривал мистер Симпсон.

– Поздравляю! – выкрикнул кто-то и с размаху окатил Одда с самых лопаток кувшином ледяной воды. – Будешь теперь благоухать!

При этом Одд Мартин даже не вздрогнул – так и сидел, сдувая с ладошки пену.

– Спасибо вам огромное, спасибо за вашу помощь… – говорил он, – спасибо, что так меня отдраили. Спасибо – право, это очень кстати…

– Ну, ты же знаешь, Одд, нам для тебя ничего не жалко… – отвечал Симпсон, прикрывая рукой растянутый в улыбке рот.

В глубине парикмахерской, за стеной пара, послышался чей-то громкий шепот:

– Ты только представь… как они там… вдвоем… э-э-э… женятся… ха-ха… идиотка женится на кретине… нет, ну ты подумай…

– А ну-ка, заткнитесь, вы там! – нахмурился Симпсон.

Вбежал Рэдни.

– Вот зеленое платье, мистер Одд!

Через час Одд был усажен в парикмахерское кресло. Кто-то одолжил ему новую пару черных ботинок. Мистер Трамбулл, весело подмигивая, начистил их до полного блеска. А мистер Симпсон сделал Одду стрижку – и отказался брать за это деньги.

– Не надо денег, Одд. Это подарок тебе на свадьбу. Да-да, сэр. – Он сплюнул – и капнул Одду на макушку розовой водой. – Чтоб лунный свет и розы![55]

Одд Мартин обвел всех взглядом.

– Могу я попросить вас никому не рассказывать о нашем браке… до завтра? – сказал он. – Да, мы с мисс Уэлдон собираемся пожениться, но мы не хотим, чтобы над нами потешался весь город. Хорошо?

– О чем речь, Одд, – сказал Симпсон, снимая с него салфетку. – Никому ни слова. Могила! А где вы собираетесь жить? Купите ферму?

– Ферму? – Одд поднялся с кресла.

Кто-то одолжил ему совершенно новый, очень красивый кожаный плащ, еще кто-то отгладил для него брюки. Он выглядел элегантно.

– Да, я присмотрел недвижимость. Цена приличная, но оно того стоит. Да, стоит. Пойдем, Рэдни. – Он остановился у двери. – Я купил дом на окраине города. Мне надо прямо сейчас пойти и заплатить за него.

Симпсон остановил его.

– Но как тебе это удалось? У тебя ведь не так уж и много денег.

– Домик небольшой, – сказал Одд, – но вполне подходящий. Какие-то люди построили его некоторое время назад, а потом уехали куда-то на восток. Он был выставлен на продажу всего за пятьсот, и я его купил. Мы с мисс Уэлдон переедем в него прямо сегодня, после свадьбы. Но об этом никто не должен знать! Не говорите никому, до завтра. Пожалуйста.

– Конечно, Одд. Конечно.

После этого Одд вместе с Рэдни исчез в свете четырех часов дня, а мужчины в парикмахерской рухнули на стулья и принялись хохотать, схватившись за животы.

Солнце садилось медленно, и все это время ножницы продолжали щелкать, мухи – жужжать, часы – тикать, а мужчины – кивать головами, показывать зубы, размахивать руками и упражняться в остроумии…

На следующее утро маленький Рэдни Беллоуз сидел за завтраком и задумчиво возил ложкой в тарелке с кукурузными хлопьями. Отец сложил на столе газету и посмотрел на мать.

– Все в городе только и говорят, что о тайном побеге Одда Мартина и мисс Уэлдон, – сказал отец. – Их ищут – и никак не могут найти.

– Надо же, – сказала мама, – а я слышала, он купил ей дом.

– Это я тоже слышал, – кивнул отец. – Но сегодня утром я позвонил Карлу Роджерсу, и он сказал, что не продавал Одду никакого дома. А Карл – единственный в городе торговец недвижимостью.

Рэдни Беллоуз проглотил еще немного хлопьев. И посмотрел на отца.

– Нет, папа, он не единственный в городе торговец недвижимостью.

– В смысле? – не понял отец.

– В таком смысле… что сегодня ночью, примерно в полночь, я выглянул в окно. И кое-что там увидел.

– И что ты там увидел?

– Там был лунный свет и… и я увидел двоих людей – они шли по дороге, которая ведет на Эльм-Глейд. Мужчина и женщина. Мужчина был в новом красивом плаще, а женщина – в зеленом платье. Они шли очень медленно, взявшись за руки. – Рэдни перевел дыхание. – Эти двое людей были мистер Одд Мартин и мисс Уэлдон. Там дальше, вдоль дороги на Эльм-Глейд, вообще нет больше никаких домов. Там только кладбище Тринити-Парк. А в городе есть мистер Густавссон – он продает могилы и склепы на кладбище Тринити-Парк. У него в городе своя контора. Поэтому я и говорю, что мистер Карл Роджерс – он не единственный в городе торговец недвижимостью. И значит…

– Все ясно… – Отец раздраженно махнул рукой, – ты просто спал и видел все это во сне!

Рэдни наклонил голову над тарелкой с хлопьями и краешком глаза смотрел на отца.

– Да, сэр, – выдохнул он наконец, – я просто спал и видел…

The Man Upstairs

Жилец со второго этажа

Он помнил все это наизусть. Как ласковые бабушкины пальцы бережно и умело погружаются в холодные курицыны потроха и вытягивают оттуда всякие удивительные штуки – влажные блестящие петли кишок, от которых пахнет мясом, мускулистый комочек сердца, желудок с кучей зернышек внутри. Как она аккуратно и ровно разрезает куриную грудь и просовывает внутрь маленькую пухлую руку. Штуки из нутра идут на разбор – одни кладут в кастрюлю с водой, другие – в бумажку (не забыть бросить потом собаке). Потом – ритуал таксидермии (когда птицу набивают размоченным черствым хлебом) и хирургическая операция (когда ее зашивают тугими стежками с помощью шустрой и острой иглы).

Но, несмотря на все чудеса хирургии, операция птице не помогает. Ее сразу же переносят в ад и там сначала прокалывают, а потом запекают – до полной готовности. Ну, а дальше у праздничного стола собираются другие хирурги, берут в руки скальпели и все вместе на нее набрасываются.

Это было одно из самых ярких впечатлений в одиннадцатилетней жизни Дугласа.

Одна коллекция ножей чего стоила.

Она покоилась в многочисленных скрипучих ящиках большого деревянного кухонного стола. Того самого волшебного стола, из которого бабушка (которая по всем признакам была доброй старой седовласой колдуньей) вытаскивала принадлежности для своих священнодействий. Ножи играли самую важную роль в деле препарирования и исследования всяких там кур и прочих гусей.

Дуглас считал их, шевеля детскими губами, – там было целых двадцать ножей разных форм и размеров. И все как один отполированы до зеркального блеска, так что в них все видно – и его рыжие волосы, и веснушки (только с искажением).

Все время, пока бабушка трудилась над своими расчлененными животными, Дуглас должен был соблюдать тишину. Разрешалось только уткнуться носом в край стола напротив и смотреть. Потому что любая несмышленая болтовня может разрушить чары. Но даже это казалось ему чудом – просто наблюдать, как бабушка трясет над птицей серебряными солонками и перечницами, осыпая ее (конечно же) прахом мумий и толчеными костями индейцев и бормоча сквозь остатки зубов всякие тайные наговоры.

Наконец Дуглас собрал все свое мужество, сжал его в одну пружину – и выпустил в полет:

– Ба, а я изнутри такой же? – Он указал на курицу.

– Такой же, как что, детка?

– Я такой же, как она, – изнутри?

– Да… Ну, может, чуть поровнее и поприличнее на вид, а так примерно такой же.

– И побольше, – добавил Дуглас, испытывая гордость за свои внутренности.

– Да… – сказала бабушка, – и побольше.

– А у дедушки еще больше, чем у меня. У него вообще вперед все торчит. Это чтоб ему было куда локти класть – правда, ба?

Бабушка засмеялась и покачала головой.

– А у Люси Уильямс, с нашей улицы, у нее там… – начал Дуглас.

– А ну-ка цыц, малой! – прикрикнула на него бабушка.

– Но у нее правда там…

– Неважно, что там у нее! Это вообще другая история. Хватит уже про Люси!

– Но почему у нее все по-другому?

– Смотри, вот придет стрекозябла-то с иголкой – рот-то тебе зашьет, – строго сказала бабушка.

На время Дуглас притих, но потом, как бы невзначай, снова вернулся к теме:

– Ба, а откуда ты знаешь, что у меня такие внутренности?

– Просто знаю, и все. Давай-ка уже иди.

Дуглас нахмурился и пошел в гостиную. Его все больше настораживал объем получаемых от взрослых знаний, к которым не прилагалось никаких доказательств. Что они там вообще себе думают?

У входной двери зазвенел колокольчик.

Дуглас бросился через холл и увидел за дверным стеклом соломенную шляпу. Пришлось открывать, потому что колокольчик все звонил и звонил, и это действовало ему на нервы.

– Доброе утро, мальчик, хозяйка дома?

На него пристально смотрели холодные серые глаза.

За дверью стоял высокий худой мужчина с длинным гладким лицом землистого цвета. В руках у него был чемодан и портфель, под мышкой – зонтик, на тонких руках – перчатки (дорогие и толстые, серого цвета), а на голове – до ужаса новая соломенная шляпа.

Дуглас отступил назад.

– Она занята.

– Я хочу снять комнату на втором этаже, как написано в объявлении.

– У нас в доме десять постояльцев, она уже сдана, уходите…

– Дуглас! – У него за спиной неожиданно обнаружилась ковыляющая по холлу бабушка. – Здравствуйте… – сказала она незнакомцу. – Заходите. И сразу поднимайтесь наверх. А на мальчишку не обращайте внимания.

– Ничего. Все в порядке… – Не улыбнувшись, мужчина резко шагнул в дом.

Дуглас внимательно следил за тем, как они поднимаются, слышал, как бабушка подробно описывает удобства комнаты на втором этаже. Об пол наверху грохнул чемодан – и вскоре после этого бабушка спустилась вниз. Взяв из шкафа белье, она навалила его на Дугласа и отправила его в только что сданную комнату.

Дуглас застыл в дверях. Комната преобразилась, хотя мужчина пробыл здесь всего минуту. На кровати лежала соломенная шляпа. У стены стоял прислоненный зонтик, похожий на дохлую летучую мышь с черными крыльями (при виде нее Дуглас моргнул от испуга). В центре комнаты стоял мужчина, а у его ног лежал чемодан.

– Вот… – Дуглас декорировал кровать постельным бельем. – Едим мы ровно в двенадцать, и если вы не спуститесь, то суп остынет. Бабушка его сразу приносит, поэтому он всегда остывает.

Мужчина отсчитал десять пенни и со звоном сбросил их Дугласу в карман курточки.

– Будем друзьями, – сказал он.

Странно: у мужчины не было никаких других денег, кроме пенни. Очень много пенни. Ни серебряных монет, ни даймов, ни квотеров[56]. Только новенькие медные пенни.

Дуглас поблагодарил его.

– Я поменяю их на дайм и положу в свой десятицентовый банк.

– Копите деньги, молодой человек?

– У меня уже шесть долларов и пятьдесят центов. Теперь – шестьдесят. Это на поездку в лагерь в августе.

– Мне пора умываться, – сказал высокий незнакомец.

Как-то раз Дуглас проснулся среди ночи, потому что на улице началась гроза. Сначала дом зашатался от холодного ветра, потом в окна ударил дождь. А потом за окном бесшумно сверкнула молния и прямо с ней вместе – ужасный раскат грома. Это было так страшно, что Дуглас запомнил этот страх. Страх, когда ты видишь свою комнату в мгновенно вспыхнувшем свете, и она вдруг кажется тебе пугающей и чужой.

То же самое было и сейчас, в этой комнате. Дуглас стоял, смотрел на незнакомца – и комната уже не была прежней. Она неуловимо изменилась из-за того, что этот человек (быстрый как молния) пролил на нее свой свет. Дугласу это не понравилось.

Дверь закрылась у него перед носом.

В картофельном пюре – вниз-вверх, вниз-вверх – орудовала деревянная вилка. Мистер Коберман (так его звали), когда бабушка позвала его к обеду, пришел со своими приборами: деревянной вилкой, ножом и ложкой.

– Миссис Сполдинг, – тихо сказал он. – Это мои личные столовые приборы. Пожалуйста, используйте их. Сегодня я пообедаю, а с завтрашнего дня буду только завтракать и ужинать.

Бабушка суетилась вокруг да около, занося дымящиеся кастрюли – с супом, с фасолью и картофельным пюре. Хотела произвести впечатление на нового постояльца. Дуглас же сидел и громко лязгал по тарелке столовым серебром (с того момента, как заметил, что мистера Кобермана это раздражает).

– А я знаю один фокус, – сказал Дуглас. – Смотрите.

Он поддел ногтем зубец вилки – и стал, как фокусник, указывать на разные участки стола. И оттуда, куда он указывал, раздавался вибрирующий металлический звук, похожий на голос потусторонних сил. На самом деле все было элементарно. Он просто незаметно нажимал рукояткой вилки на столешницу. И от дерева, как от резонатора, шла вибрация. А получалось, будто это какое-то волшебство.

– Вон туда… вон туда… и вот сюда! – восклицал Дуглас, радостно дергая вилку.

А потом указал на суп мистера Кобермана – и гул донесся прямо из него.

Землистое лицо мистера Кобермана стало жестким, неприятным и каким-то ужасным. Скривив губы, он оттолкнул миску с супом и откинулся на стуле.

Появилась бабушка.

– Что случилось, мистер Коберман?

– Я не могу есть этот суп, – сказал он.

– Почему?

Мистер Коберман посмотрел на Дугласа.

– Потому что я сыт. Спасибо.

Мистер Коберман извинился и пошел наверх.

– Ну что еще ты учинил? – накинулась на Дугласа бабушка.

– Ничего. Ба, а почему он ест деревянными ложками?

– Ну какое твое дело! Господи, когда же ты опять пойдешь в школу?

– Через два месяца. Почти.

– О боги… – сказала бабушка.

По дороге на второй этаж – большое, залитое солнцем окно. В его переплет вставлены разноцветные стекла, каждое величиной примерно с книжку. Оранжевые, фиолетовые, синие, красные, зеленые. А еще желтые и ужасно красивые бордовые.

Обычно под конец дня, когда через них било солнце, падая на лестничную площадку и скользя по перилам лестницы, там начиналось волшебство. И Дуглас как зачарованный стоял у окна и смотрел на мир сквозь разноцветные оконца.

Сейчас будет голубой мир. Дуглас прижался ноздрями к голубому стеклу и увидел голубое-голубое небо, голубых людей, голубые автомобили и рыскающих по улице голубых собак.

А теперь (Дуглас поменял стекло) будет янтарный мир. Вон бегут две лимоновые женщины – прямо как дочери Фу Манчу[57]. Дуглас хихикнул. В этом стекле даже солнечный свет был как золото или как будто растопили большую ириску и разлили ее по всему дому…

Наверху раздался какой-то шорох. Дуглас догадался, что это мистер Коберман выглянул из комнаты и теперь на него смотрит.

Не оборачиваясь и все так же глядя в окно, Дуглас пояснил:

– Столько других миров. Голубые, красные, желтые. И все разные…

Повисло молчание.

– Действительно. Столько других миров. Да-да. И все разные, – словно спохватившись, сказал мистер Коберман после длинной паузы.

Дверь закрылась. В холле опять было пусто. Мистер Коберман вернулся в комнату.

Дуглас пожал плечами и перешел к другому стеклышку.

– Ого! Все розовое!

Оно было чистым и незамутненным, как капля дождя. Зачерпывая ложкой утреннюю кашу, Дуглас чувствовал, как оно разгорается у него внутри – чистое белое пламя ненависти, пылающее ровной и немеркнущей красотой. Дверь в комнату мистера Кобермана была приоткрыта – там никого не было. Борясь с отвращением, Дуглас заглянул внутрь.

Да, теперь это комната мистера Кобермана. Когда-то (когда в ней жила мисс Сэдлоу) она была яркой и цветной – там были настурции, всякие яркие клубки от вязанья, яркие картинки на стенах. А когда здесь жил мистер Кейплз, то комната отражала его спортивную бодрость духа – теннисные туфли на стуле, скомканный свитер на кровати, мятые брюки в шкафу, на бюро – вырезки из журналов с симпатичными девушками, а теперь…

Теперь это не комната, а какая-то Коберманландия. Голая, вылизанная, холодная. Все с микроскопической аккуратностью расставлено по местам. Каждый микроб, каждая пылинка, каждая клеточка кислорода имеет свое четкое и бесповоротное место.

Дуглас закончил свой завтрак, который на одну треть состоял из тоста с маслом, а на две другие – из ненависти.

Поднявшись на один пролет, он встал у окна и стал смотреть сквозь цветные оконца.

Внизу, по тротуару, совершая утреннюю зарядку, прогуливался мистер Коберман. Он шагал, выпрямив спину, на руке у него, примерно в районе локтя, висела трость, а к голове (с помощью запатентованного масла) была приклеена соломенная шляпа.

Мистер Коберман был голубым человеком, который идет по голубому миру с голубыми деревьями, голубыми цветами и голубым всем остальным.

Что-то такое странное было в мистере Кобермане. Дуглас прищурился. Голубое стекло производило с мистером Коберманом какие-то непонятные вещи. С его лицом, с его одеждой…

Подумать об этом Дуглас не успел. Мистер Коберман вскинул голову, увидел его, поднял свой зонтик-трость, словно для удара, затем резко опустил его и поспешил к входной двери.

– Молодой человек, – сказал он, поднимаясь по лестнице, – что вы здесь делаете?

– Просто смотрю.

– И все?

– Да, сэр.

Некоторое время мистер Коберман стоял, борясь с собой. Вены вздулись у него на лице, как серые провода. Глаза превратились в глубокие черные дыры.

Потом, не произнеся более ни слова, он спустился вниз, чтобы продолжить прогулку.

Дуглас уже с полчаса играл в своей песочнице на заднем дворе. Как вдруг (примерно в полдесятого) услышал какой-то треск и звон осколков. Он вскочил. И после этого услышал, как бабушкины тапочки торопливо прошаркали из кухни в холл, а затем – обратно на кухню. Скрипнув пружиной, сетчатая дверь распахнулась.

– Дуглас! – Она держала в руке старый бритвенный ремень. – Сколько раз я тебе говорила не бросать в стекла баскетбольным мячом! Горе ты мое!

– Я здесь сидел, здесь! – запротестовал он.

– А ну, иди сюда! Смотри, что ты наделал!

Чудесные цветные стекла были в радужном хаосе рассыпаны по лестничной площадке. Поверх руин лежал баскетбольный мяч.

Дуглас и рта не успел открыть, чтобы рассказать о своей невиновности, как бабушка принялась охаживать его ремнем по крестцу. Дуглас с воплями подпрыгивал и извивался, как рыба, но с каждым прыжком все равно получал новый удар! И все эти пляски дикарей сопровождались древними песнопениями.

Уже после всего Дуглас (спрятав свой разум в песок, как страус) сидел в песочнице и залечивал раны. Он прекрасно знал, кто бросил баскетбольный мяч и разбил цветные оконца. Человек в соломенной шляпе с его дурацким дохлым зонтом и холодной серой комнатой. Да, да, да, это он. Дуглас размазывал по песку слезы. Ну, погоди у меня. Погоди.

Вжух, вжух, вжух… Со звякающими звуками бабушка подметала блестящие осколки. Потом она вынесла их на задний двор и каскадом ссыпала в мусорное ведро.

И они упали туда, словно голубые, розовые, белые и желтые капли сверкающего метеоритного дождя. Бабушка выглядела совершенно убитой.

Когда она ушла, Дуглас предпринял вылазку, чтобы спасти три кусочка драгоценного стекла: розовый, зеленый и голубой. Он догадывался, за что мистер Коберман так невзлюбил цветные стекла. Вот эти (Дуглас покрутил их в пальцах) уж точно стоит сохранить.

Обычно мистер Коберман работал по ночам, а потом весь день отсыпался. Каждое утро, в восемь часов, он возвращался домой, съедал легкий завтрак, совершал небольшую прогулку по кварталу, а затем чинно поднимался наверх и весь день совершенно беззвучно спал. Затем в шесть вечера вместе с остальными постояльцами спускался к гигантскому ужину.

Из-за привычки мистера Кобермана спать днем Дугласу приходилось вести себя тихо. Учитывая, что по натуре он был далеко не тихим, его неудовлетворенность росла, как нарыв.

В итоге, когда бабушка уходила в гости к миссис Эдди или покупать у миссис Сингер продукты, Дуглас выплескивал наконец свое раздражение. Он с топотом носился вверх-вниз по лестнице – при этом еще бил в барабан. Не меньше радости приносили мячики для гольфа, которые старательно прыгали по лестнице, не пропуская ни одной ступеньки. Напоследок он совершал беглый обход дома, убивая индейцев и заодно раза по три смывая все унитазы.

Через три дня Дуглас осознал, что, несмотря на все его старания, ни жалоб, ни претензий от мистера Кобермана не поступает. На четвертый день, как только бабушка ушла в магазин, он минут десять стоял у Кобермана под дверью и во все горло орал. Никакой реакции.

После и только после этого он осмелился толкнуть дверь и открыть ее.

В комнате было полутемно, шторы задернуты. Мистер Коберман в спальной одежде лежал на кровати поверх одеяла и тихонько дышал (вверх-вниз, вверх-вниз). Остальное тело оставалось неподвижным. Лицо тоже не двигалось.

– Здравствуйте, мистер Коберман.

Ровное дыхание эхом отражалось от бесцветных стен.

– Мистер Коберман! Здравствуйте!

Постукивая об пол мячиком для гольфа, Дуглас сделал несколько шагов вперед. Никакой реакции. Он издал громкий визг. И снова никакого ответа. Мистер Коберман лежал как манекен из папье-маше – не реагируя и не открывая глаз.

– Мистер Коберман!

Дуглас пробежался взглядом по комнате. На бюро лежали деревянные столовые приборы. Это натолкнуло Дугласа на мысль. Он сбегал за серебряной вилкой. А затем, дергая ее за зубцы, поднес к лицу спящего.

Мистер Коберман поморщился. Потом выгнулся на кровати, застонал и даже издал злобное рычание.

Сработало. Отлично. Просто шик-блеск…

Еще один звон вилки. Мистера Кобермана передернуло и затрясло, как будто ему приснился кошмар, но он не смог проснуться. Судя по его виду, вряд ли бы у него это получилось – даже если бы он очень захотел.

Дуглас вспомнил про цветное стекло. И, достав из кармана розовый осколок, посмотрел сквозь него на мистера Кобермана.

На мистере Кобермане растворилась одежда. И розовое стекло явно имело к этому какое-то отношение. А может, дело в одежде, которая надета на мистера Кобермана? Дуглас облизнул губы. Ему было видно, что у мистера Кобермана внутри!

Мистер Коберман был очень странным внутри.

Очень странным. Прямо интересным.

Дуглас уже собрался радостно отдаться его изучению, как раздался стук входной двери. Бабушка вернулась из магазина.

Надо было идти вниз – и, спрятав досаду, делать невинный вид…

Когда из холла слышалась медленная тяжелая поступь и стук массивной трости из красного дерева об стойку из бамбука, это всегда означало только одно – дедушка вернулся с работы. Каждый вечер он приходил из своей газетной редакции ровно в пять пятнадцать (раньше всех постояльцев), и в кармане его черного пальто лежало два предмета – копия его собственной газеты и розовая мятная палочка, предназначенная исключительно для того, чтобы портить Дугласу аппетит перед ужином.

Дуглас побежал обнимать большой живот, который был главной дедушкиной защитой в его долгой и непримиримой борьбе с жизненными обстоятельствами. Склонившись над своим животом, как над обрывом, и пытаясь заглянуть вниз, дедушка крикнул:

– Привет-привет!

Потом сел в большое моррисовское кресло, нацепил очки и принялся внимательно просматривать газету.

– А бабушка сегодня опять резала кур. Я смотрел, интересно, – сказал Дуглас.

Дедушка продолжал читать.

– Кур? Опять? Уже второй раз на этой неделе. Вот раскуражилась. И что, тебе нравится смотреть, как она их режет, да? Ах ты, маленькая хладнокровная бестия! Ха-ха-ха… – Дуглас почувствовал, как смех, взяв начало из недр, пробирает дедушку сквозь все его огромные старые кости – вплоть до коленной чашечки.

– Просто я любопытный, – сказал Дуглас.

– Это уж точно, – хмыкнул дедушка, поджав губы и нахмурив брови, – я помню. Когда на вокзале убили какую-то молодую леди, а тебе – хоть бы что. Подошел и преспокойно глазел на нее – прямо на всю эту кровищу и что там еще…

– А почему я не должен был на нее глазеть?

– Ну неужели тебя не тошнит от этого? – Дедушка отложил газету.

– Нет.

– Но это же странно! Хотя… с другой стороны, может, и правильно. Наверное, так и надо, Дуги. Просто живи – и никогда ничего не бойся. В жизни много всякого разного, а ты все равно не бойся. Тело – оно ведь просто тело, а кровь – это просто кровь. Все остальные страшилки мы придумываем себе сами, в своем воображении. Да еще и передаем друг другу по наследству. Учим определенным реакциям на определенные раздражители. Взять хотя бы смерть. На Востоке люди считают, что умирать – вполне нормально и почетно. А у нас что, в европейских культурах? Напридумывали себе всякие бредни, что смерть – это какой-то там темный ужас. А, собственно, почему… – Он вдруг замолчал, моргнул, потом сглотнул и рассмеялся. – Ох, ладно. Что-то я разговорился. Ты же все равно половину слов не понимаешь.

– Да понимаю я, деда, понимаю. Давай дальше. Мне интересно.

– Интересно ему… Что ж тут интересного, чудак ты человек? А… – Он махнул рукой. – Это все папашино воспитание. Военные – они и есть военные. Ты ведь с ним рос, вплоть до прошлого года, пока не приехал к нам…

– И никакой я не чудак. Я такой, какой есть.

– Ладно, – кивнул дедушка, – может, и правильно. Нет же никаких норм, одинаковых для всех. Ну, какие-то общие культурные нормы, конечно, должны быть. Но личность человека – тут никаких норм…

Кажется, на дереве времени созрел нужный момент. И Дуглас сорвал его.

– Деда, а вот если у человека нет ни сердца, ни легких, ни желудка?

Дедушка уже привык к таким вопросам.

– Ну, это значит, что он, скорее всего, труп.

– Нет, не так. Если у него нет сердца, нет легких, нет желудка, а он все равно ходит? И живой.

– Ну знаешь, – хмыкнул дедушка, – это уже чудеса какие-то.

– Я ни про какие не про чудеса тебе говорю, – протараторил Дуглас, – я имею в виду – если у него взаправду все по-другому внутри устроено? Не так, как у меня.

– А, понял. Хм. Ну… это значит, что он не совсем человек. Так, что ли?

– Вряд ли, – Дуглас уставился на живот с часами. – Деда… Дед, а у тебя вот – есть сердце, мозг и легкие, а, дед?

– Вот поживем – тогда и увидим!

– А откуда ты вообще про все это знаешь?

Дед помолчал.

– Откуда, откуда… – Он сдавленно рассмеялся. – Честно тебе сказать? Так я и не знаю. Я же сам их не видел. Ни разу не был у врача, никогда не делал рентген. Может, у меня там вообще мешок с картошкой – почем мне знать?

– А у меня? У меня есть желудок?

– Есть, есть! – сказала бабушка, появляясь в дверях гостиной. – Я же кормлю его. И легкие у тебя есть – орешь так, что стены дрожат. И грязные руки у тебя есть. А ну мой, живо! Ужин готов. Пошли, дед. И ты тоже, поросенок!

Она звякнула в черный блестящий колокольчик, который висел в холле.

Даже если дедушка и намеревался поподробнее расспросить Дугласа о его странных вопросах, теперь эта возможность была полностью потеряна. Потому что, начнись ужин хоть на секунду позже, картофель одновременно с бабушкой станут к нему крайне недружественны.

Через какое-то время ничего не подозревающие постояльцы (которые мирно болтали и смеялись за столом), а также затесавшийся среди них молчаливый и угрюмый мистер Коберман (которому бабушка приписывала проблемы с печенью), были введены дедушкой в немой ступор. Прочистив горло, он завел разговор о недавних случившихся в городе смертях.

– Может, потом расскажешь, за кофе? – сказала бабушка.

– Но повод достаточно веский, даже для видавшего виды редактора газеты, – сказал дедушка, оглядывая всех внимательным взглядом, – некая юная мисс Ларссон. Жила за оврагом. Три дня назад ее нашли мертвой. Без всякой на то причины. Со странными татуировками по всему телу и с выражением лица, от которого бы содрогнулся сам Данте. А потом еще одна девушка, как ее звали? Кажется, Уайтли? Ушла и не вернулась.

– Да ладно, такое постоянно случается, – жуя, сказал мистер Питерс, механик гаража, – вам когда-нибудь попадалось досье бюро по розыску пропавших людей? Во-от такущий список. – Он показал руками. – И про большинство так и неизвестно, что там с ними произошло.

– Кому-нибудь еще гарнира? – вклинилась в разговор бабушка.

И щедро зачерпнула половником содержимое печального куриного нутра. Глядя на это, Дуглас подумал о том, что у этой курицы было два вида внутренностей – сначала сотворенные богом, а потом – сотворенные человеком.

А бывает еще какой-нибудь вид?

Хм.

Хотя… почему бы и нет?

За столом продолжали оживленно обсуждать загадочную смерть того-то, а еще – вон того-то… А помните, неделю назад Мэрион Барсумян умерла от сердечной недостаточности, хотя, может, это никак не связано, а может, и связано, ну уж не сходите с ума, так, стоп, давайте не будем обсуждать это за ужином, на сытый желудок… И все в таком духе.

Все встали из-за стола и, закурив сигареты, лениво переползли в гостиную, и кому-то даже удалось прервать дедушку – в тот момент, когда он набирал в легкие воздух.

– А там кто его знает, – сказал гаражный механик. – Может, у нас в городе завелся вампир.

– В 1927 году? Ну-ну, продолжай.

– А что такого? Их можно убить – серебряными пулями. Да и вообще, любой вещью из серебра. Я где-то читал, когда-то. Или кто-то говорил…

Дуглас сидел на полу и смотрел на мистера Кобермана, который ел деревянными ножами-вилками-ложками, а в карманах носил исключительно медные пенни.

– Было бы недальновидно, – сказал дедушка, – давать точные определения. Мы же толком про них ничего не знаем. Хобгоблин, вампир, тролль… Кто это такие и как они себя ведут. Было бы глупо навешивать на них ярлыки. Это просто люди, которые ведут себя определенным образом. Как бы это сказать помягче – люди, которые ведут себя не по-людски.

– Доброго всем вечера, – сказал мистер Коберман, после чего встал и отправился на свою вечернюю прогулку, на работу.

Включили радио. Поиграли в карты. Купили мороженое, подали. Потом – спокойной ночи и спать.

И дальше по порядку – звезды, луна, ветер, тиканье часов, бой часов (с каждым часом все ближе к рассвету), восход солнца, вот и утро, и новый день – и мистер Коберман возвращается с прогулки после завтрака. Дуглас стоял в сторонке, как миниатюрный наблюдательный аппарат, который с жужжанием переводит туда-сюда свои зоркие микроскопические глазки.

В полдень бабушка пошла в магазин за продуктами.

Покричав с минуту у мистера Кобермана под дверью, Дуглас попытался войти. На этот раз дверь была заперта. Пришлось бежать за ключом.

Судорожно сжимая в руке ключ и осколки цветного стекла, Дуглас вошел, прикрыл дверь и прислушался к мерному дыханию мистера Кобермана. После чего приложил к глазам осколок голубого стекла.

Посмотрел сквозь него и оказался в голубой комнате, в голубом мире – непохожем на обычный мир, который он знал (таком же непохожем, как красный мир). В нем была аквамариновая мебель, кобальтовое постельное белье, бирюзовые потолки, угрюмое синее лицо мистера Кобермана, его не менее синие руки, а также синяя грудь, которая мерно поднималась и опускалась.

И кое-что еще.

Прямо на Дугласа с голодной злобой смотрели глаза мистера Кобермана, которые были… широко открыты! Отступив назад, он отнял от лица голубое стекло. Теперь глаза мистера Кобермана были закрыты. Приложил голубое стекло – открыты. Убрал голубое стекло – закрыты. Приложил голубое стекло – снова открыты. Убрал – закрыты. Вот это да. Весь дрожа, Дуглас продолжал экспериментировать. Так, еще раз, со стеклом – кажется, что сквозь закрытые веки кто-то просвечивает фонариком голодные жадные глаза. Без голубого стекла – кажется, что они плотно закрыты.

Но была еще и остальная часть тела мистера Кобермана…

Минут пять Дуглас стоял совершенно потрясенный. И думал о голубых мирах, красных мирах, желтых мирах – разных и живущих параллельно друг с другом. Как стекла внутри большого белого окна. Одновременно. Цветные стекла, разные миры… Мистер Коберман – он же сам это подтверждал.

Вот почему он разбил окно. По крайней мере, одна из причин…

– Мистер Коберман, проснитесь!

Никакого ответа.

– Мистер Коберман, где вы работаете по ночам? Мистер Коберман, где вы работаете?

На окне легкий ветерок всколыхнул голубую штору.

– В красном или в зеленом мире, или в желтом, а, мистер Коберман!

Голубая стеклянная тишина была ему ответом.

– Погодите-ка… – сказал Дуглас.

Он вышел из комнаты, спустился по лестнице на кухню и по очереди выдвинул все большие скрипучие ящики с блестящими ножами. Выбрал самый большой и самый острый. Потом очень спокойно вышел в холл, снова поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату мистера Кобермана и закрыл ее.

Бабушка пальцами разминала на сковороде корж для пирога, когда на кухню вошел Дуглас и поставил что-то на стол.

– Ба, посмотри, что это?

Она бросила короткий взгляд поверх очков.

– Не знаю.

Нечто квадратное, как коробка, и упругое, как резина. Ярко-оранжевого цвета. К нему были прикреплены четыре голубые квадратные трубки. И еще оно очень странно пахло. Не хорошо, но и не плохо.

– Ба, ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

– Нет.

– Я так и думал.

Дуглас оставил «нечто» лежать на столе и вышел из кухни. Через пять минут он вернулся и принес что-то еще.

– А вот это?

«Вот это» выглядело как ярко-розовая цепочка с фиолетовым треугольником на одном конце.

– А ну, не мешай, – цыкнула на него бабушка. – Цепочка это, и что?

Дуглас снова ушел – и в следующий раз пришел уже с полными руками непонятных предметов. Кольцо, квадрат, пирамида, прямоугольник и другие фигуры.

– Это еще не все, – сказал он, – там, откуда я их таскаю, еще много всего.

– Хорошо, хорошо… – отмахнулась бабушка далеким, очень сильно занятым голосом.

– Кстати, ты была неправа, ба.

– Насчет чего?

– Насчет того, что все люди – одинаковые внутри.

– Хватит болтать глупости.

– А где моя копилка? – спросил он.

– На камине.

– Спасибо.

Дуглас ворвался в гостиную и потянулся за копилкой.

В пять пятнадцать вернулся с работы дедушка.

– Дедушка, поднимись наверх.

– Хорошо, малыш. А зачем?

– Хочу тебе кое-что показать. Это не очень красиво. Но зато интересно.

Дедушка хихикнул и следом за внуком отправился в комнату мистера Кобермана.

– Только бабушке не говори, ей может не понравиться, – сказал Дуглас и широко распахнул дверь. – Вот.

Дедушка чуть не поперхнулся.

Дуглас запомнил эту сцену на всю оставшуюся жизнь. Как над обнаженным телом стоят судмедэксперт и его помощники. Как бабушка, где-то внизу, на первом этаже, спрашивает у кого-то:

– Что там происходит?

Как дедушка говорит дрожащим голосом:

– Я увезу Дугласа на все каникулы, чтобы он забыл эту жуткую историю… Жуткая, жуткая история!

И как он сам, Дуглас, говорит:

– А что в этом такого ужасного? Не вижу в этом ничего ужасного. И не чувствую ничего такого ужасного…

Как судмедэксперт, вздрогнув, объявляет:

– Коберман мертв, и это точно.

– А вы видели то, что лежит в кастрюле с водой? И в оберточной бумаге? – покрываясь потом, спросил его помощник.

– Господи, господи милосердный и всемогущий, спаси нас… да, видел.

– Свят, свят… – Судмедэксперт склонился над телом мистера Кобермана. – Думаю, будет лучше, если мы сохраним это в секрете, парни. Это было не убийство. Мальчик поступил милосердно. Один бог знает, что могло бы случиться, если бы он этого не сделал.

– Кем же был Коберман? Вампиром? Монстром?

– Может быть. Не знаю. Ничего не знаю. Но точно не человеком.

Судмедэксперт бегло потрогал рукой шов.

Дуглас мог гордиться своей работой. Он очень старался. Очень внимательно следил за бабушкой и поэтому все хорошо запомнил. Иголка, нитка, все такое. Благодаря этому мистер Коберман имел такой же аккуратный вид, как и все курицы, которых бабушка готовила к отправке в ад.

– Я слышал, мальчик говорил, что Коберман был жив даже после того, как из него вынули все эти штуки. Все еще оставался живым. Господи, прости.

– Мальчик правда так говорил?

– Да.

– Что же в таком случае убило Кобермана?

Судмедэксперт вытащил из шва несколько ниток.

– Вот это, – сказал он.

Солнечный свет холодно осветил полураскрытую сокровищницу: в груди мистера Кобермана, как в сундуке, лежали шесть долларов и семьдесят центов в серебряных даймах, десять центов каждый.

– Я думаю, Дуглас сделал умное вложение, – сказал судмедэксперт, быстро сшивая плоть поверх «гарнира».

Cistern

Водосток

Шел послеобеденный дождь, и в комнате была такая серость, что пришлось зажечь лампы. Сестры проводили в столовой почти все время. Одна из них, Джульет, вышивала скатерти. Ее младшая сестра Анна молча сидела у окна, прижавшись бровью к стеклу, глядя на темную улицу и темное небо. И о чем-то напряженно думала.

– Надо же. Никогда не приходило в голову… – не поворачивая головы, одними губами сказала она.

– Что? – спросила Джульет.

– Только сейчас вдруг поняла. На самом деле под городом есть другой город. Мертвый город. Прямо здесь, у нас под ногами.

Джульет воткнула иголку в белую ткань и сделала стежок.

– Хватит уже тебе сидеть у окна. Дождь плохо на тебя действует.

– Нет, правда. Ты никогда не думала про водосток? Он проходит через весь город, по всем улицам. По нему можно ходить во весь рост, не ударяясь головой. И если идти по нему, он приведет тебя к морю, – сказала Анна, неотрывно глядя на дождь, который плясал по асфальту под окнами, а на перекрестке лился с неба в пасти ливневой канализации, – а ты не хотела бы жить в водостоке?

– Нет, не хотела бы!

– А мне кажется, интересно… Представь, тайно, совершенно секретно жить в водостоке и через щелки подглядывать за прохожими. Ты их видишь, а они тебя – нет. Прямо как в детстве – когда мы в дождь играли в прятки. Ты прячешься, тебя никто не может найти, а ты здесь, прямо рядом со всеми, сидишь, спрятанный, в тепле, в укрытии. Ждешь, волнуешься, мурашки по всему телу… Нет, я бы точно хотела. Мне нравится обманывать людей. Представляю, как бы это было здорово – жить в водостоке.

Джульет медленно подняла взгляд от своего шитья.

– Ах, Анна. Ведь ты же моя сестра. Единоутробная. А иногда послушать, что ты говоришь, – можно решить, что наша мама нашла тебя под деревом, принесла домой, посадила в горшок, вырастила до определенного размера – и с тех пор ты такая и осталась. И больше уже никогда не изменишься.

Анна ничего не ответила, и Джульет вернулась к своей игле. В комнате было бесцветно – ни одна из двух сестер не добавляла ей красок. Анна еще минут пять сидела, прислонив голову к оконному стеклу. Потом посмотрела куда-то вдаль, будто приняла решение, и произнесла:

– Наверное, ты скажешь, что все это просто сон. Весь этот последний час, пока я сидела здесь. И все мои мысли. Ну ладно, пусть будет сон.

Теперь настала очередь Джульет не отвечать.

– Я действительно чуть-чуть заснула под дождь, – шепотом сказала Анна, – а потом… Я стала думать про него, ну, про дождь – откуда он идет, куда он девается, как он стекает в эти отверстия в бордюре[58]. И потом я подумала – а что же там дальше, под землей, в глубине? А там – они. Мужчина и… женщина. Вон там, под дорогой.

– Зачем бы им там быть? – спросила Джульет.

– А что, обязательно надо зачем-то? – сказала Анна.

– Ну, если они сумасшедшие, тогда, конечно, не надо, – сказала Джульет, – в таком случае никакие причины не требуются. Сидят они там, в своем водостоке, да и пусть сидят.

– Но они не просто сидят в водостоке, – заверила ее Анна, склонив голову набок и пряча под веками бегающие глаза, – нет, они влюблены друг в друга.

– Ради всего святого, – сказала Джульет, – они что, залезли туда, чтобы заняться там любовью?

– Нет, они там уже много лет, – сказала Анна.

– Только, пожалуйста, не говори мне, что они уже много лет живут вместе в водостоке, – закатила глаза Джульет.

– Разве я сказала, что они живые? – искренне удивилась Анна. – Увы, нет. Они мертвые.

Дождь неистово ударил в окно – будто кто-то швырнул в него горсть дроби. Капель было так много, что они слились вместе и потекли по стеклу одним сплошным потоком.

– О господи… – сказала Джульет.

– Да-да, – с любезностью подтвердила Анна, – мертвые. И он мертвый, и она мертвая. – Казалось, это вполне ее устраивало, она даже гордилась столь приятным открытием. – И он… знаешь, он – очень одинокий человек, который ни разу в жизни не ездил в путешествие.

– Почему ты так решила?

– Потому что он похож на человека, который никогда не ездил в путешествие. Хотя очень хотел бы. Это видно по его глазам. У него путешествующие глаза. И больное тело.

– То есть ты знаешь, как он выглядит?

– Да. Он очень больной и очень красивый. Знаешь, так бывает иногда – болезнь делает человека красивым. Выявляет кости лица.

– И он – мертв? – спросила старшая сестра.

– Да. Вот уже пять лет… – медленно произнесла Анна.

Она несколько раз быстро моргнула, будто собиралась с силами рассказать длинную историю, но не хотела рассказывать ее впопыхах. Нет, ей хотелось, чтобы все шло по порядку – сначала медленно и спокойно, а потом все быстрее и быстрее, и чтобы закончить с горящими глазами и полуоткрытым ртом… Но вначале – медленно и спокойно.

– Пять лет назад этот человек шел по улице. Он думал о том, что он уже в сотый раз проходит вечером по этой улице. И что он пройдет по ней еще столько же раз или больше. И он подошел к крышке водостока – знаешь, бывают такие большие, посередине дороги, похожие на железные вафли. И услышал, как внизу, прямо у него под ногами, под металлической крышкой, с шумом несется поток воды. И он подумал – ведь этот поток, эта река, течет к морю или куда-то еще, к чему-то новому, навстречу каким-то новым местам. – Анна вытянула правую руку, показывая куда-то вдаль. – И тогда он медленно наклонился, поднял крышку люка и посмотрел вниз, на поток пены и воды. И подумал про кого-то, кого он хотел полюбить, но не мог. И шагнул вниз, на железную перекладину, потом – на другую. И так и спускался, спускался по ним, пока не скрылся весь целиком, вместе с рукой, которая закрыла за ним крышку. И всю ночь по крышке люка стучал дождь…

– А как же она? – спросила Джульет. – Когда умерла она?

– Этого я сказать не могу. Она там недавно. Знаю только, что она умерла. И уже покойница. Красивая покойница, – уточнила она, будто обращаясь к кому-то другому, к какому-то образу у себя в голове, – иногда смерть может сделать женщину по-настоящему красивой. А женщина, которая утонула в воде, она уж точно самая красивая из всех. Ее тело становится мягким и расслабленным, волосы струятся в воде, как дым. Ее руки, и ноги, и пальцы двигаются так медленно, так неспешно, с таким водяным изяществом и грацией – ведь у тела, которое висит в воде, не может быть нескладных движений. Время от времени у него даже поворачивается голова, чтобы невидящими глазами читать проплывающие мимо газеты… – Анна с улыбкой кивнула себе самой. – Никакие пансионы в мире, никакие этикеты не смогут научить женщину двигаться с такой мечтательной легкостью, быть такой гибкой, трепетной и прекрасной…

Она попыталась изобразить, какой именно гибкой, трепетной и прекрасной, и для этого вскинула перед собой ширококостную, шершавую от цыпок руку. Но вместо ленивой томности у нее получилось какое-то нервное дрыганье. Анна опустила руку и не пыталась ничего показывать ровно пять минут.

– Он ждал ее пять лет. Но до сегодняшнего дня она не знала, где он. А теперь они там, вместе, отныне и навсегда! И каждый сезон дождей они будут оживать. А в сезон засухи, который иногда длится месяцами, у них будут периоды покоя. И они будут лежать в маленьких скрытых нишах, под водосточными трубами, как японские водяные цветы[59] – старые, засохшие и безмолвные…

Джульет встала и зажгла еще одну маленькую лампу в углу столовой.

– Я не хочу, чтобы ты говорила об этом.

Анна засмеялась.

– Ладно, тогда расскажу, как у них все начинается. Как они оживают, когда наступает сезон дождей. Я знаю, как все это бывает. – Она наклонилась вперед, обхватив себя ладонями за коленки, и стала напряженно вглядываться в улицу, в дождь и в устья ливневок. – Вот, они лежат внизу, примерно вон там – засохшие и безмолвные. А в это время над землей поднимается пыль, в небе появляется электричество, облака темнеют и собирается пойти дождь! – Она откинула рукой свои тусклые бесцветные волосы. – Начинается с того, что весь мир наверху становится в крапинку. По улицам едут машины – они тоже в крапинку, вернее, в пупырышках. Потом сверкает молния, гремит гром – и сухой сезон заканчивается. Капли дождя превращаются в ручьи, бегут по водосточным желобам, становятся все больше и стекают в канализацию. А вместе с ними – фантики от жвачки, окурки, театральные билеты и проездные на автобус!

– Немедленно отойди от окна.

Но Анна продолжала рассказывать о том, что рисовало ей воображение.

– Я знаю, как там все, внизу под мостовой, в этой квадратной трубе. Эта труба очень большая, просто огромная, – сказала она, широко очертив руками квадрат, – пока наверху, на земле, солнце, там пусто. Совсем пусто – много недель. И эхо – когда говоришь. Единственный звук, который можно там услышать, – это если наверху проезжает автомобиль. Где-то далеко. И кажется, как будто ты не в водостоке, а внутри большой полой верблюжьей кости, которая валяется под солнцем на пустыре и уже вся иссохла в ожидании. А пол там облеплен слипшимся ковром из старых цирковых афиш, каких-то газет, года 1936-го или 1940-го, с заметками про войну или про смерть очередной кинозвезды…

Она подняла руку, указывая наверх, словно это она сама была внизу, ждала в водостоке.

– И вот наконец – первая тоненькая струйка. Стекает до самого пола. Как будто там, наверху, во внешнем мире, что-то поранилось и течет кровь. И где-то гремит гром. А может, это просто проехал грузовик.

Теперь она говорила немного быстрее, с придыханием произнося каждое следующее слово. Напряжение ушло из ее тела, и она расслабленно прильнула к окну, по которому бежали струи дождя.

– Вот еще одна струйка просачивается вниз. И во всех впадинах, одна за другой, появляются все новые и новые протечки. От них по стенам сползают тоненькие струйки, как змейки или веревочки, и остаются желтые подтеки от табака. На полу образуются лужи. Потом лужи соединяются – и сливаются в ручейки. Эти ручейки ползут, как змеи, и превращаются в одного большого удава. И этот удав медленно и важно ползет по бумажным обоям из мусора. А со всех сторон, и с севера, и с юга, и со всех улиц, в него вливаются новые потоки. Постепенно все начинает бурлить, закручивается в водовороты, бултыхается и шипит. И когда весь водосток уже заполнился водой до отказа, от стенки до стенки, – вода начинает течь в океан. Ее притягивает гравитация! Приливные вихри. И десять тысяч стоков сбрасывают в нее все непереваренные бумажки и грязь. И вода попадает в те самые две маленькие сухие ниши, про которые я говорила. Вода медленно поднимается, и эти люди, мертвые люди, которые лежат там, как засохшие японские водяные цветы, медленно покрываются водой… – Она медленно сцепила руки, переплетая палец за пальцем, – вода пропитывает их. Сначала она поднимает руку женщины. Одним легким движением. Рука у нее оживает первой. Потом вода поднимает ей другую руку и ногу. И волосы… – Она коснулась собственных волос, рассыпанных по плечам. – И волосы распускаются и раскрываются в воде, как цветок. У нее красивые голубые веки…

В комнате потемнело, Джульет продолжала шить, а Анна говорила и говорила, пересказывая все, что видела у себя в голове.

– Вода поднимает и уносит с собой женщину, переворачивает ее, расправляет ее тело и ставит его стоймя в воде, но мертвой женщине все равно. Вода овладевает женщиной – и женщина просто отдается ее воле. Теперь только вода диктует ей моральные устои. А женщина оживает после долгого неподвижного лежания и окоченения – и живет так, как захочется воде. А где-то в другом месте в воде поднимается во весь рост мужчина. Вода подхватывает и медленно несет его. Вода подхватывает и медленно несет женщину. И так до тех пор, пока они не встретятся. А потом вода открывает им глаза. Теперь они могут видеть – но сначала друг на друга не смотрят. Просто кружат в воде, пока еще не соприкасаясь. – Анна закрыла глаза и очертила головой медленный круг. – А теперь они смотрят друга на друга. Вода оживляет все их мускулы. Они улыбаются. И оба светятся каким-то фосфорическим светом. И… касаются друг друга руками. – Анна глубоко вздохнула и опустила глаза – пальцы ее правой руки кончиками дотронулись до пальцев левой. – Это все прилив… это он делает так, чтобы они прикасались. Они сталкиваются и расходятся. И опять сталкиваются. Мягко-мягко. Сначала руками. Потом – ногами. Потом – всем телом…

Джульет наконец отложила шитье и направила на сестру настороженный взгляд через серую комнату с притихшим ненадолго дождем.

– Они двигаются по кругу, как в танце… – завороженно шептала Анна, что-то медленно рисуя пальцами в воздухе, – сталкиваются очень мягко. Вода их переворачивает. И кружит. И сталкивает головами, и губами, очень нежно. Много, много раз… У них такие длинные белые тела. И они все сталкиваются, и сталкиваются, мягко-мягко…

– Анна!

– Вот они плывут – то она над ним сверху, а он снизу, то наоборот. А потом приходит прилив – и вот они уже вместе. Он их прибивает. А потом опять отбивает. Туда-сюда, туда-сюда… – Она показала руками как. – Это самая совершенная любовь. В ней нет эго. Только два тела, которые двигает вода. И это так чисто и хорошо. В этом нет ничего порочного.

– Не смей это даже произносить! – прикрикнула на нее сестра.

– А что тут такого? – Анна порывисто обернулась к ней. – Они же ни о чем таком не думают, ну правда. Просто плавают под водой, тихо и безмятежно. Как дети в ванне.

Она подняла левую руку, потом правую руку, и эти руки вдвоем стали медленно и плавно извиваться в воздухе, то слегка касаясь, то переплетаясь друг с другом дрожащими пальцами. На фоне сумрачного осеннего окна с потоками дождя казалось, что ее руки играют и резвятся в серой толще воды. Что они погружены в нее, глубоко, до беспамятства, до потери пульса. Это был короткий, но нескончаемый сон.

– Вот это он – высокий, спокойный, руки держит в стороны, – она показала, какой он высокий и как он легко висит в воде. – Вот это она – такая маленькая, спокойная, безмятежная. – Она медленно соединила обе руки и прижала их другу к другу. – И вот так славно они живут там. Никуда не торопятся, все время в мире у них в распоряжении…

Ее руки висели в воздухе, и она смотрела на них зачарованным взглядом. Потом, не опуская рук, повернулась к сестре.

– Разве может быть что-то лучше такой любви? – сказала она. – Без времени, без забот, без суеты. А здесь им так можно: без времени, без забот. Никто их не видит. Некому кричать на них, некому их критиковать. Никто не может войти к ним, побеспокоить их. Разве что плавающие в воде бумажки или журналы. Да даже если кто-нибудь случайно наткнется на них – что с того, они же мертвые! – Она явно была рада в очередной раз осознать этот факт. – А мертвым не надо никуда идти и не надо никому ничего объяснять. – Она перевела взгляд на свои белые руки. – Если бы кто-нибудь увидел их и стал говорить: «Смотрите! Тут мужчина и женщина, без одежды, в воде, какой кошмар!» – они просто не обратили бы на это внимания. – Она тихо рассмеялась. – Ну да, просто продолжили бы спокойно плавать в воде друг возле друга. Независимо от того, кто там что говорит, куда смотрит. И неважно кто – матери, отцы. Или сестры.

Она резко повернулась к сестре.

– Помнишь тот детский стишок? Как там было? «Никому не больно, курица довольна! Будут резать, будут бить. Все равно нас не убить!» А здесь надо наоборот: «Все равно не воскресить!» Ведь сначала придется воскресить, оживить их, а уж потом кто-то сможет сказать им, какие они ужасные и порочные. Но сделать-то этого никто не сможет. Вот в чем вся прелесть! Они здесь, никто их не дергает, ничто им не мешает. Тайно, совершенно секретно живут в воде, под землей. Шатаются по всему водостоку, куда прибьет. Касаются друг друга и руками, и губами. А когда попадают в перекресток, то там… – Она с хлопком соединила ладони. – На них налетает страшно холодный прилив, сталкивает их вместе и прижимает к стене! И так они могут висеть целый час, один против другого, пока прилив не закончится. Почти не двигаясь, только колыхаясь, совсем слегка. Это очень красиво. А дальше… – она слегка отвела руки друг от друга-…снова в путешествие! Вместе, рука об руку, свободные, беззаботные. Снова плыть по всем улицам, куда потащит вода, стукаться об углы, втягиваться в водовороты и танцевать в них сумасшедшие танцы, извиваясь, как белые языки пламени. – Она взмахнула руками, и в этот момент в окно с шумом хлестнуло дождем. – Они проплывают весь город, вниз, до самого моря – улицу за улицей, перекресток за перекрестком. Дженеси-авеню, Креншоу, Эдмонд-Плейс, Вашингтон, Мотор-Сити, Оушен-Сайд. А дальше уже – сам океан. В океане можно путешествовать куда хочешь, хоть по всей земле, там – глубокий сифон[60], а потом спокойно вернуться к входу в водосток, обратно в город. И опять плыть под десятком табачных киосков, под четырьмя десятками винных магазинов и шестью десятками магазинов «Продукты», под десятью театрами, под железнодорожным узлом, под шоссе 101 – и под ногами тридцати тысяч человек, которые не думают или даже не знают о существовании водостока.

Голос Анны то ровно плыл, то мечтательно возвышался, то становился тише.

– Но вот… приходит день, и гром на улице стихает. Дождь прекращается. Сезон дождей заканчивается. В туннелях сначала еще капает, потом тоже перестает. Прилив спадает. – В ее голосе слышалась печаль и разочарование от того, что все кончается. – Река уходит в океан. Мужчина и женщина отдаются убывающей и мелеющей воде. И оседают. – Качаясь в воздухе, ее руки стали опускаться на колени, и она следила за ними с тоской во взгляде. – Их ноги соприкасаются, но в них уже нет жизни, которую давала им вода. Их колени соприкасаются, их бедра соприкасаются, но вода становится все ниже и опускает их. И укладывает их рядом, бок о бок. Потом вода испаряется, туннели засыхают. Остаются только маленькие лужицы и мокрые бумажки. И они. На лицах у них счастливые улыбки. Они не двигаются, им не стыдно. Они просто лежат там, как два ребенка. Вода сошла, и теперь их кожа высыхает. И они почти не соприкасаются. Там, наверху, в мире, выходит солнце. А они так и лежат здесь в темноте и будут спать до следующего раза. До следующего дождя. – Теперь ее руки лежали на коленях ладонями вверх, с раскрытыми пальцами. – Тихо и благопристойно. Он – приличный мужчина, она – приличная женщина, – прошептала она, склонила над ними голову и изо всех сил зажмурилась.

Внезапно Анна выпрямилась и пристально посмотрела на сестру.

– А ты знаешь, кто этот… мужчина? – с горечью воскликнула она.

Джульет не ответила. Вот уже минут пять она сидела, потрясенная, наблюдая за происходящим. Рот ее скривился, губы побелели.

Анна выкрикнула в голос:

– Этот мужчина – Фрэнк, вот кто! А эта женщина – я!

– Но Анна!

– Да, это Фрэнк, он – там!

– Но Фрэнка нет уже много лет, и он уж точно не там, Анна!

Теперь Анна говорила, не обращаясь ни к кому и одновременно обращаясь ко всем – к Джульет, к оконному стеклу, к стене, к фонарям на улице.

– Бедный Фрэнк! – воскликнула она. – Я точно знаю – он ушел туда. Он больше не мог оставаться нигде в этом мире. Его мать сделала его непригодным для этого мира! И когда он увидел водосток, увидел, какой он прекрасный и защищенный от всех и что он спускается к океану и ко всему миру… Для него это было как возвращение в утробу матери. Туда, где ему было хорошо и уютно, где никто не ругал его. Бедный Фрэнк! И бедная Анна! Бедная я, у которой есть только сестра. Господи, Джули, как мы допустили все это? Почему я не сошлась с Фрэнком, пока он был здесь? Почему? Да потому что он бы возмутился, если бы я только приблизилась к нему! И я сама – тоже. Фрэнк точно был бы шокирован всем этим. Испугался бы и сбежал. Он же как ребенок. Да и я возненавидела бы его, если бы он посмел ко мне прикоснуться. Боже мой, Джули, какие же мы все! Какие же мы… приличные!

– Прекрати, сию же минуту, слышишь, сию же минуту!

– Все эти три дня, пока шел дождь, я сидела и думала. И когда я догадалась, что Фрэнк может быть там, внизу, я вдруг поняла, что это самое правильное место для него. И знаешь, когда я открыла кран на кухне, я услышала… как он зовет меня, прямо из водостока. Его голос проходил по длинной металлической трубе и звал меня, звал. А сегодня утром я принимала ванну, и представляешь – он выглянул из этой маленькой решетки и посмотрел на меня. Мне пришлось намылиться, чтобы спрятаться от него! Я сама видела, как за решеткой блестит его глаз!

– Это был мыльный пузырь! – выкрикнула Джульет.

– Нет, глаз.

– Капелька воды.

– Нет, глаз Фрэнка!

– Что-нибудь металлическое, гайка или болт.

– Нет, это был красивый и зрячий глаз Фрэнка!

– Анна!

Анна забилась в угол возле окна и, схватившись за него одной рукой, беззвучно заплакала. Через несколько минут она услышала голос сестры:

– Ты закончила?

– Что?

– Если у тебя все, помоги мне доделать, а то я буду возиться с этим до второго пришествия.

Анна подняла голову, ее бледное лицо не выражало ничего. Джульет смотрела на нее с легким нетерпением. Ее нетерпение было настолько же легким, насколько и всепроникающим. С ним невозможно было бороться. В нем не было ничего, с чем можно бороться. В нем не было ничего, за что можно даже ухватиться. Просто непрерывное легкое нетерпение. Год за годом, год за годом. Очень легкое нетерпение, очень терпимое.

Анна встала и быстро подошла к сестре.

– Что надо делать? – со вздохом спросила она.

– Вот тут и вот тут, – показала Джульет.

– Ладно, – сказала Анна.

Она взяла шитье и села у холодного окна, за которым все так же шел дождь, и, шевеля пальцами с иголкой и ниткой, думала о том, как же сейчас темно на улице, если так темно в комнате. И как, наверное, чертовски трудно разглядеть круглый металлический люк водостока в скудном свете фонарей в эти черные, черные сумерки. В небе с треском сверкнула молния, покрыв его целиком, как огромная паутина.

Прошло полчаса. Джульет задремала в кресле на другом конце комнаты. Сняла очки, положила их рядом с работой и, откинув голову назад, отключилась. Секунд через тридцать она услышала, как резко распахнулась входная дверь, ворвался ветер и послышались чьи-то шаги – сначала на дорожке, потом свернули и простучали по темной улице.

– Что? – спросила Джульет, выпрямившись и нащупывая очки. – Кто там? Анна, кто-нибудь входил в дверь? – Ее взгляд упал на пустое место у окна, где еще недавно сидела сестра. – Анна! – воскликнула она.

Вскочила и выбежала в холл.

Входная дверь была открыта, за ней висела завеса из моросящего дождя.

– Да нет, она просто вышла на пробежку, – сказала Джульет, с трудом вглядываясь в мокрую темноту. – Она скоро вернется. Ты ведь скоро вернешься, правда, Анна? Анна, ответь мне, ты ведь скоро вернешься, сестренка?

Где-то поднялась и с грохотом опустилась металлическая крышка.

На улице не смолкал шуршащий шепот. И всю ночь по крышке люка стучал дождь…

The Next in Line

Следующий

Это было некое подобие городского сквера, изготовленное из свежайших ингредиентов. Эстрада, чем-то напоминающая коробку из-под конфет (на которой по четвергам и воскресеньям какие-то люди разражались громкой музыкой). Ряды изысканных бронзовых скамеек (богато украшенных всякими позеленевшими излишествами и завитками), и не менее изысканные дорожки, выложенные голубой и розовой плиткой (голубой, как только что подведенные женские глазки, – и розовой, как тайные женские же мечты). Дополняли очарование остриженные на французский манер деревья – с кронами в виде огромных шляпных коробок. В целом же, глядя из окна гостиницы, человек, не лишенный воображения, мог бы принять это место за какую-нибудь французскую деревню конца девяностых[61]. Но нет, это была Мексика! Обычная plaza[62] – площадь в маленьком колониальном мексиканском городке, где в прекрасном Государственном оперном театре за два песо вам покажут фильмы «РАСПУТИН И ИМПЕРАТРИЦА», «БОЛЬШОЙ ДОМ», «МАДАМ КЮРИ», «ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ» и «МАМА ЛЮБИТ ПАПУ»[63].

Утром Джозеф вышел на разогретый солнцем балкон и, опустившись на колени у решетки, нацелился сквозь прутья своим маленьким Box Brownie[64]. Позади него, в ванной, журчала вода, и оттуда раздался голос Мари:

– Что ты там делаешь?

– Снимаю, – пробурчал он.

Она переспросила еще раз. Щелкнув затвором, он поднялся на ноги, перевел кадр, прищурился и сказал:

– Сфотографировал городскую площадь. Эти придурки орали там всю ночь. Я лично не спал до полтретьего. И угораздило же нас приехать в день, когда в местном «Ротари»[65] попойка…

– Какие у нас на сегодня планы? – спросила она.

– Идем смотреть мумии, – сказал он.

– О господи… – сказала она.

Последовало долгое молчание.

Он вошел в комнату, положил фотоаппарат и прикурил сигарету.

– Ну, если ты не хочешь, я сам поднимусь на холм и осмотрю их один, – сказал Джозеф.

– Да нет, – замялась она, – лучше уж я пойду с тобой. Только я все думаю – на что они нам? Такой милый городок…

– Смотри-ка! – вдруг воскликнул он, заметив что-то краем глаза.

В несколько шагов он снова оказался на балконе и замер там. В руке у него дымилась забытая сигарета.

– Иди же сюда, Мари!

– Я вытираюсь, – сказала она.

– Ну давай побыстрее, – не унимался Джозеф, а сам как зачарованный смотрел куда-то вниз, на улицу.

За спиной у него послышался шорох, который принес с собой аромат мыла, только что вымытого тела, мокрого полотенца и свежего одеколона. Рядом с ним стояла Мари.

– Не двигайся, – сказала она, – я спрячусь за тебя и буду выглядывать. А то я совсем без всего. Что там?

– Смотри! – воскликнул он.

По улице двигалась какая-то процессия. Возглавлял ее мужчина, несущий поклажу на голове. За ним шли женщины в черных ребозо[66] (которые прямо на ходу зубами сдирали шкурки с апельсинов и сплевывали их на мостовую), около них – дети, перед ними – мужчины. Некоторые ели сахарный тростник, вгрызаясь в его кору, пока та не начинала трескаться – и тогда они кусками отламывали ее, чтобы добраться до вожделенной мякоти и высосать сок из всех сухожилий. Всего их было человек пятьдесят.

– Джо, – сказала Мари, взяв его за руку.

То, что первый мужчина нес на голове, не было обычной поклажей. Это был сверток, накрытый серебристым шелком с бахромой и украшенный серебряными розочками. Мужчина бережно придерживал его одной смуглой рукой – а другой размахивал при ходьбе.

Это были похороны, а маленький сверток – гроб.

Джозеф покосился на жену.

Ее лицо стало цвета свежего парного молока. Сердце ее словно скатилось в какую-то пустоту внутри нее самой, заодно втянув розовый цвет со щек, оставшийся после ванны. Она стояла, крепко ухватившись за балконную дверь, и не отрываясь смотрела на идущих людей, и видела, как они едят фрукты, и слышала, как они тихо разговаривают и тихо посмеиваются. Она даже забыла, что она голая.

– Наверное, какой-то малыш ушел в лучший мир. Какая-нибудь девчушка или мальчуган, – сказал Джозеф.

– Куда они несут… ее?

Ее! Мари не даже не задумалась, почему из двух вариантов она выбрала именно женское местоимение. Она будто уже отождествляла себя с этим крошечным кусочком разложения, упакованным в посылочный ящик, как недозрелые фрукты. Это ее несут, зажатую в кромешной темноте, как косточка в персике, и руки отца нежно и твердо касаются ее гроба, но изнутри это не видно и не слышно. Там, внутри, – только ужас и тишина…

– На кладбище, естественно. Куда же еще? – сказал он, и эти слова вылетели у него изо рта так же небрежно, как сигаретный дым.

– Не на то кладбище? – вглядываясь в него, переспросила она.

– Ну, ты же знаешь, в этих городках бывает только одно кладбище. Обычно они не тянут с похоронами. Думаю, девчушка умерла всего несколько часов назад.

– Несколько часов… – Мари отвернулась – голая, жалкая, с мокрым полотенцем в поникших руках. И двинулась к своей кровати. – Неужели… Всего несколько часов назад она была еще жива, и вот теперь…

Джозеф продолжил за нее:

– Теперь ее срочно несут на холм. Неподходящий здесь климат для покойников. Жара, бальзамировать нечем. Вот и приходится спешить.

– На то самое кладбище… Какой ужас… – отрешенно проговорила она.

– А, ты про мумии, – сказал он. – Да будет тебе расстраиваться.

Сидя на кровати, Мари машинально разглаживала полотенце у себя на коленях. Глаза ее выглядели не более зрячими, чем коричневые соски ее грудей. Она не видела ни Джозефа, ни комнаты. Щелкни он сейчас пальцами, кашляни – она даже не вздрогнула бы.

– Они ели фрукты на ее похоронах и смеялись, – сказала она.

– Путь до кладбища неблизкий, да еще все время в гору.

Мари вздрогнула. Дернулась, словно рыба, которая заглотила крючок и пытается освободиться. Затем бессильно откинулась на подушку. Джозеф посмотрел на нее долгим взглядом. Это был особый взгляд – каким обычно разглядывают плохую скульптуру. Холодный, придирчивый и в то же время равнодушный… Ну да, конечно, его рукам знакомы все изгибы ее полнеющего и дряблого тела. И это уже далеко не то тело, с которого он начинал. Оно уже не подлежит восстановлению. Словно скульптор случайно пролил на упругую глину воды, превратив ее в бесформенную массу. И теперь, сколько ни отогревай ее в руках, сколько ни пытайся выпарить влагу, прежней ей уже никогда не стать.

Да и откуда взяться теплу? Ведь лето – их лето – давно прошло. Теперь безжалостная вода въелась в каждую клеточку ее тела, отяжелив груди, заставив обвиснуть кожу.

– Что-то я неважно себя чувствую, – сказала Мари и задумалась, словно пыталась понять, действительно ли это так, – совсем неважно, – повторила она, но он ничего не ответил.

Она полежала еще минуту-другую и немного приподнялась на кровати.

– Давай не будем оставаться здесь еще на одну ночь, Джо.

– Но это очень живописный городок.

– Да, но мы уже все посмотрели, – сказала она, вставая.

Она знала наперед, что он скажет. Что-нибудь веселое, бодрое и жизнерадостное и, разумеется, фальшивое.

– А мы можем поехать в Патцкуэро, – поспешно сказала она, – это рукой подать. Тебе даже вещи паковать не придется – милый, я все беру на себя! Остановимся в отеле Don Posada. Говорят, там красивейшие места…

– Здесь, – перебил ее он, – здесь красивейшие места.

– …и все дома увиты бугенвиллеей… – закончила Мари.

– Вон, – он показал на цветы у окна. – Вон твоя бугенвиллея.

– А еще там можно половить рыбу – ты же любишь ловить рыбу, – с воодушевлением сказала она, – и я тоже буду ловить с тобой. Я научусь – правда, научусь. Я так давно мечтала научиться ловить рыбу! Между прочим, у тарасканских индейцев – раскосые глаза, и они почти не говорят по-испански… а оттуда можно съездить на Паракутин[67], это недалеко от Урвапана, там лучшие лаковые шкатулки. Это будет так здорово, Джо! Все. Я начинаю собирать вещи. Постарайся понять меня и…

– Мари.

Он остановил ее одним словом, когда она уже подбежала к двери ванной.

– Да?

– Разве это не ты говорила, что неважно себя чувствуешь?

– Ну да, я. Я и правда чувствовала… и чувствую себя неважно. Но стоит только подумать обо всех этих волшебных местах…

– Да пойми же: мы не осмотрели и десятой части этого города, – с самым резонным видом сказал он, – там, на горе, есть статуя Морелоса[68], я собирался ее сфотографировать. Кроме того, дома французской постройки… Ну подумай: преодолеть столько миль, ехать сюда, добираться – а потом побыть всего один день и уехать! И потом, я уже заплатил за следующую ночь…

– Мы можем сделать возврат, – сказала Мари.

– Ну почему ты хочешь сбежать? – спросил он, глядя на нее с простодушным участием. – Тебе что, не нравится этот городок?

– Я от него просто в восторге, – ответила Мари, изобразив улыбку на совершенно бледном лице, – он очень зеленый и красивый.

– Ну, вот и хорошо, – порешил Джозеф, – тогда остаемся еще на день. Обещаю тебе, ты обязательно полюбишь эти места.

Мари начала что-то говорить, но замолкла.

– Что-что? – переспросил он.

– Ничего.

Она закрыла за собой дверь ванной. Было слышно, как она роется в аптечке. Как наливается в стакан вода. Наверное, она принимает какое-то желудочное средство. Он выбросил сигарету в окно.

И подошел к двери ванной.

– Мари, это ты все из-за мумий? Ты их боишься?

Она промычала, что нет.

– Значит, из-за похорон.

– Угу.

– Имей в виду: если ты правда боишься, я тут же, без промедлений, соберу чемодан – да-да, дорогая.

Он подождал.

– Да нет, я не боюсь, – сказала Мари.

– Ну вот и умница, – похвалил он.

Кладбище было обнесено толстой глинобитной стеной. В каждом из четырех углов ограды застыли в порыве на своих каменных крыльях грязноватого вида купидоны. На головах у них красовались шапочки из птичьего помета, того же происхождения были амулеты на их руках и веснушки на лицах.

Двигаясь в непрерывном теплом потоке солнечного света, Джозеф и Мари поднимались на холм – будто плыли по реке, в которой нет ни дна, ни воды. За ними стелились их косые синие тени. Наконец (то и дело подпирая друг друга) они добрались до кладбищенских ворот, сдвинули выкрашенную в голубой цвет железную испанскую решетку и вошли.

Прошло всего несколько дней с празднования El Dia de Muerte, Дня Мертвых, и повсюду, словно безумные волосы, развевались ленточки, обрывки ткани и блестки – на торчащих тут и там памятниках, на резных, отполированных поцелуями распятиях и на мраморных гробницах, издали похожих на шкатулки для драгоценностей. Невысокие холмики все как один были посыпаны гравием. На некоторых застыли в ангельских позах статуи, на других возвышались огромные, в человеческий рост, каменные надгробья, щедро увешанные все теми же ангелочками. Порой плиты были такими непомерно широкими, что напоминали кровати, выставленные на просушку после ночной неожиданности. И в каждую из четырех стен кладбища, во все квадратные ниши, во все щели и пазы, были встроены гробы, облицованные мраморными плитами или гипсом. На них были выбиты имена умерших, над каждым висел дешевый, не дороже одного песо, портретик на жестяной табличке, а рядом с ним на гвоздике – какая-нибудь безделушка (видимо, та самая, которую усопший больше всего любил при жизни). Здесь были серебряные амулеты, серебряные ручки и ножки (а также фигурки людей целиком), серебряные чашки, серебряные собачки, серебряные церковные медальоны, просто – обрывки красных и голубых лент… Встречались и целые картины, писанные маслом по жести: покойник при помощи ангелов возносится на небо.

Приглядевшись к могилам, они заметили на них остатки недавней фиесты Смерти. Брызги воска, упавшие с праздничных свечей и застывшие в виде лепешек. Увядшие орхидеи, которые прилипли к молочно-белому камню, словно раздавленные красные пауки, и в которых, даже в увядших, было что-то ужасающе сексуальное. Повсюду валялись скрученные листья кактусов, прутики бамбука и тростника, мертвые плети дикого вьюна, засохшие венки из гардений и бугенвиллей… Так выглядит бальный зал после буйного веселья, когда все танцоры уже разъехались, оставив после себя покосившиеся столы, конфетти, оплывшие свечи, ленты и тайные мечты…

Так они и стояли здесь, Мари и Джозеф, на теплом и тихом кладбище, среди могильных плит и склепов, пока не увидели в дальнем углу какого-то мужчину. Он был на редкость маленького роста – прямо коротышка, с кожей цвета молока (явно испанского разлива), имел высокие скулы и носил очки с толстыми стеклами. Облик довершали черный пиджак, серые брюки без стрелок, серая шляпа и аккуратно зашнурованные ботинки. Коротышка с деловым видом расхаживал среди могил – словно что-то проверял, а может, следил за работой другого человека, который совсем неподалеку орудовал лопатой. При этом руки у него были засунуты в карманы, а под мышкой зажата сложенная вчетверо газета.

– Buenos diaz, senora y senor[69] (добрый день, сеньора и сеньор)! – сказал он наконец, обратив внимание на Джозефа и Мари.

– Это у вас тут las mommias (мумии)? – спросил Джозеф. – Скажите, они действительно существуют?

– Si (да), существуют, – ответил мужчина, – здесь. В катакомбах.

– Por favor, – сказал Джозеф, – yo quiero veo las mommias, si (будьте любезны, – я хотеть видеть мумии).

– Si, senor (да, сеньор).

– Me Espanol es mucho estupido, es muy malo (я говорить испанский есть много плохо), – извинился Джозеф.

– Да нет, что вы, senor. Вы прекрасно говорите! Сюда, пожалуйста.

Он провел их между двух увешанных цветами плит к большому надгробию, спрятанному в тени ограды. Широкое и плоское, оно, как и все остальные, было посыпано гравием, а в середине его имелась узкая деревянная дверь с висячим замком. Подалась дверь со скрипом, обнаружив под собой круглый люк с винтовой лестницей, уходящей под землю.

Джозеф не успел сделать и шага, как его жена поставила ногу на ступеньку.

– Погоди, – сказал он, – давай я вперед.

– Да нет. Все в порядке, – одними губами проговорила Мари и тут же начала спускаться вниз по спирали, пока земля и темнота не поглотили ее.

Двигалась она осторожно – ступеньки здесь были такие узенькие, что не сгодились бы даже ребенку. Стало совсем темно, и некоторое время она только по звукам шагов догадывалась, что смотритель идет за ней. Потом снова забрезжил свет, и наконец лестница вывела ее к длинному широкому коридору, стены которого были выкрашены белой краской. Как оказалось, свет проникал сюда через прорези в сводчатом потолке, по форме похожие на готические окна. Высота стен говорила о том, что они углубились под землю метров на семь. Налево уходил коридор, который тянулся метров пятнадцать, после чего упирался в стеклянную двустворчатую дверь, на которой было написано, что посторонним вход воспрещен. В правом конце коридора возвышалась груда каких-то белых палочек и таких же белых гладких валунов.

– О, черепа и ножные кости, – с интересом сказала Мари.

– Это солдаты, которые сражались за отца Морелоса, – пояснил смотритель.

Они подошли к этому гигантскому складу поближе. Кости были уложены очень аккуратно – как дрова в поленнице, а поверх них такими же ровными рядами лежали черепа.

– Лично я ничего не имею против черепов и костей, – сказала Мари, – по-моему, в них нет совершенно ничего человеческого. Честное слово – я совсем не боюсь черепов и костей. Они все как какие-то… насекомоядные. Как камни, как бейсбольные биты, валуны. Мне кажется, если ребенок растет и даже не знает, что у него внутри есть скелет, для него не может быть ничего плохого и страшного в костях. Во всяком случае, у меня – так. Я не вижу на них никаких следов человека. Никаких остатков, которые могли бы вызывать ужас. Они… они слишком гладкие, чтобы их бояться. Настоящий ужас – это когда видишь что-то знакомое, но настолько измененное, что едва его узнаешь. А этих я совсем не узнаю. Они для меня скелеты и скелеты – и ничего больше. Это потому что то, что я знала в них, изменилось настолько, что совсем исчезло, – а значит, стало не на что смотреть и нечего бояться. Забавно, правда?

Джозеф кивнул.

Мари совсем расхрабрилась.

– Ну что, – сказала она, – идемте смотреть мумии?

– Сюда, senora, – вежливо направил ее смотритель.

Они отошли от груды костей и направились к запрещенной стеклянной двери. Получив от Джозефа свой песо, смотритель торжественно распахнул ее, и взору их открылся еще один коридор – узкий и длинный, – по стенам которого стояли люди.

Они стояли за дверью и ждали, выстроившись в длинную очередь под сводчатым потолком – пятьдесят пять человек у одной стены, слева, пятьдесят пять у правой стены и еще пятеро в самом конце.

– О! Мистер Собеседник![70] – воскликнул Джозеф.

Они были похожи на первоначальные заготовки скульптора – каркасы, на которые нанесен лишь первый слой глины, слегка обозначивший мускулы. Сто пятнадцать незаконченных статуй.

Их пергаментная кожа была натянута между костей, как белье для просушки. Разложение не тронуло их – просто внутри высохли все соки.

– Климат такой, – пояснил смотритель, – очень сухо. Поэтому они так хорошо сохраняются.

– И сколько же они здесь простояли? – спросил Джозеф.

– Некоторые – год, некоторые – пять, некоторые – десять, а некоторые и все семьдесят – да, senor.

Они внушали стыд и ужас одновременно. Достаточно было посмотреть направо – и взгляд сразу упирался в первого – прикрепленного (как и все остальные) к стене с помощью крюка и проволоки. Вид у него был совершенно отвратительный, но он казался просто насмешкой по сравнению со следующим телом, которое определенно принадлежало женщине – хотя верилось в это с трудом. При взгляде на третьего стыла в жилах кровь, а у четвертой – тоже женщины – было такое лицо, словно она извинялась за то, что умерла и находится в таком странном месте.

– Что они здесь делают? – спросил Джозеф.

– Просто стоят, сеньор.

– Но почему они здесь?

– Их родственники не заплатили ренту за могилы.

– А что – существует какая-то рента?

– Si, senor. Двадцать песо в год. Или, если они желают постоянного погребения, сто семьдесят песо. Но наши люди, как вы знаете, очень бедны, и сто семьдесят песо – это столько, сколько многие из них зарабатывают года за два. Конечно, первый год все платят двадцать песо и хоронят своих покойников в земле. С хорошим намерением, что они будут платить и на следующий год, и на послеследующий… Но на следующий год оказывается, что надо купить нового осла, или надо кормить еще один лишний рот, или три лишних рта. А покойник – он ведь есть не просит. Но и за плугом не ходит. А если кто-то взял себе другую жену? Или крыша прохудилась? Спать с мужчиной в постели покойник не может, от дождя покойник не спасает. А значит, и плату покойник тоже не получает…

– И что тогда? – спросил Джозеф. – Ты это слышала, Мари?

Мари считала тела. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

– Что-что? – еле слышно переспросила она.

– Ты слушаешь?

– Думаю, да… Э-э-э… Что ты сказал? Ах да, слушаю, конечно, слушаю.

Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

– Ну, что тогда – тогда в конце первого года я вызываю trabajando (рабочего), он берет свою лопатку – и вперед. Откапывать. Знаете, на какую глубину мы их опускаем?

– Шесть футов?[71] Это обычная глубина.

– Ah, no, ah, no (а вот и нет, а вот и нет). Тут вы ошиблись, сеньор. Поскольку мы почти что уверены, что ренту не заплатят, бедняков мы углубляем всего на два фута[72]. Так меньше работы, понимаете? Конечно, семья, которой принадлежит тело, может нас осуждать. Но бывает, мы делаем глубину и на три, и на четыре, бывает, и на пять, и на шесть футов – в зависимости от достатка семьи и от вероятности, что нам придется вскрывать эту могилу и доставать из нее тело. И, позвольте мне сказать вам, сеньор, когда мы хороним человека на целых шесть футов в глубину, мы уже совершенно уверены, что он там останется. Нам еще ни разу не приходилось выкапывать шестифутового погребенного, вот с какой точностью мы знаем денежные возможности людей.

Двадцать один, двадцать два, двадцать три… Губы Мари двигались почти беззвучно.

– Ну а те тела, которые выкопаны, размещают здесь, возле стен – рядом с остальными companeros (приятелями).

– И их родственники знают, что они здесь?

– Si. – Коротышка вытянул указательный палец: – Вот этот, yo veo (видите)? Он из новеньких. Его madre y padre (мать и отец) знают, что он здесь. Но есть ли у них деньги? Ah, no (увы, нет).

– И как только родители могут такое пережить?

Коротышка был предельно честен.

– Они просто не думают об этом, – сказал он.

– Нет, ты слышала это, Мари?

– Что? – Тридцать, тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре… – Ну да, не думают.

– А если ренту все же заплатят – ну, потом? – поинтересовался Джозеф.

– Тогда тела снова захоронят, – сказал смотритель, – на столько лет, за сколько будет заплачено.

– Прямо вымогательство какое-то… – пробормотал Джозеф.

Не вынимая рук из карманов, коротышка пожал плечами.

– Жить-то как-то надо, – сказал он.

– Но вы же понимаете, что никому не под силу выложить сразу такую сумму – сто семьдесят песо, – сказал Джозеф, – значит, так вы и держите их на двадцати песо год за годом – хоть десять лет, хоть тридцать. А тем, кто не платит, грозитесь, что упечете их любезную mamacita (мамочку) или nino (ребенка) в катакомбы…

– Ну, жить-то как-то надо, – повторил коротышка.

Пятьдесят один, пятьдесят два…

Мари стояла в центре длинного коридора, и со всех сторон ее окружали мертвецы.

Они стояли и орали.

Они выглядели так, словно вскочили, выпрямились в своих могилах, прижали руки к сморщенной груди, широко раскрыли челюсти, вывалили языки, раздули ноздри – и заорали.

И так и застыли.

И теперь все рты у них открыты в бесконечном крике. Как будто они поняли, что они мертвецы. Поняли каждой порой, каждым иссохшим органом.

Мари стояла и слушала их крик.

Говорят, собаки слышат звуки, которые люди никогда не слышат. Звуки, которые на такое количество децибел выше нормального слуха, что для людей они попросту не существуют.

Коридор просто тонул, задыхался в крике. Криком исходили вывернутые в ужасе губы и страшные ссохшиеся языки. Криком, который не услышишь, потому что он выше нормального человеческого слуха.

Джозеф подошел к одному из стоящих тел поближе.

– Ну и ну… – протянул он.

Шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь – считала Мари, со всех сторон окруженная криками.

– Это интересный случай, – сказал смотритель.

Перед ними была женщина – руки вскинуты к лицу, рот широко раскрыт (так что видны совершенно целые зубы), длинные волосы спутаны, а глаза похожи на встроенные в череп голубоватые птичьи яйца.

– Такое иногда случается. Эта женщина страдала каталепсией[73]. Однажды упала она замертво, но на самом деле не умерла. Сердце же у них так и продолжает биться. Барабанчик стучит себе и стучит, но так скрытно, что и не разобрать. Ну вот, значит, ее и похоронили. В недорогом, но очень добротном гробу…

– А вы знали, что она страдает каталепсией?

– Ее сестры знали. Но на этот раз они подумали, что она действительно умерла. А хоронят у нас быстро – климат-то жаркий…

– Ее похоронили через несколько часов после ее «смерти»?

– Si, как и всех. И никто бы даже не узнал о том, что с ней произошло, если бы год спустя ее сестры не отказались заплатить ренту. Им пришлось поберечь деньги на другие покупки. Ну вот, мы и выкопали гроб. Достали его, сняли крышку и заглянули внутрь…

Мари смотрела во все глаза.

Эта несчастная проснулась под землей. Она истошно визжала, билась в своем гробу, царапала крышку, пока не умерла от удушья – прямо в этой вот позе, с руками, вскинутыми к лицу, с разинутым ртом, с выпученными от ужаса глазами…

– Обратите внимание на ее руки, сеньор, и сравните их с руками других, – сказал смотритель, – у тех пальчики гладкие, все равно как розанчики. А у этой… Скрюченные, растопыренные – сразу видно, что она пыталась выбить руками крышку!

– А может, это просто трупное окоченение?

– Уж поверьте мне, сеньор, трупное окоченение не выдавливает глаза. В трупном окоченении люди не колотят по крышкам гробов. И не кричат, и не выворачивают себе ногтей, сеньор, и не вышибают локтями боковые доски, чтобы получить хоть глоток воздуха. Si, senor, у других тоже разинуты рты – как будто все они кричат. Но это только потому, что им не ввели бальзамирующее вещество. Их «крик» всего лишь от сокращения мускулов. Тогда как вот эта сеньорита, si, ей досталась поистине muerte horrible (ужасная смерть).

Еле волоча ноги, шаркая туфлями, Мари подходила то к правой стороне, то к левой. Тела были голые – одежда уже давно сшелушилась с них, как сухие листья. Полные груди женщин походили на куски подошедшего теста. Тощие бедра мужчин напоминали об узловатых изгибах увядших орхидей.

– Мистер Гримасоу и мистер Разиньрот, – сказал Джозеф и наставил объектив фотоаппарата на двух мужчин, которые словно бы мирно беседовали – рты их были приоткрыты на полуслове, а руки застыли, жестикулируя по поводу какой-то давно истлевшей сплетни.

Щелкнул затвор. Джозеф перевел кадр и наставил объектив на другое тело. Снова щелкнул затвором, перевел кадр и перешел к следующему.

Восемьдесят один, восемьдесят два, восемьдесят три… Отвалившиеся челюсти… Высунутые, как у дразнящихся детей, языки… В круглых глазницах – воздетые к небу карие очи с бледными белками… Острые, как иглы, волоски искрами вспыхивают на солнце, впиваясь в губы, щеки, веки, брови. Островки волос на подбородках, на груди и на чреслах. Сухая пергаментная кожа, натянутая, как на барабане… Плоть, похожая на опару… Необъятные женщины – смерть расплющила их, превратив в жирную, бесформенную массу. Их безумные волосы торчат во все стороны, наподобие разоренного гнезда. Виден каждый их зубик – у них прекрасные зубы. Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Глаза Мари уже убегали вперед по коридору. Быстрее! Не останавливаться! Девяносто один, девяносто два, девяносто три! Вот мужчина со вспоротым животом – дыра такая огромная, что похожа на древесное дупло, в которое Мари бросала любовные письма, когда ей было лет одиннадцать. Заглянув в него, она увидела ребра, позвоночник и тазовые пластины. И снова – сухожилия, пергаментная кожа, кости, глаза, обросшие подбородки, застывшие, словно в изумлении, ноздри… Вот у этого разорван пупок – будто его кормили с ложечки пудингом прямо через живот. Девяносто семь, девяносто восемь! Фамилии, названия городов, числа, месяцы, безделушки…

– Эта женщина умерла при родах!

К руке несчастной, как голодную куклу, подвесили на проволоке ее мертворожденное дитя.

– А это солдат – на нем еще сохранились остатки формы…

Глаза Мари метались от одной стены к другой… Вправо-влево… вправо-влево… От одного ужаса – к другому. От одного черепа – к новому. Словно зачарованная, смотрела она на мертвые, бесплотные, навсегда забывшие о любви чресла… Здесь были мужчины, странным образом превратившиеся в женщин. И женщины, превратившиеся в грязных свиней. Взгляд отскакивает от одного – и рикошетом перелетает к другому… От вздувшейся груди – к исступленному рту… От стены – к стене, от стены – к стене… Вот мяч в зубах у одного – он неистовым плевком перебрасывает его в когти к следующему – тот кидает его дальше – и мяч застревает меж темных набухших сосков… Публика неистовствует, кричит и свистит, глядя на этот страшный пинг-понг, где мячик-взгляд в ужасе отшатывается от стен, и все-таки, преодолевая отвращение, катится дальше сквозь строй подвешенных на крюки солдат смерти… Вот и последний; теперь за спиной все сто пятнадцать. Голоса их слились в единый вопль…

Мари рывком оглянулась и посмотрела назад, туда, где начиналась винтовая лестница, ведущая наружу. До чего же изобретательна смерть! Сколько всевозможных выражений, поворотов, изгибов рук – и ни одно не повторяется… Они выстроились здесь, словно трубки гигантской каллиопы[74], где вместо клапанов – разверстые рты. И эта каллиопа кричит, надрывается во все сто глоток разом – будто огромная сумасшедшая рука надавила сразу на все клавиши…

То и дело щелкал затвор фотоаппарата, и Джозеф переводил кадр. Щелк – перевел. Щелк – перевел…

Морено, Морелос, Сантина, Гоме, Гутиерре, Вилланусул, Урета, Ликон, Наварро, Итурби… Хорхе, Филомена, Нена, Мануэль, Хосе, Томас, Рамона… Этот – путешествовал, эта – пела, у того было три жены. Один умер от одной болезни, другой – от другой, третий – от третьей. Четвертого застрелили, пятого – пырнули ножом. Шестая просто упала замертво. Седьмой умер от пьянства, восьмой – от любви. Девятый свалился с лошади, десятый кашлял кровью, у одиннадцатой остановилось сердце… Двенадцатый – тот любил посмеяться. Тринадцатый слыл прекрасным танцором. Четырнадцатая была первой красавицей. У пятнадцатой было десять детей. Шестнадцатый – один из этих детей, так же как и семнадцатая. Восемнадцатого звали Томас – он чудесно играл на гитаре. Следующие три выращивали маис. У каждого было по три любовницы! А двадцать второй никогда не знал любви. Двадцать третья продавала на площади перед Оперным театром маисовые лепешки – прямо там же и выпекала их на маленькой угольной жаровне. Двадцать четвертый бил свою жену – теперь она, гордая и счастливая, разгуливает по городу с другим, а он стоит здесь, навсегда возмущенный такой несправедливостью… Двадцать пятый захлебнул в легкие несколько кварт[75] воды из реки – его выуживали сетью… А двадцать шестой был великим мудрецом – только теперь его мозги сморщились, как сушеная слива, а череп стал не больше пальца…

– Хочу сделать цветные фотографии каждого из них. А также записать имена и кто от чего умер, – сказал Джозеф, – из этого может получиться забавная книжонка. Только представьте себе: сначала краткая история чьей-то жизни – а потом фотография, как он уже стоит здесь.

Джозеф тихонько похлопывал их по груди. Звук получался глухой, словно он стучался в двери.

Мари с трудом продиралась сквозь опутавшую коридор вязкую паутину воплей. Стараясь держаться ровно посерединке, она размеренно, не глядя по сторонам, шагала к винтовой лестнице. За спиной ее то и дело щелкал затвор фотоаппарата.

– И для новеньких место осталось, – сказал Джозеф.

– Si, senor. Места здесь еще много.

– Да уж, не хотелось бы быть следующим… в вашем листе ожидания.

– Помилуйте, сеньор, – кому ж этого хочется.

– А как насчет того, чтобы купить у вас одного… из этих?

– Что вы, что вы, сеньор! Нет, сеньор!

– Ну, я заплачу вам пятьдесят песо.

– Да нет же, нет, сеньор! Нет!

На рынке с шатких лотков продавали оставшиеся после фиесты Смерти леденцовые черепа. Женщины-продавщицы, замотанные в черные ребозо, почти не разговаривали друг с другом – лишь изредка перекидывались словечками. Перед ними был разложен товар – сладкие скелетики, сахарные трупики и белые леденцовые черепушки. На каждом из черепов причудливыми буквами было выдавлено какое-нибудь имя: Кармен, или Рамон, или Тена, или Гуермо, или Роза. Стоило все дешево – праздник закончился. Джозеф заплатил песо и купил парочку черепов.

Мари стояла рядом с ним на узкой улочке и смотрела, как смуглолицая продавщица складывает в пакет леденцовые черепа.

– Только не это, – проговорила она.

– А почему бы и нет? – возразил Джозеф.

– После всего, что было там…

– В катакомбах?

Она кивнула.

– Но они же вкусные, – прищурился он.

– Не знаю… Вид у них довольно несъедобный.

– Только из-за того, что они сделаны в форме черепушек?

– Да нет. Просто они плохо проварены… К тому же ты не знаешь, кто их делал, – может, у этих людей вообще дизентерия.

– О господи, Мари. Да у всех мексиканцев дизентерия.

– Ну и ешь их сам, – сказала она.

– Увы, бедный Йорик… – продекламировал Джозеф, заглядывая в пакет.

Они двинулись по узенькой улочке, зажатой между высокими домами, где рамы на окнах были выкрашены желтым, а покрывающие их решетки – розовым. Из окон пахло острым тамалэ[76], слышался плеск воды по кафельному полу, птички выглядывали из своих бамбуковых клеток, кто-то играл на пианино Шопена.

– Надо же, здесь – и вдруг Шопен, – сказал Джозеф, – невероятно. – Он поднял глаза. – Так. Мне нравится этот мост. Подержи-ка.

Он отдал ей пакет с леденцами и принялся фотографировать красный мост, соединяющий два белых здания, по которому шагал мужчина в красном серапэ[77].

– Отлично, – сказал он.

Мари шла и смотрела на Джозефа, потом отворачивалась от него – и снова смотрела. При этом губы ее беззвучно шевелились, шея была неестественно напряжена, а правая бровь слегка подергивалась. Она то и дело перекладывала пакет с леденцами из одной руки в другую – точно несла ежа. Вдруг она споткнулась о бордюр, неловко взмахнула руками, вскрикнула и… уронила пакет.

– О господи! – Джозеф поспешно подхватил пакет с земли, – посмотри, что ты наделала! Нескладеха!

– Кажется, я сломала лодыжку… – пробормотала Мари.

– Это же были самые лучшие черепа – и ты их расколотила. А я так хотел привезти их домой и показать друзьям…

– Прости, – еле слышно сказала она.

– Прости-прости! – с досадой выкрикнул Джозеф, мрачно заглядывая в пакет. – Ну где я теперь найду такие? Господи, ну когда это кончится!

Подул ветер. Они были одни здесь. Джозеф, зарывшийся лицом в пакет с обломками. Мари среди уличных теней. И солнце – на другой стороне улицы[78]. Ни человечка. Только они вдвоем, вдалеке от всего мира, за тысячи миль отовсюду – откуда ни возьми… Одни, на улице в этом фальшивом городе, а вокруг – ничего, кроме голой пустыни, над которой кружат ястребы.

Чуть впереди, на крыше Оперного театра, сверкали на солнце своим фальшивым золотом греческие статуи. А в какой-то пивнушке надрывался граммофон, выкрикивая «AY, MARIMBA… corazon…» и еще множество чужих непонятных слов, которые тут же уносил ветер.

Джозеф закрутил верх пакета, чтобы он не раскрывался, и с досадой сунул в карман.

Они как раз успели на гостиничный ланч к половине третьего.

Сидя за столиком напротив Мари, Джозеф молча, ложка за ложкой, зачерпывал и втягивал в себя мексиканский суп альбондигас[79]. Пару раз Мари весело заговаривала с ним на тему настенных фресок, но он лишь хмуро смотрел на нее и продолжал втягивать суп. Пакет с разбитыми черепами лежал рядом на столе.

– Сеньора…

Коричневая рука убрала со стола суповые тарелки. Вместо этого появилась большое блюдо с энчиладами[80].

Мари подняла взгляд.

На блюде лежало шестнадцать энчилад.

Мари взяла в руки вилку и уже потянулась, чтобы взять себе одну штуку, но что-то ее остановило. Она положила вилку и нож по обеим сторонам тарелки. Оглянулась, посмотрела на расписные стены, затем на мужа… Взгляд ее снова вернулся к энчиладам.

Шестнадцать. Одна к одной – вплотную друг к другу. Длинный ряд…

Мари сосчитала их.

Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Джозеф выложил одну на тарелку и сьел.

Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать.

Она спрятала руки на коленях.

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Мари закончила считать.

– Я не хочу есть, – сказала она.

Джозеф положил перед собой еще одну энчиладу. Начинка, запеленутая в тонкую, как папирус, кукурузную лепешку. Вот он отрезает кусочек и кладет в рот… Мари мысленно представила себе, как этот кусочек пережевывается у него во рту, смачивается слюной, хрустит – и зажмурилась.

– Ты чего? – спросил он.

– Ничего, – сказала она.

Осталось еще тринадцать энчилад – они были похожи на маленькие посылки или конвертики с младенцами…

Джозеф съел еще пять.

– Что-то мне нехорошо, – сказала она.

– Поела бы – было бы хорошо.

– Не хочу.

Он покончил с энчиладами и, открыв пакет, достал оттуда один из полураздавленных черепов.

– Может, не здесь?

– А почему бы и нет? – Джозеф смачно откусил одну из глазниц и принялся жевать. – Неплохо, – сказал он, перекатывая леденец на языке, после чего отхватил еще один кусок, – совсем неплохо.

Она вдруг заметила выдавленное на черепе имя.

Там было написано «Мари».

Это надо было видеть – как она собирала чемоданы – свой и его. Бывает, что в спортивных репортажах кадры прокручивают наоборот – например, только что спортсмен прыгнул с трамплина в воду – и вот он уже запрыгивает задом наперед обратно, на спасительный трамплин. Так и сейчас на глазах у Джозефа вещи словно сами собой залетали обратно в чемоданы: пиджаки – в один, платья – в другой… Перед тем как юркнуть в коробки, в воздухе птицами парили шляпы… Туфли, словно мыши, разбегались по полу – и исчезали в норках. Наконец чемоданы закрыли свои пасти, клацнули замки и повернулись ключи. Все.

– Ну вот! – воскликнула Мари. – Все запаковано!

– В рекордные сроки, – сказал он.

Она направилась к двери.

– Погоди, дай я помогу, – сказал он.

– Да нет, мне не тяжело, – покачала головой она.

– Но ты же никогда не носила чемоданы. И не надо. Я позову посыльного.

– Ерунда, – проговорила она, задыхаясь от тяжести.

Уже на выходе из номера мальчишка-посыльный все же выхватил у нее чемоданы с криком:

– Senora, por favor!

– Мы ничего не забыли? – Джозеф заглянул под обе кровати, вышел на балкон, посмотрел на plaza, зашел обратно, осмотрел ванную, секретер и даже умывальник. – Вот, – сказал он, выходя и протягивая ей что-то, – ты забыла свои часы.

– Да? – Мари надела их и вышла за дверь.

– Не понимаю… – проворчал Джозеф, – Какого черта мы выезжаем в такую позднотищу?

– Но еще ведь только полчетвертого, – сказала она, – всего лишь полчетвертого…

– Ну, не знаю, – с сомнением сказал он.

Оглядев в последний раз комнату, он вышел, прикрыл дверь, запер ее и, позвякивая ключами, спустился вниз.

Мари уже сидела в машине, устроившись поудобнее, сложив на коленях плащ и положив на него руки в перчатках. Он вышел, проследил за погрузкой оставшегося багажа, а затем подошел к передней двери и постучал. Мари открыла и впустила его.

– Ну что – поехали! – воскликнула она со смехом, лицо ее порозовело, глаза лихорадочно блестели. Она даже вся подалась вперед – будто от этого движения машина могла тронуться сама собой и весело покатиться вниз по склону. – Спасибо тебе, дорогой, что разрешил сделать возврат денег за сегодняшнюю ночь. Думаю, они нам еще пригодятся в Гвадалахаре. Спасибо!

– Угу, – пробурчал он в ответ.

Затем вставил ключ зажигания и надавил на стартер.

Ничего не произошло.

Тогда Джозеф снова нажал на стартер. Рот Мари болезненно дернулся.

– Наверное, надо прогреть, – сказала она, – ночью было холодно…

Он попробовал снова. Никакого результата.

Мари уронила руки на колени.

Джозеф попытался завестись еще не менее шести раз, после чего бессильно откинулся назад.

– Ну вот… – сказал он.

– Попробуй еще разок. Должно заработать.

– Без толку, – сказал он, – какая-то поломка.

– И все-таки попробуй еще раз.

Джозеф попробовал еще раз.

– Она обязательно заведется, вот увидишь! – проговорила Мари. – Ты включил зажигание?

– Включил – не включил… Включил! – огрызнулся Джозеф.

– Что-то не похоже, что ты его включил, – сказала она.

– Ну вот смотри. – Он на ее глазах повернул ключ.

– Теперь давай, пробуй.

– Видела? – спросил он, после того как вновь ничего не получилось. – Я же говорил.

– Ты, наверное, что-то неправильно делаешь. Сейчас мы почти завелись! – воскликнула она.

– Так можно посадить аккумулятор – потом черта c два его здесь купишь!

– Ну и ладно, сажай. Я уверена, вот сейчас мы заведемся.

– Знаешь что, если ты такая умная, попробуй сама! – Джозеф вылез из машины и уступил ей место за рулем. – Ну давай, вперед!

Мари закусила губу и уселась за руль. Ее руки двигались медленно и торжественно – словно она совершала некий мистический обряд. Всем своим телом она будто пыталась попрать земное притяжение и прочие физические законы. Туфля с тупым носком изо всех сил топтала стартер – однако машина не издавала ни звука. У Мари вырвался жалобный писк. Она отпустила стартер и дернула дроссель. После этого в воздухе появился вполне характерный запах.

– Ну вот, ты залила свечи! – воскликнул Джозеф. – Прекрасно! Изволь теперь пересесть на свое место.

Затем он раздобыл где-то троих молодцов, которые покатили автомобиль под гору. Сам вспрыгнул за руль, чтобы управлять. Машина быстро разогналась и стала бодро подпрыгивать на ухабах. Глаза Мари вспыхнули надеждой.

– Сейчас она заведется! – сказала она.

Но машина и не думала заводиться. Вместо этого они спокойно докатились до заправочной станции и затормозили возле баков с бензином.

Мари сидела молча, поджав губы, и когда служитель станции подошел к машине, не открыла ни дверцу, ни окно – ему пришлось обходить машину и обращаться к ее мужу.

Механик выпрямился после просмотра мотора и хмуро взглянул на Джозефа. Затем они вполголоса обменялись несколькими фразами по-испански.

Мари опустила окно и прислушалась к разговору.

– Ну, что он говорит? – спросила она.

Мужчины продолжали что-то обсуждать.

– Что он говорит? – еще раз, более настойчиво спросила Мари.

Смуглый механик махал рукой в сторону мотора. Джозеф понимающе кивал. Беседа все продолжалась.

– Что там? – не унималась Мари.

Джозеф строго посмотрел на нее и свел брови к переносице.

– Ты можешь минуту подождать? Не могу же я слушать двоих сразу!

– Что там!

– Мотор…

Механик взял Джозефа под локоть. И произнес еще очень много слов.

– Что он тебе говорит? – снова встряла Мари.

– Он говорит… – начал Джозеф, но не закончил, потому что мексиканец снова увлек его к мотору. Вид у него был такой серьезный, будто на него наконец снизошло прозрение.

– Во сколько нам это обойдется? – выкрикнула Мари, выглядывая из окна машины и обращаясь к их склоненным спинам.

Механик что-то сказал Джозефу.

– Пятьдесят песо, – перевел Джозеф.

– А сколько времени займет починка? – прокричала его жена.

Джозеф снова обратился к механику. Тот пожал плечами, и некоторое время они спорили.

– Ну так сколько? – нетерпеливо спросила Мари.

Но обсуждение продолжалось.

Солнце уже клонилось к закату. Теперь оно висело над верхушками деревьев на кладбищенском холме, а на долину быстро наползала тень. И только небо оставалось чистым, голубым и нетронутым.

– Два дня. А может, и все три, – сказал Джозеф, повернувшись к Мари.

– Два дня! А не мог бы он починить как-нибудь временно – чтобы мы могли перебраться в другой город и встать на ремонт там?

Джозеф задал механику вопрос. Тот ответил.

– Нет, так нельзя. Надо делать полный ремонт, – сказал Джозеф.

– Ну почему, почему – что за глупость? Зачем он будет делать полный ремонт, ведь он прекрасно знает, что без него можно обойтись! Скажи ему, Джо, скажи… Пусть он поторопится и закончит…

Но мужчины уже не слушали ее. У них снова пошел серьезный разговор.

На этот раз вещи шевелились менее проворно. Свой чемодан он распаковал, а ее так и остался стоять у двери.

– Мне ничего не понадобится, – сказала она.

– Даже ночная рубашка?

– Ничего, посплю голая, – ответила Мари.

– Ну ладно тебе, я же не нарочно, – сказал Джозеф, – это все дурацкая машина.

– Надо будет обязательно сходить и проконтролировать, как они там все делают, – сказала она.

Она присела на край кровати. Это был другой номер. От старой комнаты она отказалась, сказав, что она этого просто не вынесет. Здесь, в новом номере, она могла представлять, что они в другой гостинице, в другом городе. Отсюда открывался вид на переулок и на трубы канализации, а не на plaza с деревьями-барабанами.

– Слышишь, Джо, обязательно спустись и проследи за работой. Если не проверять, они могут протянуть с починкой и месяц, и два! – Она подняла на него взгляд. – А лучше всего иди прямо сейчас – ты все равно ничего не делаешь.

– Ладно, пойду спущусь, – сказал он.

– Я спущусь вместе с тобой. Хочу купить журналов.

– Думаю, в таком городке ты вряд ли отыщешь американские журналы.

– Что, мне уже и посмотреть нельзя?

– Между прочим, у нас не так много денег, – сказал Джозеф, – мне бы не хотелось связываться с банком и телеграфом. Только лишняя возня и трата времени.

– Но на журналы-то, я надеюсь, денег хватит? – спросила Мари.

– Ну, на парочку хватит.

– На столько, сколько я захочу! – с жаром сказала Мари, откинувшись на кровать.

– Господи, но у тебя же в машине чертова уйма этих журналов – Post, Collier, Mercuries, Atlantic Monthlies, Barnaby, Superman! Ты же не прочитала в них и половины статей!

– Но они же старые, – сказала она, – я их уже все просмотрела и хочу новые… Когда сразу просмотришь, становится уже не…

– А ты попробуй не просматривать, а читать их, – перебил ее Джозеф.

Когда они спустились на площадь, уже совсем стемнело.

– Дай мне несколько песо, – сказала она, и Джозеф протянул ей деньги, – и научи, как спрашивать по-испански про журналы.

– Quiero una publicacion Americano (мне нужна американский журнал), – сказал он, не прекращая ходьбы.

Мари, запинаясь на каждом слове, повторила за ним фразу и прохихикала:

– Спасибо.

Он зашагал по направлению к техстанции, а она завернула в ближайшую Farmacia Botica[81]. Все разложенные там журналы были чужих цветов и имели чужие названия. Быстро пробежав глазами заголовки, Мари взглянула на старичка, сидящего за прилавком.

– У вас есть американские журналы? – спросила она по-английски, не решившись заговорить с ним по-испански.

Старик уставился на нее.

– Habla Ingles (вы говорите по-английски)? – спросила она.

– Нет, senorita.

Она попыталась подобрать нужные слова.

– Quiero… нет! – Она запнулась и начала снова, – quiero… Americano… э-э-э… жюр-на-ло?

– Нет, senorita!

Мари всплеснула руками – как будто клацнули челюсти большого рта. Рот ее открылся и снова закрылся. Между нею и магазином словно была невидимая завеса. По одну сторону – она, а по другую – все эти смуглые глинобитные человечки, которым она ничего не может сказать и от которых невозможно добиться ни одного понятного слова. Целый город людей, которые ничего ей не говорят и которым она тоже ничего не может сказать (а если и говорит, то краснеет от смущения и стыда). И вокруг, на километры – одна только пустыня, и ее дом – где-то далеко-далеко, в другой жизни.

Она резко повернулась и вышла.

Одну за другой обходила она лавки, и везде на обложках были или кровавые бои быков, или трупы убитых, или слащаво-приторные священники. Наконец в каком-то магазинчике ей попались три жалких Post, и она тут же с шумом и смехом купила их – при этом оставила продавцу щедрые чаевые.

Прижав заветные Post к груди, Мари бегом побежала по узкому тротуару, перепрыгнула через сточную канаву, быстро перешла улицу, что-то напевая, вспрыгнула на следующий тротуар – и побежала дальше. Крепко прижимая журналы к груди, внутри себя она тайно улыбалась и бежала, бежала все быстрее. Глаза ее были полузакрыты, ноздри вдыхали пропахший углем воздух, уши щекотал теплый ветерок…

Луч звезды блеснул на позолоте греческих статуй Оперного театра. А мимо Мари проковылял какой-то мужчина – на голове он нес большую корзину, полную буханок хлеба.

Она посмотрела на мужчину, на корзину у него на голове и внезапно застыла. Улыбка разом погасла в ней, руки, державшие журналы, разжались… Мужчина шел и бережно придерживал корзину одной рукой – а другой размахивал при ходьбе. Журналы выскользнули у Мари из пальцев и рассыпались на тротуар. Она скорее бросилась подбирать их. Затем в одну секунду домчалась до отеля и буквально взлетела по лестнице.

Она сидела в номере. По обеим сторонам от нее и полукругом впереди стопками лежали журналы. Мари окружила себя ими, как крепостной стеной с опускными решетками из слов. Это были старые журналы, те, что она купила и пересмотрела раньше, и они годились теперь лишь для постройки внешней стены. А вот три только что купленные номера Post она взяла к себе внутрь и заботливо уложила на колени. Она даже не решалась открывать их, предвкушая, как будет читать и читать их голодными глазами, и дрожащими руками переворачивать страницы, и опять читать… Она открыла первую страницу. Да-да, читать медленно, строчку за строчкой, страницу за страницей. Все до запятой, до малейшего оттенка цвета. А еще (она улыбнулась, вдруг осознав это) осталось несколько лакомых кусочков в старых номерах из «крепостной стены» – рекламы и карикатуры, которые она пропускала, оставляя на потом.

Этот первый Post она будет читать сегодня вечером, да, сегодня вечером ей предстоит прочесть этот первый восхитительный Post. Она будет поедать его медленно, страницу за страницей – так, что, может быть, хватит и на завтра. А завтра вечером… если, конечно, она еще будет здесь завтра вечером. А может, и не будет – вдруг машина заведется, и тогда… Мари словно наяву ощутила запах выхлопных газов, услышала шорох шин по дороге и завывание ветра, раздувающего ей волосы. И все-таки, возможно, она будет здесь завтра вечером, здесь, в этой комнате. На этот случай у нее останется второй номер, и еще третий – на послезавтра. Она аккуратно разложила все по полочкам у себя в голове. Итак, первая страница перевернута.

Затем вторая. Глаза еще бежали по строчкам, а пальцы уже сами собой нащупывали третью. И так дальше – часы тихонько тикали у Мари на запястье, время бежало, а она все переворачивала и переворачивала страницы, одну за другой, жадно разглядывая людей на фотографиях. Людей из другой страны, из другого мира – мира разноцветных неоновых вывесок, ночных баров и таких знакомых, родных запахов… Мира, где люди говорят друг другу хорошие слова… А она сидит здесь и тупо переворачивает страницы, и строчки прыгают у нее перед глазами, а руки так быстро листают страницы, что они обдувают ей лицо, как опахалом. Мари отбросила в сторону первый Post, лихорадочно ухватилась за второй и в полчаса покончила с ним. Руки ее потянулись к третьему, и через пятнадцать минут он также был отброшен в сторону. Мари почувствовала, что ей трудно дышать, она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Она подняла руки к затылку.

Откуда-то подул легкий ветерок.

Мари почувствовала, как сзади на шее зябко съежились корни волос.

Бледной рукой она осторожно дотронулась до головы, будто это был хрупкий шар одуванчика.

На улице, на площади, раскачивались на ветру уличные фонари. Черные тени то появлялись, то исчезали под их круглыми шляпами – при этом ржавые железные соединения на высоких столбах жалобно скрипели. По водосточным канавам, словно стада белых овец, бежали ворохи бумажек.

У Мари начали дрожать руки – она видела, как они дрожат. Затем стало дрожать все тело. Под ярчайшей из ярчайших юбок, которую она специально надела сегодня вечером, в которой она прыгала и крутилась перед высоким, похожим на крышку гроба, зеркалом – под этой нарядной юбкой из искусственного шелка трепетало ее тело, натянутое, точно струна. У нее даже стучали зубы. Она пыталась сжать их, но они все равно стучали. Она изо всех сил закусила губу – так, что размазалась помада…

В дверь постучал Джозеф.

Они готовились ко сну. Джозеф сообщил, что все в порядке и машину уже начали чинить. Завтра он пойдет туда опять и проследит.

– Только не стучи больше в дверь, – сказала Мари, раздеваясь перед зеркалом.

– Тогда оставляй ее открытой, – пожал плечами Джозеф.

– Я хочу, чтобы она была заперта. Просто не надо так колотить. Лучше звони.

– А даже если и колотить – что такого?

– Ну, это как-то странно, – сказала она.

– Что именно странно?

Без толку было объяснять. Свесив руки вдоль тела, она стояла, обнаженная, перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Она видела свои груди, бедра – все свое тело. Оно двигалось, ощущало пол под ногами, кожей чувствовало стены и воздух вокруг себя. Груди готовы были ответить на прикосновения рук (если бы руки их коснулись). Да и в чреве не поселилась еще гулкая пустота…

– Ради всего святого, – сказал Джозеф, – хватит на себя любоваться. – Он уже лежал в постели. – Ну что ты там делаешь, скажи на милость? Что за поза? Зачем тебе понадобилось закрывать лицо?

Он погасил свет.

Она не могла поговорить с ним, потому что не знала слов, которые знал он. А он не понимал слов, которые говорила она. Мари пошла и легла в свою кровать. А Джозеф остался лежать на своей, повернувшись к Мари спиной. Он был совсем как те чужие коричневокожие люди в городе. Мари казалось, что этот город находится где-то далеко, на самой Луне, и чтобы попасть на Землю, нужно совершить космический перелет. Ах, если бы он поговорил с ней сейчас, она бы спокойно уснула! И дыхание бы улеглось, и кровь не билась бы так яростно в запястьях и подмышечных впадинах… Но он не говорил. Только тикали в тишине часы, отмеряя тысячи долгих секунд, и тысячи раз Мари переворачивалась с боку на бок, накручивая на себя одеяло, и подушка жгла ей щеку, как раскаленная плита… Темнота опутывала комнату черной москитной сеткой – Мари барахталась в ней, с каждым поворотом застревая все больше. Если бы он сказал ей хоть слово – одно только слово… Но он не говорил. И вены продолжали ныть в запястьях. Сердце ухало, как мехи, раздуваемые страхом, и раскалялось докрасна, освещая ее изнутри воспаленным огнем. Легкие так надрывались, будто она была утопленницей и сама делала себе искусственное дыхание. В довершение всего тело обливалось потом, и вскоре Мари прилипла к простыням, как растение, зажатое между страницами толстой книги.

Так она лежала долгие часы, пока ей не начало казаться, что она вновь стала ребенком. Когда ненадолго стихали глухие удары сердца, похожие на бубен безумного шамана, – тогда к Мари приходили эти неторопливые печальные образы. Теплое, золотистое, как бронза, детство – солнце играет на зеленой листве деревьев, на гладкой воде, вспыхивает на пушистой и светлой детской головке… Карусель памяти кружила перед ней лица – вот чье-то лицо приближается, проносится мимо и улетает… Вот еще одно появляется слева – его губы что-то говорят, – и вот оно уже метнулось вправо и исчезло. Снова и снова… Господи, до чего же нескончаемая ночь! Мари пыталась успокоить себя, представляя, как они поедут завтра домой (если, конечно, машина заведется), как мирно будет гудеть мотор, шуршать под колесами дорога. Она даже улыбнулась своим мыслям в темноте. А если не заведется? Мари сразу съежилась, будто съеденная огнем бумажка. Внутри у нее все сжалось, и осталось только тиканье часов на руке – тик, тик, тик…

Утро. Мари посмотрела на мужа, который, непринужденно раскинувшись, спал на своей кровати. Она лежала на своей, и ее рука свешивалась в прохладный проем между кроватями. Мари держала ее там всю ночь. Один раз она попыталась дотянуться рукой до Джозефа, но не смогла – кровать отстояла слишком далеко. Ей пришлось тихонько притянуть руку обратно, надеясь, что он ничего не услышал и не почувствовал.

Вот он лежит перед ней. Веки сомкнуты в сладкой дреме, ресницы спутаны, словно длинные сплетенные пальцы. Ребра почти не двигаются – будто он не дышит. Конечно же, за ночь он успел наполовину выпростаться из пижамы. Впрочем, виден только его торс, остальное скрыто под одеялом. Профиль его на фоне подушки кажется таким задумчивым…

На подбородке – щетина.

Утренний свет высветил белизну ее глаз. В сущности, во всей комнате двигались только они – вверх, вниз, направо, налево, – изучая анатомию лежащего напротив мужчины.

Мари видела каждый волосок на его подбородке и на щеках – и каждый был само совершенство. В щелку между шторами пробивался маленький сноп солнечного света – и падал как раз на подбородок Джозефа, зажигая на нем искры.

Черные волоски вились и на его запястьях – такие же совершенные, гладкие и блестящие.

На голове волосы тоже были хороши – прядка к прядке, ни одного изъяна. Красиво вырезанные уши. И зубы – у него были прекрасные зубы…

– Джозеф! – вдруг закричала Мари. – Джозеф! – еще раз выкрикнула она и в ужасе вскочила.

«Бом! Бом! Бом!» – загремел колокол на башне огромного собора, что стоял через дорогу.

За окном шумно вспорхнула стайка белых голубей, словно махнувшие страницами журналы. Сделав круг над площадью, птицы поднялись вверх. «Бом! Бом!» – продолжал звенеть колокол. Где-то вдалеке музыкальная шкатулка выводила мелодию Cielito Lindo[82].

Потом все стихло, и стало отчетливо слышно, как в ванной капает из крана вода.

Джозеф открыл глаза.

Жена сидела на своей кровати и не спускала с него глаз.

– А я уж подумал… – сказал он и зажмурился, – да нет… – Он закрыл глаза и потряс головой. – Это колокол… – Он вздохнул. – А сколько сейчас времени?

– Не знаю. Ах, да – восемь. Восемь часов.

– О господи, – проворчал он и повернулся на другой бок, – мы же можем спать еще целых три часа.

– Нет уж, ты встанешь! – вскричала Мари.

– Никто не собирается вставать, слышишь? Все равно в гараже никто раньше десяти не появится, а торопить их бесполезно. Так что можешь успокоиться.

– И все-таки ты встанешь, – сказала Мари.

Джозеф наполовину обернулся к ней – и черные волоски у него над губой блеснули бронзой.

– Но с какой стати? Ради бога, скажи, с какой стати я должен вставать?

– Потому что… потому что тебе нужно побриться! – Голос Мари сорвался в крик.

Джозеф застонал от досады.

– Значит, только из-за того, что мне нужно побриться, я должен вставать ни свет ни заря и бежать намыливаться – так что ли?

– Но ты небритый!

– И не собираюсь бриться – до тех пор, пока мы не приедем в Техас.

– Но не будешь же ты ходить как последний забулдыга!

– Хочу – и буду! Хватит и того, что каждое утро в течение тридцати дней я брился, повязывал галстук и отутюживал складку на брюках! Отныне – никаких брюк, никаких галстуков, никакого бритья и… и вообще.

Он так резко натянул на уши одеяло, что оно сползло наверх и обнажило его голую ногу.

Нога была согнута в колене и почти свисала с кровати. Падавшие солнечные лучи зажигали на ней искорки черных волос – они были совершенны.

Чем дольше Мари смотрела на эту ногу, тем больше округлялись ее глаза.

Она в ужасе зажала рот рукой…

Целый день Джозеф то уходил, то приходил. Он так и не побрился. Слонялся внизу по площади. Так медленно вышагивал, что Мари готова была метнуть прямо из окна молнию и убить его. Вот он остановился возле дерева-барабана и разговаривает с управляющим отеля, шаркая ботинком по бледно-голубой плитке тротуара. Вот любуется птичками и сверкающими на утреннем солнце греческими статуями. Вот дошел до угла и наблюдает за движением на дороге. Да нет там никакого движения! Просто он тянет время, чтобы подольше не возвращаться к ней. Нет бы ему пойти, побежать в гараж, накричать на этих ленивых механиков и ткнуть их носом в мотор, чтобы быстрее делали! Так нет же, он стоит здесь и смотрит за так называемым движением. А движения-то всего – «Форд» 1927 года выпуска, велосипедист, полураздетые детишки да хромая свинья! Господи, ну давай же, шевелись, иди – кричало все внутри у Мари, ей хотелось разбить вдребезги окно.

Вялой походкой Джозеф перешел через улицу. И скрылся за углом. Всю дорогу до гаража он останавливался у витрин, читал вывески, глазел на картинки, трогал керамические безделушки на лотках гончаров. Эх, надо попить где-нибудь пивка. Да-да, пивка – это самое оно.

Мари тоже вышла на площадь – прогулялась по солнышку, еще немного походила по магазинам в поисках журналов. Затем снова поднялась в номер – почистила ногти, покрыла их лаком, спустилась, снова прогулялась по площади, слегка перекусила – и снова вернулась в отель. В качестве второго блюда были все те же журналы.

Она не ложилась. Ей было страшно. Стоило ей задремать, как перед глазами вновь всплывали печальные картины детства. А еще – старые друзья, дети, которых она никогда не видела, но о которых всегда думала, долгие двадцать лет… И все дела, которые она хотела сделать, но не сделала… Лет восемь собиралась позвонить Лайле Холдридж, с которой они вместе учились в колледже, – так и не позвонила. А какими они с ней были подругами! Милая, милая Лайла! И еще, лежа в постели, Мари думала о книгах, которые давно собиралась купить и прочесть, но так и не купила. Прекрасные книги, а как они пахнут! Как же все это грустно! Всю жизнь она мечтала целиком собрать в своей библиотеке серию книг про страну Оз… И до сих пор не собрала! А почему? И почему бы ей не сделать это сейчас? Жизнь ведь еще не окончена? Вот она приедет в Нью-Йорк – и сразу побежит покупать «Страну Оз»! А потом позвонит Лайле! И встретится с Бертом, Джимми, Хелен и Луизой! И обязательно съездит в Иллинойс, чтобы пройтись по родным местам, где прошло ее детство. Если только она вернется в Штаты. Если только… Каждый удар ее сердца болью отдавался в груди – ее сердце билось, потом останавливалось, сдерживало себя и билось дальше… Если только она вернется.

Теперь Мари лежала и прислушивалась к биению.

Бух. Бух. Бух… Тишина… Бух. Бух. Бух… Тишина… Бух. Бух. Бух…

А вдруг оно прямо сейчас остановится совсем?

Ну вот!

Снова тишина!

– Джозеф!

Мари вскочила. Схватив себя руками за обе груди, она с силой сжала их, словно хотела запустить затихшее сердце вручную!

Сердце вздрогнуло, встрепенулось – и вдруг забилось часто-часто, сотрясая ударами всю грудь.

Мари снова откинулась на кровать. А вдруг оно остановится снова – и больше уже не забьется? Что же тогда? Тогда она умрет от страха, вот что. Умрет от страха! Ну не смешно ли? Значит, она услышит, что сердце у нее не бьется, – и сразу умрет. От страха! Парадокс. Значит, ей надо лежать тут и слушать его, чтоб билось. А планы-то были совсем другие – позвонить Лайле, купить книги, снова начать танцевать и гулять в Центральном парке, и…

Слушать.

Бух. Бух. Бух… Тишина…

Джозеф постучал в дверь. Джозеф постучал в дверь – машина до сих пор не готова, значит, предстоит пережить еще одну ночь, он так и не побрился, и черные волоски у него на подбородке один совершеннее другого, а все газетные киоски уже закрыты, и ей больше негде купить журналов, и они поужинали (ну съешь хоть что-нибудь), и он пошел прогуляться по вечернему городу.

Снова Мари сидела на стуле и чувствовала кожей, как сзади на шее щекотно поднимаются волоски. Она так ослабела, что у нее не было сил даже встать со стула. Она была совсем одна – один на один с гулким биением собственного сердца, которое, казалось, сотрясало болью всю комнату. Глаза ее налились жаром, как будто в каждом было зачато и теперь зрело дитя ужаса, веки набрякли.

Нутром она почувствовала первый сбой. Еще одна ночь… Еще одна ночь… Еще одна ночь… Она будет даже дольше, чем предыдущая. Вот он, первый сбой – маятник пропустил один удар. А вот и второй, и третий – как по цепочке. Они цепляются один за другой, как шестеренки. Первый – совсем крохотный, второй – побольше, третий – еще побольше, четвертый – совсем большой, а пятый – просто громадный…

Ганглий[83], жалкий красненький узелок, похожий на обыкновенную штопальную нить, эта нить оборвалась в ней и трепещет. Как будто в механизме сломалась маленькая деталь – и вся машина разладилась, и теперь ее трясет словно в лихорадке.

Мари не сопротивлялась. Она отдалась во власть этой дрожи, этому ужасу, этим взрывам внутри, обдающим ее липким потом, этому гадкому кислому вину, заполнившему рот. Сердце ее, словно сломанный волчок, отклонялось то в одну сторону, то в другую, спотыкалось, вздрагивало, ныло… Краска схлынула с ее лица – как будто лампочку выключили, и теперь сквозь стеклянные бока стало видно то, что там внутри у нее на самом деле – серые, бесцветные нити, переплетения и жилки…

Джозеф был здесь же, в комнате, он уже пришел, но Мари этого не услышала. Да, он был в комнате, но это не имело никакого значения – его приход ничего не изменил. Джозеф готовился ко сну, и он ничего не говорил, готовясь ко сну. И Мари тоже ничего не говорила, пока он сновал по комнате в своем сигаретном дыму. Она просто молча рухнула на кровать. Нет, один раз он все-таки что-то сказал, но она его не услышала.

Она засекала время. Каждые пять минут она смотрела на часы – и часы расплывались перед ней, и время вместе с ними. Пять пальцев превращались в пятнадцать, а потом снова собирались в пять. И это не прекращалось. Мари попросила Джозефа принести воды. Перевернулась с боку на бок. Еще раз. И еще раз. За окном гудел ветер, сбивая набекрень шляпы фонарей – и в окна врывался свет, будто кто-то открывал глаза, а потом закрывал их. Снизу, из холла, не доносилось ни звука – гостиница словно вымерла после ужина.

Он подал ей стакан воды.

– Джозеф, меня морозит, – проговорила Мари, поглубже зарываясь в одеяло.

– Ничего страшного, – сказал Джозеф.

– Правда, морозит! Я неважно себя чувствую, и вообще – я боюсь…

– Господи, ну чего ты боишься?

– Я хочу сесть в поезд и поскорее уехать в Штаты…

– Поезда ходят только из Леона – здесь не проходит железная дорога, – вздохнул Джозеф и прикурил очередную сигарету.

– Ну так давай доедем до Леона.

– Как? На такси? А свою машину бросим здесь? И потом – здесь такие водители…

– Все равно. Я хочу уехать.

– Утром тебе станет лучше.

– Нет, не станет. Я знаю, не станет! Мне плохо!

– Но это влетит нам в кругленькую сумму, дорогая, – брать машину до самого дома. Думаю, здесь пахнет сотнями долларов.

– Неважно. У меня на личном счету есть двести долларов. Я заплачу. Только ради всего святого – поехали домой!

– Ну что ты, завтра с утра выглянет солнце, и тебе сразу станет лучше. Просто сейчас солнце уже село.

– Да, солнце село. И ветер… – прошептала Мари, закрыв глаза и прислушиваясь, – ветер одиночества. Странная страна эта Мексика. Джунгли, пустыни и какое-то бесконечное одиночество. И местами крохотные городки – вроде этого. На весь город – десяток фонарей, да и те – в чем душа держится…

– Между прочим, довольно большая страна, – сказал он.

– Неужели местные жители никогда не ощущают себя одинокими в этой пустыне?

– Думаю, они привыкли.

– И не боятся?

– Чего им бояться – у них есть вера, религия.

– Мне бы такую веру.

– Как только у кого-то появляется религия, он перестает думать, – сказал он. – Если отдаться целиком какой-то одной идее, в голове просто не останется места для новых идей.

– Сегодня, – тихо сказала Мари, – я бы очень хотела, чтобы у меня не осталось места для новых идей. И перестать думать вообще. И поверить в одну идею так сильно, чтоб не осталось времени для страха.

– Какого еще страха? – вздохнул Джозеф.

– Если бы у меня была вера, – проговорила Мари, не обращая внимания на его слова, – то я бы знала, как себя приободрить. Я просто не умею выводить себя из этого дурацкого состояния…

– Ну вот, опять ты за свое… – проворчал он, садясь.

– А раньше у меня была вера, – сказала Мари.

– Баптизм?

– Нет. Баптизм – это мне было лет двенадцать. Потом я уже перестала верить.

– Ты мне не рассказывала.

– Да нет, ты просто забыл…

– А какая тогда вера? Ангелы во плоти в сакристии[84]? Или какой-то специальный, собственный святой, к которому ты обращала свои молитвы?

– Да.

– И что же – он отвечал на них?

– Ну, немного. Один раз. А потом – нет. Ни разу больше. За долгие годы – ни разу. Но я все равно продолжаю молиться.

– Что же это за святой?

– Святой Иосиф.

– Значит, святой Иосиф. – Он встал и с оглушительным бульканьем налил себе воды из стеклянного графина. – Проще говоря, Джозеф, да?

– Это совпадение, – сказала Мари.

Некоторое время они в упор смотрели друг на друга.

Затем Джозеф отвернулся.

– Ангелы во плоти… – проговорил он, отхлебывая воду.

– Джозеф! – прозвучал голос Мари в повисшей тишине.

– Что?

– Возьми меня за руку, пожалуйста, – сказала она.

– Ох уж эти женщины… – вздохнул Джозеф, после чего подошел и взял жену за руку.

Через минуту она вдруг выдернула у него руку и спрятала ее под одеяло. Рука Джозефа так и осталась в воздухе, пустая.

– Не то… – не открывая глаз, прошептала она, – совсем не то, что я чувствую, когда представляю это у себя в голове.

– О, матерь божья! – только и сказал Джозеф.

Затем встал и направился в ванную. Мари выключила свет. Теперь лишь тоненькая желтая полоска светилась под дверью ванной. Мари вновь прислушалась к своему сердцу. Оно стучало ужасно быстро – не меньше ста пятидесяти ударов в минуту. И снова изнутри ее тела исходил какой-то отвратительный дребезжащий гул, как будто во всех ее костях завелись синие бутылочные мухи[85] – и теперь жужжат, жужжат, жужжат… Она пыталась смотреть перед собой, но глаза ее будто перевернулись внутрь и видели только сердце. Сердце, которое разрывалось на части в ее грудной клетке.

В ванной шумела вода. Мари слышала, как он чистит зубы.

– Джозеф!

– Да, – отозвался он из-за закрытой двери.

– Пойди сюда.

– Что тебе нужно?

– Я хочу, чтобы ты обещал мне кое-что. Пожалуйста, прошу тебя…

– Но что?

– Сначала открой дверь.

– Я спрашиваю – что? Что именно? – раздался голос из-за закрытой двери.

– Обещай мне… – сказала Мари и запнулась.

– Ну – что, что тебе обещать? – спросил Джозеф, прервав затянувшуюся паузу.

– Обещай мне… – снова начала Мари и снова замолчала.

На этот раз он ничего не сказал. Мари обнаружила, что ее сердце стучит в унисон с часами. Где-то за окном скрипнул фонарь.

– Обещай мне, если что-нибудь… случится… – услышала она свой голос – такой глухой и далекий, будто она была на одном из окрестных холмов и оттуда с ним разговаривала, – …если что-нибудь случится со мной, то ты не дашь похоронить меня на этом кладбище, рядом с этими мерзкими катакомбами!

– Ну, не глупи, – отозвался Джозеф из-за двери.

– Ты обещаешь? – переспросила она, глядя расширенными глазами в темноту.

– Зачем ты заставляешь меня обещать всякие глупости!

– Обещай, пожалуйста, обещай… Ты обещаешь?

– Утром ты поправишься, дорогая, – продолжал твердить он.

– Все равно обещай – иначе я не усну. Я смогу заснуть, только если ты скажешь, что никогда не оставишь меня там. Я не хочу, не хочу стоять там…

– Ну, честное слово! – воскликнул Джозеф, теряя терпение.

– Пожалуйста… – умоляла Мари.

– Ну почему я должен обещать тебе такое, почему? – сказал он, – Завтра тебе будет лучше. И вообще, что ты так переживаешь? Ты бы отлично смотрелась в этих катакомбах. Слева – мистер Гримасоу, справа – мистер Разиньрот… – Джозеф заразительно рассмеялся, – а если еще с веточкой бугенвиллеи в волосах…

Мари молча лежала в темноте.

– Ну скажи, правда же? – спросил он сквозь смех из-за двери.

Она ничего не ответила.

– Правда же? – переспросил он.

Внизу на площади послышались чьи-то тихие шаги – и удалились.

– Эй! – позвал он, продолжая чистить зубы.

Мари лежала, вперив глаза в потолок, и грудь ее часто-часто вздымалась – и все чаще и чаще – воздух вырывался из ее ноздрей – а в уголке рта показалась тоненькая струйка крови. Глаза ее были широко распахнуты, руки неистово терзали края простыни.

– Эй! – снова окликнул он из-за двери.

Мари не ответила.

– Правда… – сам себе ответил Джозеф. – Истинная правда, – сказал он, полоща рот под краном, – и не сомневайся…

Со стороны ее кровати не доносилось ни звука.

– Странные все-таки существа эти женщины, – сказал Джозеф, обращаясь к своему отражению в зеркале.

Мари все так же лежала на кровати.

– Точно тебе говорю, – продолжал бубнить он, с бульканьем полоща горло антисептиком и громко сплевывая в раковину, – завтра утром ты будешь в норме…

Ни слова в ответ.

– Нам починят машину.

Ни слова.

– Утро вечера мудренее. – Он открутил крышечку и стал протирать лицо освежителем. – Думаю, они закончат чинить уже завтра. Ну, в крайнем случае – послезавтра. Ты ведь не против провести здесь еще одну ночь?

Мари ничего не отвечала.

– Не против? – переспросил он.

Никакого ответа.

Полоска света под дверью расширилась.

– Мари!

Он открыл дверь.

– Спишь?

Она лежала, глядя перед собой расширенными глазами, грудь ее тяжело вздымалась.

– Ну, значит, спишь, – заключил он, – спокойной ночи, дорогая.

Джозеф лег в кровать.

– Устала, наверное.

Она не ответила.

– Устала… – повторил он.

За окном ветер качал фонари. Комната была темной и длинной, как тоннель. Через минуту Джозеф уже спал.

А Мари все так же лежала с открытыми глазами, и грудь ее то поднималась, то опускалась, и на руке тикали часы…

В такую погоду было здорово проезжать через тропик Рака. Сверкающий автомобиль мягко подпрыгивал на ухабах, петлял между зелеными сопками, с ревом вписывался в крутые повороты, оставляя за собой легкое облачко дыма и все больше приближаясь к Соединенным Штатам. В автомобиле сидел Джозеф – как всегда, свежий, румяный и в панаме. На коленях у него уютно свернулся неизменный фотоаппарат – он не расставался с ним даже за рулем. К лацкану его коричневого пиджака была пришпилена черная шелковая ленточка. Оглядывая проносящийся пейзаж, он рассеянно взмахнул рукой – словно обращался к попутчику… но осекся. Тут же его губы тронула глуповатая улыбка – он снова отвернулся к окну и принялся мычать себе под нос какой-то мотив. В то время как правая его рука тихонько подкрадывалась к соседнему сиденью…

Оно было пусто.

Примечания

1

2 американских галлона = примерно 8 литров. – Прим. пер.

2

5 миль = около 8,5 км. – Прим. пер.

3

Аконит – ядовитое растение (вид рода Aconitum, сем. Лютиковых – Ranunculaceae), имеющее древнюю историю и множество названий – борец, волчий корень, волкобой, царь-трава, черное зелье, козья смерть, шлемник, туфелька, синеглазка, прострел-трава, королева ядов и др. В мифах является непременным атрибутом богини Гекаты – повелительницы привидений и чудовищ, которая посылает людям ужасы и кошмарные сны, помогает в колдовстве и убийстве с помощью отравления. – Прим. пер.

4

Солтон-Си (англ. Salton Sea) – соленое озеро в области внутреннего стока на юге штата Калифорния, США. – Прим. пер.

5

Не исключено, что здесь присутствует аллюзия на песню Let's Take A Walk Around The Block («Ну а пока прогуляемся по району») – шлягер из бродвейского мюзикла «Жизнь начинается в 8:40» (1934): «Когда-нибудь мы поедем туда, / Где новые земли и новые лица. / В тот день, когда мы перестанем работать от звонка до звонка, / Будущее покажется нам светлым, / Ну а пока – давай прогуляемся по району». – Прим. пер.

6

Английская поговорка (изначально – цитата из басни легендарного древнегреческого поэта-баснописца Эзопа «Лев и четыре быка»), ставшая знаменитой благодаря речи президента США Абрама Линкольна в 1858 году в защиту единства нации (United we stand, divided we fall). – Прим. пер.

7

Ворвань – устаревший термин, которым называли жидкий жир, добываемый из сала морских млекопитающих (китов, тюленей, белух, моржей, дельфинов), а также белого медведя и рыб. Сейчас вместо него употребляется термин «жир» – китовый жир, тюлений жир, тресковый жир и т. д. – Прим. пер.

8

Имеется в виду настольная игра pick-up sticks, известная с вариациями в разных странах (бирюльки, микадо и т. д.): перед началом один из игроков произвольно роняет связку палочек или других предметов, чтобы они образовали запутанную кучу. Затем игроки должны по одной вынимать палки из кучи, стараясь при этом не задеть другие. Цель игры – вытащить как можно больше палок. – Прим. пер.

9

Карнация – многозначное слово (франц. carnation – телесный цвет, от лат. caro – мясо, плоть, тело), которое одновременно означает: 1) совокупность живописных приемов, применяемых при изображении кожи человека, его лица и обнаженных частей тела; 2) редкое французское женское имя, означает «телесный цвет». В английском варианте carnation – гвоздика, цветок. То есть Сarnation – имя (или прозвище), которое одновременно обозначает цветок и содержит корень, который переводится как «плоть» или «мясо». – Прим. пер.

10

Одна из достопримечательностей штата Луизиана – кипарисовые болота, на которых прямо из воды растут так называемые лысые кипарисы. Помимо стволов, эти деревья имеют отростки, напоминающие пеньки, которые растут прямо из корней дерева и называются «коленями кипариса». – Прим. пер.

11

Автор особо подчеркивает происхождение персонажа, поскольку уроженцы штата Оклахома имеют в США определенную репутацию. Его называют «штат проворных». Семья Рэя Брэдбери переехала в Лос-Анджелес в 1934 году (тогда ему было 14 лет), в разгар Великой депрессии, когда многие жители Оклахомы бежали в Калифорнию в поисках работы, поэтому он знал об этом не понаслышке. – Прим. пер.

12

Ford Model T, также известный как «Жестяная Лиззи», – автомобиль, выпускавшийся Ford Motor Company с 1908 по 1927 год, а значит, в 1944 году, когда был написан этот рассказ, был уже, мягко говоря, не новым. – Прим. пер.

13

Имеется в виду традиция пятидесятничества, одного из протестантских течений христианства, возникшего в начале XX века в США. Пятидесятники придают особое значение крещению, понимая его как особое духовное переживание, в момент которого на верующего нисходит сила Святого Духа, как на апостолов на пятидесятый день после воскресения Христа. Когда прихожане «наполняются Святым Духом», они часто поднимаются со скамьи, встают и поднимают руки, говоря на (якобы) иностранных языках. Специфическое понимание явления «говорения на иных языках» (глоссолалии) является отличительной особенностью христиан-пятидесятников. – Прим. пер.

14

Эмиссáр (от лат. emissarius – посланец) – специальный представитель государства, политической организации или спецслужб, направляемый в другую страну для выполнения различных поручений (преимущественно секретных). Как правило, миссия эмиссара не носит официального характера. – Прим. пер.

15

Использовать капусту для гадания на Хеллоуин – одна из традиций, описанная Робертом Бернсом: одинокие люди брачного возраста с завязанными глазами «тянули» капусту. «Те, кто в капусте знатоки, кто ищет не впервые, закрыв глаза, рвут корешки большие и прямые». Корешок давал информацию о будущем супруге: короткий или высокий, прямой или кривой, здоровый или увядший, сладкий или горький. Даже грязь на корешке имела значение. Много грязи означало большое приданое. – Прим. пер.

16

The Traveller («Путешественница») – один из рассказов Рэя Брэдбери о семействе вампиров Эллиотов, впоследствии вошедших в его роман «Восставшие из праха». – Прим. пер.

17

Автор использует французское слово crêpe, видимо, ради игры слов: в зависимости от контекста оно может переводиться как «блинчик» или как «траурная лента». – Прим. пер.

18

Сифонеры, или сифоны (англ. Siphoner) – ведьмы, рожденные без собственной магии, но обладающие уникальной силой, позволяющей им поглощать магию из других источников и использовать эту магию в своих целях. – Прим. пер. (источник: – «Дневники вампира Вики»).

19

Флюмфереры (англ. Flumefearer) – персонажи, придуманные Р. Брэдбери, от flume (поток) и fearer (трус). – Прим. пер.

20

«Трусливый кот» (англ. Fraidy Cat) – четвертый эпизод из популярного мультсериала «Том и Джерри» (1942), в котором кот Том борется с призраками. – Прим. пер.

21

Crush (первоначально – Orange Crush) – бренд газированных безалкогольных напитков, созданный в 1911 году химиком по производству напитков и экстрактов Нилом Уордом. Автор приводит в тексте точное название апельсиновой газировки, из чего можно сделать вывод, что это была контекстная реклама. – Прим. пер.

22

Пирогравюра – изображение, выжженное на дереве или коже. – Прим. пер.

23

Лас-Вегас-Стрип (англ. Las Vegas Strip) – примерно семикилометровый участок бульвара Лас-Вегас в округе Кларк в штате Невада, США. Здесь находится большинство крупнейших гостиниц и казино агломерации Лас-Вегаса. – Прим. пер.

24

Сенсуалист – представитель направления в теории познания, признающего чувственность основой и главной формой достоверного познания. – Прим. пер.

25

Парфе – замороженное сладкое блюдо из сливок, яиц, сахара и ванили; подается в стаканах. – Прим. пер.

26

190 американских фунтов равно 86,182536 килограмма. – Прим. пер.

27

«Яд» – традиционная детская игра, описанная Джесси Х. Бэнкрофт в 1909 году в книге «Игры для детской площадки»: «Дети берутся за руки вокруг „яда“ – круга, нарисованного на полу или на земле, и начинают толкать или тянуть друг друга в „яд“. В простой версии игры тот, кто касается „яда“, выпадает из круга – и так пока не останется только два игрока. В полной версии, как только кто-то касается „яда“, другие кричат „Отравлен!“ и разбегаются в поисках „безопасных мест“ – это любые сухие деревяшки, на которые надо наступить и кричать что-то вроде: „Не достанешь, не достанешь, я на дереве стою!“ Можно перебегать из одного безопасного места в другое. В этот момент игрока может осалить „отравленный“, и тогда он сам становится „отравленным“. Игра заканчивается, когда „отравлено“ как можно больше участников». – Прим. пер.

28

R.I.P. – эпитафия, традиционная надпись на надгробиях (англ. «rest in peace» и лат. «requiescat in pace» – «покойся с миром»). – Прим. пер.

29

Тарпаулин – непромокаемая тентовая ткань. – Прим. пер.

30

Здесь возможна аллюзия на песню «Пусть идет дождь» («Let it rain, let it pour»), которая исполнялась в США в конце 30-х – начале 40-х годов. – Прим. пер.

31

Здесь также возможна аллюзия на популярную песню 40-х годов «Не сиди под яблоней (ни с кем, кроме меня)» – «Don't Sit Under the Apple Tree (with Anyone Else but Me)», ставшую известной благодаря Гленну Миллеру и сестрам Эндрюс во время Второй мировой войны. – Прим. пер.

32

30 миль = примерно 50 километров. – Прим. пер.

33

Судя по всему, Брэдбери описывает очень старую модель телефонного аппарата, которая в свое время была популярна в американских домах. Этот аппарат от S.H. Couch Company (в народе назывался просто сouch – кушетка) крепился к стене, имел встроенный микрофон-рупор и отдельно, на проводе, – трубку, из которой шел звук. Ее прислоняли к уху, а говорили в рупор. Компания была основана в 1894 году и просуществовала до 1985-го. – Прим. пер.

34

Возможно, автор имеет в виду одно из землетрясений (1938 или 1943 года) на острове Целебес (нынешнее название – Сулавеси, входит в территорию Индонезии), которые происходят там раз в несколько лет. – Прим. пер.

35

Памперо (исп. pampero – ветер из пампы) – очень сильный пронизывающе холодный юго-западный местный ветер, который бывает в Аргентине и Уругвае. Дует из пампы (так называется южноамериканская степь, другое название – пампасы), приносит дожди и похолодания, может срывать с якорей стоящие на реке суда, иногда сопровождается пыльной бурей. – Прим. пер.

36

Блэк-джек (англ. Blackjack – «черный валет») – популярная карточная игра, которая в России называется «двадцать одно» или «очко». – Прим. пер.

37

Табачные изделия стоимостью десять центов – одна из примет времени в США, начиная с 30-х годов. В результате маркетинговой политики и конкуренции между табачными компании на рынке довольно долго царила «эпоха десяти центов». Возможно, именно с этим связано упоминание точной цены в простом диалоге между героями. – Прим. пер.

38

«Сэм и Генри» – популярный радиосериал, десятиминутная программа в исполнении Фримена Госдена и Чарльза Коррелла; считается одним из первых ситкомов (от англ. situation comedy – ситуативная комедия) в истории радио и телевидения. Транслировался на Чикаго радиостанцией WGN с 1926 по 1928 год. – Прим. пер.

39

Пинта – единица объема в системе английских мер (используется в США, Великобритании и Ирландии), 1 метрическая пинта = 0,5 литра. В США пинтой также называется банка-контейнер с крышкой, в которую продавец накладывает мороженое. – Прим. пер.

40

«Пни банку» (англ. kick the can) – детская игра, популярная в ряде стран, вроде русских пряток или «12 палочек». Игра была популярна в трудные экономические времена (в частности, в США во время Великой депрессии, когда Брэдбери был ребенком), поскольку не требовала ни игрового поля, ни специального оборудования, кроме выброшенной банки или другого предмета, по которому можно бить ногой. – Прим. пер.

41

Квартет Никербокер (Knickerbocker Quartet) – мужской вокальный квартет, записавший в сопровождении оркестра множество пластинок популярной музыки в США в 1910–1917 годах. – Прим. пер.

42

Эл Джолсон (Al Jolson) – американский эстрадный певец и киноактер, стоявший у истоков популярной музыки США. Выступал в амплуа артиста менестрель-шоу – в гриме «под негра». В 1920-е годы шоу и мюзиклы Джолсона с большим успехом шли на Бродвее. – Прим. пер.

43

Популярная в США пластинка 1927 года, грамзапись разговорных комедий водевильной команды «Две черные вороны» (Two Black Crows) – Джорджа Морана и Чарльза Мака. – Прим. пер.

44

Здесь имеется в виду специальная вторая дверь на входе в дом, которая состоит из рамы и натянутой на нее металлической москитной сетки. – Прим. пер.

45

Имеется в виду ремень (строп) для правки и полировки опасной бритвы – гибкая полоска кожи, холста, джинсовой ткани или другого мягкого материала. – Прим. пер.

46

Вероятно, автор имеет в виду так называемых иерусалимских сверчков, при спаривании издающих характерные звуки, похожие на барабанную дробь. Обитают на западе США, в некоторых районах Мексики и в Центральной Америке. Предпочитают влажную почву, питаются разлагающимися корнями растений и клубнями. – Прим. пер.

47

Roamin' In The Gloamin' (англ. «Блуждая в сумерках») – популярная в 1911 году пластинка Гарри Лаудера, всемирно известного шотландского исполнителя в традициях мюзик-холла и водевильного театра. – Прим. пер.

48

Имеется в виду Эрнестина Шуман-Хайнк (1861–1936) – американская оперная певица австрийского происхождения, легендарное контральто своего времени. – Прим. пер.

49

Кресло Морриса – тип кресла с откидной спинкой, ставший популярным благодаря английскому дизайнеру Уильяму Моррису в конце XIX века. Одна из его модификаций (так называемое «традиционное» кресло Морриса) массово производилась в США с 1890 по 1930 год. – Прим. пер.

50

Cтарик Гарри, лорд Гарри (англ. Old Harry, Lord Harry) – традиционный английский эвфемизм для обозначения дьявола. – Прим. пер.

51

110 американских фунтов = примерно 50 кг. – Прим. пер.

52

Эктоплазма (в оккультизме и парапсихологии) – вязкая светлая субстанция загадочного происхождения, которая якобы выделяется (через нос, уши и т. д.) организмом медиума и служит затем основой для дальнейшего процесса материализации тел. – Прим. пер.

53

Одд (англ. Odd – странный, чудаковатый) – намеренная игра слов: мужское имя древнескандинавского происхождения и прозвище – Странный Мартин, Чудак Мартин или Мартин Куку. – Прим. пер.

54

Здесь просматривается аллюзия на знаменитый хит You'd Be Surprised («Вы будете удивлены») – песню Ирвинга Берлина 1919 года, которую впоследствии исполняли Эдди Кантор, Фрэнк Синатра, Мэрилин Монро: «…Он не очень хорош на танцах. / Но когда он отвезет вас домой, / Вы будете удивлены. / Он не очень-то похож на любовника. / Но не судите о книге по обложке…» – Прим. пер.

55

«Лунный свет и розы» (англ. Moonlight and roses) – название песни Нила Морета и Бена Блэка 1925 года, ставшее устойчивым выражением для описания атмосферы романтической сентиментальности. – Прим. пер.

56

Здесь упоминается сразу несколько названий монет США: пенни (множественное число от «пенс») – обиходное название медной монеты в 1 цент; серебряные монеты (20–50 центов), выпускались в США вплоть до 1970 года; дайм – обиходное название серебряной монеты в 10 центов; квотер – 25 центов. – Прим. пер.

57

Доктор Фу Манчу (Фу Манчи) – литературный персонаж, созданный в начале XIX века английским писателем Саксом Ромером, обладатель страшного желтого лица-маски, воплощение зла, криминальный гений вроде профессора Мориарти или Фантомаса. – Прим. пер.

58

Имеется в виду особая конструкция ливневой канализации, которая не принята в России, но часто используется в США: вместо прямоугольных отверстий в дороге, закрытых металлическими решетками там сделаны небольшие полукруглые отверстия в вертикальной стенке высокого бордюра. – Прим. пер.

59

Возможно, здесь автор объединяет в одно понятие два растения: японскую водяную лилию (нимфею), которую засушивали и носили с собой как оберег и про которую существует поверье, что днем в ее цветах укрываются нимфы, а в полночь выходят водить хоровод и увлекают за собой людей; и растение, имеющее несколько названий (плаунок чешуелистный, селагинелла чешуелистная, иерихонская роза), интересное тем, что может до нескольких лет находиться в спящем, засохшем состоянии, но быстро «пробуждаться» в воде. С его помощью испанские колонизаторы демонстрировали индейцам «чудо» воскрешения. – Прим. пер.

60

Сифон – в гидрографии и спелеологии подводный туннель естественного или искусственного происхождения, целиком заполненный водой. – Прим. пер.

61

Автор имеет в виду 90-е годы XIX столетия. – Прим. пер.

62

Plaza – площадь (англ.). – Прим. ред.

63

«Распутин и императрица» – скандальная американская историческая драма 1932 года о возвышении и убийстве Распутина (породившая юридическую оговорку: «Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны»); «Большой дом» – американский драматический фильм о тюрьме 1930 года режиссера Джорджа Хилла (один из первых фильмов о тюрьме); «Мадам Кюри» – фильм 1943 года о польско-французском физике Марии Кюри; «Любовное приключение» – французский фильм 1931 года; «Мама любит папу» – американский комедийный фильм 1933 года режиссера Нормана З. Мак Леода. – Прим. пер.

64

Box Brownie – название семейства дешевых простейших фотоаппаратов, выпускавшихся компанией Eastman Kodak начиная с 1900 года. Автор приводит точное название фотоаппарата, что, возможно, является контекстной рекламой. – Прим. пер.

65

«Ротари» – сеть клубов по всему миру для бизнесменов и представителей свободных профессий. – Прим. пер.

66

Ребозо – традиционный мексиканский шарф-шаль, который женщины используют для разных случаев. – Прим. пер.

67

Имеется в виду Парикутин (исп. Paricutín) – самый молодой мексиканский вулкан, находящийся в центральной части страны в штате Мичоакан, входит в Транс-Мексиканский вулканический пояс. – Прим. пер.

68

Статуя Морелоса – одна из достопримечательностей Мексики, воздвигнута на острове Ханицио в 1933 году в честь героя времен борьбы за независимость Хосе Мария Морелоса. Масштабом напоминает знаменитую статую Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро. – Прим. пер.

69

Дальнейший диалог проходит частично по-испански. – Прим. ред.

70

Мистер Собеседник (англ. Mister Interlocutor) – главный герой американского народного театра (изначально – XIX века) Менестрель-шоу: загримированные под темнокожих людей белые актеры разыгрывали комические сцены из жизни темнокожих людей. Хотя форма постепенно исчезла из профессиональных театров, ее влияние сохранилось до сих пор – в жанре водевиля, на радио и телевидении, в кино и мировой музыке. – Прим. пер.

71

6 футов = 1,8288 м. – Прим. пер.

72

2 фута = 60,96 см. – Прим. пер.

73

Каталепсия (мед.) – оцепенение, столбняк. Бывает, в частности, при летаргии. – Прим. пер.

74

Каллиопа – клавишный музыкальный инструмент, паровой орган, использующий локомотивные или пароходные гудки, который сооружался на пароходах и в цирках для завлечения посетителей. В США на рубеже ХIX–XX веков каллиопы были на большинстве речных прогулочных пароходов. – Прим. пер.

75

1 американская кварта для жидкостей = 0,9463 л. – Прим. пер.

76

Тамалэ (исп. tamale) – мексиканское блюдо: толченая кукуруза с мясом и красным перцем. – Прим. пер.

77

Серапэ (исп. serape) – традиционная для Мексики полосатая шерстяная шаль-плед ярких цветов до колена. – Прим. пер.

78

Здесь очевидна аллюзия на популярную джазовую композицию Sunny Side of the Street, в которой герой переходит улицу с затененной стороны на солнечную, и его жизнь меняется. Героиня рассказа как бы возвращается в начало песни: «Walked with no one and talked with no one. And I had nothing but shadows» (Не с кем погулять, не с кем поговорить. Есть только тени). – Прим. пер.

79

Aльбондигас (исп. Albondigas) – национальный испанский и мексиканский густой овощной суп с мясными фрикадельками. – Прим. пер.

80

Энчилада (исп. enchilada, дословно «приправленная соусом чили») – традиционное блюдо мексиканской кухни, тонкая лепешка из кукурузной муки, в которую завернута начинка. – Прим. пер.

81

Аптека (исп.). – Прим. пер.

82

Cielito lindo (исп. «Милый ангелочек») – популярная мексиканская песня, написанная в 1882 году композитором Кирино Мендоса-и-Кортес в жанре народной мексиканской музыки уапанго. Получила широкое распространение во всем мире и исполнялась многими артистами, в том числе Клавдией Шульженко (песня «Челита») и Пласидо Доминго. – Прим. пер.

83

Ганглий (мед.) – нервный узел. – Прим. пер.

84

Сакристия (ризница) – в католических храмах помещение сбоку или впереди алтаря, где хранятся принадлежности культа: священные сосуды, богослужебные облачения священнослужителей, богослужебные книги и т. д., совершается облачение священнослужителей и некоторые другие обряды. – Прим. пер.

85

Синяя бутылочная муха – вид падальных мух, самки которых откладывают яйца на гниющие трупы, что делает их важными судебно-медицинскими насекомыми, поскольку время откладки яиц можно использовать для оценки времени смерти. – Прим. пер.

Content

Рэй Брэдбери
Темный карнавал

The Homecoming Праздник Возвращения

Skeleton Скелет

The Jar Банка

The Lake Озеро

The Tombstone Надгробие

The Smiling People Улыбающиеся

The Emissary Эмиссар

The Traveller Путешественница

The Small Assasin Маленький убийца

The Crowd Толпа

The Handler Кукловод

Let's Play ‘Poison’ Давай играть в «Яд»

Uncle Einar Дядя Эйнар

The Wind Ветер

The Night Ночь

There Was an Old Woman Жила-была старушка

The Dead Man Мертвец

The Man Upstairs Жилец со второго этажа

Cistern Водосток

The Next in Line Следующий

Примечания