Владимир Поселягин

Капитан «Неуловимого»

© Владимир Поселягин, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Цикл Владимира Поселягина

ПУТНИК

Техник-интендант

Капитан «Неуловимого»

* * *

У подъезда старого многоквартирного двухэтажного деревянного дома сопровождающий меня краснофлотец остановился. Это был уже другой, не тот зенитчик, что сопровождал меня от госпиталя до подлодки. Прошлого сопровождающего куда-то угнали, и старпом выловил вот этого и отправил его проводить меня домой.

После осмотра лодки состоялось знакомство с частью команды и командирами: они-то меня хорошо знают, всё же Мальцев командует лодкой чуть меньше месяца, а вот для меня они незнакомцы, так что придётся вертеться. Так вот, для видимости проверил, как на борту дела, и заодно изучил лодку Взором, после чего направился с посыльным в особый отдел дивизиона, где числилась подлодка.

Думал, меня песочить будут за амуры и за то, что до нападения дело довёл, но нет, дали под подпись пакет – «вскрыть в назначенное время», – а после того как расписался за полученный документ, выпроводили. Это явно что-то по их линии: если б по службе, то секретный отдел должен был бы приказы выдавать, а не особый – они контрразведчики.

Не успел уйти, как меня вызвали в секретный отдел, где подтвердили приказы в полученном от особистов пакете, а также дали почитать сводку, после чего направили к командиру дивизиона.

Капитан третьего ранга Турбин пропесочил меня за попадание в госпиталь, но узнав, что со мной всё в порядке, отменил своё решение о предоставлении мне нескольких суток на лечение и велел завтра же возвращаться на службу; сегодня, так и быть, можно отдыхать. Напомнил, что завтра, в три часа дня, состоится совещание с командирами субмарин. Как будто я о нём знал.

После этого я покинул штаб. Всё же не зря здесь побывал: узнал должности и личные данные многих командиров. Вернувшись на лодку, я убрал пакет в сейф в закутке командира подлодки. Тут даже каюты не было, только ниша, которая закрывалась занавеской. Под койкой находился рундук для личных вещей и сейф, ключ от которого обнаружился на связке.

Только после этого я направился к месту жительства Мальцева. И вот матрос, доведя меня до подъезда, остановился: видимо, сопровождать меня до квартиры он не собирался. И как быть? Я не знаю, в какой из квартир живёт лейтенант. Пришлось симулировать.

Я, пошатнувшись, ухватил краснофлотца за рукав форменки (всего полчаса назад узнал, как называется это белая рубаха у матроса) и произнес:

– Кажется, рано я госпиталь покинул. Похоже, слабость. Ничего, отлежусь. Матрос, проводи меня до комнаты. Держи ключи, сам я в замочную скважину не попаду.

– Есть, – козырнул он.

Аккуратно подхватив меня под локоть, матрос убрал связку ключей в карман штанов, свободной рукой открыл дверь, и мы начали подниматься на второй этаж. Значит, не на первом этаже живу. Подъезд был чистый, и пахло вполне приятно. Похоже, полы недавно помыли, некоторые ступеньки ещё не до конца высохли.

На площадке второго этажа оказалось четыре двери, и матрос замер, явно не зная, куда двигаться дальше.

– Товарищ лейтенант, а куда?..

Не успел я ругнуться, что такого матроса мне выдали, как одна из дверей открылась, и показалась женщина в косынке и простом платье. В одной руке у неё был пустой тазик, прижатый к боку. Увидев меня, она всплеснула свободной рукой.

– Ваня! Живой! А говорили, тебя машина сбила.

– Я всех ещё переживу, – ответил я и сразу нашёл новый выход из затруднительного положения. – Матрос, благодарю за службу, свободен.

Он вернул ключи и, козырнув, застучал каблуками ботинок вниз по лестнице. Я дождался, когда внизу за ним хлопнула дверь, и обратился к женщине:

– Что-то мне плохо: голова кружится, да и слабость. Вы не могли бы проводить меня до квартиры? Не хотелось перед матросом слабость показывать.

– Да-да, конечно.

Она опустила тазик на пол, куда-то за дверь, после чего подошла ко мне, подхватила под локоть и подвела не к той двери, откуда вышла, а к соседней. Дверь была не заперта, и женщина открыла её, просто толкнув свободной рукой. Попав в тёмный коридор, я всё понял. Будучи избалован собственной квартирой в Москве, я был уверен, что и здесь у лейтенанта своя, всё же командир боевого корабля. Как же! А комнату в коммуналке не хотите?

Женщина подвела меня к деревянной двери, третьей слева. Я сам открыл её ключом, подобрав нужный на связке, и вошёл. Сказав, что дальше разберусь сам, отпустил её, и женщина не сразу, но ушла.

Я осмотрелся. У самого входа удобно стояла табуретка, под которой стояли яловые сапоги. Сел и принялся расшнуровывать ботинки: не приучен в уличной обуви по жилому помещению ходить.

Комната у Мальцева была небольшой, чуть больше десяти квадратных метров. У окна – без занавесок, что ясно указывало на то, что жильё временное, – справа стояли письменный стол с лампой и стул со спинкой. Слева от окна расположилась полутораспальная кровать, застеленная покрывалом, а слева от входа, где я сидел, стоял небольшой шкаф. В комнате всё было как-то по-армейски, всё какое-то казённое. Уверен, что лейтенанту здесь принадлежали только личные вещи, остальное всё выдано. Надо будет посмотреть, есть ли инвентарные номера.

Сняв обувь, я расстегнул ремень с тяжёлой кобурой и повесил его на вешалку, расположенную над табуреткой. Туда же пристроил фуражку и форменную куртку, обе чёрного цвета. Подойдя к кровати, я поправил подушку и лёг. Надо всё обдумать и прикинуть, что делать. Столько информации навалилось, стоит её переработать и проанализировать.

Итак, я попал в тело военно-морского командира, подводника, лейтенанта Мальцева Ивана Ивановича. Кандидата в члены партии, двадцати лет от роду, уже год как подводника. С таким малым опытом командирами подлодок не становятся, но как я понял, лейтенант сильно помог командующему Балтийского флота, прыгнув в холодную воду за выроненным портфелем с секретными документами и не дав им утонуть, за что и получил награду – свою подводную лодку.

Через два месяца, в июле, у Мальцева день рождения, ему исполнится двадцать один год. Чуть меньше месяца он командует малой субмариной, относящейся к классу «Малюток». Всего два торпедных носовых аппарата без дополнительных торпед. Небольшая автономность. Типичные субмарины береговой обороны, не для дальних рейдов. Вот это как раз плохо, мне нужна именно крейсерская субмарина, а не «Малютка». Однако для начала, чтобы сделать себе имя, и эта пойдёт, а там глядишь, что другое дадут.

О чём я не знал вовсе, так это о личной жизни лейтенанта. О девушке слышал, но она меня не интересовала, и лучше б ей не возвращаться от мамы. Это Мальцев был в неё влюблён, а не я. Только я не о девушке сейчас, о которой ничего не знаю, даже имени, а о родственниках. Есть ли они или я снова в сироту попал? Это тоже стоит выяснить. Если б оказалось, что Мальцев сирота, меня бы это устроило – удобно.

На кровати я пролежал недолго: дел много, нечего разлёживаться. Взор качал с той минуты, как очнулся, им и на ходу можно заниматься; я уже знал, как это делается, опыт использования имелся. За день накачал пятнадцать метров, так что при стартовой дальности в десять метров он теперь работал на двадцать пять. Исцеление тоже чуть прокачал, хотя другие опции пока не открылись. А вот с безразмерным Хранилищем пока глухо: нечем его качать. К счастью, рядом море, оно поможет. Половину ночи на это потрачу. Хранилище – вещь нужная.

В госпитале я очнулся утром, обедал в штабе, а ужинал на лодке, туда горячий обед в термосах привезли. Через час начнёт темнеть, а до этого времени у меня обширные планы. Я встал, расправил покрывало на кровати, подошёл к столу и выдвинул оба встроенных ящика. В одном были письменные принадлежности, от тетрадок до пера и чернильницы, а в другом – пачки писем.

Письма я пока положил на стол и прошёл к шкафу. Открыл его и осмотрел содержимое. Бедно. Запасной комплект постельного белья, форма повседневная и парадная, кортик в ножнах, бумажная непочатая пачка патронов к пистолету. В постельном белье нашёл деньги. Сумма не такая и большая: если взять ещё те, что в портмоне, рублей сто пятьдесят будет. Похоже, лейтенант ещё тот транжира, в банке деньги не хранил, книжицу я не нашёл. Вот то, что нет гражданской одежды, меня расстроило. Ему, видимо, была не нужна, а мне как раз требуется, где нельзя формой светить.

Быстро собравшись и прихватив всю наличность, я проверил пистолет. Блеск, он даже не заряжен, пустой магазин. Хорошо запасной снаряжён, его и вставил в рукоятку. После этого я закрыл комнату и направился к выходу.

Народу во дворе оказалось много – куда больше, чем когда я пришёл. Детворы хватало, двое мужиков в военной форме – один моряк, другой армеец – сидели за столом с другими жильцами и, как я понял, играли в шашки. Мы кивнули друг другу. Я поблагодарил ту женщину, которая мне помогла найти мою комнату: мол, отлежался, лучше стало.

Покинув дворик, я уверенным шагом направился в сторону порта. Дорогу я запомнил, да тут и идти-то всего минут десять. На сегодня никаких покупок я не планировал: необходим чистый кач Хранилища, чтобы до начала войны успеть накачать его хотя бы до пяти тысяч кубов. Про Взор и не говорю, но его я и так качаю всё время, пока не сплю, а это где-то пятьдесят метров в день.

Что касается Исцеления, его можно качать, заживляя свои раны. Но специально себе их наносить я не хотел, хотя и подумывал об этом. Нет, самый минимум есть, пока хватит, а дальше война, там быстро накачаю: опыт прошлой жизни показывает, что так и будет.

А вот по поводу Хранилища у меня есть некоторые мысли. Дело в том, что я убираю внутрь куда больше по размеру вещей, чем оно показывает в кубах. Я знаю, что вещи уменьшаются, так что тут ответ у меня такой: видимо куб у святош – это куда больший объём, чем куб на Земле. Разные размеры, оттого я и путаюсь. Поэтому только практикуясь с Хранилищем, я на месте смогу узнать, войдёт очередной трофей внутрь или нет. На кубы можно не смотреть, они врут в большую величину, это я уже точно определил.

Уйдя в сторону от порта, туда, где находились пристани для рыбаков, а также небольшая пристань местного клуба парусного спорта, я стал искать главного. Народу хватало, многие подводили лодки, яхточки и баркасы к пристани. Видимо, под парусом ходили; как я посмотрю, немало любителей этого спорта.

Я нашёл местного начальника и объяснил ему, что хочу купить морскую лодку. Я тут и катера моторные видел, но они не про меня: мало того, что денег таких у меня нет, так ещё и особое разрешение на их владение требуется. Мне бы обычную вёсельную лодку.

Мне быстро нашли нужное, у них в клубе продавались три такие лодки. Я купил ту, что побольше. Она стоила мне сто сорок рублей, но была неплоха, с высокими бортами. Я получил справку на владение лодкой и два весла в комплекте. Сказал главе клуба, что хочу лодку на ходу попробовать, и мне её спустили на воду.

Быстро стемнело. Я отошёл от пристани метров на двести, неловко работая вёслами, – как бы это не заметили, силуэт лодки с берега видно – и стал качать Хранилище, опустив в воду левую руку. До трёх утра я этим занимался, но накачал неплохо: теперь Хранилище не сто кубов вмещает, а сто восемьдесят три.

Вернувшись на берег, я убрал лодку в Хранилище и направился к своей комнате. На место службы, к стоянке субмарины, я должен прибыть в восемь утра. Надеюсь, не просплю, потому как будильника в комнате я не нашёл.

Подумав, решил ночевать на лодке, там точно не просплю. Пройдя на территорию базы, вытерпел две проверки и оказался на борту лодки. Вахтенный клевал носом, но сразу проснулся при моём появлении. Стараясь никого не разбудить, я, раздевшись, занял свою койку и вскоре уснул. Что-то я устал. Меньше суток в этом теле, но быстро устаю. Надо бы серьёзно телом заняться, что-то слабое оно у меня по сравнению с прошлым – вот уж где был качок.

* * *

Следующие недели пролетели очень быстро. Я практически не покидал порт, лишь раз заглянул в комнату Мальцева, забрал личные вещи и форму. Посещал флотскую баню с командой. Потихоньку вот так втягивался.

Было два учебных выхода, во время которых я передавал командование старпому, объясняя это тем, что ему нужно набираться опыта в командовании и управлении лодкой, а сам наблюдал и всё запоминал, особенно термины. Их тут много и у каждого своя специфика.

Однако дело сделано: лодку я отлично узнал, как ею управлять тоже. Всё же девять учебных погружений, хотя и в местной луже, как называли Рижский залив. Четыре раза погружениями командовал сам, и вроде неплохо вышло, особых возражений не было.

Сама лодка неплоха, хотя и очень тесная. Дизель починили, пока больше не выходил из строя. Мелкие поломки были, но для новой лодки это нормально, устраняли по ходу дела.

Пока что ни у кого не возникло сомнений в том, что я Мальцев, хотя некоторые странности в моём поведении заметили. Изменились походка и речь, и поначалу я не всех узнавал. Но со временем освоился и теперь даже почерк Мальцева умело копирую.

Итак, сегодня утро двадцатого июня, и дел невпроворот. Завтра учебный выход, на трое суток выходим. Задача – дойти до точки, сутки там патрулировать и вернуться назад. Двигаться всё время придётся вблизи берега: так маршрут проложен. А вообще, мне нравится, что лодки не стоят на базах, что команды тренируются пусть в учебных, но походах. Теперь я отлично знал, кто из команды что может и умеет. Несколько палубных матросов поменял местами, поставив их на посты, где они будут более ценны. Но это ладно. Интересно, конечно, однако есть другие дела.

Если в Исцелении у меня сдвигов нет (так, слегка прокачал, исцеляя пальцы, поломанные захлопнувшейся крышкой, но следующая опция при этом не открылась), то два других умения вполне прокачаны.

Взор – тысяча девятьсот двенадцать метров на данный момент. Вы даже не представляете себе, как эта опция помогает при слепом управлении субмариной под водой, особенно с малыми глубинами залива. Ни одного удара о дно, что вообще-то редкость.

По Хранилищу успехи куда больше, его объём теперь четыре тысячи триста девяносто шесть метров. Про пять тысяч кубов к моменту начала войны я всё же хватил лишку, но и это немало. Тем более что времени, чтобы качать Хранилище, у меня было не так и много. Приходилось работать ночами, из-за чего я адски не высыпался, да днём, изображая любителя купаться. А водичка тут не тёплая, это не Чёрное море – север. Однако накачал.

Покупок в магазинах и на рынке я не совершал; в Хранилище на сегодняшний день находятся, кроме личных вещей из комнаты, моя шлюпка да ценности из трёх схронов, которые я однажды ночью вскрыл тайком на чердаках разных домов. Продать их я пока не успел, а нужно ещё купить гражданскую одежду и продовольствие на местном рынке. Как раз этим я и буду заниматься ближайшие два дня, пока не наступит точка «ноль» – начало отсчёта.

Кстати, тренировки я и тут не забросил: активно занимался бегом и боксом, среди матросов нашёл ещё двоих, и мы вечерами боксировали на пирсе. Командование дивизиона об этом узнало, через неделю будут соревнования, а поскольку я отправил в нокаут их чемпиона, то меня записали участником. Но я-то знаю: через два дня будет уже не до соревнований.

Однако вмешалась судьба, явно собираясь испортить все мои планы. Прибежал посыльный: на проходной меня ждёт девушка. И кажется, я догадываюсь, кто это – девушка прошлого хозяина моего тела.

Отпустив посыльного, я быстро собрался и, покинув лодку, уверенным шагом направился к проходной. Дежурный командир предупреждён, что меня сегодня не будет: ночую в своей комнате. Да и всех командиров, кроме дежурного, я отпустил к семьям, благо пока объявления боевой тревоги по флоту не было. Помнится, её объявят в ночь с двадцать первого на двадцать второе июня. Морячок в госпитале, в прошлой жизни, об этом рассказывал.

В общем, планов у меня было много, и я уже успел забыть о девушке Мальцева и из-за чего лейтенант в госпиталь попал, а тут мне об этом напомнили. Но планы менять я не собирался.

Оказалось, Мальцев не был сиротой, семья у него имелась, и немалая: родители, младший брат с сестрицей, бабушки, дяди и тёти с их детьми. В общем, народу немало. Большая часть жила в Ленинграде, включая родителей и брата с сестрой. Отец – крупный инженер-кораблестроитель, работает, правда, на судоремонтном заводе. Мать – учительница английского языка.

Мальцев владел английским практически в совершенстве, что меня порадовало: есть на что списать знание языков. Как бы теперь объяснить ещё знание немецкого, французского, японского и итальянского? Да, кстати, за прошлую жизнь я итальянский ещё подтянул, общаясь с пленными: пытался убрать акцент, не смог, но говорил теперь свободно.

Родственникам я написал пять писем. Свидеться за этот месяц не удалось: отписывался тем, что работы по службе много, отдыхать некогда. Надеюсь, поймут. Сам я тоже писем немало получил – одиннадцать штук. Выяснил, что брат в девятом классе учится, а сестрица ещё маленькая, во второй ходит. Я дал себе слово постараться, даже если город попадёт в блокаду, не допустить гибель жителей от голода. Этим и собирался заняться.

Быстрым шагом добравшись до проходной, я с интересом посмотрел на ожидавшую меня девушку. М-да, а у Мальцева губа не дура, я бы тоже на такую запал, девушка в моём вкусе. Жгучая брюнетка с косой до попы и просто восхитительной юной фигуркой. Думаю, ей около двадцати. Её звали Ингой.

Серёжки в тон зелёным глазам, которые я бы назвал омутами, белое платье, подобранное так, чтобы подчёркивать все идеальные изгибы фигуры, сумочка на локте и босоножки на прекрасных ногах – всё смотрелось на ней идеально. Даже одень её в рубище, она всё равно будет красавицей. Вроде Мэрилин Монро, которая снялась в мешке из-под картошки, ну, или ещё из-под чего, и всё равно была восхитительной. Так и тут. Вещей у неё не было, значит, не с поезда, где-то оставила, да и свежа была.

– Ваня. – Улыбнувшись, она подошла ко мне, вглядываясь в глаза.

– Здравствуй, Инга, – ответил я. Фотографии её я не нашёл, но это точно она, описание сходится.

Писем от неё за этот месяц не было, да и я ей не писал: просто не знал куда. Однако решения не изменил. Она девушка Мальцева, а не моя, для меня обуза: дел слишком много. Хотя конечно, когда я её увидел, сомневаться начал: а точно обуза?

Обниматься она не стала, на людях это неприлично; тут такие строгие нормы поведения, что даже за ручку ходить нельзя, могут заклевать: стыдобища, мол, развратничают. Однако я нарушил все эти нормы: обнял её крепко и впился в губы. Меня не остановило даже то, что на территорию въехала «эмка» командира нашего дивизиона.

Оторвавшись от податливых сладких губ, я быстро сказал:

– Извини, Инга, но нам придётся попрощаться. В воскресенье начнётся война, и скоро на город будут сброшены бомбы. Тебе нужно уехать, желательно сегодня же. Родственники где есть в глубине Союза?

– В Ленинграде только, – несколько растерянно ответила она.

– Уезжай. И ещё. Шансы, что я переживу эту войну, мизерны, поэтому моё слово таково: забудь про меня. Ты себе найдёшь мужчину и лучше. А сейчас извини, служба. И да, повторюсь, уезжай сегодня же. Прощай.

Немного сумбурно получилось, на эмоциях: такая девушка не может не завести. Резко развернувшись на каблуках, я вернулся на территорию базы, проигнорировав большой палец начальника поста, одного со мной звания. О чём мы с Ингой шептались, он не слышал, но поцелуй видел.

Я направился к зданию штаба дивизиона; всё же хорошо, что он находился на территории базы, а не в городе, как другие службы флота, что расплодились в Риге. Из боевых частей флота только наш дивизион учебной бригады находился здесь на постоянной основе, остальные тыловики да зенитчики. Да и лодок всего шесть единиц, включая мою. Была ещё одна, довольно крупная субмарина типа «К», но она здесь находилась две недели на ремонте дизелей.

Добравшись до здания штаба, я прошёл внутрь, козырнул дежурному и, расписавшись в журнале, спросил:

– Командир у себя?

– Только что зашёл.

– Отлично. Сообщи, что я прошу о срочной личной встрече. И пусть начальник особого отдела будет, его это тоже касается.

– После поцелуя у ворот въезда на базу я ещё могу понять, зачем командир нужен – разрешение на свадьбу испросить. А особист-то тебе зачем?

– Пять минут прошло, КАК ты-то об этом узнал? – в недоумении развёл я руками.

Старлей-дежурный усмехнулся и пояснил:

– На то я и дежурный, чтобы про всё знать.

Потом он обзвонил все кабинеты, благо штаб у нас телефонизирован, что не всегда бывает, часто пользуются посыльными. Через пару минут, положив трубку на держатель, сказал мне:

– Командир ждёт. Начальника особого отдела нет, его зам подойдёт.

– Добро.

Я дождался особиста. Он был в военно-морской форме, но со звёздами политработника на рукавах – старший политрук. Поздоровавшись, я вместе с ним зашёл в кабинет к командиру.

Командир пригласил нас садиться, но я остался стоять у рабочего стола. То, что собирался им сообщить, я продумал ещё неделю назад. Теперь вся надежда на красноречие. Если не сработает основной вариант с командировкой, есть запасной с прошением отпуска.

– Товарищи командиры, то, что я вам сейчас сообщу, не должно покинуть стены этого кабинета. Информация относится к разряду совершенно секретной, но в данном случае у меня есть разрешение озвучить её. Полтора месяца назад я был завербован и поступил на службу в секретную часть, которую создал лично товарищ Сталин. Под видом интендантских частей были созданы группы осназа – террор-группы, как их называют. Сами они называют себя боевыми интендантами.

У каждого округа или флота свои террор-группы. Их задачи я вам сообщать не буду, информация секретная. У Балтийского флота также есть террор-группы, и я являюсь их куратором. Командующий флотом, да и никто из командиров флота, о них не знает, и не должны узнать до начала войны. Группы подчиняются лично товарищу Сталину, а я курирую часть из них.

Задача моих групп – работа на побережье, захват или уничтожение кораблей и баз противника. Именно поэтому и потребовался командир-подводник. Именно подводник. Сами понимаете, для чего им нужна субмарина. Было несколько кандидатов на должность кураторов, с крупными субмаринами крейсерского класса. Но после прохождения тестов и заключения психолога остальные отсеялись, и остался я. Правда, лодка у меня малая, не совсем подходит для будущих дел.

Сегодня поступило сообщение. В это воскресенье, в три часа сорок пять минут утра, немецкие войска вторгнутся на территорию Советского Союза. Это не провокация и не вооружённый конфликт – это война. Мне было приказано немедленно вылететь в Минск, где действуют курируемые мной группы капитана Таллина и старших лейтенантов Сувалки и Гродно. Как вы понимаете, фамилии командиров групп не настоящие, псевдонимы являются названиями советских населённых пунктов.

В тылах наших войск уже начали работать диверсионные группы полка «Бранденбург», одетые в форму командиров РККА и НКВД. Они уничтожают наших командиров и небольшие армейские подразделения, режут связь и вносят сумятицу. В момент нападения их задача – захватывать и удерживать стратегические мосты.

Моим группам приказано уничтожать диверсантов, а после начала войны уйти в тыл к немцам и начать работу на их коммуникациях. В первое время я должен быть с ними, курировать на месте. Поэтому, товарищ капитан второго ранга, прошу отпустить меня в командировку на два месяца. Моей лодкой пока покомандует зам, он вполне справный командир.

– Лейтенант, что за бред? – поинтересовался особист. – У вас есть доказательства ваших слов?

– Никаких. Более того, если это всё выйдет за пределы кабинета, я буду утверждать, что ничего не сообщал и вы бредите. Правда, предупреждаю сразу: будет утечка информации – вы исчезнете. Это не угроза, меня об этом тоже предупредили, но в данном случае было разрешено раскрыть часть информации.

– Мальцев, я не могу отпустить тебя без приказа, да ещё в командировку непонятно куда. Если эта служба, о которой ты говоришь, действительно существует, она должна была позаботиться о том, чтобы выдать тебе необходимые документы.

– Этой службы официально не существует, товарищ капитан третьего ранга, и так будет до начала войны. Скрывать это дальше нет смысла. Я понимаю вас, поэтому раз основной план с командировкой не сработал, перехожу к запасному. Это мой рапорт с просьбой снять меня с командования лодкой и предоставить мне два месяца отпуска по служебным делам, второй за свой счёт.

– По служебным делам? – удивился капитан.

– Я в курсе, что вы планировали на мою лодку другого командира, но командующий флотом поставил меня. Поэтому вы меня и недолюбливаете, да и другие командиры дивизиона тоже считают выскочкой. Не буду оправдываться, так и есть. Поэтому и предлагаю договориться. Вы снимете меня с командования лодкой, поставите временно исполняющим обязанности командира субмарины, до утверждения командующим, своего человека, которого хотели, а я отправлюсь к границе.

Капитан молча снял трубку и вызвал секретный отдел. Прибывшему командиру приказал оформить всё максимально быстро. Видимо, сделка его устроила.

А для моих планов такая малая субмарина действительно не годилась, она послужила для меня учебным пособием, а планировал я добыть себе более крупную лодку. Именно добыть – немецкую. До этого я не обращал внимания на флот Третьего рейха, пора исправить эту ошибку.

Меня сняли с командования лодкой и дали два месяца отпуска. После его окончания я должен был прибыть в штаб флота за новым назначением. Из дивизиона меня, так сказать, выпроваживали: вывели из списков личного состава.

Передав лодку преемнику и забрав личные вещи, я покинул территорию базы, сдав на выходе пропуск. Отпускные документы были при мне. На машине, выделенной мне командиром дивизиона, я отправился на военный аэродром. С него как раз летел борт на Минск, и была договорённость, что меня подкинут.

В три часа дня устаревший тяжёлый бомбардировщик, переделанный в транспортник, оторвался от полосы и, натужно гудя моторами, начал карабкаться на высоту. Я сидел на лавке с чемоданчиком личных вещей в ногах, слегка трясясь – боязнь высоты никуда не делась, – и прикидывал, как всё прошло.

В принципе, ожидаемо. Это как же обрадовался командир дивизиона моему рапорту, что так быстро всё провернул, заставив работать штаб. Ведь дел со сдачей лодки немало, тут и секретной части работа – принять обратно секретные документы, выписки получить. И всё это успели к обеду сделать. Считай, повезло, но всё же показательно, как комдив желал от меня избавиться. Мальцев в дивизионе не то чтобы белая ворона, но недолюбливали его, как выскочку и варяга.

А причины такого моего поступка были веские. Ну никак не смог бы я набить закрома Хранилища припасами и оружием, находясь привязанным к лодке и Риге. Командировку мне вполне могли бы сделать, но не удалось уговорить, а вот на сделку в виде снятия с командования лодкой согласились легко. Потому и оформили отпуск так быстро, хотя он и великоват – два месяца. А в случае войны и вовсе будет аннулирован. Ладно хоть будет чем прикрыть зад, когда вернусь. Через два месяца.

А теперь будем набивать закрома. Оружием для обороны Ленинграда и продовольствием, там оно потребуется. Если блокада будет, без запасов никуда. Продовольствие буду брать и у наших, и у немцев, опустошая склады. Где-то семьдесят процентов составят припасы, а остальное – вооружение, включая бронетехнику и авиацию. Топливом тоже стоит запастись.

А Белоруссию я выбрал по той причине, что знаю, где там находятся склады и куда немцы стаскивают трофейное советское вооружение. Сколько времени сэкономлю на этом знании. В общем, планов много, а в Минске будет видно. Кстати, стоит узнать: молотобоец Максим, телом которого я в прошлой жизни пользовался, жив или нет? Если да, то состоялась ли его свадьба с Нюрой или нет? Но это так, чистое любопытство.

Полёт занял чуть больше часа, и в полпятого борт приземлился на взлётной полосе военного аэродрома. Я попрощался с лётчиками, отдарившись черноморским вином: один из командиров, вернувшийся из отпуска, проведённого на черноморском побережье, много чего привёз. Покинуть территорию аэродрома удалось быстро, хотя в журнал прибывших меня всё же внесли.

На автобусе я доехал до города, до него километров семь было. В гостиницу заселяться не стал, решил переночевать на берегу. Деньги были – отпускные получил, – так что пошёл закупаться.

Колхозный рынок уже закрывался, поэтому гражданскую одежду решил купить завтра. Зашёл в магазин для туристов, рыболовов и охотников; хорошо, что он до семи вечера работал, всё успел приобрести. Купил отличную палатку и даже спальник, а это редкая вещь. Горный вариант, для скалолазов; к сожалению, он был в одном экземпляре. Кроме этого я приобрёл снасти, котелок и всё, что нужно для отдыха на природе. А чуть позже убрал покупки в Хранилище.

Потом на такси выехал за город и остановился на берегу реки, где и разбил лагерь. А когда стемнело, я вернулся в город и до полуночи прибирал те схроны, о которых знал, включая тот, где были советские деньги с действующими банкнотами. В час ночи закончил. После этого вернулся в лагерь и поставил будильник на шесть утра.

Ночь прошла просто замечательно, выспался отлично, никто мне не мешал. Охранный контур не потревожили, хотя я и сузил его до ста метров: не хотел, чтобы кто-нибудь случайно задел, а дистанция в сто метров уже заставляет беспокоиться, кто это там шастает у места моей ночёвки. Быстро умывшись и искупавшись, я свернул лагерь, убрав всё в Хранилище, и направился к городу.

Рынок уже работал, я приобрёл там одежду и переоделся под обычного горожанина, а дальше действовал по уже разработанному и испытанному ранее плану. Пообщался с деревенскими и местными перекупщиками на рынке, информация от них дальше разошлась, а я тем временем арендовал склад и стал скупать всё, что мне подвозили. До самого вечера этим занимался.

В прошлой жизни мне такие закупки ой как помогли, а в этот раз я закупился даже больше: одних куриных яиц было не меньше десяти тысяч. Кстати, тех воров с мешками риса на грузовике в этот раз не было, а вот охватывающая склады цепь сотрудников милиции была. Ушёл тем же способом.

Потом был рейд по самому рынку. Палатки, ковры и ту медвежью шкуру, которой я пользовался до самой гибели в прошлом теле, снова приобрёл: вещи классные. В общем, много чего купил. Потом по чебуречным и столовым пробежался, скупая пироги и пирожки, кондитерские изделия, молоко и сметану в бидонах, сливочное масло. И так до самой темноты.

Мотоцикл приобрёл у того же парня, только оформлять на этот раз не стали, я лишь получил от владельца бумагу о продаже. И когда стемнело, покатил в сторону Белостока. Ехал не спеша, торопиться мне было ни к чему, всё равно несколько дней ждать придётся. В пути дважды натыкался на диверсантов, изображавших посты на дороге; я их положил и прибрал трофеи. Самое ценное – это три пистолета «Вальтер» с глушителем, остальное уже сверху шло. И действительно ждал.

Дальше всё шло без особых изменений: я набивал закрома, чистил наши бывшие армейские склады, перешедшие к немцам, и пункты сбора вооружения и припасов. Анну спас, как и в прошлый раз: пожалел её снова.

Изменения начались при встрече с группой окруженцев, с которыми я в прошлый раз выходил к своим; среди них ещё был генерал, замаскированный под капитана-артиллериста. В этот раз я вышел к ним в своей военно-морской форме, представился, пояснил, что курирую группы осназа, и, проведя их через кордоны, подарил им самолёт, трофейный транспортный «юнкерс». В группе были лётчики с майором во главе, те самые, из дальней бомбардировочной. Все набились в салон – еле места хватило – и улетели.

А я пристроился к немецкой колонне и метнулся к тем складам, где на хранении стояли Т-28. И на этом, можно считать, схожесть с прошлой историей закончилась.

На все дела у меня ушёл месяц. Хранилище заполнено на девяносто восемь процентов, причём всё это время я продолжал его качать, оно уже пять с половиной тысяч кубов вмещало. Трофеев набрал больше, чем в прошлый раз, да и немцев пограбил изрядно. Продовольствием Хранилище заполнено на шестьдесят процентов – чуть меньше, чем я планировал, но этого хватит, чтобы пару лет кормить Ленинград в блокаде, так что нормально запасся.

Танки со складов также убрал в Хранилище. Мне лично Т-28 очень нравились, несмотря на многие их недостатки вроде слабой брони: против пехоты лучше ничего нет. Я опустошил и пакгаузы, забрав запчасти к танкам, снаряды и запасы топлива.

Отошёл от опустошённых складов и достал самолёт – немецкий «шторьх» встал рядом. Вслед за самолётом достал и пилота, немца. Я взял его в плен для того, чтобы он возил меня: сам-то пилотировать я не умел и учиться не собирался, как-то не моё. А немец в качестве пилота уже не раз забрасывал меня на территорию Украины за трофеями и после доставлял обратно.

Вот и в этот раз немец устроился в кресле пилота, а я сел за ним, держа пистолет в руке. Последовал взлёт, и мы полетели на максимальную дальность в сторону границы. До Буга долетим, но не дальше: топлива не хватит, да и светать начнёт, время уже два часа ночи. Но мне нужно было перебраться в Германию. Страшно было – жуть. Но я загнал свою фобию вглубь и спокойно пережидал полёт.

Чтобы немного отвлечься, поинтересовался у пилота:

– Лейтенант, ты как, есть хочешь?

– Да, хочу.

В плен он попал две недели назад и почти всё это время находился в Хранилище. Вообще, время, проведённое в Хранилище, для него мгновения, а вот во время полётов на Украину, туда и обратно, да с дозаправками, немец находился вне его, и получается, что он почти сутки не ел. Так что я настрогал ему бутербродов и налил в кружку горячего чаю, он и поел, пока мы летели.

К слову, в Хранилище у меня, кроме всего прочего, находилось ещё полторы тысячи раненых советских воинов плюс два десятка медперсонала, которых я насобирал, пока по тылам шарился. Передам их, когда вернусь к нашим.

Как ни странно, но нам хватило топлива практически до окраин оккупированного Белостока. Самолёт благополучно сел на лесную дорогу, потрясло, конечно, но обошлось без аварий. Я дал немцу сходить в кустики и отправил его в Хранилище, хотя понимал, что летуну нужно выспаться: он засыпал на ходу.

Я сам заправил самолёт: просто забрался на крыло, открыл горловину и, приставив ладонь, выпустил мощную струю авиационного бензина, заполнив таким образом бак. Закрыл горловину и убрал самолёт в Хранилище. Всё это я проделывал уже не в первый раз, какой-никакой опыт имелся.

Уже светало. Сойдя с дороги, я пробежался с километр до берега мелкой речушки, где и устроился на днёвку. Хорошенько накупался и смыл с себя пот. Я собирался посетить базы военного флота Германии с целью утащить что-нибудь целое. Место в Хранилище имеется, одна субмарина, та же «семёрка», точно войдёт. Кроме того, я продолжал качать Хранилище: мало ли что ещё интересное будет. Всё же я флотский.

Уже засыпая, я подумал, что здесь информация о боевых интендантах будет расходиться быстрее, чем в прошлой жизни: свидетелей много оставлял. И вообще, тут история может по-другому пойти, да и уже идёт. Например, Максим Гусаров, комсорг и молотобоец сталелитейного завода в Минске, здесь погиб от обширного кровоизлияния в мозг после получения травмы на рабочем месте. Вот так вот.

Помимо сбора складов и вооружения я, в своей форме морского лейтенанта, общался с окруженцами, предъявляя документы их командирам, помогая им с припасами и продовольствием, заодно рассказывая о боевых интендантах. Потому и думаю, что информация должна расходиться.

Кроме того, я освободил больше двух десятков небольших – до тысячи человек – лагерей военнопленных, из них шесть были командирские. Им я тоже представлялся как куратор террор-групп. Если кто до наших доберётся – а я их хорошо снарядил, – точно об этом расскажут.

Это необходимо, потому что иначе мне не объяснить, как на территории блокадного Ленинграда может оказаться столько продовольствия и вооружения. А на этих мифических боевых интендантов, которых люди в скором времени наделят сверхъестественными способностями, можно будет списать всё что угодно. В прошлой жизни это сработало, почему сейчас не сработает?

* * *

Выспался я отлично, встал ещё засветло, время было три часа дня. Отдохнул великолепно. Как стемнеет, дальше полечу. А пока достал из Хранилища лейтенанта, бросил чуть в стороне пару одеял и велел ему лезть в речку, а потом спать. Искупавшись, немец развесил мокрую форму и вскоре вырубился на подстилке. Пусть отдохнёт, не хочу попасть в аварию, если он заснёт в полёте.

Сам я был в новеньком комбинезоне советского танкиста, только тельник видно в вороте. На голове красноармейская пилотка, на ногах – сапоги. Вооружён пистолетом и пистолетом-пулемётом: выбрал наш ППД с рожковыми магазинами. Свою форму лейтенанта я надевал, только общаясь с освобождёнными военнопленными или окруженцами, а потом снова убирал, чтобы её хватило как можно дольше.

Я подумал: время есть, занять себя чем-то надо, почему бы не приготовить еды, чтобы надолго хватило? Достал две полевые кухни, помыл их и, залив воды, разжёг топки. Это были немецкие полевые кухни на деревянных колёсах, их должны буксировать лошади. Кухни были одной модели, с двумя котлами.

И вот в одном котле первой кухни я готовил молочную рисовую кашу, используя для этого десять процентов своих запасов молока из Хранилища и немного сливочного масла, а во втором котле – компот из сухофруктов. В первом котле второй кухни варил гороховую похлёбку, для которой только что закончил чистить картошку, а во втором – промытую гречку, которую потом заправлю тушёнкой. Вполне гармонично получалось.

Кто бы знал, как я устал один носиться между котлами! Без помощников тут очень трудно. Теперь я понимал, как тяжело поварам. Адова работа! Тем более, у меня привычки и опыта такой работы не было. Одно радовало – всё сделал наконец. Пробы сняты, топки погашены. Я так устал, что убрал кухни в Хранилище как есть, хотя хотел по котелкам всё разлить. Потом сделаю, сейчас сил нет. Надо ведь ещё дать чуток остыть блюдам, кипяток тоже есть не хочется.

Вот-вот должно было стемнеть. Я искупался и переоделся в форму немецкого офицера, лейтенанта. У меня были документы на адъютанта командира одной из танковых дивизий СС. Буду изображать курьера с особыми полномочиями. Это на всякий случай, особо к немцам я выходить не собирался, но мало ли что.

Разбудив лейтенанта, я подождал, пока он оденется. Бежать немец не пробовал, да и я отслеживал его Взором, хотя визуально особо за ним не следил. Уже стемнело, мы вернулись к дороге, и я достал из Хранилища самолёт. Устроились в салоне и, взлетев, полетели дальше, я был за штурмана. Дальность полёта самолёта – четыреста десять километров, здесь бак чуть больше имелся. С дозаправкой, на крохах бензина мы долетели до немецкого города Любек.

Я подумывал заглянуть в Щецин, город-порт, который остался у нас по правому борту, но прикинув, решил, что вряд ли найду там что-то интересное для себя. Вообще, нужно добраться до атлантического берега, где имеются базы подлодок кригсмарине, основной состав находится там. А в Балтийской луже – разная мелочь, малые подлодки вроде моей «Малютки», командование над которой я недавно сдал. Нет, наверняка и средние есть, но немного, и вряд ли лучшие: всё новое идёт в части, которые воюют в Атлантике, над которой сейчас пытаются взять господство англичане и немцы.

В Любеке я планировал пополнить запасы топлива (по информации, полученной разведкой флота, там сосредоточены неплохие резервы), взять запасы торпед для немецких подводных лодок, может запчасти, ну и пару «шнелльботов». Я читал сводки (до меня их доводили как до командира боевого корабля), так что более-менее был в курсе, где что сосредоточено. Сейчас-то, понятное дело, многие базы перекинули ближе к фронту, в захваченные советские портовые города (Ригу вот захватили), но вряд ли немцы сосредоточили там боевые корабли: слишком близко к фронту. Разве что лёгкие силы вроде торпедных катеров или сторожевиков с небольшими тральщиками.

При дозаправке я заправлял самолёт без подстраховки, не убирая лейтенанта: всё равно планировал свидетеля на тот свет отправить. Слил топливо из Хранилища в бак до полного, и мы полетели дальше. На место прибыли ещё затемно, было три часа ночи. Я снова заправил самолёт, отправил его в Хранилище вместе с пилотом и задумался что делать. До города километров пять, велосипедов у меня штук двести, в основном трофейные, такой транспорт немцы довольно масштабно используют; до рассвета два с половиной часа, доеду быстро и бесшумно. Вот я и думал, как поступить.

Махнув рукой, решил качать Хранилище и до рассвета занимался тем, что доставал часть груза из Хранилища и убирал его. За четыре часа, прихватив и светлое время суток, я накачал восемь кубов. Ну вот, теперь для одного «шнелльбота» место точно есть, а это машинки хорошие, скоростные, на них можно удрать от любого. Ну, кроме авиации, но и от них есть чем отбиться. Штука интересная и нужная.

После проведённой работы я переоделся в гражданскую одежду. Пусть пошита она советскими портными, другой всё равно нет, да и мало чем отличается она от местной, только специалист разберётся. Но я всё же собирался посетить местный рынок, ну или где там одежда подержанная продаётся? Покатил на велосипеде к городу. Особо внимания не привлекал: едет молодой парень, в куртке, кепке, велосипед вполне себе немецкий. Странно, что не в армии, но можно отговориться, например тем, что у меня один глаз не видит.

В город въехал благополучно. Пост на въезде был – с пяток солдат при унтере, шлагбаум и пулемётное гнездо, – но меня даже не досмотрели. Остановили, унтер спросил, почему не в армии, и, узнав, что я слеп на один глаз, велел проезжать. За документы у меня сошла бутыль самогона, которую я достал из вещмешка. Да и не было у меня документов, лишь справка из госпиталя о ранении в лицо одного рядового вермахта – как-то досталась мне по случаю. Но вряд ли бы она прошла, на крайний случай приготовил. Вообще, трофейных документов хватало, но всё военнослужащих, а тут списание по ранению.

От поста я покатил к порту, а тут раз – и рынок. Всё-таки у немцев они тоже есть, тем более не первый год воюют, дефицит разных товаров имеется, вот и образуются такие рынки. Этот не стихийный – специальная площадка с крытыми прилавками. Я заехал в подворотню между двумя большими многоквартирными домами из красного кирпича, убрал велосипед и направился к рынку. Там быстро сменил одежду на местную, переодевшись за прилавком, в закутке, служившем примерочной. Свои вещи убрал в Хранилище.

И уже под видом местного стал закупаться, первым делом приобретя самодельный вещмешок. Тут было множество колбас, сосисок, свиных рулек в пиве, окороков и тому подобного. Вот это всё я и скупал, благо денег была прорва – два миллиона рейхсмарок, взятые трофеями в кассах разных немецких частей. Покупки убирал в мешок, а из него – в Хранилище. Так и ходил пару часов, пока не опустошил все ряды, даже внимание к себе привлёк, поэтому пришлось покинуть рынок и направиться в порт. Но сначала я посетил парикмахера, который меня ещё и побрил, а потом пообедал в кафе, где купил большую партию круассанов на вынос.

Я порадовался свежим закупкам: в Союзе сосисок днём с огнём не найти, с колбасами чуть лучше, но и с ними как повезёт, а тут такое разнообразие. Я у некоторых торговцев почти весь товар скупил; если мне одному, то на несколько лет хватит. Пироги тут были, но мало (пять с крыжовником взял), в основном одни пирожки. Сладкие пудинги тоже брал, да и всё мучное и печёное постарался выкупить: штоллены, кексы, штрудели, песочное печенье. Купил также несколько бочонков с пивом. А вообще, немецкая кухня довольно разнообразна.

Пообедав, я дошёл до порта и прогулялся по набережной. Военных было много, не раз встречались и в военно-морской форме. Заметил также, что на набережной немало кафе. Вот я дурень: надо было тут обедать, заодно бы изучил акваторию. Вон отсюда пару тральщиков видно и эсминец. Если ещё есть, то у пристани пришвартованы, отсюда не рассмотреть. На данный момент я накачал Взор уже на три тысячи шестьсот сорок два метра. Три опции были открыты: «ночное зрение», «дальний взор» и «дальний голос». Теперь я мог зависнуть над акваторией как бы в наведении и осмотреться.

Этим я и решил заняться. Приметил кафе, осмотрел себя – да, не с моим рылом в нём сидеть, в одежде простого рабочего. Поэтому просто отошёл к перилам, облокотился на них и, чуть прикрыв глаза, использовал Взор. Так, вот эсминец, видно, что старый, на угле, да и тральщики тоже. Стоят на выходе, видимо охраняют порт. У пристани – длинная сигара подводной лодки. Обалдеть, а что тут «девятка» делает? Это же большая океанская лодка, густо накрытая маскировочными сетями.

Я внимательно изучил работы, ведущиеся на лодке, – а там погрузка шла, и ящики явно тяжёлые, – и охрану из войск СС. Как интересно. А не золото ли там? Очень похоже, не зря же так лодку замаскировали. Думаю, она уйдёт, как только стемнеет, днём они вряд ли рискнут, разве что в сопровождении эсминца и тральщика.

Закончив наблюдение за этой лодкой и всё ещё длившейся погрузкой, я продолжил изучение акватории. Ага, две субмарины малого типа, а в доке стоит на ремонте ещё один эсминец, похоже мазутный. «Шнелльботы» были, но всего три единицы. Кроме того, я насчитал шесть сторожевых боевых кораблей: два малых и четыре крупных. Потом три гидросамолёта на поплавках, видимо патрульные; там же, у стоянки, их база с топливным терминалом.

Помимо военных кораблей были и гражданские в количестве восемнадцати штук. Крупные суда меня не интересовали (похоже, конвой пришёл из Швеции, нейтралы хреновы, их флаги были; наверняка оба тральщика и эсминец сопровождали их сюда), а вот частные прогулочные катера, даже небольшие яхты – это интересно. Теперь стоит прикинуть, что брать. Ладно, ночью решу по тому, что останется. А пока стоит найти место, где можно выспаться, чтобы с наступлением темноты спокойно поработать.

Найти ночлег удалось быстро. У женщины, сдававшей комнаты, я снял одну, объяснив, что всю ночь разгружал судно и хочу выспаться, потому что следующей ночью новый аврал. Хозяйка выдала мне полотенце, я принял душ (горячая вода была) и отправился отдыхать. В два часа дня я уже крепко спал.

* * *

Хозяйка разбудила меня в девять вечера, как и договорились. Уже начинало темнеть. Покинув номер, я поужинал внизу, в кафе, и снова заказал большую партию пирожных на вынос. Пока ужинал, осмотрелся. «Девятки» уже не было, грузовые суда стояли на разгрузке, в остальном всё как и было. Даже если на судне было золото, то меня это не особо волновало: хомяком тоже нужно быть в меру. Тем более золота у меня и так хватало, с трофеями взял: сперва немцы у наших, потом я у немцев.

После этого я пошёл на дело. Сначала посетил стоянку яхт. Выбирал недолго, взял один скоростной моторный катер с двумя каютами и закрытой рубкой. У него должна быть отличная мореходность. Видимо, хозяин для рыбалки его использовал: внутри снастей хватало. Взял также небольшую морскую яхту, моторную, в сто сорок тонн водоизмещением. Четыре каюты внутри, небольшой камбуз и кают-компания, палуба из досок красного дерева, борта высокие, так что и большие волны не страшны. Отличная вещь для прогулок на море.

Больше ничего интересного для себя я в яхт-клубе не нашёл: или большое было, или мне не годилось. Поэтому я отправился опустошать топливные терминалы, где взял дизтопливо, мазут на пару заправок эсминцу, бензин. Потом посетил склад с продовольствием и, сняв часового, забрал всё, что было внутри.

После этого отправился на стоянку гидросамолётов. Если подумать, это вещь нужная, поэтому забрал и сами самолёты, и топливо к ним, и даже запчасти из находившегося рядом с ремонтной мастерской склада. После этого посетил стоянку «шнелльботов» и забрал два из них: третий был какой-то убитый да потасканный на вид. Взял и один малый сторожевик, на вид как новый. Я после проверил бумаги – действительно новый, едва месяц как в строй вошёл.

А чтобы всё это прибрать, пришлось на тот свет больше полутора сотен человек отправить. В основном работал ножом, но бывало и пистолетом, благо у немецких диверсантов из «Бранденбурга», с которыми мне не раз пришлось встречаться, было такое бесшумное оружие, как пистолеты с глушителями.

Когда я покидал город, в порту уже час как объявили тревогу, там взлетали осветительные ракеты: обнаружили первых убитых и пропажи. Однако мне удалось уйти километров на пять от города и затаиться в овраге. К тому времени уже рассвело, много времени потратил на добычу и сбор трофеев, так что придётся тут передневать. Следы свои я посыпал спецсредством, а то немцы и собачек по ним могли пустить, вполне в их духе.

Спать особо не хотелось, поэтому я начал качать Хранилище, доставая все имеющиеся у меня в наличии танки КВ и убирая их обратно, и так по кругу. Дело в том, что Хранилище у меня было загружено на сто процентов, а мне ещё подлодку нужно будет туда убрать. Малую как-то не хочется, а вот среднюю вполне, причём желательно новую. Одна из верфей, где спускают такие лодки, находится в Гамбурге, вот я и хочу выследить такую лодку после заводских ходовых испытаний и угнать её перед передачей команде.

А ведь помимо лодки нужно иметь запас торпед к её аппаратам и снаряды к пушкам, что к орудию, что к зенитным, а это всё тоже требует места. Поэтому в ближайшую пару недель качаем Хранилище и создаём свободное пространство. За это время я как раз доберусь до Гамбурга и начну выслеживать лодку. Добираться буду воздухом, благо личный лётчик имеется. А пока – качаем, качаем Хранилище.

Когда я угоню субмарину и сделаю запасы для её эксплуатации, включая запчасти, то немедленно возвращаюсь к нашим, в Ленинград. Уже пора. Июль подходит к концу, пора прибыть в штаб флота для получения следующего назначения.

Так я и возился до обеда. Одиннадцать кубов накачал – пусть немного, но уже неплохо. После этого я покинул овраг, изрытый вмятинами от гусениц тяжёлых танков, нашёл кустарник и там передневал, хорошо выспавшись.

А как только стемнело, достал свой велосипед и покатил к Гамбургу. Я посмотрел по лётным картам, которые мне удалось достать, и выяснил, что до него чуть меньше семидесяти километров будет. Шуметь мотором «шторьха» не хотелось: думаю, немцы уже заметили одиночный самолёт, которого не было в списках полётов на это время, и плотно стерегут небо. Может, у меня паранойя разыгралась, но я решил пока не летать.

* * *

Несмотря на то что до Гамбурга было не так и далеко, – за пару дней можно было не спеша доехать, – я добрался до его окраин только через одиннадцать дней. Почему? Да обнаружил просто отличное место, лесок с поляной в центре, где можно было пожить вдали от местного населения. Я раскинул на поляне сигнальный контур Взора и качал там Хранилище. Помимо этого наполнил помытые котелки приготовленными ранее на немецких полевых кухнях блюдами. Конечно, не всё из котлов ушло, где-то по трети, остальное оставил на будущее.

Подумав, я достал ещё шесть полевых армейских кухонь, что немецких, что наших, и одну походную хлебопекарню, тоже нашу, отбитую у немцев, и приготовил в их котлах разные блюда, постепенно приобретая нужный опыт. Лейтенанта достал, накормил, дал отдохнуть и выспаться, после чего убрал его обратно, свежего, отдохнувшего и готового к работе.

Активно налегая на кач, я смог увеличить Хранилище до шести тысяч ста тридцати двух кубов. Теперь его размер был даже больше, чем в прошлом мире. Но там мне особо и не нужен был такой большой объём, а тут требуется. В общем, за эти одиннадцать дней, за вычетом двух, потраченных на готовку, я накачал где-то шестьсот кубов. В принципе, солидно. Для лодки и запасов к ней уже хватает, пусть и впритык. К тому же кач я прекращать не собирался.

В этот раз я не рисковал, подъехал к окраине ночью. В город въезжать не стал, а объехал его и, налегая на педали, выехал к обрывистому берегу Эльбы. С помощью Взора я осмотрел и верфи, и причалы рядом. На стапелях стояли три корпуса, но готовых лодок я так и не нашёл, так что, развернувшись, покатил дальше. С Гамбургом, точнее с местной верфью, облом: если что-то здесь недавно и спускали, то давно увели к устью.

Пользуясь тем, что пока ещё стояла ночь и до рассвета оставалось часа два, я выехал на дорогу и покатил в сторону главной военно-морской базы германского флота – Вильгельмсхафен. До него чуть больше ста километров будет, заодно прокачаю Хранилище ещё на пару десятков кубов. Чую, добычи на главной базе германского флота будет много.

Двигался я ночами, объезжая посты и переправляясь вплавь через реки, так как мосты охраняли. На четвёртую ночь я добрался до окраин. Да уж, зенитных частей тут много, только с этой стороны на подъезде четыре батареи, а вообще Взор показывает два десятка батарей на всю его дальность, а это, между прочим, уже четыре тысячи триста шесть метров, ведь я продолжал его качать.

Пробравшись в город, пока была темнота, и спрятавшись в корпусе вытащенного на берег и частично порезанного на металлолом старого тральщика, с наступлением рассвета я, наконец, смог осмотреться. Дальности Взора не хватало, чтобы охватить всю акваторию бухты, но и того что видел, было вполне достаточно. А немцы в плане маскировки настоящие мастера: я с трудом находил, наблюдая сверху, что они скрыли. Но одно понял: добыча есть и будет.

Правда, субмарин тут не так и много, больше надводных кораблей. Всего я нашёл двенадцать субмарин, из них семь – большие океанские «девятки», и пять – «семёрки». Малых субмарин не было. Думаю, это ещё не всё, наверняка тут ангары и доки для подлодок есть, и там тоже лодки стоят, а нашёл я пока только те, что стоят под открытым небом, пусть и тщательно замаскированные масксетями и ветками.

В эту ночь я уже ничего не успевал, поэтому укрылся в бывшей шахте трубопровода судна, сделав лёжку, и вскоре уснул в спальнике. Следующей ночью придётся побегать, работы предстоит много.

* * *

Проснулся я в обед, в полпервого. Сегодня было двадцать второе августа, пятница. Я планировал через четыре-пять дней добраться до Ленинграда, значит, нужно поскорее заканчивать здесь все дела и, наконец, возвращаться.

Я свернул и убрал вещи, которые использовал для днёвки, и под прикрытием корпуса тральщика спустился к воде и умылся. М-да, зря я это сделал: мало того что вода морская, так ещё и с мутью. Пришлось доставать фляжку с чистой родниковой водой, чтобы умыться заново. Потом позавтракал молочной рисовой кашей и компотом со сладкой булочкой.

После завтрака, опустив руку по локоть в воду, я начал кач, набирая воды до предела и выпуская. Я уже знал, что набираемая морская вода не вредит содержимому Хранилища: сколько раз так делал. Да и вообще вода – самый удобный материал для кача, я это давно заметил. Закончил, как только стемнело, но за это время успел накачать шестьдесят кубов. Теперь объём Хранилища – шесть тысяч двести. Я же говорил, вода – это то что нужно.

За девять часов работы, с часовым перерывом на обед и ужин, я успел определиться, что буду брать. Это изрядно сэкономит время. Вряд ли я успею сегодня улететь отсюда, слишком уж большие расстояния предстоит преодолевать, но за ночь всё успею прибрать.

Проблема была с выбором: хочется всего, и побольше. Однако тут хомяк упёрся, можно сказать в клин вошёл, растопырив локти и колени, и ни туда ни сюда. Поэтому после долгих колебаний я остановился на трёх боевых кораблях противника, все новые, лишь один корабль имел единственный боевой выход. Это были две подводные лодки, «семёрка» и «девятка», и малый тральщик, новый, этого года; два месяца назад его спустили на воду и три недели как он вошёл в состав флота.

Это был малый тральщик типа М подсерии 1940. Водоизмещение – семьсот семьдесят пять тонн, длина – шестьдесят пять метров, ширина – восемь с половиной метров, осадка – два и девять метра, скорость – восемнадцать и восемь узлов. Энергетические установки – две паротурбинные установки и два паровых котла; мощность – два и восемь тысяч лошадиных сил. Запас топлива – сто пятьдесят шесть тонн нефти. Дальность плавания – четыре тысячи морских миль. Экипаж – семьдесят пять человек. Вооружение: одна башня с двумя 105-миллиметровыми орудиями, два 37-миллиметровых орудия, один двуствольный зенитный автомат и один четырёхствольный, два бомбосбрасывателя, четыре бомбомета, сорок глубинных бомб, пятнадцать мин.

Теперь по субмаринам. «Девятка» новая, флот её только-только принимать начал. Причём мне стоит поторопиться: используя «дальнее ухо», я подслушал, что команда для неё прибывает уже через два дня. «Семёрка» тоже новая, принята флотом три месяца назад. Месяц команда её осваивала и даже успела сходить в боевой поход. Как раз неделю назад вернулись. Утопили один английский тральщик, больше побед не было, под бомбами не бывали.

В общем, обе лодки новые, загружены припасами, у большой океанской не полная загрузка, а «семёрку», прежде чем экипаж отправился отдыхать, загрузили по полной, кроме свежих продуктов, их перед выходом выдают. Меня очень заинтересовал тральщик. У немцев корабли типа М, несмотря на то что по классификации они являлись тральщиками, использовались и как эскорт, и как охотники за подводными лодками, и как учебные корабли. Такая вещь может пригодиться. Да и понравился он мне.

В принципе, если брать все три единицы, то в Хранилище они, как я прикинул, войдут, но на этом всё. Так что нужно качать и качать Хранилище. Да, там много лишнего, но выкидывать я ничего не хотел, ещё пригодится, поэтому и решил: буду качать. Однако скоро к «девятке» прибудет команда, да и выбранный мной тральщик собирался покинуть порт, сопровождая тяжёлый крейсер в составе эскадры. Поэтому я решил рискнуть.

Раздевшись, достал свою шлюпку, купленную в Риге, и погрёб в сторону стоянки тральщика. Он на якоре стоял, и мне пришлось обходить стороной три якорные стоянки других кораблей. Подплыв поближе, я перевалился через борт – ох и холодная водица! – убрал шлюпку и дальше двинул вплавь, иногда скрываясь под водой. Подплыв к борту корабля, я коснулся его и убрал в Хранилище. А вы что, думали, я его прямо тут штурмовать буду? Нет, позже.

На месте, где стоял корабль, осталась пустота, которая тут же схлопнулась, и меня в неё затянуло. Помотало, конечно, но я выплыл. Вынырнув, достал шлюпку, быстро поработал полотенцем и накинул чёрную рубаху, чтобы замаскировать белое тело, после чего погрёб в сторону берега.

До стоянок лодок я добежал по берегу. В обоих случаях снимал часовых. И если с командой тральщика я сразу связываться не стал, не желая тратить на это время, то на субмаринах поработал, используя пистолет. На «девятке» всего семеро было – рабочие завода, перегонная команда и они же испытатели, – а на «семёрке» восемнадцать человек. Трупы команд убирал в Хранилище вместе с лодками, а после выбросил тела в воду. Пусть найдут и поймут, что диверсанты поработали.

Однако на этом всё, Хранилище полное. Поэтому я вернулся к корпусу старого судна, где дневал ранее, и продолжил кач Хранилища. Необходимо было за пару дней наработать такой объём, чтобы хватило места для торпед, запчастей и снарядов к орудиям.

* * *

Да уж, прятаться мне пришлось изрядно. Пропажу лодок обнаружили быстро, сначала мёртвых часовых на местах стоянок нашли и подняли тревогу, а потом и тела в воде. А вот то, что тральщик пропал, узнали только когда рассвело.

В первый день для прочёсывания бухты подняли весь гарнизон и все части. Патрули корпус старого судна раз пять с собаками осматривали, а я в это время сидел в воде с трубкой в зубах, дыша через неё. Даже прячась, я не прекращал качать Хранилище. Оттого что я набирал и выпускал воду, волны здесь были выше, чем в других местах. Может, потому и внимание к этому месту было особое: видимо, подозревали, что диверсант где-то тут прячется, даже гранаты кидали с торпедного катера. На второй день поиски шли уже не так активно: нашли трупы моряков-подводников и поняли, что лодку угнали. На третий день поиски почти прекратили.

На четвёртую ночь, с двадцать шестого на двадцать седьмое августа, накачав к тому времени ещё двести двадцать кубов объёма, я решил, что стоит поработать. Покинул корпус старого тральщика, служивший мне хорошим укрытием, и пробежался по городу, не обращая внимания на многочисленные патрули. Сняв усиленную охрану, по двое часовых, я вскрыл склады и принялся отправлять в Хранилище глубинные бомбы, якорные мины, торпеды и снаряды для орудий и зениток. В Хранилище осталось едва двадцать кубов свободного места.

Потом сбегал к докам, где были мастерские и склады с запчастями к подлодкам. Меня особенно интересовали запчасти к дизелям, запасные лампы, да и много что ещё, вот всё и убирал в Хранилище, пока не заметил, что очередная деталь не входит. Тут уж я понял: всё, Хранилище полное. Набрал я прилично, но если прикинуть, этого хватит на год боевых действий. Но ничего, потом можно ведь и снова навестить немецкие склады, да и не один раз.

Минировать я ничего не стал, а тихо покинул территорию города. Достал «шторьх» и лейтенанта-пилота, мы взлетели и на небольшой высоте, не выше ста метров, потянули в сторону Ленинграда. Планы были выполнены, и теперь я возвращаюсь.

Полёт не задался с самого начала: километров триста пролетели, и тут мотор вдруг застучал и стал работать с перебоями. Мы, перепуганные до смерти, причём оба, сразу пошли на посадку, которая, к счастью, прошла благополучно. Пилот открыл капот и, осмотрев мотор, только пожал плечами: похоже, с двигателем проблемы. Я ругнулся и, пользуясь тем, что ночь была тёмная, да и небо затянуто облаками, отвёл немца в сторону и незаметно для него убрал неисправный «шторьх» в Хранилище и достал другой.

Пилот запустил мотор (он понял, что машина другая, но ничего не сказал), мы снова поднялись в воздух и отправились дальше. Летели до сухих баков, а тут и светать начало, так что мы пошли на посадку, чтобы заправиться и переждать светлое время суток.

Вот так двадцать седьмого августа я отдыхал в окрестностях города Гданьск, который сейчас у немцев называется Данциг. До него отсюда километров пятьдесят, но это ближайший крупный город, вот я о нём и упомянул. А там, где мы остановились на днёвку, было крупное озеро, поэтому, устроившись в овраге и выспавшись, я потом до наступления темноты набирал и спускал воду, качая Хранилище. Сорок кубов накачал. Заметил, кстати, что полное Хранилище качать проще: скорость выше.

А когда стемнело, мы полетели дальше, с дозаправкой, и сели в районе Риги. Я решил побывать там. Было полвторого, когда я проник в город и навестил бывшую базу моего дивизиона. Часть складов уцелела и там хозяйничали немцы, однако ничего интересного я не нашёл: наши или всё уничтожили, или вывезли. Но судя по тому, что склады целые, скорее второе.

Решив не оставлять свободное место пустым, я добрался до железнодорожной станции и отправил в Хранилище содержимое нескольких грузовых вагонов. А был в них уголь. Зима ожидается лютая, и уголь точно пригодится. Дрова тоже неплохо, но в запасе имелась всего пара поленниц – НЗ так сказать.

Я планировал этой же ночью вылететь дальше, тем более был шанс до рассвета перелететь линию фронта, однако, обнаружив в городе два лагеря военнопленных, занялся их освобождением. Переоделся в свою форму лейтенанта и поработал оружием с глушителями. Почти шесть тысяч освободил, среди них были и командиры. После выдал освобождённым подготовленный запас оружия и припасов. Треть ушла в леса, пробираясь в сторону передовой, а бо́льшая часть, которой командовал майор-стрелок, взяла Ригу штурмом, зачищая её. Я в этом безумии не участвовал, отсыпался в лесу.

* * *

Днём я выяснил, что в Риге полно немецких частей, а наших уже нет. Мне удалось, не покидая убежища, подслушать немецких офицеров: до окраины города пара километров, дальности работы Взора хватило. Я узнал, что пленные зачистили казармы местных националистов (так вот кто им нужен был), перебили всех и ушли, сбив с ходу несколько заслонов. Сейчас их разыскивали по окрестным лесам. Ещё несколько групп прорвались на захваченных катерах к островам, которые ещё удерживали наши.

Переодевшись в гражданскую одежду, я добрался до берега моря и купаясь, качал Хранилище: оно было полностью заполнено, а резерв всё же иметь необходимо. Хм, а ведь в своей прошлой жизни Путника я не качал так исступлённо как Взор, так и Хранилище. Сейчас я за три месяца накачал уже больше, чем за год в прошлой жизни, и это заставляло задуматься.

Как бы то ни было, двадцать шесть кубов я накачал, снова заполнил их углём и, как только стемнело, полетел с лейтенантом дальше. За Псковско-Чудским озером мы сели на дорогу, заправились и продолжили полёт. Зная, какая у города зенитная защита, я, честно говоря, опасался приближаться, так что мы крались на малом газе. Мотор работал тихо, шума было мало, но и скорость сильно упала.

За час до рассвета мы сели на пустую дорогу, в тридцати километрах от окраины. Я убрал самолёт с пилотом, достал «эмку» и на ней покатил дальше. Посты я видел издалека, всё же дальность Взора уже почти пять тысяч метров. Когда была возможность, объезжал, а когда не было – обходил на своих двоих.

Когда рассвело, я был уже в шести километрах от окраины. Переодевшись в форму советского военного моряка, заехал в небольшую деревушку, насчитывающую едва десяток домов, и остановился у одного из них. Несмотря на раннее утро, здесь уже встали и работали по хозяйству. Из взрослых были женщина лет сорока и старуха. Из мужского населения в деревне только пацаны да старики.

На мой окрик от калитки хозяйка дома обернулась и подошла. Её опередила пара девчат лет шести и восьми, которые, подбежав к калитке, с любопытством принялись меня разглядывать.

– Доброго утра, – поздоровался я. – Лейтенант Мальцев. Извините, я всю ночь в дороге был, хотел бы выспаться до обеда. Не пустите?

– Да, конечно, проходите. – Хозяйка скинула кожаную петлю и отворила калитку.

Девчата испросили разрешения посидеть в машине, которую я оставил у забора, и я разрешил, она была не заперта. Как потом оказалось, детворы набежало множество, и все набились в салон «эмки».

А мне тем временем выделили кровать, похоже хозяйскую, она одна в доме панцирной была, и спросили, не хочу ли я позавтракать. Я отказался. Разделся, оставшись в одном тельнике и чёрных трусах, лёг и сразу уснул. Попросил разбудить меня ровно в двенадцать часов дня. Часы в доме были, причём с ходиками, для деревни вещь редкая и дорогая.

* * *

Разбудили меня вовремя. Хозяйка сообщила, что накрывает на стол, и вышла из светёлки, а я сел, протирая глаза и сонно моргая. Взором прошёлся по округе. А вот это уже интересно: у моей «эмки» стояла полуторка, которую как раз покидали бойцы-пограничники, а из кабины выходил командир в звании лейтенанта.

Мельком осмотрев машину, пограничники пообщались с детьми, которых стало куда меньше, после чего лейтенант с двумя бойцами прошёл на территорию подворья. Остальные рассыпались. Трое остались у машин, включая пулемётчика, остальные разбежались. Грамотно окружили; если бы собрался на прорыв уйти, сложно было бы.

Наблюдая за ними, я поднялся с кровати, не одеваясь, босиком и в одном нательном белье – тельнике и трусах – вышел наружу и, подойдя к бочке с дождевой водой, которая стояла у стены сарая, начал умываться, отфыркиваясь. Сюда же подошла хозяйка с полотенцем. Умывшись, я разогнулся, взял полотенце и посмотрел на подходивших пограничников. Скорее всего, они из службы охраны тыла. Так и оказалось.

Подойдя ко мне, лейтенант представился:

– Начальник патруля службы охраны тыла, лейтенант Парфёнов. Попрошу ваши документы. По какой причине находитесь здесь?

– Лейтенант Мальцев, подводник, Балтийский флот, в недавнем прошлом командир лодки. До недавнего времени выполнял секретное задание, о котором сообщить не могу. Направляюсь в штаб флота, чтобы получить новое назначение. Документы в доме, оставил в форме… Слушай, лейтенант, мы нигде не виделись? Лицо твоё знакомо.

Я действительно где-то его видел, а вспомнить пока не могу.

– Вроде не встречались.

– Вспомнил! – воскликнул я, действительно узнав его. – Восьмое июля, окрестности Барановичей. Я там курировал три группы осназа, мы работали в тылу противника. Как раз освободили лагерь для военнопленных и, уходя, наткнулись на окруженцев. Кажется, майор Филатов там старшим был. В те времена постоянно с окруженцами встречался, десятки групп, всех не упомнишь. Я им помог боеприпасами и продовольствием. Ты там был, когда я с майором общался, подошёл с докладом по разведке переправы.

– Было такое, – подтвердил лейтенант. – Только ночь же была. Моряка помню, а лица не разглядел. А голос узнаю, похож. Ваша помощь с припасами и снарядами нас тогда здорово выручила. А вы, значит, куратором у осназа были?

– Да.

– Можно вопрос?

– Валяй, – вытирая руки, разрешил я, после чего повесил полотенце на палку, торчавшую из забора. Хозяйки не было, она под яблонями на стол накрывала, а дочери ей помогали.

– Почему моряка куратором назначили?

– Группы работали по побережью. Я за эти два месяца где только не был, включая Германию. В Любеке диверсию устроили, в Гамбурге бывали и на главной базе флота Германии, Вильгельмсхафен. Это Атлантическое побережье, Северным морем омывается. Даже подлодку угнали и пару боевых кораблей. Их сюда, к Ленинграду перегнали, спрятали в шхерах. Так как действия группы были признаны успешными, их отозвали в Москву, а меня вернули флоту: мол, служи дальше по специальности. Надеюсь получить под командование трофейную подлодку.

И знаешь что, лейтенант, если бы я знал, что меня ждёт, я, возможно бы, отказался. У меня боязнь высоты в острой форме, а передвигаются группы в основном воздухом, на трофейных самолётах. Я столько налетался – на всю жизнь хватит. Как не поседел, не знаю. Хотя, конечно, здорово было; за эти два месяца я один только уничтожил около четырёх сотен солдат и офицеров противника, а общая численность на все три группы – за сорок тысяч. Так-то. Ладно, это к делу не относится, сейчас документы вынесу.

Лейтенант молча кивнул. Я вернулся в дом, быстро надел форму, носки и ботинки, застегнул ремень и, поправляя фуражку, вышел во двор и протянул документы Парфёнову. Он быстро их просмотрел, поднял удивлённо брови и сказал:

– У вас они на отпуск оформлены, да ещё за два дня до начала войны.

– Всё верно. Как поступил приказ выдвинуться к границе, так и выполнил его. К сожалению, командир дивизиона, где я служил, командировочные документы выдать мне не мог, пришлось сдать командование лодкой и взять отпуск. И да, лейтенант, о начале войны я узнал в пятницу, за два дня до её начала.

– Документы на машину?

– Это подарок от бойцов, трофейная.

– Она же наша?

– Захватили у немцев, значит, трофейная. Прибуду в штаб флота, сдам в гараж, пусть используют. Мне не по чину пока.

– Ясно, – возвращая мне документы, сказал он. – Отпустить так я вас не могу, двое бойцов сопроводят вас до штаба флота.

– Без проблем.

Лейтенант уехал, а двое пограничников остались и присоединились к нам за столом. Хозяйке я выдал вещмешок, сделав видимость, что достал его из багажного отсека машины: мол, от нашего стола вашему столу. Детишкам дал жестяную коробку с конфетами, немецкими леденцами, пояснив, что это трофей. Обед был очень вкусный, особенно томлёные щи со сметаной.

А после обеда мы собрались и покатили к городу, оба бойца сзади сели. Проехали три поста в городе, нас пропустили, сопровождение помогло. И вот я остановился у здания штаба фота. Если кто думает, что штаб размещён в Кронштадте, то зря, сейчас он в Ленинграде находится, Кронштадт – это военно-морская база. По крайней мере, службы тыла и кадровый отдел тут находятся.

Подъехав к зданию, я припарковался и, покинув машину, прошёл в здание, оба пограничника шли за мной следом. Предъявил дежурному документы и, пока он вносил мои данные в журнал учёта, сообщил:

– Прибыл для получения нового назначения.

Дежурный изучил даты в отпускном и удивился:

– У вас написано, товарищ лейтенант, что вы ещё до войны получили отпуск.

– Выполнял секретное задание, для дезинформации получил отпускное удостоверение. Пришлось два месяца брать, в один бы не уложились.

– Ясно, – заканчивая записывать, ответил старший лейтенант, выполнявший обязанности дежурного. – Вам нужно в отдел подводного плавания флота к капитану первого ранга Стеценко. Он сейчас у себя. Второй этаж, левый коридор, третья дверь справа.

Убирая документы обратно, я повернулся к пограничникам и сказал:

– Благодарю за службу, бойцы.

Они, молча козырнув, развернулись и ушли, а я направился к лестнице, козыряя командирам. Я был в парадной форме, всё начищено и сверкает, кортик на боку – именно в таком виде и должен являться командир перед командованием.

Подойдя к нужной двери, я постучал и, открыв дверь, вошёл. Отдел подводников занимал четыре комнаты, одна числилась кабинетом Стеценко, и тут шла активная работа.

– О, Мальцев? – оторвавшись от карты, сказал какой-то капитан третьего ранга. Я хорошо выучил звания у военных моряков Союза, уже не ошибаюсь, как это бывало в первые дни. Придумали же эти галуны на рукавах.

Другие командиры, трое со звёздами политработников, тоже повернулись ко мне. Похоже, совещание было, народу много.

А капитан третьего ранга подошёл ко мне и зло спросил:

– Ты где был?

– Выполнял секретное задание руководства страны. Участвовал в диверсиях на морских военных базах Германии. Задание выполнено, был отправлен обратно. Готов получить новую должность и приступить к службе.

– Идём к командиру.

Он сопроводил меня к кабинету начальства, зашёл, пробыл с минуту и, открыв дверь, мотнул головой:

– Зайди.

Я прошёл в кабинет и, козырнув, доложился:

– Товарищ капитан первого ранга, лейтенант Мальцев, прибыл для дальнейшего прохождения службы. – Достав документы, я положил их на стол перед Стеценко.

– Лейтенант, вы где были?

– Выполнял секретное задание на территории противника.

– Этому есть подтверждение? Какие-нибудь документы?

– Нет. Задание в стиле «нас там не было». Подтверждения не будет. Я так понимаю, это один из тестов для проверки моих боевых и деловых качеств: смогу выкрутиться или нет.

– Ты понимаешь, что я тебя как дезертира должен арестовать?

– Понимаю. Только смысла не вижу. Совершая диверсии на территории Германии в составе групп осназа, мне удалось угнать у немцев подводную лодку типа «Семь» и несколько небольших боевых кораблей. Они укрыты в шхерах, а вот субмарина находится тут, в Ленинграде. Её завели в порт и положили на грунт. Так как по старому правилу флота кто захватил, тот и принимает командование, прошу меня назначить её командиром.

– Бред, – вздохнув, сказал каперанг. – Я даже слушать эти сказки не хочу. Идём за мной.

Он встал из-за стола и направился к двери, я за ним. На ходу Стеценко бросил мне:

– Трибуц тебя командиром поставил, пусть он твою судьбу и решает.

Адмирал, к счастью, был у себя, только что вернулся после инспекции с судоремонтного завода, где ремонтировался эсминец. Оказалось, произошла страшная катастрофа во время перехода корабельного состава флота из Таллина в Кронштадт. Боевые корабли бросили сопровождаемые ими суда, и те понесли огромные потери. Погибло много людей, как моряков, так и гражданских, и обвиняют в этом адмирала. Как я понял, вполне по делу.

Мне пришлось подождать с полчаса в приёмной, пока, наконец, впустили Стеценко, а потом вызвали и меня. Адмирал был злой как чёрт; видимо, Стеценко смог подобрать нужные слова, чтобы накрутить его.

– Лейтенант, сообщите причину вашего отсутствия на боевом посту.

– Товарищ адмирал, двадцатого июня я был снят по личному прошению с командования лодкой и направлен выполнять секретное задание руководства страны. С тридцатого мая по двадцать седьмое августа этого года я был куратором трёх групп осназа. Получив двадцатого июня приказ с сообщением о скором начале войны, я доложил об этом командиру дивизиона, сдал лодку и немедленно отбыл в Минск, где в районе Белостока соединился с террор-группами.

За сутки до начала войны мы уничтожали диверсантов противника, а после этого, пропустив немецкие части, уничтожали их тылы и штабы. Захватывали немецкие склады и освобождали наши, вывозя всё на нашу территорию. Также поступали и с брошенным вооружением, включая танки и тяжёлую артиллерию. Освобождали лагеря военнопленных, уничтожали стратегические объекты вроде мостов и переправ. Помогали группам окруженцев припасами. Везде я выходил на контакт с окруженцами и освобождёнными из лагерей.

Три недели назад группы были переброшены воздухом в Германию, где работали на военно-морских базах Любека и Вильгельмсхафена. Ночью удалось захватить несколько немецких боевых кораблей, включая подлодку типа «Семь». В данный момент она находится тут, в Ленинграде. Прошу меня, как участника абордажа, поставить командовать ею. В данный момент я не требуюсь как куратор, и меня вернули обратно флоту.

– И правда, бред, – пробормотал заметно успокоившийся адмирал и тут же стал припоминать: – Мальцев, Мальцев… Неделю назад по представлению штаба Западного фронта в Москве за боевые заслуги был награждён орденом Боевого Красного Знамени лейтенант Мальцев, с линкора «Октябрьская Революция». Сейчас встаёт вопрос: а того ли Мальцева наградили?

– Не могу знать.

– А у меня уже сомнений нет. Значит так, раз документов, подтверждающих это твоё… секретное задание, нет, будем решать вопрос с тобой по законам военного времени. Всё решит военно-полевой суд. Увести.

Стеценко подхватил меня под локоть и уже повёл к двери, когда адмирал с вопросительной интонацией бросил мне в спину:

– Лейтенант, а что там с «семёркой» немецкой?

– А что с ней? Всё в порядке с ней. Решили вот передать Северному флоту, как и надводные боевые корабли, им нужнее. Балтийскому больно жирно будет.

– Так… – Адмирал устроился за столом, и велел Стеценко: – Оставь нас.

Стеценко вышел. Адмирал с минуту помолчал, задумчиво изучая меня, и, наконец, прервал тишину в кабинете:

– Это что сейчас было? Мстить решил?

– А за что? Вы в своём праве.

– А трофеи?

– Какие трофеи? Какое отношение к ним имеет Балтийский флот? Я за карьеру не держусь, честно сказать, наплевать на неё. Но мечта есть – стать самым результативным подводником Балтийского флота. Подлодка для этого есть, большой запас запчастей, топлива и торпед для неё, формируй команду и действуй, тем более минные поля я могу пройти с закрытыми глазами. Но раз бьют по рукам, то к чему вообще об этом говорить?

Это была замануха. После фиаско с переходом, когда из-за бездействия адмирала флот получил такие большие потери, адмиралу требовались победы, чтобы обелить себя. И захваченные корабли немцев, предъявленные руководству страны, – это такой козырь, который он не мог упустить. Мы оба понимали, к чему я веду.

Адмирал молчал, наверное, с минуту, всё мысли гонял и наконец спросил:

– Что ты предлагаешь?

Это меня удивило. Он не предлагал, а у меня спрашивал. Однако моя заминка была крохотной, и он вряд ли её заметил. Я тут же выдвинул свои предложения.

– Предлагаю сделку, которая устроит нас обоих. Я передаю в состав флота «семёрку», получая её под командование. Кроме лодки я передаю также малый тральщик типа М, новенький, этого года спуска, два «шнелльбота» и малый сторожевик. Всё новое, старьё мы на абордаж не брали. У немцев ещё большая океанская лодка была захвачена, типа «Девять», но что с ней, я не в курсе. Мне намекнули, чтобы я на неё не рассчитывал. Это по надводным и подводным кораблям. Помимо них есть ещё трофеи, например авиация. Наша и трофейная.

– Вот как? – заинтересовался адмирал. – Что по нашей?

– Истребителей Як около сотни, «миги», «лаГГи», Ил-два и с полсотни «пешек». Немецкие – два десятка транспортных самолётов, три десятка штурмовиков, сотня истребителей, с полсотни бомбардировщиков. Немного гидросамолётов, с полтора десятка. Естественно, всё с аэродромной техникой и небольшими запасами снарядов и бомб. На два-три вылета.

Ещё есть танки, грузовики, артиллерийские установки, миномёты, ну и стрелковое оружие, где-то стрелковый корпус вооружить можно. В основном наше, но и немецкое имеется. Всё это я готов передать Балтийскому флоту за должность командира трофейной подлодки. Ну и просьба звания и награды не зажимать. А так я действительно собираюсь стать самым результативным советским подводником в этой войне.

– Если всё, что ты перечислил, будет, считай, мы договорились.

Встав, адмирал подошёл ко мне и протянул руку, и мы скрепили сделку крепким рукопожатием. После этого прошли в оперативный отдел штаба, где и начали планировать передачу всей этой огромной массы вооружения флоту. И начать я собирался со своей «семёрки». Работы предстоит много.

Стеценко тоже был тут, помогал с комплектованием экипажа, всё же полсотни опытных специалистов подобрать нужно. Мне отдавали весь экипаж подлодки типа «Щука», которая сейчас находилась в доке после попадания бомбы. Уцелели тридцать два моряка, их уже собрались в морскую пехоту направить, а тут я. Остальных отбирали по специальностям. А принимать лодку от осназовцев я, как объяснил командирам, буду ночью: лица они светить не хотят.

Теперь мне стоит обдумать, как решить вопрос с командой тральщика. Они ведь точно проснутся, как только я судно из Хранилища достану и оно ухнет в воду, до боя может дойти. Но кажется, у меня есть идея по этому поводу.

– Товарищ адмирал, есть ещё несколько вопросов, – сказал я командующему. – С оккупированной территории нашими группами было вывезено полторы тысячи наших раненых с медперсоналом, нужно их передать. А так как бойцы террор-групп себя не показывают, нужно провести это за городом. Они в лесу их выгрузят, а наши на санитарных машинах заберут и доставят в госпиталь. Также сюда доставлена команда немецкого тральщика, нужна конвойная команда, чтобы сопроводить их в лагерь для военнопленных. Их там семь десятков с командиром корабля. В остальном всё можно решить согласно разработанным планам по передаче.

– Добро, – согласился тот.

Всё же, пока было светлое время, решили начать с раненых и пленных, так что я в сопровождении представителей особого отдела спустился вниз. Моя машина стояла на месте, её, к слову, за мной решили записать, и мы в сопровождении ЗИСа с краснофлотцами покатили за город. Что ж, приступим, дело привычное, опыт есть. Сначала с пленными разберёмся.

Прибыв на место, в довольно крупный лесок, я свернул с дороги и остановился на обочине. Два особиста, один в форме старшего политрука, другой батальонного комиссара, вышли следом, матросы посыпались из кузова грузовика. Я свистнул, и из леса донёсся ответный свист: я работал опцией удалённого чревовещания. Классная штука, теперь никто не усомнится в том, что осназовцы есть.

– На месте! – громко сказал я.

– Готов, – донеслось в ответ. – Будете получать пленных по десятку. Куратор ко мне, остальные на месте.

– Принял, – ответил я и, обернувшись к сопровождению, сказал: – Я буду принимать пленных и звать вас. Дальше уже ваша работа.

Отойдя вглубь так, чтобы от опушки меня точно не было видно, я мысленно вошёл в Хранилище, представив тральщик и всех людей на его борту, и, не доставая тральщик, стал снимать с него и выводить из Хранилища членов команды, сразу работая кулаком по затылку. Сначала достал командира корабля и пятерых вахтенных – офицера с четырьмя матросами, которые были в отключке. Ну и позвал своих матросов, которые сразу подбежали, молодцы, дисциплинированно ждали у машин.

Оставив им пленных, я отошёл в сторону метров на пятьдесят и достал ещё десяток, по очереди. Многие спали, всё же ночью тральщик угнал, но я их всё равно вырубал и снова сдавал матросам. При каждой группе, охраняя её, оставались двое матросов. В первой группе уже кто-то очнулся. Документы на пленных я передал особистам.

Потом пленных привели в чувство, вывели на дорогу и погнали к городу. Они, конечно, ничего не понимали, но вокруг были вооружённые русские моряки, и немцам пришлось подчиниться. Тех, кто сопротивлялся, били прикладами. Четырёх немцев пришлось нести: слишком сильно я им, видимо, дал по затылку, и они всё ещё были без сознания.

Теперь займёмся нашими ранеными и медперсоналом. Вообще, большая часть медиков, попав в окружение, побросали раненых и пытались самостоятельно выбираться к своим. А эти немногие продолжали работать, считая это своим долгом, поэтому я и решил обязательно их к нашим вытащить, что и сделал.

ЗИС уже укатил в сторону северной столицы, пленных увели. У моей «эмки» остался один из особистов, старший политрук, и с ним два матроса с винтовками СВТ. Подойдя к политруку, я поинтересовался:

– Что там по санитарным машинам?

– Два десятка набрали, должны подойти. В колонне будут матросы для погрузки и врачи из нашего госпиталя, они помогут.

– Это хорошо. – Повернувшись, я крикнул, спрашивая: – Что там с ранеными?

– Пять минут, первые пять сотен выгружаем, – отчётливо донеслось в ответ. Голос был другой, такой грубый, низкий баритон, совсем не схожий с моим. – Будьте осторожны, они после нескольких дней сна.

– Добро, – ответил я и, повернувшись к особисту, сказал: – Подождём немного.

– Что за парни эти бойцы из террор-групп?

– Говорить мне об этом нельзя, но отвечу так: невидимки. Ты можешь в метре от них пройти в пустыне и увидишь лишь нож, который перерезает тебе горло. Они таким образом многих немцев на тот свет отправили. Я бойцов такого уровня никогда не видел, да и вообще не подозревал, что они существуют.

– Такие серьёзные?

– Я видел один захват, опишу его. Представь: задача – захватить двух немецких генералов. Трофейный грузовик и легковушка-кабриолет выскакивают на поле, а транспортный «юнкерс» уже разгоняется, вот-вот оторвётся от поля. И те, на легковушке, пока другая группа на грузовике добивает охрану, рванули следом. Когда самолёт оторвался от поля, два бойца террор-группы успели зацепиться пальцами за крыло. Самолёт улетел и через пять минут вернулся. Он был захвачен. Кто такое ещё сможет? А они сделали, взяли на абордаж самолёт в воздухе, вдвоём, хотя салон был полон: полтора десятка офицеров вермахта и СС.

– Такое возможно? – в растерянности спросил особист, видимо, ярко представив то, что я описал.

– Своими глазами видел. Я просил их обучить меня, да куда там, основы показали, и всё. Отрабатываю теперь.

В это время из леса донеслось:

– Куратор к нам, остальные на месте.

– Пора работать, – сказал я и быстрым шагом направился в глубь леса.

Это было уже не то место, где моряки принимали пленных немцев, а в полукилометре в стороне. Я стал быстро доставать раненых, они сразу лёжа появлялись на листве. Достав так пятьсот раненых и весь медперсонал (все они спали), я вызвал особиста с двумя матросами. Пока я тут в течение десяти минут доставал раненых, подошла колонна для вывоза, так что с ними сразу стали работать врачи.

А я, снова отбежав на полкилометра, достал следующую партию, а за ней и остальных. Всех раненых, среди которых было много тяжёлых, в том числе и не ходячих, передали врачам и постепенно начали вывозить. На опушке поставили несколько больших палаток, развернув походные операционные, так как некоторым раненым требовались срочные операции. Я передал медикам десять санитарных машин на базе ГАЗ.

Некоторые раненые находились в Хранилище около двух недель, и конечно, возникнут вопросы, почему они не помнят это время и раны их остались без изменений, но я найду, что на это ответить. Да хотя бы тем объясню, что они бредят.

Вообще, раненых я немало насобирал, тайком ночами перевозил их через линию фронта и располагал рядом с каким-нибудь населённым пунктом, пробуждал медперсонал или отправлял кого-нибудь за помощью, чтобы вывозили. Больше тридцати раз так делал, больше трёх десятков тысяч вывез. А эти раненые, которых я сейчас передавал, были набраны перед отправкой в Германию, мне было просто не до них, не мешают и ладно.

Уже был вечер, когда мы вернулись в город, и меня немедленно провели в кабинет адмирала. Он выглядел сильно уставшим, под глазами залегли тени, но принял меня сразу.

Когда я начал доклад, адмирал встал из-за стола, подошёл и сказал, прерывая меня:

– Всё знаю, доложили… Как показали сегодняшние события, доверять тебе можно. Приказ о назначении тебя командиром трофейной подлодки подписан. Своей властью за боевые действия и захват кораблей противника присваиваю тебе звание старшего лейтенанта. Наградные уже оформлены и отправлены в Москву. У тебя час, мне нужен рапорт о ваших боевых действиях.

– Не успею, товарищ адмирал, там сутки писать нужно, очень много мы работали эти два месяца.

– Хорошо. Сегодня получишь лодку и поставишь её у пристани ремонтного завода, я уже распорядился. Инженеры помогут: сменят таблички, чтобы были на нашем языке, так команде будет удобнее работать, да разберутся с управлением и команду обучат. Как думаешь, когда подлодка будет готова к выходу?

– Если поднапрячься, то через две недели. Можно первый учебный выход сделать боевым. Ничто так хорошо не учит, как боевые операции.

– С этим согласен. Когда лодка встанет у пристани, оставишь её на старпома (это старший лейтенант Мальков, опытный подводник, сам отбирал) и прибудешь в штаб, рапорт нужно написать как можно быстрее. В секретном отделе уже всё подготовили, машинистка будет. Да, утром прибуду осмотреть лодку, так что приготовьтесь. Особисты тоже там поработают, у них свой интерес.

– Есть! – козырнул я. – Разрешите идти?

– Свободен.

Покинув кабинет, я зашёл к начальнику штаба флота, именно тут были мои документы. После того как я сдал их Стеценко, больше их и не видел, в кармане были только корочки кандидата в члены партии. Теперь в удостоверении я был записан как старший лейтенант, командир подводной лодки типа Т, номер «101». «Т» – это трофейная? Надо будет узнать.

А вообще, молодцы в штабе, быстро всё оформили, даже полевую почту завели, которая числится не за дивизионом, а именно за лодкой. Записали её за первой бригадой подводных лодок третьего дивизиона. Командир дивизиона – капитан третьего ранга Грищенко. С ним ещё нужно познакомиться.

Как мне сообщили, в дивизионе в основном разный хлам, захваченный во время взятия Литвы. Да и мало что уцелело в дивизионе после прорыва из Таллина. Кажется, моя лодка станет третьей в его составе. То есть её ещё нет, а в состав флота её уже ввели. Похоже, адмирала очень сильно припёрло, раз стал так работать и с подчинённых требовать столь быстрой работы.

Убрав документы в карман, я покинул кабинет и спустился вниз. Теперь галуны нужно сменить. У меня на рукавах один средний и один узкий, а над ними звезда того же золотистого цвета. Теперь узкий нужно сменить на средний: два средних галуна и соответствуют званию старшего лейтенанта. Кстати, пропуск на движение по городу мне тоже выдали, а также документы на машину и пропуск уже для неё. Машину за моей подлодкой записали, как командирскую. Заправлять будут на автобазе запасного экипажа, наряды на топливо выдали.

Устроившись за рулём и отметив, что бак почти пустой и надо будет заправиться, я покатил к казармам запасного экипажа, где должна дожидаться моя команда. Как мне объяснили, старпом Мальков уже должен все вопросы решить; буксир, чтобы отбуксировать лодку к пристани, тоже выделен. Осталось отобрать людей, которые потребуются для перегона.

Въехав на территорию – пропуск сработал, – я приметил у казармы группу моряков при личном оружии и с вещмешками. Наверное, это мои. Подъехав к ним, я остановился.

– Смирно, – подал команду старший лейтенант. Видимо, это и есть Мальков, лично я его не знал.

Я подошёл и представился. Так и оказалось, моя команда, сорок три бойца при пяти командирах. Это пока всё что есть, остальной состав будет чуть позже. До полного штата нужны ещё шесть человек. Некоторых придётся выдёргивать из маршевых рот, уже ушедших к фронту, и возвращать.

Я познакомился с командой. Практически все нужные специалисты имелись, как и командиры боевых частей. Не было дизелиста, точнее старшего машинного отделения, и того же комиссара, но они будут позже. Тридцать матросов и старшин, построившись, направились к пристани, где должна была встать лодка, а остальных на старой «полуторке», приписанной к запасному экипажу, отвезли к причалу, где стоял буксир. За руль «эмки» я посадил торпедиста с лодки, старшего матроса: он умел водить машину и отгонит её к пирсу у завода.

Прибыв на место, мы сразу прошли на борт буксира, уже стемнело. Вскоре он отошёл от причала и, заставив нас кашлять от угольного дыма, потюхал по Неве к выходу, в сторону порта. Пока шли, я описал старпому, мичману (он боцман) и пятнадцати матросам, как была захвачена лодка. Рассказ имел мало общего с реальностью, но получилось красиво. Потом в рапорте я всё это изложу, а пока тренировался на слушателях. Как другие трофеи брали, я тоже описал в своей манере реальной сказки.

И вот мы вышли в акваторию.

– Здесь, – сообщил я пожилому капитану буксира, имевшему звание капитана второго ранга.

– Стоп машина, спустить шлюпку, – сразу скомандовал он.

Капитан тоже слушал мои рассказы, а что делать на месте, мы с ним заранее обговорили. Он мне не верил, по лицу было видно, но думал, наверное, что я этого не вижу, ведь темень вокруг.

Выйдя в порт, мы отошли правее, тут было пусто, никого вокруг в пределах видимости, да ещё и ночь. Значит, появление подлодки из ниоткуда никто не заметит. Спустили шлюпку, я по верёвочной лестнице спустился в неё и, сам налегая на вёсла (что для командиров среди моряков нонсенс, матросы же есть), погрёб в сторону.

Убедившись, что буксир скрылся в темноте, я приготовился и достал подлодку. Ох и швырнуло меня волной в сторону, когда та клюнула вниз, уйдя в воду почти до верха ходовой рубки. Хорошо, что я заранее люки задраил и швартовы убрал.

Всплыв, скидывая массы воды, лодка замерла. Убедившись, что она перестала качаться, я подошёл к борту. Шлюпка неплохо воды приняла, как бы на дно не ушла; я немного ведром выплеснул, но всё равно на дне есть, да и сам я промок до нитки. Ладно, скажу, что соскользнул с палубы в воду – мол, скользкая, – такое бывает. Хотя из-за этого могу потерять авторитет: среди подводников считается особым шиком обладать большой ловкостью.

Подойдя к лодке, я пришвартовал шлюпку и перепрыгнул на борт, действительно чуть не соскользнув при этом в воду. Привязал конец к малой тумбе и поднялся на рубку. Похлопал по одному из стволов двуствольной автоматической зенитки. Открыв люк, проверил, не попала ли вниз вода. Закончив осмотр, посигналил фонариком в сторону буксира.

Вскоре шум работы его машин стал ближе и, осветив лодку неярким фонарём, буксир стал подходить к правому борту, у левого была шлюпка. Я спустился и, поймав конец, стал помогать со швартовкой. Двое матросов перепрыгнули на борт (взгрею за нарушение техники безопасности!) и помогли мне. Потом перебросили трап, и будущая команда лодки (пусть пока и не в полном составе, а перегонная) перешла на её палубу.

– Моторист и электрик, за мной. Старпом, поднимите пока флаг. Как только запущу дизель и включу освещение, можно будет спуститься в лодку.

– Есть, – козырнул тот.

Флаг мне выдали в штабе, пакет был со мной, на буксире остался, и старпом его прихватил. И вот пока он занимался флагом, а команда буксира возвращала свою шлюпку на место, заодно перегоняя буксир к носу, мы с мотористом и электриком прошли в двигательный отсек, освещая всё фонариком. Сам я с лодкой уже разобрался. Используя возможность Взора видеть внутренние отсеки и механизмы, я ещё до того как захватил её полностью, разобрался с управлением и всеми системами.

Переключив энергосистему на дизеля, мы запустили обе машины. Они затарахтели, выхлопные газы по трубе пошли наружу. Включив освещение на борту и зарядку аккумуляторов, а то уровень всего две трети, я направился наверх, оставив внизу моториста и электрика.

Потом я разместил матросов, выделив им койки в кубрике, и показал старпому его каюту, которую он будет делить с комиссаром. Пока не знаю, кто у меня им станет, ещё не назначили. Свою каюту я уже занял ранее.

Мы встали на мостике, куда подняли фонарь, прокинув кабель. Я показал электрику, где что лежит и куда включать, и отдал сигнал. Буксир заработал машинами и с лёгкой натугой потащил нас к судостроительному заводу. Буксировка длилась почти час. Зарядка аккумуляторов уже закончилась, дизеля смолкли, и освещение, дежурное на борту, переключили на них, на аккумуляторы. Дальше последовала швартовка, которая прошла благополучно.

Здесь нас ждала команда и особисты из штаба флота. Они вывели с лодки всех, кроме меня, и забрали все бумаги, включая документы из сейфа капитана и шифровальные блокноты радиста – ключи от обоих сейфов я им передал. Забрали и шифровальную машинку. Осмотр и обыск лодки длился час, после чего особисты отбыли. Только после этого команда, которая уже ожидала, прошла на борт. Вообще, стоило бы их в казарме разместить, но ведь и к лодке привыкать нужно. Например, как тем же гальюном пользоваться: тут немного по-другому, чем на наших лодках.

Назначив вахтенных, я скомандовал отбой, приказав поднять команду в шесть утра: прибудет командующий, нужно будет блеск навести. После этого экипаж отбыл ко сну. Я прошёлся, проверил – на борту всё в порядке. Освещение пока на аккумуляторах, позднее прибудут инженеры и определят, как подключать лодку к внешнему электропитанию, чтобы ничего не спалить на борту.

Хорошо, что лодка новая: в сейфе у капитана были схемы и бумаги по ней, с верфи, помогут с механизмами разобраться. Я их с боем у особистов вырвал, под подпись, обязуясь инженерам передать. Кстати, а не тут ли отец Мальцева работает? Надо будет узнать. Весточку о себе подам чуть позже: в ближайшее время запарка ожидается большая.

Утром к девяти действительно прибыл командующий. Лодка к тому времени блистала. Закрывать германский герб на рубке я не стал: пусть жители Ленинграда, уже собравшиеся у пристани, за оцеплением из матросов, видят, что лодка трофейная.

Командующий прибыл не один, а с военными корреспондентами, представителями штаба флота. Адмирал принял решение широко осветить введение трофея в состав Балтийского флота. Многие в штабе были категорически не согласны с адмиралом, особенно разведка. Высказывались также опасения, что лодка будет вводить в заблуждение наших подводников: трофейная ли она или это немцы, атаковать или нет. Но адмирал настоял на своём: ему была необходима огласка столь значимого события, да и мы с ним договорились об этом.

Журналисты изучили лодку изнутри, подивились тесноте, сделали несколько фотографий, включая общий снимок на рубке. После этого начались вопросы о том, как мне удалось захватить подлодку. Я был героем истории с абордажем. Подумав, я за час рассказал о террор-группах, куратором которых являлся, как работали в Белоруссии и в Германии и как захватили эту лодку.

Корреспонденты были в восторге – такой материал! Мало того, я им ещё и фотографии подарил; на нескольких из них на заднем фоне были видны боевые корабли кригсмарине. Это я на главной базе фото делал, где «семёрку» угнал. Начальник особого отдела мне кулаком незаметно пригрозил за то, что утаил их. Так ведь не спрашивали, вот и я не говорил.

На этом корреспонденты с адмиралом отбыли. Я оставил за старшего старпома, приказав ему навести маскировку на лодку: два тюка маскировочных сетей были в кладовке на борту. Двум инженерам я передал под подпись схемы на лодку, чему они очень обрадовались и тут же принялись за работу. А я отбыл на своей «эмке» в штаб флота.

Прибыв в штаб, я до семи вечера безвылазно диктовал машинистке рапорт о действиях террор-групп вплоть до моего возвращения в Ленинград. В триста листов уложились, толстая папка вышла. Пришлось и фотографиями поделиться.

Копия моего рапорта и особистам ушла. Особенно они интересовались вербовщиком, который уговорил меня стать куратором. Я дал описание неприметной внешности и сообщил, что он предъявил удостоверение личного порученца товарища Сталина. Надеюсь, никаких проблем не будет, оттого что я часто Сталина приплетаю. В отличие от местных я не относился к нему с особым пиететом. Уважал, это да, но не молился на него, как можно было подумать, глядя на других личностей.

Мне дали поспать два часа, а потом доставили на пирс, где нас дожидался торпедный катер, полный моряков. Мы перешли на него и на полном ходу полетели прочь, за нами отошёл второй такой же. Я сообщил координаты встречи, после чего уснул в каюте капитана: разбудят, когда прибудем на место. Этой ночью я передавал остальные обещанные мной надводные боевые корабли, пусть и малого класса. Адмирал торопился с этим.

Отошли мы ближе к Кронштадту. Ночь, как по заказу, тёмная была, всё же первое сентября уже. Когда прибыли на место, меня разбудили, спустили шлюпку, которая была на корме катера, и я один на вёслах отошёл подальше, кабельтовых на шесть, здесь точно не увидят. Достал сначала тральщик, причём меня опять чуть не захлестнуло волной, потом сторожевик и оба «шнелльбота», после чего помигал фонариком в сторону катеров.

Вскоре катера подошли ко мне. На них были перегонные команды, причём уже с командирами, назначенными на эти корабли. Представители контрразведки первыми осмотрели все отсеки, забрали все документы и карты, после чего суда начали осваивать команды.

А меня на одном из катеров доставили к стоянке моей подлодки. Второй катер остался охранять трофейные корабли, которые ещё нужно доставить на базу и принять. К тому месту уже и буксир шёл, может, кому пригодится, если с механизмами не разберутся. Хотя, возможно, немцев из бывшей команды тральщика используют, вполне могут добровольцев найти. А я, прибыв на подлодку, устроился у себя в каюте и сразу уснул.

* * *

Следующие три дня мне не до подлодки было. Всё же адмирал сделал мне отличный подарок: старпом действительно был просто незаменим. Он занимался освоением подлодки, тренировал и обучал команду новым для них механизмам, системам управления и вооружения. Комиссара уже назначили, но он пока был в госпитале, после ранения отходил, через неделю должен прибыть.

А я был занят. Газеты пестрели статьями о действиях моих террор-групп, с фотографиями, где в основном был я с трофеями на заднем фоне: там виднелись боевые корабли, танки и самолёты с крестами. Информация всё же пошла в массы, и это вызвало огромный патриотический подъём среди населения.

В газетах часто мелькали фотографии и других захваченных кораблей, включая тральщик. Корабль, конечно, неплохой, но я решил себе другой захватить, нефтяной эсминец с турбинами. У того скорость чуть меньше сорока узлов, а тральщик едва восемнадцать даёт. Хотя, может, ещё такой у немцев уведу, тоже новенький.

За три дня я передал представителям авиации Балтийского флота все советские самолёты, от истребителей до штурмовиков и бомбардировщиков, которые шли на пополнение сильно потрёпанных в боях полков. Естественно, с запасами бомб, патронов и аэродромной техники.

Трофейные корабли уже приняли и ввели в состав флота, но с боеприпасами к ним было глухо, поэтому я поделился своими запасами, выдав по три боекомплекта на каждый корабль – пока хватит им. Выдал и торпеды для «шнелльботов», они те же, что и у моей субмарины. Для моей лодки на склад был отправлен двойной боезапас. Также я передал три десятка зенитных систем со средствами буксировки, это для нашей морской пехоты. И тут меня срочно вызвали в штаб флота.

Вообще, всю неделю я был занят, причём плотно, да так, что даже форму новую пошить не удавалось. Только заскочил к портному, чтобы тот мерки снял, а забрать было некогда. Ладно, форму мне, наконец, выдали: две повседневные и парадную, так что теперь по форме ходил.

К слову, мне и водителя выдали, молоденького краснофлотца. Доехав до штаба, я оставил свою «эмку» у входа и поднялся к кабинету командующего.

– Жалобы на тебя, – в лоб заявил он. – Ты почему родным не пишешь? Почему не встретился, я понять могу, времени нет, благодаря тебе весь штаб в авральном режиме работает, но хоть пару строк мог бы написать. Держи, эта пачка писем тебе, тут за два месяца, нашли всё-таки адресата.

– Спасибо, – несколько растерянно ответил я, забирая довольно толстую пачку писем.

– Садись. Вызвал я тебя по важному делу. Срочно в Москву отправляю. В связи с успехами нашего флота тебя награждают, всё подписано. Золотая медаль Героя Советского Союза с орденом Ленина за трофеи и орден Боевого Красного Знамени, это за Белоруссию. Ошибку учли. У твоего однофамильца награду забирать не стали, надеюсь, проявит себя в будущем, но на вид ему поставили. Сейчас иди в секретный отдел, заберёшь командировочное удостоверение и вылетаешь, борт уже ждёт. С оказией доставишь в Москву пакеты секретной части, курьер на аэродроме их заберёт.

– Есть, – вставая ответил я. – Жаль, с танками не успел. Сотню «тридцатьчетвёрок» обещал передать формирующемуся танковому полку.

– Вернёшься – передашь. Не думаю, что тебя надолго задержат.

Попрощавшись, я забрал бумаги, и водитель отвёз меня на военный аэродром. Я думал, там транспортник будет, а это оказался двухместный истребитель, между прочим, один из тех, что я передал в морскую авиацию. Двухместный учебный прототип Як-1, назывался Як-7УТИ, их пять было среди добычи.

Водитель подвёз меня прямо к самолёту, ему показали, где тот стоит. Однако сразу улететь мне не дали: когда я вышел из машины, здоровый такой майор-лётчик сграбастал меня в объятия.

– Парень, ты даже не представляешь, как мы тебе благодарны за «яки»! У нас в полку едва семь латаных-перелатаных «ишачков» осталось, от полка рожки да ножки, а тут сорок ящиков с истребителями! Восемь уже собрали, нашлись специалисты, да две учебные машины, начали переучиваться. Скоро мы покажем, что такое истребительная авиация флота!

– Да я тут при чём? – смущённо улыбаясь, ответил я. – Это всё бойцы террор-групп.

– Где они, я не знаю, а ты тут. Участвовал в захвате и освобождении нашего вооружения? Участвовал. Сейчас задержать не могу, вылет срочный. Но как вернёшься (а Пашка тебя обратно доставит, на аэродроме будет ждать), вот тогда сразу не уедешь, шикарный стол накроем.

– Отказываться не буду, – улыбнулся я. Как я уже понял, майор был командиром этого истребительного полка.

Мне выдали лётный комбинезон, надели на меня парашют, шлемофон. Фуражку я пока за пазуху убрал и устроился в кабине. Сложно было с парашютом забираться, но сидеть на нём мягко. Механик застегнул привязные ремни, мотор взревел, и вскоре мы оказались в небе. Был вечер. Надеюсь, засветло доберёмся, всё же машина скоростная. Причём оказалось, я даже не знал насколько: меня как вдавило в спинку кресла, так и просидел весь полёт в напряжении. А я ещё думал, пока летим, письма от родственников почитаю, они у меня в планшетке были. Да какое там!

Приземлились мы в сумерках. Чтобы выбраться из самолёта, мне потребовалась помощь, настолько всё затекло. Причина была скорее в том, что я как замер, так и просидел весь полёт в напряжении, вот мышцы и одеревенели. Ну боюсь я высоты, что тут поделать?

Меня уже ждала машина от наркомата флота с сопровождающим, а также фельдъегерь, который забрал пакеты из секретного отдела флота. Сопровождающий взял у меня вещмешок, в котором была парадная форма, и мы, устроившись в машине (это был ЗИС-101), покатили в город.

В гостинице «Москва» меня устроили в двухместном номере. Было одиннадцать часов ночи. Завтра награждение, а пока нужно спать. Так что принять душ, и в койку. А хорошо, что я один в номере.

* * *

Как ни странно, арестовывать меня никто ночью не пришёл, хотя я на всякий случай и приготовил противотанковую гранату. А что? Другим их не проймёшь. Парадную форму я вчера отдал горничной, её должны были погладить. Сопровождающий, который был такой же старлей, как и я, велел мне сидеть в номере и ждать дальнейших распоряжений. Так что будем сидеть и ждать.

Позавтракав в ресторане на первом этаже гостиницы, я вернулся и как раз чистил зубы, когда раздался стук в дверь. Времени было девять утра, что-то рановато, Ополоснув рот, я прошёл в комнату и без опаски открыл дверь: Взор показал, что там стояла горничная с моей формой.

– Вот, товарищ командир, я всё погладила.

Забрав форму, я придирчиво изучил её, улыбнулся и сказал:

– Марина, да вы кудесница. Никогда не видел такой класс в глажке. У меня теперь не форма, а произведение искусства, хоть сейчас в музей или на выставку.

– Ой, что вы, – разулыбалась она.

– Такая работа не должна оставаться без награды. Подождите.

Бережно положив форму на вторую кровать, я сделал вид, что покопался в планшетке, и достал коробку – подарочный набор конфет, купленный в Любеке. Преподнеся горничной довольно красиво оформленную коробку, я пояснил ей:

– В Германии купил, когда был там две недели назад.

– Да, я читала про вас и мальчишек из террор-групп. Спасибо.

– Ничего себе мальчишки! Да я там самым младшим был.

А ведь мне двадцать один исполнился в июле, я в тот день отдых себе устроил.

– Спасибо ещё раз, – прижав коробку к груди, поблагодарила она и убежала.

А я, закрыв дверь, вернулся в ванную комнату, где завершил все дела. Потом задумался. Вряд ли меня куда-то повезут до обеда, награждение обычно бывает после двух или вечером, так что время тянуть надо. Вон пачка писем ждёт, стоит прочитать.

Быстро сложив письма в стопку в хронологическом порядке, я начал читать с давних, дойдя в итоге до свежих. Ну, в принципе, всё понятно. Теперь я имел представление о том, что происходило в семье. Когда началась война, в письмах стала проявляться тревога. Писали, кто на фронт ушёл, куда и по какой специальности. Отца Ивана призвали, он теперь бригинженер. Генеральское звание, а должность та же – главный инженер судоремонтного завода.

В последних письмах сквозила откровенная паника: почему не пишу и куда пропал? Похоронки не было, поэтому надеялись, что жив. Кстати, в двух письмах написали адрес и номер телефона квартиры. Номера телефона я как раз и не знал. Сейчас думаю: почему бы и не позвонить? То, что я жив, они точно знают, из газет, а позвонить и извиниться за то, что не писал, нужно обязательно.

Прихватив письмо, в котором был указан номер телефона, я запер дверь номера и прошёл к столу горничной: здесь на каждом этаже была дежурная. К счастью, она оказалась на месте, но это была другая девушка, не та, что мне форму гладила. С этой дежурной я ещё не виделся: видимо пересменка прошла недавно.

– Доброе утро, – поздоровался я. – Я бы хотел позвонить в Ленинград на городской номер. Это возможно?

– Да, сообщите, какой номер вам нужен, и вам переключат звонок на телефон в вашем номере.

– Благодарю.

Продиктовав номер телефона квартиры Мальцевых, я вернулся к себе. В номере на столе действительно стоял на подставке большой чёрный телефон, но ранее он был мне без надобности, поэтому я не обращал на него внимания.

Кстати, в Любеке, в магазине часов, я приобрёл несколько настенных, два в виде шкафа и восемь штук настольных. Все они выглядели как произведения искусства, для того и брал. Были и наручные, но мне они без надобности: я трофейных с убитых немцев имел несколько тысяч.

Это я к чему. В том магазине были и телефоны, совмещённые с часами. Например, телефон, а основание – под старинную башню с часами. Были и Биг-Бен, и Кремлёвская башня. Красота, два в одном, да ещё и со встроенными светильниками. Я такие тоже купил, да не в одном экземпляре – на подарки.

Вот и прикинул сейчас, что одна из таких покупок неплохо смотрелась бы здесь вместо этого чёрного страшилища. Впрочем, телефоны классического дизайна в том часовом магазине тоже были, я приобрёл пяток.

Звонок раздался минут через десять. Подойдя к столу и сняв трубку, я услышал голос телефонистки:

– Ленинград. Соединяю.

Почти сразу щёлкнуло, и раздался плохо слышный, но вполне различимый голос пожилого человека. С родителями Ивана жила бабушка со стороны матери. Прикинув, что родители на работе, а брат с сестрой в школе, я решил, что это, скорее всего, она.

– Бабушка? Это я, Иван.

Мне пришлось кричать, чтобы она услышала: видимо, бабушка была ещё и глуховата. Но я смог извиниться и попросить, чтобы она передала мои извинения и остальным, а также объяснил, что сейчас нахожусь в Москве, куда прибыл для награждения. Пообещал, что когда вернусь в Ленинград, обязательно их навещу. Договорить мы не успели, связь прервалась. Но главное было сказано, а остальное уже при личной встрече.

Я едва успел положить трубку на рычаг, как раздался требовательный стук в дверь. Взор показал троих военных в форме командиров НКВД. Я их ещё на первом этаже приметил, когда, качая Взор, отслеживал всё вокруг. Когда они поднялись на мой этаж, я начал подозревать, что они ко мне, а их разговор с дежурной только подтвердил мои подозрения. Вздохнув, я подошёл к двери и открыл её.

– Старший лейтенант Мальцев? Попрошу пройти с нами, – сказал тот из них, что имел шпалы лейтенанта госбезопасности. Двое других были сержантами.

– Парадку брать?

Я был в повседневной форме, только тужурку на вешалке оставил, да фуражка там же. На ногах у меня были гостиничные тапки. Я и не знал, что они тут есть, но увидев стоящие у входа две пары, использовал.

– Оставьте. Награждение состоится в восемь часов вечера, успеете вернуться и переодеться.

– Хорошо.

Дверь я не закрывал, и они пристально наблюдали за всеми моими движениями. Я быстро натянул свежие носки, надел ботинки, куртку, ремень с пистолетом. Изучив своё отражение в настенном зеркале у вешалки, я поправил фуражку, покинул номер и, сдав ключ дежурной, направился вниз.

Дальше как по классике: чёрная «эмка» и Лубянка. Сержанты отпочковались на входе, меня внесли в журнал посетителей, там же я сдал оружие. Лейтенант сопроводил меня в кабинет на втором этаже.

В кабинете на втором этаже за столом сидел майор госбезопасности – полковник, если переводить на армейские звания. А ведь меня в чём-то подозревают, раз двух волкодавов взяли для моего сопровождения. Сержанты явно опытные бойцы; думаю, они бы меня скрутили, хотя я с момента попадания в это тело активно его развивал.

– Присаживайтесь. – Майор указал на стул перед столом.

Лейтенант не вышел, а встал у меня за спиной, оперевшись о стену и скрестив руки.

– Майор госбезопасности Клюев, следователь по особо важным делам, – представился майор. – Вы лейтенант Мальцев? Или кто другой, кто носит его фамилию? Расследование показало, что лейтенант Мальцев до войны и лейтенант Мальцев сейчас – это два совершенно разных человека. Два дня назад по нашей просьбе ваш отец прошёл в двух метрах перед вами, а вы его так и не узнали. Как не узнали родную мать и брата. С сестрой решили не проверять.

– О как, сразу в лоб, – усмехнулся я и, подняв руки, беззвучно поаплодировал. – Я восхищён.

Честно скажу, я подозревал, что до такого дойдёт. Актёр я так себе, постоянно держать роль Мальцева я бы не смог, да и не знал я, как он вёл себя в жизни. Моя индивидуальность так или иначе прорывалась, поэтому я постепенно заставлял людей привыкать к новому Мальцеву, благо после перевода я сталкивался в основном с незнакомцами. Но то, что мне устроили проверку с его родными – вот это невольно восхитило меня.

Даже не знаю почему, но фотографий семьи у Ивана при себе не было, я не нашёл. Как бы я его родных узнал, если никогда их не видел? Так что юлить не было смысла: меня прижали и теперь, пристально отслеживая мои реакции и эмоции, ждали, как я себя поведу. Мои беззвучные аплодисменты не смутили майора: он понял, что я таким образом тяну время, обдумывая, что делать дальше.

Молодцы. Отличную работу провели. Что ж, придётся раскрываться, иначе не выйду отсюда.

– Это всё, что вы скажете? Итак, как вас на самом деле зовут? – произнёс, наконец, майор.

Я несколько секунд сидел и смотрел на него, потом неуверенно пожал плечами и сказал:

– Я не совсем уверен, но мне кажется, Мальцев Иван Иванович. Впервые я осознал себя как личность в конце мая, очнувшись в военно-морском госпитале в Риге. От соседа по палате, который в довольно резких выражениях высказался в мой адрес, я узнал, что я лейтенант Мальцев и являюсь командиром подводной лодки. С того момента прошло четыре месяца, никаких проблесков памяти прежнего Мальцева (а я не отождествляю себя с ним), ни разу не было. Я эти четыре месяца живу с чистого листа.

Ещё в госпитале я представил себе, что рассказываю врачам о потере памяти, и увидел себя в халате сумасшедшего, с завязанными руками, в психиатрической больнице, где мне ставят уколы, доводя до состояния овоща. Бред, конечно, но эта картинка была такой ясной, что я поклялся себе никому не рассказывать о потере памяти, или, как её правильно называть, амнезии. Разве что в угол загонят, вот как сейчас это произошло.

Меня исследовал пленный немецкий врач из Берлина, настоящее светило медицины, он и поставил такой диагноз, сказав, что я уникум, и он такое впервые встречает в своей практике. Памяти о прошлой жизни нет, а всю школьную программу помню, даже вроде на университет знания тянут. Речь у меня правильная, не нужно проходить обучение и социальную адаптацию. Мне это действительно помогло, никто и не заподозрил, что Мальцев изменился. Врач действительно хорошо поработал, и я выполнил своё обещание – отпустил его живым. Он подписал обязательство не участвовать в этой войне, снимет мундир и вернётся к мирной практике в Берлине.

– Значит, амнезия?

– Она, родная. Я даже рассказывать не хочу, как делал свои первые шаги в новом для меня мире. Сейчас со смехом можно вспоминать, а тогда реально страшно было. Никого из команды не знаю, месяц потратил на то, чтобы научиться управлять лодкой с нуля. Поступил достаточно просто: в учебных выходах поручил командование и управление старпому, якобы тому опыта набраться надо, а сам наблюдал и запоминал. Помогло. Подводник я, конечно, средний, но опыт всё же имею. Он мне понадобился при перегоне трофейной немецкой подводной лодки, когда вместо экипажа – пятнадцать бойцов осназа, которые ни хрена не знают, и каждого носом ткнуть нужно, какой штурвал крутить или что нажимать. Я там единственный моряк был, чуть голос не сорвал…

Или вот на второй день, как себя осознал, услышал от британских моряков английскую речь в порту и отлично их понял, для меня их речь звучала как родная. Я три дня с ума сходил, подозревая, что я английский шпион, пока в письмах от родителей не узнал, что мать у Мальцева – учительница английского языка. Это ладно, но я отлично говорю и пишу на немецком. В письмах об этом ничего нет, владел ли Мальцев этим языком, я не знаю. И это только по двум языкам, но я не знаю, известны ли мне ещё какие, времени проверить не было. Общались в основном на русском да немецком.

– Интересная история. Мальцев немецкого не знал. А как вы объясните покупку шлюпки?

– Я же вроде как моряк, а на вёслах ходить не умею. Учился. На руках мозоли заработал, но вроде что-то получаться стало. Всё своим умом доходил, с инструктором быстрее бы усвоил. Ещё смотрел, как другие матросы на вёслах ходят, и повторял ночами. Это ещё ладно, вы бы видели, как я запоминал словарь морских терминов. И надо было его писать и людей путать?

– М-да… – Майор явно был растерян: он ожидал многого, но явно не такого признания.

Но не правду же ему рассказывать, а амнезия должна сработать. И кстати, Взор показал, что установленный в кабинете микрофон подавал звук в другой кабинет, где сидели и слушали трое. Одного я сразу узнал – всесильный нарком НКВД. Похоже, я его заинтересовал, потому и объяснения давал под видом сумбурного оправдания, но тщательно их продумывая.

– Ладно, допустим, что всё так и было, проверим. Но как на тебя вышел этот вербовщик? До или после?

– Конечно до. Он очень сильно удивился, когда я его не опознал. Именно вербовщик первый узнал о потере мной памяти, вы второй. Это произошло через неделю после того, как я покинул госпиталь. Оказалось, не ответил на сигнал и не забрал посылку с новой информацией – как будто бы я знал. Тогда он встретился со мной лично, и всё разрешилось. Он предъявил корочки порученца Верховного Главнокомандующего товарища Сталина.

– Когда произошла эта встреча?

– Пятого июня.

– В то время товарищ Сталин ещё не был Верховным главнокомандующим. Это произошло в августе.

– Я тоже об этом подумал и поинтересовался. Мне объяснили, что пока информация об этом не доведена до граждан Советского Союза. Так вот, он предъявил документ за подписью Мальцева (это была его подпись, я столько её изучал и пытался скопировать, что сразу узнал). Это было согласие на работу в Ставке Главнокомандующего. Я оказался перед выбором: рассказать об этом особистам нашего учебного дивизиона или промолчать. Если рассказать, вскроется информация о потере памяти. Но мне начала нравиться работа подводника и терять её я не хотел, и к тому же мне было любопытно, что это за работа на Ставку.

– Курировать работу террор-групп.

– Да. Также я выступал в качестве посредника. Бойцы являлись закрытым подразделением, и их лица видел только я. Поэтому именно я общался с окруженцами и военнопленными, которых мы освобождали из лагерей, вооружали, помогали им припасами и отправляли в сторону передовой. Я специально носил с собой форму морского командира, переодевался перед встречей, а в другое время, как и все, бегал в пятнистом камуфляжном комбинезоне. Разве что тельнику не изменял, вместо рубахи его носил.

Когда группы отозвали, я вернулся, ну и дальше начал с нашими работать. Адмирал ухватился за возможность представить флот как эффективную боевую единицу, что и сделал, предъявив трофейные боевые корабли. Формально он прав: я числюсь за Балтийским флотом и участвовал в абордажах. Только я сразу предупреждаю, товарищ майор госбезопасности: всё, что я вам сейчас говорил, тут, в кабинете и останется. Если информация об амнезии разойдётся, меня же снимут с командования лодкой, а я только-только её получил, хотя сам пригнал её в Ленинград.

Я разработал методику подводной войны и хочу применить её на практике, я не могу упустить такой шанс. Если вы спросите опытных подводников, они все как один вам скажут, что невозможно с посторонними людьми, которые впервые спустились в недра подводной лодки, совершить довольно сложный перегон по акватории, где ведутся боевые действия. Я бы раньше тоже так сказал, однако я это сделал, и лодка стоит у причала в Ленинграде.

– А вторая?

– Вот тут не знаю. Парни из группы старшего лейтенанта Сувалки захватили её вместе с заводскими испытателями, лодка новая, флоту передать не успели. Пленные и управляли лодкой. Куда её угнали, я не знаю, но парни Сувалки уже через двое суток вернулись, все были на месте. Вообще в террор-группах не то что убитых – раненых не было за всё время ведения боевых действий на территориях противника. Одно это является доказательством их профессионализма. А награды, к которым я представлен, и звание старшего лейтенанта заработаны лично мной, не прошлым Мальцевым, и честно.

– Любопытно… – Майор откинулся на спинку стула и сообщил: – Три дна назад, когда вы посещали флотскую баню, с вами в парной был ваш младший брат. Он с уверенностью заявил, что вы – это вы. Все родинки, два шрама, полученные в детстве – всё на месте. Потеря памяти многое объясняет, но то, что вы были вовлечены в действия неизвестной пока службы, заставляет… недоумевать. Зачем им именно вы?

– Как я слышал, Мальцев был выбран после долгого отбора, даже психологи работали, многие отсеялись, а его взяли. А со мной, получается, вынужденно работали, когда я узнал их тайну. Да и жалоб на меня не было, даже премировали личным автомобилем – трофейным «мерседесом» с откидной крышей. Мы его прихватили, когда брали один из немецких штабов, я тоже участвовал.

– И где этот трофей?

– У парней. Отдадут, как только попрошу.

– Кстати, по трофеям, которые вы успели передать балтийцам. Авиация, зенитки… КАК это всё смогли доставить к городу?

– Не спрашивайте. Именно это и я слышал, когда задавал подобные вопросы. И ещё, товарищ майор: можно вам взятку дать? Таких автомобилей было захвачено множество, я попрошу ребят, и они перегонят в Москву, через пару дней будут здесь. Трофейные авто, я подарю вашему наркомату десять штук. С условием, чтобы информация о моей потере памяти не вышла за пределы этого здания.

Майор рассмеялся и поинтересовался:

– Не дёшево ли вы оцениваете услугу?

– Машины отличные, генеральские: «хорьх», «мерседесы», есть итальянские модели. Ладно, двадцать.

Что интересно, Берия заинтересовался, хотя и не в том, что я предлагал, и отдал несколько распоряжений. Когда я делал очередное предложение – тридцать машин, – в кабинет без стука вошёл командир в звании старлея и, обратившись ко мне, спросил на чистейшем французском языке:

– Месье Мальцев, учитывая, что вы начали жизнь с чистого листа, я вынужден спросить: вы остались советским человеком или нет?

– О, а я вас понимаю, – ответил я на том же языке. – На ваш вопрос отвечу так: я пока сам ещё не уверен. Немцы, без сомнений, наши враги, и я буду воевать с ними, не щадя своей жизни. А так, если подумать, девушки вокруг – это наши русские девушки. Парни и другое население, Земля – это всё родное. Знаете, я припоминаю такой стих:

Я узнал, что у меня

Есть огромная семья:

И тропинка, и лесок,

В поле каждый колосок!

Речка, небо голубое —

Это всё моё, родное.

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я!

Поэтому я могу ответить так: да, я советский человек, но если мне прикажут что-то, что идёт вразрез с моими жизненными принципами, я буду против.

– Французским владеет в совершенстве, – пояснил майору старлей и перевёл всё, что я сказал.

– Значит, ранее вы не знали, что говорите на французском? – уточнил у меня майор, когда старлей вышел.

– Не знал. И думаю, узнаю больше. Проверять надо. Кажется, в гостинице иностранцы имеются на постое, пообщаюсь, узнаю. Хватит просто послушать их речь, чтобы понять, знаю или нет. Мне самому любопытно.

Майор устало потёр виски кончиками пальцев и проворчал:

– Тяжело с вами. Ваш рапорт по действиям террор-групп я читал, звучит как приключенческая фантастика. Вы можете что-то добавить к сказанному?

– М-м-м… Да. Только моей группой были отбиты у немцев несколько боевых знамён советских частей. Наши группы вернули два полковых, дивизионное и погранотряда. У других тоже среди добычи были такие находки. Общее количество знамён – девятнадцать, плюс восемь захваченных немецких стягов. Я их должен был передать представителям нашего командования, да не успел, времени не было даже присесть. Да и забыл я об этом, сейчас вот вспомнил.

– К этому вопросу ещё вернёмся. Есть ещё вопрос по вашим действиям: ведь трофеи вы могли передавать нашим войскам не сразу по возвращении, а постепенно. В этом случае вы быстро стали бы героем, получили награды. Почему столько тянули?

– Скажу честно, это было моё решение. Знаете, жизнь с чистого листа на многое заставляет взглянуть по-другому. Например, вышестоящие командиры, с которыми я имел дело, если у них звание выше, ведут себя так, словно они над тобой царь и бог. Хамство, тупость, упёртость в своих действиях, даже если они ошибочны, дают такой коктейль… Я знал, что после первой передачи меня не отпустили бы обратно, боялся, что какой-нибудь командир, надавив своими шпалами, заставит меня остаться, вот и тянул до последнего.

И подлодку сначала спрятал, положив в порту на грунт, а потом на машине въехал в город с другой стороны. Так я мог передать её без проблем, а тут поди докажи, что она не немецкая. Сначала расстреляют, потом спросят, какого хрена. Одним словом, разочаровался я в службе. Так что до конца войны честно буду тянуть лямку, а потом уйду на гражданку. Капитаном какого-нибудь судна стану, я это уже твёрдо решил, было время подумать. Нравится мне море. В общем, я не терплю власти над собой. Именно поэтому, когда мы доставляли из окружения на наши территории раненых целыми медсанбатами и госпиталями, я там светиться не хотел. Делали всё незаметно и уходили.

– Сколько вы вывезли?

– Я так навскидку не скажу, записи нужно поднимать, но около тридцати тысяч раненых. А с медперсоналом тридцать пять тысяч.

Дальше уже пошёл конструктивный и довольно профессиональный допрос. Много что описывал и рассказывал, не касаясь бойцов террор-групп как личностей: тут табу. Да не ответил на несколько вопросов, которые мне запрещали задавать бойцам и командирам групп.

Под конец, где-то часа в три дня в кабинет вошёл Берия. Я видел Взором, что он идёт, поэтому не особо удивился, но, конечно, вскочил при виде высокого чина.

– Садитесь, – разрешил он.

– Сесть я всегда успею, лучше присяду.

Шутку Берия не оценил, остро взглянул на меня и сказал:

– Мы вполне оценили ваш вклад в общую победу, товарищ Мальцев, поэтому на сегодня закончим. А пятьдесят машин передадите в гараж наркомата.

– Есть, – козырнул я.

Ничего себе, Берия взятку взял. Пусть и для наркомата, но, по сути дела, это именно взятка. Однако я решил: раз уж наглеть, так по полной. И когда нарком явно намылился к выходу из кабинета, я обратился к нему:

– Товарищ нарком, парни из террор-групп, узнав, что меня в Москву на награждение вызвали, решили отобрать один из трофеев и через меня подарить его товарищу Сталину. Это настольные часы в виде макета Спасской башни, три в одном: часы, телефон и светильник. Вещь красивая. Я такой же хочу подарить отцу Мальцева в качестве извинения: мало ли, не примут меня. Подарок упакован в фабричную коробку. Я дам сигнал, и его принесут ко мне в номер. Я в курсе, что без проверки дарить нельзя, так что как принесут, я через дежурную по этажу передам его вашим сотрудникам, они заберут и проверят. Вот такая просьба.

– Хорошо, я распоряжусь.

После этого меня на той же машине вернули в гостиницу. Было уже пять часов, а меня не кормили, поэтому я отправился обедать в ресторан. В ресторане я демонстративно прислушивался к речи иностранцев, понимая что за мной следят. О двоих я знал точно, но и персонал, скорее всего, тоже наблюдает.

После обеда я поднялся в номер и минут через десять, покинув его, сообщил дежурной, что подарок товарищу Сталину находится у меня в номере. Как он там оказался, пусть сами думают и восхищаются возможностями бойцов террор-групп.

Буквально через минуту пришли двое – те самые сержанты, что приходили за мной утром. Осмотрели коробку, стоявшую в центре комнаты, потом один из них подхватил её на руки и оба ушли.

Через час меня пригласили к выходу: машина пришла. Я вышел в полной парадной форме и меня отвезли в Кремль. На входе проверили, обыскали, и вскоре сопровождающий провёл меня в зал и, указав мне моё место, ушёл. Зал медленно наполнялся.

Награждение особо ничем не запомнилось. Конечно, всё было вполне торжественно, я заметил иностранных журналистов. Награждённых было пять десятков, из них девятнадцать получили Золотые медали, в том числе и я. Сюрпризом стало то, что я получил повышение в звании, став капитан-лейтенантом. Награждал Калинин. Награды были именно те, о которых говорил Трибуц: Звезда Героя, орден Ленина и «боевик». Я поблагодарил за награды и вернулся на своё место.

Потом был банкет, после которого я слегка задержался, потому что мы, зацепившись языками, долго общались с капитаном-танкистом. Наконец, я собрался уходить. Оружие я с собой не брал, в номере осталось, шинели нет, надеюсь, не замёрзну, ночами в Москве было уже довольно прохладно.

Я уже прошёл к выходу, и тут меня тормознули. Ко мне подошёл сержант госбезопасности, козырнул и сказал:

– Товарищ капитан-лейтенант, попрошу пройти за мной.

Шли мы недолго, и вскоре меня ввели в небольшой зал для совещаний, человек на тридцать. В зале было шестеро: кроме Берии здесь находились Сталин, Мехлис и Шапошников. Помимо них присутствовали также начальник охраны Сталина генерал Власик и нарком ВМФ адмирал Кузнецов.

Когда я вошёл в зал, Сталин первым нарушил тишину:

– Проходите, товарищ Мальцев. Да, спасибо за башню с часами, действительно делал мастер. Немецкий трофей?

– Из Любека, товарищ Сталин, – кивнул я.

– Я так и понял. Товарищ Мальцев, я пригласил вас поговорить о боевых знамёнах советских частей, которые попали в руки врага. Их действительно девятнадцать?

– Именно так.

– Когда вы сможете их передать?

– Так прямо сейчас, товарищ Сталин. Парни из террор-группы подали сигнал, что всё уже тут. Как я понял, самолётом доставили. Нужна машина, я съезжу и заберу.

– Чуть позже. Сегодня для вас радостный день, награды вы заслужили и получили честно. Работа подразделений, в составе которых вы два месяца воевали с противником, признана успешной. Даже я слышал о их действиях, только недавно стало ясно, кто это работал. Но у страны не всё так хорошо. Сегодня замкнулось кольцо окружения колыбели советской революции – Ленинграда. Ситуация для страны действительно тяжелая, поэтому я хочу задать такой вопрос: чем вы можете помочь стране и народу?

– Постараюсь всем, чем смогу, товарищ Сталин. Я, конечно, не самый опытный подводник, но надеюсь, обо мне ещё услышат.

– Я имею в виду то вооружение, которое вы уже передали морякам-балтийцам.

– А, вы о захваченных трофеях и складах? – понял я и, подумав, ответил: – Всё можем передать. Только около недели потребуется на то, чтобы всё это перекинуть под Москву. Я, конечно, всех возможностей парней из террор-групп не знаю, но видя, как они работают, подсчитать сроки не так и сложно. Семь дней.

– На что мы можем рассчитывать?

– Так на всё, – пожал я плечами. – Все склады, не уничтоженные нашими при отступлении, мы отбили обратно и вывезли, как и брошенное вооружение и технику. В основном брали целое, брошенное из-за отсутствия топлива. Повреждённые и сломанные образцы вооружения оставляли.

Танков около пятисот, в основном «тридцатьчетвёрки» и КВ, хотя есть и восемьдесят единиц Т-28. Девятьсот стволов артиллерии разного калибра, тягачи, грузовиков три тысячи, полуторки и ЗИСы. Стрелкового оружия на корпус, включая пулемёты. Их как раз на две армии хватит, включая крупнокалиберные и зенитные. С авиацией не так хорошо. Большую часть передал Балтийскому флоту, остались трофеи в количестве трёхсот единиц. Брали всё новое без использования. Аэродромная техника также присутствует.

– Однако, – только и сказал Мехлис.

Сталин слушал внимательно, Шапошников делал какие-то записи, видимо фиксировал с моих слов количество вооружения и имущества, Кузнецов благожелательно смотрел на меня. Впрочем, на этом всё.

Меня отправили за флагами, выдав «эмку» без водителя. Я сделал круг по городу, сбросил хвост и вернулся уже со знамёнами. Их проверили на входе и забрали, а меня отвезли в гостиницу.

Времени было одиннадцать ночи, так что я отправился в душ (а то пропотел хорошо – нервы), а после и спать. А форму отдал дежурной: мне нужно было пришить дополнительный галун на форму, так как у капитан-лейтенанта два средних галуна, над ними узкий и выше звезда. Дежурная забрала форму и заверила меня, что их мастер всё сделает.

* * *

Утром я посетил наш наркомат, Кузнецов приказал. Здесь мне сменили удостоверение, выдав новенькое, соответствующее моему званию, и только после этого отвели в кабинет к адмиралу. Он поговорил со мной на общие темы: видно, что знакомился со мной, желая узнать, что я за человек и можно ли на меня положиться.

Всё-таки я твёрдо сказал: семь дней. И всё, что я перечислил, должно быть тут, а не у Ленинграда. Хотя насчёт Ленинграда ещё решают: возможно, что-то придётся там передавать, а что-то тут. Требуются списки вооружения, но понимая, что я просто не мог помнить и знать всё, решили, что передавать будем по ходу дела. Я его успокоил: мол, всё будет решено.

После этого он отправил меня обратно в гостиницу. Вопрос насчёт меня всё ещё решается, а иначе летел бы уже в Ленинград. Кстати, истребитель, на котором я прилетел, ещё вчера отправили обратно, поэтому возвращаться буду на транспортнике.

Вернувшись в номер, я попросил вызвать мне портного: шинель пошить, а желательно из готового подогнать, так быстрее, а то моя в Ленинграде, а в Москве действительно холодно. Забавная ситуация: я в Ленинграде, где севернее, гонял по окрестностям в обычной повседневной форме и ничего, только пар шёл, а как сюда прибыл, мёрзнуть начал. Это точно из-за истребителя: пусть колпак хорошо был закрыт и не дуло, но заморозило меня в нём, вот и не могу отогреться.

Поэтому я и лежал, отогреваясь, в ванне, в горячей воде, пока не пришёл портной. Он снял мерки, сказал, что через час шинель будет у меня, и ушёл. И ведь не обманул, принесли, сидела как родная, так что расплатился с портным и ещё сверху доплатил, в качестве премии. Ну, теперь легче.

А после обеда, ближе к двум, за мной прислали машину, которая отвезла меня в Кремль, где Сталин у себя в кабинете лично поблагодарил за знамёна и приколол к моей груди орден Ленина – это второй у меня. После Сталин сказал, что ждёт меня в Москве через шесть дней, для передачи вооружения и техники, а пока свободен. Наградное удостоверение я забрал у секретаря.

Заехав в гостиницу, я забрал свои пожитки, и меня отвезли на аэродром, с которого как раз отправлялся в Ленинград ПС-84, копия американского транспортного «дугласа». Вот на нём я и долетел. Над линией фронта нас встретило звено истребителей и довело до аэродрома, поэтому полёт закончился благополучно. А вообще, стоит ночью летать, а то засветло в Ленинград прибыли, а это дело опасное.

* * *

Следующие две недели прошли в такой спешке, что я даже спать не успевал. По пять часов на сон тратил, не более. И только дважды на час вырвался на борт своей лодки. Учёба там шла аврально, но, похоже, подходила к концу. Можно было планировать первый выход, о чём я отрапортовал командующему.

Был я и у родственников Мальцева. Поругали меня, что забыл о них, но понимали: война и служба. Сделали семейное фото со мной при полных регалиях. Я ещё пару раз заскакивал гостинцы передать и запас угля в квартире сделал. Там печь дровяная, но с углём тоже работает. К тому же мало ли зимой буржуйку потребуется поставить.

Сегодня было двадцать четвёртое сентября, восемь часов утра, и моя «семёрка» в сопровождении двух тральщиков шла в сторону минных полей. Я стоял на рубке, держал в руках отличный трофейный бинокль и, иногда осматриваясь, размышлял. Мне не мешали вахтенный командир и двое сигнальщиков, которые также внимательно наблюдали за горизонтом. Зенитчиков у орудий не было: если что, мы сразу уйдём под воду. Кстати, перед пересечением минных полей нас ожидало первое учебное погружение. На мелководье, там сорок метров всего.

Что касается передачи добычи Союзу, то на данный момент заполненность Хранилища составляла двадцать три процента, и то в основном за счёт топлива, слитого с терминалов. Большую часть продовольствия я передал командованию обороной Ленинграда и руководству города. Множество небольших складов было создано и взято под охрану. Одно ясно: продовольствия на пару лет блокады без экономии точно хватит. Этим я снял огромный камень со своей души.

Из вооружения я передал две сотни артиллерийских стволов, столько же миномётов, пару сотен грузовиков и не так уж много танков: сорок Т-28 и пятьдесят Т-34. Всё топливо, которое было в бочках, тут же передал на созданные склады, а также стреловое оружие на шесть стрелковых полков, патроны и гранаты, но не так и много: у самого мало было. Всё остальное осталось под Москвой. В это время произошла Киевская катастрофа, и вооружение как раз в тему было.

Сейчас по улицам Москвы катались тысячи две немецких авто, из них шестьсот роскошных. Свой наркомат я не забыл, Кузнецову «хорьх» подарил, Берии тоже. Да и пятьдесят машин в его гараж, как и обещал, поставил. Вот на всё это и ушло время.

Себе я оставил продовольствия двести кубов, топливо, которое было без ёмкостей, дрова да уголь. Из оружия два пистолета «Вальтер» с глушителями, и хотя они расстреляны так, что уже ничего не глушат, я ещё решу эту проблему.

У меня оставались также сотня СВТ, двадцать винтовок и двадцать карабинов Мосина, десять ручных пулемётов ДП, десять ДТ, пять «максимов», пять ДШК на пехотном станке и ещё пять зенитных. Плюс четыре зенитные установки счетверённых пулемётов. К каждому имелся двойной боекомплект. Пара ящиков оборонительных гранат, «лимонок» (РГД-33 я не любил) и три ящика противотанковых. Два полковых миномёта, два батальонных и два ротных, к каждому по пятьсот мин.

Из артиллерии оставалась лишь одна противотанковая пушка в 57 миллиметров и пять сотен снарядов к ней, и по одной гаубице – в 122 миллиметра и 152 миллиметра. Боекомплект каждой гаубицы составлял двести снарядов.

Из мото– и автотехники были два легковых мотоцикла-одиночки, один тяжёлый, советский, купленный мной в Минске, одна вездеходная «эмка», французский пикап, пять полуторок, пять ЗИС-5, один броневик БА-10М, пять танков Т-35А, два Т-40 и по одному БТ-7М, Т-28, ХТ-26, ХТ-130, ХТ-133, Т-34, КВ-1, КВ-2. Все на ходу, полностью заправлены, обеспечены топливом, огненной смесью и боезапасом – хоть сейчас в бой.

Из авиации был один У-2, два «шторьха» и два гидроплана «Арадо-196». Лётчик тот же. Также стоит упомянуть наличие советского автожира модели А-7. Он в полном порядке, заправлен, вооружение установлено, но лётчика для него не было.

Всё съестное, как купленное мной, так и приготовленное, осталось. Остались при мне и восемь армейских полевых кухонь, и наших, и немецких. Из золота, отбитого или захваченного немцами, а после захваченного мной уже у них, я отдал восемьдесят процентов, при мне осталось пять тонн в слитках и монетах. Из восьмидесяти миллионов рублей оставил пять, немецкие деньги все оставил – чуть больше двух с половиной миллионов рейхсмарок. Золото – мой НЗ.

Остальное всё ушло, включая трофеи от немцев, технику и авиацию. Ах да, морской моторный катер и моторная яхта, как и шлюпка, купленная мной в Риге, тоже остались в Хранилище. «Девятка» также на месте была. Ну и запчасти и боекомплект для субмарины. Вот теперь точно всё. Лошадей в этот раз я не брал, только тягачи, тракторы и грузовики.

Я оторвался от размышлений и, осмотревшись, сказал вахтенному командиру:

– Мы на месте, приготовиться к учебному погружению.

Он передал мой приказ вниз. Я первым скатился по лестнице, за мной вахтенный и сигнальщики, которые закрывали люки. Сигнал командам тральщиков передали, так что они отошли чуть в сторону. Вскоре лодка ушла на глубину двадцати метров, двигаясь дальше на электромоторах. Потом погрузились ещё на десять метров, дальше опасно: о дно можем удариться.

Всплыв на перископную глубину, я осмотрелся в перископ (неплохая оптика) и приказал сообщить по отсекам. Однако всё было чисто, акустик доложил, что кроме шума машин сопровождающих кораблей ничего не слышит, так что я отдал приказ на всплытие. Потом мы дошли до наших минных полей, тральщики провели нас, и дальше мы пошли самостоятельно.

В синеве сигнальщики засекли высотного разведчика, не нашего, так что мы ушли на глубину в пятьдесят метров и дальше пошли на малом ходу. Я находился у себя в каюте, изучал приказ, который мне вручили сегодня утром в шесть часов, фактически пинком отправив в рейд. Я прибыл на готовую к выходу лодку, загруженную припасами, и вот мы уже выполняем задание.

Естественно, нашу лодку в банальное патрулирование отправлять смысла нет, свои же потопят, поэтому приказ такой: дойти до порта Любек, раз уж я его знаю, и при возможности атаковать крупные суда и боевые корабли. То есть по факту учебный выход совместили с боевым. М-да, у нас одно учебное погружение без учебных пусков боевых торпед. Действовать мне надлежало по обстановке, и лично мне это очень даже нравилось. Думаю, Трибуцу кто-то умный посоветовал отдать такой приказ.

То, что я постоянно на связи с террор-группами, известно всем, значит, имея широкие полномочия, я могу устроить немцам что угодно, вот и дали мне такую возможность. И не зря, я на Балтике собирался устроить настоящий террор, благо запас торпед и снарядов для лодки тоже был солидный. Однако если что, у немцев же и позаимствую. А помощь моя была вовремя: сильно замедлились переговоры по ленд-лизу. А теперь по факту у нас всё и так есть, лишь боеприпасы нужны.

Закончив изучать приказ, я убрал его в сейф и, устроившись на койке, скинув ботинки, прошёлся Взором вокруг. На дальности работы на воде были одна сорванная с якоря плавающая мина и труп лётчика в спасательном жилете. Я уже посмотрел кто это: не наш, финн.

Вот на дне куда интереснее: одних старых парусников с полсотни только в зоне видимости, а также старый броненосец, который разломился пополам. У него были остатки больших гребных колёс по бокам. В общем, добычи внизу немало, только глубина большая, триста метров.

Хм, странно даже: лодка моя, а команду не знаю, её Мальков тренировал. Надеюсь, в этом боевом походе узнаю команду от и до. Да, со старпомом стоит поговорить о людях: что от каждого ожидать. На борту также имелся представитель особого отдела, он же штатный врач. Чую, весёлые денёчки нас ждут.

Закончив осматриваться, я разделся и вскоре уснул. Вахта у меня ночная, там подъём, запуск дизелей и дальше на них шуруем, заряжая параллельно аккумуляторы. А пока стоит отдохнуть. Уже засыпая, отметил, что наверху началось волнение. Похоже, буря идёт, а синоптики убеждали, что ещё сутки отличная погода будет. На этом и уснул.

* * *

Разбудили меня ближе к вечеру. Потянувшись, я отпустил матроса и вздохнул: немецкие подводные лодки типа VII были отличными машинами для войны, но в плане комфорта сильно уступали другим лодкам. Могу сказать только одно: на борту была всего одна индивидуальная каюта – у меня, капитана. У остальных ниши, которые закрывались занавесками. Койки друг над другом. Это у командиров. У унтеров (а у нас старшин) чуть хуже, и совсем в тесноте спали простые матросы.

Между прочим, многим после своей старой подлодки, уничтоженной авиабомбой, «семёрка» казалась совсем небольшой. Два гальюна на борту, сейчас работают оба, но не факт, что надолго: проблемы с ними, это больная тема немецких подводников. Когда немцы уходят в долгий рейд, то в одном из гальюнов делают склад свежих продуктов и пользуются одним на пятьдесят человек; думаю, вы поймёте, какая вонь там стояла. Мы же уходили на двадцать дней, если раньше не поступит приказ возвращаться.

Да, ещё у врача была своя каюта, но она же и санитарный пункт. Там он лечит, осматривает и проводит операции при необходимости, ну и живёт там же. Причём если есть раненый, он оставляет его на своей койке, а сам спит на месте раненого. Я уже говорил про тесноту. Добавлю, что некоторые койки имеют двух владельцев: пока один на вахте, другой спит.

Осмотревшись Взором, я отметил, что мы всё также идём под водой малым ходом. До заката час, на борту уже переизбыток углекислоты, всё же пять десятков человек в тесном замкнутом пространстве, семь часов под водой. Большая часть так и спали, но такая тренировка дала понять, что предел есть, эти семь часов команда под водой просидеть сможет. Я слышал, что какие-то команды и сутки на грунте лежали, пока над ними эсминцы ходили, но не знаю, правда это или нет. Сам я читер и собираюсь пользоваться своими умениями.

Позавтракал я в кают-компании вместе с другими командирами, была рисовая каша с маслом и чай с булочками. После этого, приняв лодку, отдал приказ на всплытие, который команда встретила с заметным облегчением. Многие из матросов лежали на полу: там дышалось легче.

Сначала мы всплыли на перископную глубину. Горизонт чист, небольшое волнение есть, но не более, небо тоже чистое, так что всплыли на поверхность, и я отдал приказ открыть люки. Наверх мигом поднялись сигнальщики, и вниз хлынул такой живительный воздух. Заработали дизеля, и пошла зарядка практически в ноль разряженных аккумуляторов, продолжалось тестирование систем лодки.

Пока зенитчики заряжали орудия – два зенитных автомата и палубное орудие, последнее для тренировки, – матросы получили разрешение проветриться и, поднявшись наверх, прогуливались по палубе.

Я не был вахтенным командиром, им был лейтенант Остриков, просто ночью я контролировал лодку, а старпом днём. Сейчас он, поужинав, отбывал ко сну. Лодка будет всю ночь идти в сторону Швеции, потом поворот. Через трое суток мы должны быть у Любека. Это если идти на полном ходу, но я думаю, что дорога займёт больше времени, может и до пяти суток дойти, если мы кого-нибудь встретим и придётся обойти или переждать под водой.

Двигались мы уже порядка шести часов, я как раз пил кофе у себя в каюте: кок, перед тем как отбыть ко сну, наварил и залил его в мой командирский, на два литра термос. И в это время Взор показал на границе дальности чужую субмарину, которая, как и мы, в надводном положении шла нам навстречу. Я сразу опознал британскую подлодку.

Быстро прослушав, о чём на ней общаются вахтенные, я понял, что они идут к Финляндии. Два офицера прикидывали на карте, как высадить пять человек, причём так, чтобы их не засекли. Они должны были сделать это поближе к Хельсинки. Я пока не понял их интерес к финнам, но мне это уже не нравится.

Я снял трубку, висевшую на стене, и услышал голос вахтенного:

– Товарищ командир?

– Стоп машины. Глушите дизеля. Тишина в отсеках. Акустику слушать.

– Есть.

Я как раз чашку помыл и вышел из каюты, направляясь к посту акустика, который располагался в соседнем помещении. И тут акустик как раз высунулся из помещения с наушниками на голове. Это был старшина первой статьи Голиков, который сообщил:

– Товарищ капитан, слышу шумы. Пеленг прямо по курсу. Дизеля. Похоже, подлодка. Далеко, пока не разобрать, чья.

Остриков, продрогший, несмотря на тёплую одежду, уже спустился с мостика и вопросительно посмотрел на меня.

– Любая субмарина для нас опасна. Уходим на глубину. Тут, согласно картам, сто шестьдесят метров до дна, идём на рабочую в пятьдесят, – велел я ему. Попросив у акустика наушники, я послушал и уверенно сообщил: – Английская субмарина. Тип U. Что за группа, так с ходу не скажу.

Подняв часть команды, мы ушли под воду, двигаясь на электромоторах, потом затаились на глубине, соблюдая тишину. Когда британцы ушли и акустик перестал их слышать, мы снова всплыли и дальше пошли на дизелях.

Я до конца подслушивал, о чём общались те два офицера на британской подлодке, однако о своём задании они не распространялись, решали сугубо свою проблему – доставку и безопасную, незаметную высадку. Даже не касались темы, кого везут. Нет, я нашёл тех, кто отличался от местных по внешнему виду и форме, они в гражданке были, но всё равно неясно, что британцам там нужно. Взор и «дальнее ухо» – вещь, конечно, отличная, но не панацея от всего. Однако я рад и тому, что есть.

Так и двигались, больше нам не мешали. В одном месте я засёк минное поле, на свежих картах его не было, я нанёс. Пришлось обходить, без объяснения причины смены курса.

А утром, когда рассвело, вахтенный заорал вниз:

– Два боевых корабля в четырёх кабельтовых слева по борту!

– Боевая тревога! – сразу же в ответ прокричал я. – Срочное погружение!

Как я прошляпил этих двух финнов, которые, судя по курсу, шли из Германии в Финляндию? Да прикорнул чутка, сам не заметил, как клюнул носом. А на рассвете мы и финны одновременно обнаружили друг друга, и зазвучала боевая тревога. Когда раздались первые разрывы, рубка «семёрки» уже скрылась под водой.

М-да, а Мальков молодец, натренировал команду до автоматизма. И пусть тренировки проходили, пока лодка стояла пришвартованной к пирсу у судоремонтного завода, а первые погружения мы отработали в этом первом нашем боевом-учебном походе, действовали моряки быстро, хотя по немецкому нормативу на срочное погружение тратилось чуть больше минуты.

Корабельный состав противника меня заинтересовал. Там был большой буксир, военный, на котором имелись орудия и зенитки, а также старая канонерская лодка, которая досталась финнам ещё от Российского императорского флота. Немцы передали. Кажется, это «Уусимаа», если память меня не подводит. На боевом мостике есть журнал с силуэтами всех боевых кораблей финского ВМФ, нужно глянуть и убедиться.

Я находился в центральной рубке управления, а команда, рассредоточившись по боевым постам, готовилась к бою. Я сильно сомневался в том, что капитан канлодки оставит нас без внимания. Конечно, подлодка у нас немецкая, но благодаря командующему БФ, информация о трофее разошлась так широко, что об этом разве что глухие не знали. Да и они знали, прочитав в газете и посмотрев фото трофея.

Ну, как я и думал: на корме канлодки засуетилась команда бомбардиров, подготавливая глубинные бомбы. Быстро подсчитав, я выяснил, что на борту их двадцать две. Что ж, вот и возможность испытать лодку и команду – учёба в боевом походе.

– Приготовить кормовой торпедный аппарат, – приказал я, и старпом продублировал команду.

Наши маршруты пересекались, и финны, проскочив мимо, находились сейчас у нас за кормой и разворачивались. Похоже, буксир тоже решил поучаствовать в загоне. Это он зря, будет мешать канлодке.

– Дифферент на нос тридцать градусов, – приказал я.

Приказ был несколько странным, но его без сомнений начали выполнять. Палуба стала заметно крениться в сторону носа, а корма всплывать. А я, делая счисления по гирокомпасу, показания которого передавал мне штурман, надел наушники акустика: мне же нужно как-то залегендировать тот факт, что я, не видя, а только слыша, потопил два боевых корабля противника. А именно это я и собирался сделать – пустить их на дно.

– Кормовой торпедный аппарат готов, – поступило сообщение из кормового отсека.

Быстро проверив аппарат Взором, я скривился. Торпедисты пусть и проводили теоретические тренировки, в спешке допустили стандартную ошибку: не стравили воздух с цилиндра пневмопуска. А это значит, после пуска торпеда не покинет аппарат, а будет вхолостую работать винтом, пока не закончится заряд.

– Проверить систему предохранителя торпедного аппарата, – приказал я.

Приказ по цепочке ушёл торпедистам. Старший (это был боцман) понял, что ему указали на его ошибку, и, грязно выругавшись, стравил воздух. Однако я не торопился. Буксир делал большую петлю, возвращаясь к тому месту, где финны видели нас в последний раз, и пока в створ хода торпеды не попадал, пришлось доработать машинами. Я решил начать именно с него, поиграв с канлодкой в кошки-мышки.

– Малый ход, два румба влево… Стоп машины, – приказал я и, убедившись, что буксир точно в цели, отдал новый приказ: – Кормовому аппарату товсь.

– Есть товсь, – ответил по внутренней связи боцман.

– Пуск.

– Есть пуск… Торпеда ушла.

Корма чуть подскочила, освободившись от тяжёлой сигары, а я уже отдавал следующие приказы:

– Убрать дифферент… Самый полный вперёд.

Акустик с канлодки нас засёк, и над нами уже падали глубинные бомбы. Пока старпом командовал и уводил выровнявшуюся лодку в сторону, медленно погружаясь на глубину, я, комиссар и два командира стояли с секундомерами. Я же наблюдал за торпедой Взором. Ожидание длилось три секунды, и наконец до нас донёсся звук разрыва, а чуть позже дошла и ослабленная ударная волна: всё же противник был рядом.

Я немного ошибся со скоростью торпеды: она вошла не в центр борта буксира, а в корму, оторвав его напрочь. Агония длилась двенадцать секунд, финны даже шлюпки спустить не успели, а водица холодная, конец сентября всё же. Было действительно холодно, от дыхания шёл пар, вахтенные наверху несли службу в свитерах и утеплённых робах.

По всем отсекам «семёрки» раздались радостные вопли, звук разрыва слышали все. Разозлившаяся команда канлодки усиленно взялась за поиск, но первые три бомбы рванули в стороне от нас. Мы покинули место пуска торпеды, уходя в сторону и готовя носовые торпедные аппараты, два из четырёх.

– Глубина шестьдесят метров, стоп машины, дифферент на корму тридцать пять градусов, – командовал я.

Пока приказ выполнялся, я вернул наушники акустику и, взяв журнал с указанием силуэтов боевых кораблей финского флота, быстро нашёл нужный. Хм, а ведь я читал о нём сводку. На этих финнах уже есть кровь наших парней: они потопили малый сторожевой катер. Заодно я определил по силуэту, что за буксир мы потопили, это оказался «Войма», который числился у финнов как ледокол.

Вернувшись к акустику, я снова надел наушники и продолжил командовать. Канлодка уже отбежала в сторону. Они, кстати, сбросили небольшую шлюпку, к которой плыли выжившие с ледокола, восемнадцать человек. На его палубе было много народу, вот и выжили те, кого в воронку не затянуло.

– Средний ход, пять румбов вправо… Стоп машины… держать курс прямо, малый ход… – командовал я, наблюдая за канлодкой.

Канлодка сбросила ещё шесть бомб. А акустик у них хороший, довольно точно наводит на нас. Но если они сейчас не сменят курс, точно попадут под залп наших торпед. А может, и не залп, хватит и одной, чтобы пустить канлодку ко дну.

– Первый торпедный аппарат товсь.

– Есть товсь, – донеслось из динамика.

В носовом отсеке торпедисты учли ошибку команды кормового торпедного аппарата – я проверил, всё было нормально. Убедившись, что курс финны менять не собираются, а снова заряжают бомбомёты, я скомандовал:

– Пуск.

– Есть пуск… Торпеда ушла.

Торпеда благополучно покинула аппарат и устремилась вперёд, поднимаясь к поверхности; глубина у неё стояла стандартная – два метра. След на канлодке заметили, но практически у борта. В этот раз я попал куда хотел – точно в центр. Раздался взрыв, и у борта поднялся огромный фонтан воды. Да, этого канлодке хватило, она разломилась пополам. Ни о каком спасении и речи не шло, разве что на шлюпках.

Возвращая акустику наушники под радостные крики команды, я сказал:

– Вот так, товарищи, две торпеды – две цели. Первый корабль затонул, второй разрушается и тонет. Закрыть люки торпедных аппаратов, всплываем на перископную глубину. Готовность зенитчикам. Приготовить ручные пулемёты.

– Есть, – козырнул старпом.

Осмотревшись в перископ и убедившись, что, кроме двух шлюпок, полных финских моряков, никого нет, я отдал приказ на всплытие. Часть команды разбежалась по орудиям, заряжая их, а пулемётчики установили на леерах МГ-34.

Я скомандовал:

– Задний ход.

К финнам мы всплыли кормой, я не стал разворачивать лодку. Так, тарахтя дизелями, мы и подошли к финнам. Среди них нашёлся один, говоривший на русском, я опросил его, и старпом внёс в вахтенный журнал названия и типы уничтоженных нами кораблей.

Отойдя от палубного орудия, я поднялся на рубку и приказал:

– Пулемётчики, целься по шлюпкам… Огонь!

Один пулемётчик сразу открыл огонь, пятная борта шлюпок пулевыми пробоинами. Люди в них закричали, но выстрелы заглушали крики. Пулемётчик успел выпустить только одну очередь, когда комиссар, с перекошенным от ярости лицом, дёрнул его с силой за плечо, приказывая прекратить огонь.

– Какого чёрта, комиссар? – зло спросил я.

– Я запрещаю вам расстреливать безоружных людей.

По факту на борту корабля был бунт: один пулемётчик не выполнил приказ, а комиссар остановил выполнение приказа другим матросом. Если я в чём не прав, они могут обжаловать приказ, только когда мы вернёмся, но не сейчас. И то, что сделали оба – преступление.

– Бунт на корабле?! Ты, сука, забыл, что капитан – первый после бога?! – зло прошипел я. – Старший лейтенант Мальков, приказываю вам арестовать старшего политрука Астраханцева за срыв выполнения приказа командира. Арестовать матроса… кто был вторым пулемётчиком?

– Краснофлотец Галкин.

– Арестовать краснофлотца Галкина за невыполнение приказа командира. По возвращении ими займётся военный трибунал. Выполнять.

– Сдать оружие, – приказал Мальков комиссару. Тот пробовал возмущаться, но его связали и увели вниз, как и бледного до синевы второго пулемётчика.

– Встать к пулемёту, – приказал я одному из сигнальщиков. – Приказ тот же, огонь по врагам.

В этот раз приказ выполнили все, несмотря на крики финнов. Шлюпки от пробоин начали набирать воду и тонуть, а мы, нагнав шлюпку, в которой были остатки команды ледокола, расстреляли и её.

Передав управление лодки вахтенному командиру, я спустился вниз, а вахтенный повёл лодку в надводном положении дальше по курсу. Зенитчики внимательно бдели: финны наверняка предупредили своих и немцев, а те не упустят возможности уничтожить свою бывшую лодку. На поверхности мы будем недолго, сейчас шла спешная зарядка аккумуляторов, и как только электрики сообщат, что они заряжены, мы сразу уйдём под воду. Вопрос лишь в том, что произойдёт раньше: аккумуляторы зарядятся или появится немецкая авиация.

Я быстро написал сообщение в штаб флота, описав первые победы с названиями кораблей противника – мелочь, а приятно. Также сообщил о действиях комиссара и одного из матросов, на основании которых я их арестовал, пользуясь своими полномочиями. Антенну уже подняли, и радист, зашифровав сообщение, стал его отбивать, а чуть позже подтвердил, что оно получено.

Аккумуляторы зарядились, и вскоре мы ушли под воду, на шестьдесят метров. И вовремя: появились три десятка бомбардировщиков. Курс мы не меняли, как шли к Швеции, так и идём; пройдём между Швецией и островом Готланд и направимся к берегам Польши. Пока противник не знает, куда мы идём, а чуть позже мы сменим курс.

Как только лодка ушла на глубину и дальше пошла на малом ходу, я взял микрофон и, включив громкую связь по всем отсекам, сказал:

– Товарищи командиры и краснофлотцы, я рад поздравить вас с нашей первой победой. Два боевых корабля противника отправлены на дно. Я благодарю всех вас за высокую выучку, и особенно старшего лейтенанта Малькова: ведь это его заслуга в том, что вы стали командой. Я надеюсь, что первый бой сплотит нас ещё больше. Бой прошёл просто замечательно, у финнов не было никаких шансов, и дело тут не в самой лодке, пусть она немецкая и трофейная (наши даже лучше), дело в вас, в отличной команде.

Я знаю, уже разошлась информация о расстреле противника в шлюпках, что по международному праву считается преступлением, однако это был мой приказ, и отвечать за него буду я. Осназ не берёт пленных. Как-то в Белоруссии одна из групп взяла шесть сотен пленных немцев, пятнадцать бойцов осназа против шести сотен. Взяли их сонными. Допросили офицеров, а от остальных решено было избавиться.

Мне вручили нож и указали на строй немцев, показав, как работать. Ударом стопы ноги бьёшь под колено, немец падает на колени, и круговым движением вскрываешь ему глотку. После первой сотни у меня затупился нож, после четырёх сотен рука устала настолько, что нож держать я уже не мог. Тогда я впервые понял, что значит не брать врагов в плен, и тогда бойцы террор-групп приняли меня как своего. Потому что я смог.

Мы подводники, мы тоже не берём в плен, это особенности нашей службы. Отпустить противника я не мог: это не гражданские моряки, а военные, они снова встанут в строй и будут воевать против нас. Команда канлодки уже имеет одну победу над советским сторожевым катером, на них кровь наших парней. Я не оправдываю себя, но нужно решить: или против вас враг, который, не задумываясь, убьёт вас, ваших родных и других граждан, или ваш друг, с которым нужно брататься. Помните: русские для финнов враги – навсегда.

Однако в нашей команде всё же оказались те, кто считает финнов друзьями, те, кто отказался выполнять мой приказ либо решил помешать его выполнению. Я огорчён. Их ждёт трибунал. А нас ожидает выполнение основного задания. Всем отдыхать, кроме дежурной вахты. На этом всё. Капитан-лейтенант Мальцев.

Повесив микрофон на место, я поинтересовался у старшего лейтенанта Малькова:

– Как там арестованные?

– Комиссар у себя, а матроса я отправил в жилой отсек, он помощник кока.

– А вот это неправильно. Они арестованные. Обоих отправить в носовой торпедный отсек, приставить часового, менять его каждые четыре часа.

– Есть, – козырнул он и отдал соответствующие распоряжения. Потом всё же не удержался и уточнил у меня: – А не слишком, товарищ капитан-лейтенант?

Мальков был старше Мальцева на пять лет, ему двадцать шесть, но я, с моим немалым опытом жизни, считал себя старше, да и Мальков это чувствовал.

Я постарался объяснить ему со всей серьёзностью:

– Старпом, ты пойми, это был бунт. Мы на боевом корабле, любое промедление может обернуться катастрофой, а у меня на борту два ненадёжных члена команды, положиться на которых я уже не могу. В перспективе это может привести к срыву боевого здания. Вокруг не сказка, а война. По правилам бойцов террор-групп я должен просто уничтожить этих паршивых овец и отправить их трупы за борт. Но если я так поступлю, меня не поймут по возвращении.

Да, мы не бойцы осназа, но методики и инструкции у них правильные, и чтобы выжить и выполнить задание, стоит им следовать. Так что арестованные будут с нами до конца, пока мы не вернёмся к нашим. Это окончательное решение. Сейчас отдыхай, твоя смена через два часа. А я начну писать рапорты да списки для награждения, благо есть на кого.

Старпом проверил обстановку на борту – оба торпедных аппарата уже были снова заряжены, арестованных устроили, как было приказано, – и отправился отдыхать. А я занялся писаниной. С рапортами разобрался быстро, за полчаса, и принялся за списки для награждения.

И вот когда я уже закончил и убрал всё в сейф, раздался стук в дверь, и вошёл наш врач, старший военфельдшер Авдеев, по совместительству особист.

– Командир, ты понимаешь, что я должен доложить о случившемся?

– Понимаю.

– Тогда ты должен понимать, что ты расстрелял пленных, а это делает тебя военным преступником.

– Хм, интересный вывод. Мичман, напомни, когда мы взяли финнов в плен? Лично я такого не припомню.

– Они были потерпевшими крушение…

– Знаешь, я не понимаю вот эти двойные стандарты. Они были ВОЕННЫМИ. Как вы это не поймёте? Гражданских и мирное население я сам не трону, ещё и по рукам надаю, но военные несут все тяготы службы и войны. Пока они не успели поднять руки, нужно уничтожить их как можно больше. Они нас глубинными бомбами забрасывали в ярой надежде потопить и уничтожить, а когда ситуация изменилась и мы победили, вы с ними чуть ли не в засос целоваться желаете. У меня вопрос встаёт: а за кого воюете? Я уж начинаю сомневаться, что за нашу Родину.

Я лично воюю за Советский Союз, за наших людей, а в вас я не уверен. Что касается расстрела… Финны не сдавались, и они не были безоружными: у трёх их офицеров были пистолеты, хотя они и не тянулись к ним под стволами пулемётов. Так что не надо меня обвинять в убийстве безоружных или пленных, этого не было. Если бы они подняли руки, я бы не отдал приказ стрелять, но поднятых рук я не видел. Да и вообще, решать, прав я или нет, по нашем возвращении будут более высокие чины, чем мы, без этого не обойтись. А впредь я попрошу не ставить под сомнение мои приказы. Вам всё ясно?

– Да. Всё что нужно, я слышал. Разрешите идти?

– Свободны.

Я умылся в умывальнике (такая роскошь была у меня в каюте) и, передав управление лодкой старпому, поскольку его время пришло, отправился спать.

Но уснуть не успел. Вскочив и сняв трубку телефона, я приказал старпому:

– Стоп машины. Тишина в отсеках, акустику слушать.

А дело было в том, что на границе Взора я вдруг засёк немецкую «семёрку», чуть более старой модели, чем наша. Она находилась на глубине сорока метров в неподвижном положении, её слухач слушал шумы моря, и в том, что нас засекли, я был уверен на сто процентов.

Быстро одевшись, я покинул каюту, прошёл в центральный отсек управления и подошёл к акустику.

– Тишина, товарищ капитан, – еле слышно сказал он.

На лодке соблюдалась абсолютная тишина, даже я подошёл на цыпочках.

– Малый вперёд, – негромко скомандовал я и пояснил командирам в отсеке: – Немцам наша лодка что красная тряпка для быка, для них это позор, поэтому они в любом случае решат нас уничтожить. Я проанализировал, как бы я действовал на их месте: стянул бы сюда надводные корабли типа эсминцев и противолодочных кораблей, постоянно держал, сменяя, воздушных наблюдателей, а также субмарины. Думаю, ближайшие в этом районе уже направляются сюда. Поэтому приказываю каждые полчаса стопорить ход и слушать вокруг. Наблюдатели нам пока не опасны, а вот субмарины, одна-две, уже должны быть поблизости.

В это время немцы, убедившись, что мы не меняем курс, пришли в движение, дав полный ход.

Мельком глянув на часы, больше для последующего фиксирования своих действий, я скомандовал:

– Стоп машины, тишина в отсеках, акустику слушать.

Акустик замер на миг, а после, сделав большие глаза, зашептал:

– Слышу шум электромоторов и винтов. Подлодка, на нас идёт.

– Дай.

Забрав наушники, я сделал вид, что вслушиваюсь, после чего сообщил:

– Немец, «семёрка», идёт на нас средним ходом. Боевая тревога.

С прошлого боя прошло три часа. Команда, многие из которой только просыпались, разбегалась по постам. Я же командовал:

– Поворот вправо, дифферент на корму пятнадцать градусов. Первый и третий торпедный аппарат – готовность. Стоп машины.

Что мне не нравилось, здесь на шестидесяти метрах было довольно сильное течение, которое разворачивало корпус лодки чуть в сторону. Однако это уже не имело значения, и я продолжал командовать:

– Первый пуск! Третий пуск.

В ответ поступили доклады:

– Есть выход первой торпеды. Есть выход второй торпеды.

Стянув наушники, я предупредил:

– Стрелял в упор, с двухсот метров, так что держитесь, сейчас тряхнёт.

И тряхнуло действительно здорово. Я умудрился попасть обеими торпедами: первая попала в станину орудия, вторая в рубку. Конец лодке.

Все четыре люка торпедных шахт у немцев были открыты, и один из торпедистов, державший руку над кнопкой, от сотрясения нажал на пуск.

Так как взрывы прогремели, я снова надел наушники, и тут же заорал:

– Встречная торпеда!

Сделать всё равно ничего было нельзя, только предупредить. Но в данном случае течение нам помогло: торпеда, шелестя винтом, от звука которого по телу у всех пробегали мурашки, прошла мимо нас, в метре от борта.

Я выдохнул. Вокруг меня раздавались шумные выдохи и судорожные сглатывания моряков, ранее задержавших дыхание.

Я снял с держателя микрофон и, включив общую связь по отсекам, сообщил:

– Товарищи бойцы и командиры, с вами говорит ваш капитан. Только что во встречном бою нами была потоплена вражеская подводная лодка типа «Семь». Благодарю за службу. А теперь прошу доклад по повреждениям и пострадавшим.

После этого посыпались доклады. Пострадавших не было, только синяки да несколько порезов от стёкол ламп, которыми уже занимался врач. Акустик, слушавший окрестные воды, доложил, что пока тихо, поэтому я отдал приказ на всплытие.

Мы перешли в надводное положение и запустили дизеля. Поскольку запасы энергии были изрядно потрачены, включили зарядку аккумуляторов и поспешили прочь. В синеве виднелся разведчик, но он нам не мешал, ночь нас скроет. Хотя если сюда нагонят целую эскадру, нам придётся туго, могут и загнать, просто количеством взять. И моя уверенность в том, что я изрядно сокращу численность противника, как-то не успокаивала.

– Человек слева по борту! – сообщил сигнальщик, как только мы двинули вперёд.

Это всплыл труп из расколовшейся пополам подлодки противника. Я его видел и ожидал, когда сигнальщики заметят тело. Да и всплыл он только из-за спасательного жилета. Зачем надевал? Такие жилеты у шестерых человек были, подозреваю, что это вахтенные. То ли не стали снимать жилеты, то ли не успели.

– Стоп машины, боцмана с багром наверх. Труп поднять на палубу и обыскать. Нужно узнать, кого мы потопили. У нас полчаса, пока не налетят немцы, вызванные разведчиком.

То, что это немец, было видно по робе. На нашей лодке тоже такие были, но их вынесли и сменили на нашу форму. К слову, только форму и обменяли. Своё оружие команда сдала в арсенал запасного экипажа, и теперь на них было записано немецкое оружие из арсенала нашей подлодки: за кем карабины Маузера, а за кем и пистолеты-пулемёты, которых было три десятка.

Я уже написал второй рапорт, и радист, пользуясь оказией, поднял антенну, зашифровал рапорт и как раз его отправлял. Мы тем временем смогли, забросив кошку, зацепить труп, подтащить его к борту и поднять багром. Обыск тела не дал никаких результатов: документов не было. Но нашлось мокрое недописанное письмо, в котором фигурировал командир уничтоженной нами подлодки: немецкий матрос жаловался на его строгость.

Сбросив тело обратно в воды моря, мы на полном ходу направились прочь, повернув в сторону острова Готланд. Уведём противника в сторону, а ночью повернём к Польше. Я внёс информацию из письма в свой рапорт по уничтожению субмарины противника, приложив и само письмо, которое предварительно просушили.

И тут мы снова ушли под воду: появились немецкие самолёты. Под воду-то мы успели уйти, но на нас сбрасывали глубинные бомбы. Благо мы повернули и они ложились в сторонке, да и сбрасывали их бессистемно: вдруг да повезёт?

Когда разрывы закончились и немцы потянули на свой аэродром, я передал командование старпому. Мы меняем маршрут и идём в сторону Польши, под водой до самого конца. Каждые полчаса остановка машин, слушаем воды вокруг, и снова вперёд. Заряд батарей экономить.

В каюте я дописал рапорт и стал читать ответное сообщение из штаба флота, которое радист, перед тем как мы погрузились, успел принять и расшифровать. Нас поздравляли с победами и запрашивали причины ареста комиссара. Решив написать ответ позже, чтобы передать его, когда стемнеет, я разделся и вскоре уже спал крепким сном.

Непростое у нас задание. Чую, будет сложнее, чем я думал ранее. Немцы как с цепи сорвались, уже два разведчика барражируют в воздухе, нас ищут, но глубины тут хорошие, скрывают лодку. Мы шли на восьмидесяти, штурман проводил сверку курса. Команда устраняла повреждения (ладно течь всего лишь одна – сальник потёк), ну и меняли лампочки, они первыми летят при сотрясениях. Все запчасти имелись, к вечеру закончат.

Разбудили меня уже через два часа: акустик засёк многочисленные шумы винтов. Шла группа кораблей, по машинам ясно, что боевых, и шли не группой, а цепью, охватывая как можно большее расстояние. Я отдал приказ соблюдать тишину на лодке, и мы пережидали на глубине, пока они уйдут. Когда акустик убедился, что вокруг снова тишина, мы на малом ходу направились дальше, а я снова ушёл спать. Ночью наверстаем потерянное время.

Что-то уж больно немцы немалые силы подняли для нашего перехвата. Им точно моя «семёрка» нужна? Судя по усилиям, потраченным на поиск, не только. Для них я тоже цель номер один, после того как поработал в Белоруссии и Германии, о чём немало написали наши газеты. Видимо, дошла до немцев информация об этом, как и о том, что я принял командование трофейной субмариной.

И это было уже не только предположение: я подслушал разговоры моряков на одном из кораблей, который проходил в зоне досягаемости Взора, и теперь знал это точно. Про финнов немцам тоже было уже известно.

Однако самое главное, что я узнал, – район оцеплен, сюда стягивают всевозможные силы, включая финские ВМС, кроме крупных кораблей. Несколько подлодок в подводном положении «слушают» воды вокруг, раскинув сеть поиска, ещё несколько спешат в эти воды. Три поисковых самолёта барражируют в разных местах. Однако есть ещё лазейки, и я собирался ими воспользоваться.

И знаете, нам помогла непогода: разыгралась настоящая буря, которая снесла многие лёгкие корабли, вроде нагнанных сюда тральщиков, в сторону. Воспользовавшись этим, мы ушли и благополучно добрались до берегов Польши, или, как её называли немцы, генерал-губернаторства, двигаясь километрах в тридцати от побережья в сторону Любека. Двигались на мягких лапках, чуть что – сразу обходили или пропускали мимо суда и корабли, отсиживаясь под водой.

За эти дни я постепенно узнавал команду, ближе знакомясь с людьми. За время пути нам трижды встретились эсминцы и тральщики, дважды мы обходили минные поля и дважды встречали немецкие субмарины. Оба раза это были малые подлодки береговой обороны, которые в заданных районах висели в толщах воды, вслушиваясь в шумы вокруг. Обойти их удалось только благодаря Взору, который я всё это время не переставал качать, доведя дальность до шести километров пятисот двух метров.

Несмотря на массу возможностей атаковать подвернувшиеся корабли, я этого не делал, понимая, что на то у немецких адмиралов и расчёт. Наверняка их корабли часто выходят в эфир, сообщая своё местоположение, и если кто не вышел, значит, мы там и можно сузить круг поиска. Фактически ловля на живца. Именно поэтому те же субмарины, которые без проблем можно было бы пустить на дно, я решил не трогать. Пока мы не побываем в Любеке, у меня связаны руки, а уж потом – сколько угодно и что угодно.

Сегодня второе октября, и моя лодка замерла в семи километрах от входа в порт. Мы уже попробовали туда сунуться, но пока отошли. Легли на грунт: тут сильное течение, и не хотелось тратить запасы электроэнергии, часто подрабатывая электромоторами. Провести лодку я смогу, но нужна темнота, а сейчас час дня. С момента последней связи, после потопления немецкой «семёрки», в эфир мы не выходили, соблюдая режим радиомолчания, чтобы нас не засекли, даже примерное местоположение. Вот после Любека – пожалуйста.

Сейчас, после того как лодка легла на грунт, команде был дан отбой: пусть спят, во сне дыхание реже, а значит, потратят меньше кислорода. Только трое вахтенных остались бдеть.

А я сидел в своей каюте и размышлял. Были причины. Например, вход в порт окружён минными полями, а искать фарватер я не хотел, тем более на входе стоял большой сторожевик, имеющий систему сброса глубинных бомб, а по сторонам, в километре от него – две субмарины: одна малая, другую с ходу не смог опознать. Скорее всего, французский трофей, используемый немцами, по размеру средняя ДПЛ.

Однако у берега, в позиционном положении (это когда рубка над водой, а корпус под), пройти можно. Жаль, конечно, что глубины не позволяют полностью под водой идти. Пройдём мимо охраны и мин и окажемся в порту. Ну а уж там я определюсь, тем более Хранилище практически пустое, стоит его пополнить. В общем, тут я всё продумал, осталось дождаться темноты. День был, как назло, спокойный и ясный, надеюсь, ночью погода ухудшится. Сейчас осень, штормы и бури на Балтике нередкое дело.

Наверху мимо нас проходил малый тральщик типа М, вроде того, что я передал Балтфлоту. Он сопровождал два грузовых судна, одно с углём, второе с зерном. Грабят наших, вывозя всё ценное. О судах мне сообщил дежуривший акустик, и я приказал внести информацию о шумах в журнал наблюдения. А он молодец, различил, что идут три судна, одно из которых, возможно, боевой корабль.

А мы лежали на грунте в шести километрах от места дежурства одной из субмарин – малой. Изредка я слушал, о чём там говорят. Одна информация оказалась довольно интересной. Немцы, совместно с финнами, обнаружили и загнали у берегов Финляндии британскую подлодку, утопив её. Всплыли два трупа в британской форме. Немцы-то надеялись, что это моя подлодка, но определив, что нет, продолжили поиски.

А по времени выходило, что они уже доставили до места ту группу в гражданской одежде и теперь возвращались.

Недавно немцы всплывали, настраивали связь, доложились, что у них спокойно, и получили пакет сообщений, а когда их расшифровали, я тоже с интересом с ними ознакомился. Ха, оказалось, что в непогоду столкнулись старый угольный немецкий эсминец и финский тральщик. Эсминец буксируют к финскому порту, он ближе, а иначе утонет, а финн уже утонул, правда, всю команду успели снять.

Была ещё одна информация, которая мне совсем не понравилась: все подлодки, однотипные с моей, вернули в порт, запретив покидать его, и теперь любой, кто опознает «семёрку», может немедленно её атаковать, не опасаясь, что это своя. Вот это было плохо.

Ещё я размышлял о двух паршивых овцах. Комиссар недавно попросил о встрече, и мы поговорили у меня каюте, она одна позволяла это делать без свидетелей, да и то если негромко говорить: шумоизоляции совсем нет. Хорошо, что рядом за стенкой центральный отсек, шум работы иногда заглушал разговор. Я вот, например, из-за этого шума не сразу уснуть мог, сейчас-то привык, а в первые дни тяжело было.

В общем, комиссар покаялся, признал, что был неправ, просил простить и вернуть его на работу. У подводников нет возможности возить балласт, поэтому комиссар на борту занимал несколько должностей: основная – это, конечно, политработник, вспомогательная – главный артиллерист на борту, ему подчинялись зенитчики и орудийный расчёт. А артиллерист он хороший, судя по отзывам.

Ладно бы только он, так ещё и команда как сговорилась: решили взять обоих на поруки и воспитать настоящих советских воинов из кисейных барышень, как я их называл. Вчера ко мне приходили с просьбой трое самых авторитетных моряков, включая боцмана, а сегодня вот и комиссар пришёл. В общем, я решил дать им шанс, под ответственность команды, пусть искупают свой косяк.

Об этом уже было объявлено, так что охрана их была снята, и оба вернулись на свои посты. По-другому поступить я не мог: если команда просит, могли и не понять мой отказ, тут так принято. Но вот если снова накосячат, я буду иметь полное право карать и миловать, и команда уже поддержит меня на все сто.

Вот такие дела. Главное – мы на месте, ждём темноты. Закончив писать последний рапорт, я убрал его в сейф и тоже лёг спать: нужно экономить воздух.

* * *

Всплыли мы, когда окончательно стемнело, и сразу открыли люки, вентилируя отсеки. Так долго мы под водой ещё ни разу не были – двенадцать часов. Довольно высокие волны захлёстывали рубку, тем более мы всплыли в позиционном положении – палуба под водой. Понемногу отдышались, но дизеля не запускали: немецкая субмарина продолжала находиться на позиции и слушать шумы вокруг, дизеля она точно засечёт. А вот электромоторы вряд ли, да и шум прибоя заглушит наше движение.

Трое вахтенных поднялись наверх, два сигнальщика и вахтенный командир, все тепло одетые и в непромокаемых плащах, привязались к леерам, и мы тихой сапой, дав средний ход, направились ко входу в порт. В некоторых местах под днищем едва метр был, штурман чуть не поседел, делая счисление и утверждая, что нас точно разобьёт о камни, но мы прошли. Для штурмана это было чудом, он два карандаша сломал от волнения, но ведь прошли!

Шум нашего движения всё ещё заглушался прибоем, хотя тут, в бухте, он и тише. Аккумуляторы были разряжены практически в ноль, когда мы, двигаясь в основном подальше от стоянок, у берега, прошли практически всю бухту и дошли до кладбища старых судов. Там мы пришвартовались, также в позиционном положении – только рубка торчит.

Трое матросов с комиссаром, вооружившись автоматами и одним пулемётом, разбежались, осматривая кладбище, но оно было пусто. После этого лодка всплыла, и были запущены дизеля, начался процесс зарядки аккумуляторов. Найти здесь лодку будет тяжело, а мы её ещё и замаскировали: натаскали куски жести, части корпусов и сложили на палубе. Теперь наша лодка фоном вписывалась в контуры свалки, и чтобы рассмотреть её, пришлось бы подойти вплотную. Команда шалела от моей наглости, но все приказы выполняла бегом.

Закончили мы, когда уже начало светать. Аккумуляторы заряжены, дизеля заглушены, люки открыты, включая грузовой на корме, чтобы был приток свежего воздуха. Большая часть команды отдыхала. А я, выспавшись за день, как только начало темнеть, переоделся в гражданскую одежду и, оставив за старшего Малькова, покинул борт лодки и кладбище и направился на разведку.

Вообще, визуально, с помощью биноклей мы и так вели наблюдение, собрав за день немало информации по работе порта. Найдя подходящий корпус, откуда было видно весь порт, мы обнаружили шведские суда на разгрузке: видимо, недавно прибыл очередной конвой. Парни на это ругались, тоже мне нейтралы.

Я понимал, что моё лицо теперь известно каждому вокруг, но утеплённое пальто, шляпа и закрытая шарфом нижняя часть лица вряд ли позволят меня опознать. Да и двигаться я собирался так, чтобы не встречаться с местными, особенно патрулями и полицейскими. В принципе, я и так прекрасно видел лучшие цели для моей подлодки, видел, где лучше работать торпедами, а где артиллерией. Да я и пушку с обеими зенитками собирался здесь задействовать: артиллеристам тоже нужно дать возможность пострелять и проявить геройство.

Но прежде чем это сделать, стоит пополнить закрома Хранилища, раз уж я нахожусь на вражеской территории. Первой моей добычей стали местные склады. Я прибрал всё продовольствие, особенно подготовленное для снабжения команд боевых кораблей, включая довольно калорийные пайки подводников и лётчиков. Потом забрал снаряды для пушек, боеприпасы, торпеды, мины и глубинные бомбы. Фактически подчистую выгреб склады, да и топливные терминалы посетил, слив их содержимое в Хранилище.

Потом я осмотрел местные боевые корабли. Знаете, да тут и взять нечего. Нет, на загрузке у пирсов стоят два эсминца, но старьё. Единственно, что меня привлекало, – это два малых тральщика типа М, вроде того что я Балтфлоту подарил. Они у немцев имеются в довольно большом количестве, удачные корабли. Один из них был этого года спуска, другой прошлого. Остальное слишком старое, ресурс не то чтобы выработан, но усталость металла присутствует, так что меня они не заинтересовали. Кроме того, в порту стояли две субмарины типа VII, одна вроде ничего, но я слишком далеко от неё.

Я достал шлюпку, столкнул её на воду и погрёб подальше от берега. Там сменил шлюпку на моторный катер и, запустив движок, качаясь на довольно высоких волнах, поскольку ветер был сильный, направился к одному из тральщиков.

На подходе меня окликнули. Я сообщил вахтенным, что доставил почту, и мне спустили забортный трап. Однако едва я коснулся борта, корабль исчез. Немцы в порту соблюдали светомаскировку, а потому никто ничего не заметил. Катер затянуло в воронку, хорошо помотало, но водой не захлестнуло – так, лишь палубу намочило.

После этого я направился к следующему. Хорошо, что у катера рубка закрытая, а то ветер сильный, всё тепло из-под пальто выдуло бы. Со вторым однотипным тральщиком я поступил, как и с первым, и он вместе с командой также отправился в Хранилище. К слову, корабли забирал вместе с якорями, их цепи не перерезало.

В принципе, большой сторожевик, имеющий систему сброса глубинных бомб, тоже ничего, сорокового года спуска на воду. Но он на угле ходит, в отличие от тех двух кораблей, которые я только что прибрал: те турбинные, котлы на мазуте. Однако в порту была огромная гора угля для боевых кораблей, и я её прибрал, только за счёт этого увеличив добычу в Хранилище на двадцать три процента. Сейчас сорок девять.

Был ещё тяжёлый крейсер, стоявший в бухте. И ладно был бы он современный, с паровыми котлами и турбинами, а то ведь старый броненосец, спущенный ещё до Империалистической войны, переведённый в учебные корабли. Назывался он «Шлезиен». Забирать не буду, а вот в качестве цели для удара по престижу германского военного флота это то что надо.

А сторожевик, стоявший у пирса после загрузки припасами, я всё же прибрал. Снял ножом вахтенного матроса у трапа и отправил судно в Хранилище, швартовы были обрезаны. После этого я угнал грузовик, убив ножом часового, и доехал до здания, где проживал генерал-адмирал Витцель, приехавший в Любек с инспекционной проверкой. Я без проблем выкрал его из гостиницы и убрал в Хранилище. Три машины возле гостиницы, пороскошнее, отправились следом за адмиралом, а на четвёртой – пикапе, служившем, видимо, посыльной машиной, – я вернулся к кладбищу.

Подъехав, я достал адмирала, который ещё в номере оделся под дулом моего пистолета, сопроводил его к свалке и свистнул своим, чтобы встречали.

– Парни из осназа тут работают, адмирала германского подарили, – сообщил я матросам. – Связать его и под охраной отправить на борт лодки. В кузове пикапа свежие фрукты и ящик красного вина. Забрать на борт. Да, боевая тревога.

Один повёл адмирала на лодку, трое сбегали за ящиками. Когда они ушли, я убрал машину в Хранилище (нечего неплохими новенькими авто раскидываться) и двинул за ними следом, держа в руках портфель с бумагами, которые были при адмирале. Шёл аккуратно: свалка не место для прогулок, особенно ночью, легко можно навернуться.

Охрану сняли, все вернулись на борт лодки, и она, работая дизелями, отошла от стоянки. Портфель адмирала я сдал особисту, чтобы просмотрел содержимое, а сам, переодевшись, поставил задачи командирам:

– Громим всё, да так, чтобы больше шума и взрывов: это нужно парням из террор-групп, они что-то решили устроить, пока мы шумим. Потом покидаем порт. Первая цель – старый броненосец. Потом расстреливаем суда нейтралов, нечего им находиться в зоне боевых действий. Любек нами официально отмечен, так что находятся они тут на свой страх и риск. Вот и покажем, что им есть чего бояться. Итак, готовимся к атаке. Товарищ военфельдшер, прошу дать генералу снотворное. Скоро нам придётся играть с немцами в кошки-мышки, и он, подняв шум, может раскрыть наше местоположение.

– Сделаю, – кивнул военфельдшер и ушёл.

Адмирала пока держали у него, один из матросов его охранял.

Мы не торопились уходить под воду, перешли только на позиционное положение – это, как я уже говорил, когда рубка видна, а палуба скрыта под водой. На рубке мы впятером были: я, Мальков, дежурный командир и двое сигнальщиков, которые внимательно всматривались во тьму вокруг. Было видно, что на берегу что-то происходит, мелькал свет, а потом вдруг зазвучала боевая тревога по всем кораблям и в самом порту.

– Товарищ старший лейтенант, – обратился я к Малькову. – Вам нужно получать личный опыт командования подлодкой и атакой вражеских кораблей. Итак, ваша задача – атаковать и потопить бывший броненосец и те два эсминца, что стоят рядом с ним на якорях. Можете использовать все пять торпед, которые находятся у нас в торпедных аппаратах. Действуйте.

Мальков сразу стал командовать, и мы спустились вниз, так как он решил атаковать с перископной глубины, благо глубины здесь позволяли. Он отдал необходимые приказы, у бортов забурлила вода, заполняя цистерны, и лодка постепенно уходила под воду.

– Тревога на берегу – это осназовцы нашумели? – поинтересовался старпом.

– Вряд ли. Скорее всего, адмирала хватились, – ответил я, делая в бортовом журнале запись о том, что поручил атаку немецких надводных сил своему старпому. Тут всё нужно записывать. Если атака будет удачной, это сильно поможет карьере старпома, да и на награды командование не поскупится. Писать представления, конечно, буду я, но утверждают-то наверху.

Мальков поступил продуманно, атаковав сначала эсминцы: бывший броненосец от него никуда не денется. Мы уже подошли к стоянке. Оба эсминца снимались с якорей, броненосец пока стоял, хотя и там разводили пары. Всюду мелькали лучи прожекторов, немцы плюнули на светомаскировку, тем более, как оказалось (я подслушал доклад командиру броненосца), пропали два тральщика. Ха, про сторожевик они пока не знают.

Мальков решил использовать торпеды по одной: одна торпеда первому эсминцу, а вторая – другому. С первым пуском я не видел проблем, а вот со вторым они могли быть: эсминец уже снялся с места, одновременно поднимая якорь, так что торпеда прошла бы за кормой. Вот я и посоветовал чуть сменить положение корпуса. В итоге два выстрела – два попадания.

Разрывы были хорошо слышно, да и мы с комиссаром глянули в перископ, чтобы засвидетельствовать попадания, после чего сделали записи в бортовом журнале и расписались. Первому эсминцу оторвало нос, он шёл на дно; с учётом глубины в двадцать восемь метров полностью скроется. Второму всё же попали в корму, в результате чего произошла детонация мин, так что он мигом скрылся под водой.

После этого две торпеды пошли уже броненосцу, а «семёрка» задействовала обратный ход, разворачиваясь к нему кормой. Всё же двух торпед ему было мало: немецкие боевые корабли имели удивительную живучесть, это не английские, которым хватает одного, ну или двух попаданий торпед. Так как прицел был точным (тут всего три кабельтова, а это чуть ли не в упор), мы с комиссаром подтвердили два попадания, звуки разрывов до нас тоже донеслись. Потом ушла пятая торпеда, из кормового аппарата, которая окончательно поставила крест на возможном спасении корабля. Немцы это тоже поняли: броненосец ложился на бок, люди пытались спастись.

– Старший лейтенант Мальков, благодарю за службу и образцовую атаку вражеских кораблей, – сказал я, отдав честь, после чего добавил: – Принимаю командование лодкой. Полный ход с разворотом влево, уйти на глубину двадцать метров. Артиллеристам готовность двадцать минут.

Вскоре подошли комиссар и главстаршина Аверченко, командир палубного орудия. Им я и озвучил мой план, показывая на карте порта, как действовать. Все присутствующие в центральной рубке также меня слышали.

– Вот тут в ожидании разгрузки стоит на якоре большой транспорт с рудой, восьмитысячник. Всплываем у его левого борта и под прикрытием открываем орудийный огонь. Здесь у причала стоит подлодка, однотипная с нашей, начнёте с неё. Зенитки зарядить и в первую очередь накрыть два торпедных катера, они вот тут, пока ещё на месте. Затем расстрелять зажигательными снарядами пакгаузы и склады. Дальше уже займёмся шведами. Бьём вот по этим четырём, которые стоят на разгрузке. Остальные будут в мёртвой зоне, но и этих вполне хватит. Это всё, готовьтесь.

Комиссар и главстаршина козырнули и ушли. Я довёл субмарину до места, и мы всплыли. Сразу открылись люки, выбежали артиллеристы, и цепочка матросов начала подавать снаряды. Со стволов снимали затычки, устанавливали прицелы и подавали первые снаряды.

Первым грохнуло палубное орудие, то самое «ахт-ахт», и у борта «семёрки», на палубе которой тоже суетились артиллеристы, встал фонтан разрыва. Вторым выстрелом попали, яркий цветок разрыва возник и погас на рубке, частично сметя артиллеристов осколками. Тут и зенитки заработали, стреляя по катерам, которые уже отошли от пирса, но были подсвечены пожаром на берегу. Клянусь, не знаю, откуда там пожар и кто виноват, но факт – он был.

Старпом с частью команды спешно перезаряжали торпедные аппараты в носовом отсеке, поскольку в кормовом отсеке перезаряжать было нечего: там всего и были две торпеды, основная и запасная, и обе были использованы. А все остальные помогали артиллеристам, так что выстрелы гремели практически не переставая. Лодка ушла ко дну, даже швартовы, не выдержав её веса, были вырваны с корнем. Оба катера тоже выбыли из строя: один, замедляясь и погружаясь носом, горел, второй уже фактически утонул.

Обе зенитки, добив остатки лент по пакгаузам, перезаряжались, а палубное орудие уже било по шведским судам. И да, мы не забыли о шведах у рядом стоявшего судна: двое автоматчиков и пулемётчик держали на прицеле борт, так что когда там показались головы, были даны несколько предупреждающих очередей, и больше шведы не показывались.

А вот когда мы фактически добили шведов, и, благодаря очередям с зениток три из четырёх судов полыхали, а четвёртое просто тонуло, горели склады и пакгаузы на берегу, я заметил, что шведы рядом вытягивают якорь и, поднимая пар в котлах, снимаются с места, явно собираясь уйти. Да только они опоздали: немцы были настолько злы, что открыли по судну огонь, явно надеясь достать нас, когда снаряд пройдёт судно насквозь. Стреляли и береговые батареи. Всё, пара валить.

– Покинуть палубу! – скомандовал я, всё это время находившийся на мостике.

Очередной немецкий снаряд разворотил борт шведа. Один матрос, снимавший прицел с орудия, вскрикнул и упал: ему досталось осколком. Его быстро подхватили и начали аккуратно спускать вниз, где его уже ждал врач. Убедившись, что всё снято и орудия закреплены, я отдал приказ погрузиться. Тем более швед, полыхая, подожжённый немцами, к тому времени практически ушёл в сторону.

Мы успели, удалились, шуруя в сторону, пока три тральщика и два сторожевика утюжили бомбами то место, которое мы только что покинули. Ещё два корабля выискивали нас, снуя туда-сюда. Уходил я не наобум, а к довольно сильному течению, где, встав в струю, заглушил все системы, оставив только дежурное освещение, и позволил течению тянуть лодку к выходу из бухты.

Команда, пока было время, занималась перезарядкой торпедных аппаратов. Пока артиллеристы расстреливали цели, старпом с небольшой группой торпедистов успел зарядить только два аппарата, теперь вот заряжали ещё два, старясь делать это тихо, а то слухачи немцев нас очень старательно искали. Не всегда удавалось соблюдать тишину, но аппараты всё же зарядили.

А я направил «семёрку» к выходу. В принципе, целей в порту хватало, но хорошего понемногу. До рассвета оставалось не так много времени, а нам ещё нужно вырваться из порта и отойти подальше. Ловить нас будут очень старательно.

Оп-па, а немцы не дураки: половина тральщиков, бросив бесполезные поиски, рванули к выходу, туда же направились два минных постановщика, получившие приказ поставить противолодочные сети и минные цепи, чтобы закрыть напрочь выход из порта.

У меня мелькнула было идея расстрелять торпедами трёх оставшихся шведов, что-то потратить на мелочь, которая нас ищет, а потом, замаскировавшись, встать у той же корабельной свалки. Но подумав, я решил не менять план и всё же покинуть Любек. Шанс выскочить есть, и рисковать не стоит, мы и так по меркам подводников отлично поработали, я бы даже сказал более чем.

Всё же немцы не успели заткнуть выход, и мы, двигаясь фактически у берега, где было всего метров десять глубины, проскочили и направились к выходу. А вот там нас ждали обе субмарины, те самые, малая и французский трофей (я всё же опознал по обводам бывшего француза).

Я стоял у акустика, всё так же с наушниками на голове, и управлял лодкой согласно счислениям штурмана по гирокомпасу, но это для видимости. Ноги уже не держали (какой час стою), так что, согнав с места акустика, я устроился на стуле и сообщил:

– На выходе нас ждут две немецкие субмарины. Будем атаковать. Боевая тревога.

До рассвета оставался час. После зарядки торпедных аппаратов две трети команды часа два уже отдыхали, остальные управляли лодкой. Сейчас все снова вскакивали и бежали по боевым постам.

В этот раз я не стал устраивать перестрелку, как с первой немецкой подлодкой. Мы там чудом выжили, повезло, что торпеда мимо прошла. Я не ковбой, чтобы встать перед противником, прошлую ошибку признаю. Поэтому ушёл чуть в сторону и на небольшой скорости направился к малой подлодке. Она вёрткая, самая опасная из двух немцев.

Вскоре нас услышали, хоть мы и подкрадывались на малом ходу, то давая ход, то стопоря его и двигаясь по инерции. Акустик у немцев оказался хорош, всё же засёк нас, когда до них осталось чуть меньше километра.

– Полный ход. Два румба влево, – тут же скомандовал я.

Капитан противника тоже отдал приказ вперёд самым полным, а я, довернув, сделал так, чтобы их лодка оказалась на пути нашей торпеды. Дифферент делать не нужно, мы с малой находились на одной глубине. Это француз ниже на двадцать метров, да ещё и в стороне на три километра.

– Первый торпедный аппарат товсь! – скомандовал я.

– Есть товсь!

Стрелять я не торопился, пока не был уверен в результате. Субмарины сближались, и вот когда по моим расчётам попадание стало неизбежным, я скомандовал:

– Первый пуск!

– Есть первый пуск.

Торпеда ушла, и я пристально наблюдал за нею, скинув наушники: не хотел оглохнуть от разрыва. Прямое попадание в корпус у носа. Дав послушать звуки разрушения корпуса другим командирам (особенно хорошо был слышен удар корпуса о дно), я повёл лодку дальше. Бывший француз, поворачивая, направился нам навстречу: он слышал звук взрыва, но ещё, видимо, не понял, что случилось.

– Вторая субмарина идёт на нас… Похоже, средняя. Мы уничтожили малую, береговой обороны.

На француза я потратил две торпеды, зайдя сбоку. Первая попала в палубное орудие, оторвав его к чёрту, и нанесла повреждения внешнему корпусу. Но лодка осталась на ходу и начала проводить процедуру экстренного всплытия, продувая цистерны, вот и пришлось добить её второй торпедой.

После этого мы, опускаясь на глубину, на полном ходу направились прочь. Мы выполнили задание, навели шороху в Любеке, уничтожили немало боевых кораблей и теперь возвращались. Не припомню, чтобы столько побед было даже у немцев, а ведь они признаны лучшими подводниками в мире. Что они теперь скажут? Ну да, я читер, не отрицаю, даже признаю. Но кто не стал бы использовать такие сверхумения, если бы они у него были? Вот и я использовал.

Наверху уже рассвело. Акустики с тральщиков, слышавшие взрывы, покинув порт, начали розыски снаружи. Вот самолёты не нагнали: погода была нелётная.

Но мы ушли. На малом, иногда стопоря ход, пропуская над собой вражеские корабли, ушли. Мы возвращаемся, но у нас ещё остались две торпеды, и стоит найти цель, на которую их можно потратить. Может, к финнам заглянуть?

* * *

Наконец буксир подвёл нас к причальной стенке, и лодка, вернувшаяся из тяжёлого похода, встала у пирса. В общих чертах командование флота уже знало о наших успехах. На пути к Любеку, в порту и на обратном пути я отправил шифрованные сообщения.

Кстати, на обратном пути нам встретился конвой из трёх грузовых судов, которые шли из Финляндии под охраной двух кораблей сопровождения. Я передал командование Малькову, и он атаковал противника. Два транспорта мы отправили на дно, но все торпеды у нас вышли, и потом мы долго бегали от финнов.

И вот, наконец, наш тяжёлый поход закончился, и мы дома. Единственное, в чём я был уверен, так это в том, что меня снимут с лодки. Даже салют при входе на базу холостыми выстрелами в количестве потопленных судов и боевых кораблей ничего не решал.

Поэтому, забрав вещи, а также рапорты и документы, я покинул лодку, отдав честь её флагу в последний раз. А встречали нас с оркестром и запечённым поросёнком на подносе (вкусный!) – не знал, что эта традиция уже существует. Но главное, мы вернулись.

– Знаешь, как тебя немцы прозвали? – спросил адмирал, который нас встретил и принял от меня устный рапорт о походе. Мы устроились в его машине, а моя «эмка» ехала сзади. – Капитан «Неуловимого». Они такие силы задействовали в поисках, а вы ушли.

– Да, побегать нам пришлось.

Мы прибыли в штаб флота, где командиры оперативного штаба читали наши рапорты. Я наконец познакомился с командиром своего дивизиона, между прочим, вполне неплохим и знающим подводником с академическим образованием.

Потом последовало множество вопросов, на которые я честно отвечал. Насчёт расстрелянных финнов поморщились, но промолчали, такое на общий суд не выносят, это наше внутреннее дело. А вот большую часть наших приключений опишут в газетах. Два командира из политуправления уже работали над этим, превращая тяжёлый боевой рейд в красивую сказку. Ну, успехов им.

Прибыли мы утром, нас сопровождали тральщики, а буксир подвёл к месту стоянки уже к обеду. Так что всю бюрократию закончили в семь вечера. Но никто особо не спешил. Рапорты приняты, наградные тоже. Малькова я представил к Герою и к повышению в звании, комиссара к «боевику», остальных тоже к «боевикам» или Красным Звёздам, никто обделённым не остался.

О бунте тактично не вспоминали, всё же оба свою вину искупили, матрос даже «Звёздочку» заслужил: это он первым смело бросился к раненому и донёс его до рубки. В остальном всё в норме, поздравили с удачным походом.

После этого пригласили к адмиралу. Он был не один, а с членом Военного совета флота. Был накрыт небольшой стол, и адмирал, сам разливая водку по стаканам, сказал:

– Отметим ваше возвращение. Не обманул. Успехи твои просто огромны. Это же надо, старый броненосец, два эсминца, канонерка, ледокол, три подлодки и семь грузовых судов, пусть и нейтралов.

– Шесть, товарищ адмирал: того шведа, за которым мы прятались, немцы сами расстреляли.

– Вас бы не было, не расстреляли бы, – отмахнулся он. – Восемь вымпелов и семь транспортов – это немало, надо сказать.

Мы выпили. Я не стал занюхивать или закусывать, на что адмирал и корпусный комиссар одобрительно кивнули. И тут же разлили по второй. Теперь закусили. Я старался делать это аккуратно: не хотел парадную форму закапать.

Теперь слово взял член Военного совета:

– Иван, ты пойми. Ты, считай, как подводник состоялся. Но не может знаменитый подводник (а о тебе и раньше писали, и теперь ещё больше писать будут) воевать на немецкой подводной лодке. Не может. Это политически и патриотически неправильно. Поэтому было принято решение передать тебе под командование подлодку класса «К», крейсерскую. Её командира ножом пырнули в начале сентября, но лечение затягивается. Решили назначить тебя.

– Забавно, – захрустев огурцом, сказал я. – Я старпому своему так и сказал, теми же словами, что и вы: снимут с лодки и другую дадут, советскую. Я потому и вещи все с собой забрал, в машине лежат. А «семёрку» кому? Мальцеву? Он её отлично знает.

– Мальцеву, – подтвердил адмирал, разливая по третьей. – Две успешные атаки, три боевых корабля и два транспорта – на Героя вполне заработал. Так что утвердим наградной и звание дадим.

– Крейсерская лодка большая, тесно с ней на Балтике, – заметил я. – Больших глубин тут мало.

– А ведь он прав, – сказал Смирнов, член Военного совета. – У нас все лодки типа «К» забрали на Северный флот, и эту могут приказать перегнать туда, две остались. А Мальцев проведёт её через каналы, этот сможет.

– Тогда «С» дадим. – Адмирал задумался. – Только нет у нас свободных «эсок».

– Переведём какого-нибудь капитана с повышением, и Мальцеву отдадим его лодку с опытным экипажем.

– Подумаем, прикинем и решим, – согласился Трибуц. – Завтра решим. Да, Иван, тебе из жилого фонда квартира положена, уже выделили, у адъютанта ордер и адрес заберёшь.

– Спасибо, товарищ адмирал, – ответил я, понимая, что на этом всё и мне намекают, что пора расходиться. Он ещё не был полным адмиралом, а только вице, но я называл так: мне несложно, а ему приятно.

Покинув кабинет командующего, я забрал ордер и бумажку с адресом, после чего водитель отвёз меня по адресу; куда ехать, он знал. Ключ тоже выдали. Я поднялся по лестнице в сопровождении консьержа, водитель нёс вещи. Открыв дверь, прошёл в прихожую. Взором квартиру я уже изучил – неплохо. Трёхкомнатные меблированные апартаменты на третьем этаже, с небольшим балконом и видом на Васильевскую стрелку. Санузел раздельный, и телефон есть, можно родным Ивана позвонить. Будем обживаться.

Водителя я отпустил. Консьерж показал мне, что где лежит, даже постельное бельё было. Я отдал ему оба комплекта повседневной формы: здесь прачечная была, постирают. После чего устроился в ванне с горячей водой – как же давно я об этом мечтал. Протираться влажными полотенцами – это всё же не то.

Потом в халате, который купил в Германии, и тёплых домашних тапочках я прошёл в гостиную. Тут на тумбочке у дивана стоял телефон, и я по памяти, через телефонистку, набрал квартиру Мальцевых и вскоре услышал голос младшего брата. Время было полдесятого, они ещё не спали, так что пообщались. Я сообщил адрес квартиры, которую мне выделили как комсоставу, и о том, что сегодня вернулся. Они об этом, к слову, знали: отец у Ивана – главный инженер судоремонтного завода, ещё бы ему не знать, что на подведомственной территории встала трофейная лодка. Договорились, что завтра я при возможности их навещу.

Действие алкоголя уже прошло, хотя в ванной меня немного развезло в тепле, однако теперь на меня напал сильный голод. Я, конечно, обедал в столовой при штабе, но ужин как-то пропустил, а закуски в кабинете у адмирала – это не совсем то, что нужно. Жидкого захотелось, супа.

Достав из Хранилища котелок с ухой, я навернул её с горячим душистым хлебом. Потом выпил чаю, почистил зубы и спать. В квартире было вполне тепло, трубы горячие: у здания одна котельная с соседней хлебопекарней, а там постоянно пекли хлеб.

Водитель прибудет завтра в десять утра, отвезёт в штаб, будем решать с моим назначением. Приказ о снятии меня с командования «семёркой» уже подписан, быстро сделали. Теперь будем ожидать нового назначения.

* * *

Позавтракав, я сначала заехал на стоянку «семёрки» и выяснил, что Мальков в штабе подводных лодок, его уже утвердили на командование, звание тоже подтвердили, но приказа на бумаге пока нет. Попрощавшись с командой, я направился в штаб. Командующего не было, куда-то срочно отбыл, поэтому меня пригласили к начальнику штаба флота, а вскоре туда вошёл и Стеценко.

– Другой лодки у нас для вас нет, – сообщил вице-адмирал Ралль. – Поэтому вот приказ назначить вас капитаном на К-3. Лодка стоит у завода сто девяносто четыре. На ней проводились работы силами рабочих и инженеров завода. Лодка готова к походу. Капитан первого ранга Стеценко проводит вас и представит команде. К сожалению, прежний командир, капитан третьего ранга Малафеев, это сделать не может в связи с ранением и осложнениями после.

– Благодарю, – козырнул я, забирая бумаги с приказом.

Ничего другого я сказать не мог. Лодка эта океанская и для небольших глубин Балтики не совсем годится. Тут бы среднюю лодку типа «Щ», ну или «С». Хотя, с другой стороны, шесть торпедных аппаратов в носовом отсеке и четыре в кормовом, двадцать четыре торпеды и двадцать мин заграждения уже заставляют заинтересоваться лодкой. Два 100-миллиметровых орудия, две корабельные «сорокапятки» и два зенитных пулемёта тоже неплохо.

Стандартный экипаж подводной лодки типа «К» состоял из шестидесяти семи человек: десять командиров, двадцать старшин и тридцать семь матросов. Второй отсек лодки был отведён под кают-компанию и одноместные каюты командного состава, а четвёртый отсек – под кубрик и кают-компанию старшин, а также электрический камбуз. Рядовой состав и старшины размещались на постоянных койках в первом, шестом и седьмом отсеках. Провизионные цистерны, вмещавшие половину полного запаса продуктов, располагались в первом и четвёртом отсеках, остальная же часть запаса распределялась по жилым отсекам.

На лодках имелись фреоновые рефрижераторные установки, но из-за отсутствия фреона они не использовались. Запас пресной воды, хранившийся внутри прочного корпуса, составлял три тонны. Эксплуатация показала недостаточность этого запаса. На лодках, впервые в советском подводном флоте, имелись ванны и душевые для личного состава, однако ванны были сняты со всех лодок вскоре после начала войны, а душевыми практически не пользовались из-за малого напора горячей воды и необходимости экономить пресную воду.

Для регенерации воздуха в подводном положении использовались индивидуальные машинки регенерации с патронами РВ-2, РВ-3 и РВМП с каустической содой, вместе с чистым кислородом, хранившимся под давлением сто шестьдесят атмосфер в сорокалитровых баллонах, что обеспечивало нахождение под водой до семидесяти двух часов.

Это всё, что я помнил по описанию этих лодок. Отказываться глупо: плюсов больше, чем минусов. Сами видите, это не лодка, а шедевр. Пока не доведённый до идеала, но всё же шедевр. И к слову, у меня были баллоны с фреоном, у немцев со складов увёл. Так что у меня морозильники и холодильники будут работать.

Мы со Стеценко посетили секретный отдел, где я получил приказы и расписался. После этого на моей «эмке» мы с командиром учебной бригады подводных лодок, куда входила К-3, контр-адмиралом Заостровцевым, покатили к стоянке моей новой лодки.

Да, а что касается «эмки», теперь она не моя. Машина за лодкой записана, а командир теперь Мальков, ему отдать нужно. Поэтому после того как я принял лодку (старпом, старший лейтенант Дёмин, здорово помог), водитель отвёз Стеценко и контр-адмирала обратно в штаб и убыл к месту службы. Вот так я и лишился машины.

Распустив строй, я сообщил командирам:

– Через десять минут старпома, главного механика и комиссара ожидаю у себя в каюте.

Строй рассыпался, и все заторопились по трапу на лодку: ветер дул лютый, холодный, пробирал до костей, шинель не спасала. Вестовой сопроводил меня до каюты, этот матрос был закреплён за мной как денщик (к слову, на «семёрке» эту работу выполнял один из трюмных матросов). Он здесь ещё и канонир – заряжающий у кормового 100-миллиметрового орудия. Он же денщик и у старпома.

Вещи мои уже были в каюте, так что я стал раскладывать их по местам, заодно изучая саму каюту. Я ещё на пирсе мельком осмотрел всю лодку и нашёл три проблемных места, которые нужно привести в порядок. Раз уж теперь это моя подлодка, здесь всё будет идеально, я об этом позабочусь.

Тут раздался стук в дверь. Я впустил командиров, велел им садиться на койку, так как места было не так уж много, и, встав перед ними, сообщил:

– Мне дали три дня, чтобы подготовиться к выходу. Через три дня мы уходим в поход. Как мне сообщили, наша лодка готова к выходу, однако, когда я её принимал, нашёл несколько проблемных мест. Их нужно устранить, и у нас на это всего три дня. Но прежде всего задача старшему механику. У нас нет фреона для холодильных установок. Подсчитайте, сколько его нужно, и вечером получите. Установки к нашему выходу должны работать.

– Двенадцать литров нужно, – сразу сообщил механик, видимо, владевший нужной информацией.

– У меня имеются баллоны по десять литров. Получите два, остаток будет в запасе. Имейте в виду, что фреон токсичен и вреден для человека, поэтому избегайте утечек.

Механик молча кивнул. Остальные командиры внимательно на меня смотрели, ожидая, что я ещё сообщу. Всё же вчерашнее моё появление было как взрыв сверхновой, все только о нашем походе и говорили, а газеты, вышедшие вчера вечером и сегодня утром, пестрели фотографиями команды «семёрки» с описанием наших побед. Так что, несмотря на мой возраст (а я был младше всех в каюте), относились ко мне как к опытному и удачливому командиру.

– Теперь по выявленным проблемам. Первая и самая важная вам известна – это недостаточно мощный насос для душевых. Да и запасы пресной воды в три тонны не дают возможности использовать их для этой цели. Я считаю, что небольшая переделка вполне возможна. Глупо использовать питьевую воду для помывки. Раз на борту имеется опреснительная установка, то стоит подключить её на заполнение отдельного бака, вода из которого, после нагревания, будет использоваться для помывки.

Я знаю, что такое одиннадцать дней в походе без нормальных гигиенических процедур, сам такую лодку только что сдал. На своей новой, более комфортной и современной, я хотел бы избежать подобных неудобств. Работы предстоят не такие уж и большие, оплачены они будут из моего кармана, с инженерами завода договоримся. Заменим насос на более мощный, марки «Н-восемь». В план модернизации включу. Что и как сделать, инженеры сами решат.

Вторая проблема касается уже не комфорта команды, а наших непосредственных обязанностей. Я заметил на главном трубопроводе центральных цистерн трещину, она в носовом отсеке, у входа в отсек. Пока она мала, но при сильном давлении, например, на глубине, рванёт, поэтому его нужно заменить. Ну и третья проблема. Проверяя перископ, я отметил, что он слишком туго двигается. Провести проверку и ремонт. Ответственный за всё старпом. На этом у меня всё, теперь слушаю ваши доклады по готовности к выходу.

Начал старпом, продолжил главмех и закончил комиссар, у которого было меньше всего проблем. Кстати, комиссар здесь командовал электромеханическим отсеком, то есть он у нас главный электрик, и звание имел батальонного комиссара. В артиллерийском бою он руководил подачей боезапаса к орудиям, выдавая снаряды.

Закончив короткое совещание, мы занялись делами. Старпом сходил за главным инженером завода, который пришёл с помощником, и я указал им на две проблемы, которые необходимо решить. Провели дефектовку трубы и подтвердили, что трещина есть, и она опасна. Как я её увидел (она сверху была) – это, конечно, вопрос, но вслух его не задали. С перископом тоже решат, проблема действительно есть, он мягче и легче должен ходить. Насчёт установки дополнительного бака и замены насоса поговорил отдельно; поскольку, по сути, это модернизация, пока не будет приказа, работы они не начнут.

Оставив их работать, я покинул лодку и пешком направился в сторону штаба флота. В пути, найдя неприметное место, достал свой «мерседес», кабриолет, якобы подаренный бойцами террор-групп, быстро поднял брезентовую крышу, стёкла в дверях и, запустив мотор, включил печку. Машина и для зимней эксплуатации годилась, на ней и доехал до штаба. Лучше на машине, а то народ на улицах узнает, поздравляет с победами, не даёт пройти, трое таких уже было. А я вежливый, улыбался: не пошлёшь же, люди от всей души.

Машину я оставил возле штаба. Особого внимания она здесь не привлекла, поскольку Балтфлоту было передано несколько десятков трофеев, и у штаба стояли самые разные немецкие, итальянские и французские машины, на которых теперь ездили начальники отделов и политработники.

У дежурного я узнал, кто на месте, и начал с начальства – со Стеценко. Описав результаты приёма лодки, получил добро на работы и ремонт. Потом посетил начальника инженерной службы флота. Он долго вникал в суть вопроса, но всё же поставил свою резолюцию на моём заявлении о модернизации, тем более что платил за неё я сам.

Потом я вернулся к Стеценко, и он мне сообщил:

– Можешь не торопиться, время выхода изменили, выходишь через девять дней. Это будет твой последний выход: вскоре Финский залив встанет.

– Предпочитаю считать его крайним, а не последним.

– Как хочешь, – фыркнул он.

Тут на столе зазвонил телефон, и Стеценко, сняв трубку, тут же вскочил и стал внимательно слушать. Я по привычке тоже вытянулся. Оказалось, звонил Трибуц.

Положив трубку, мой начальник сообщил:

– Нас ожидает командующий. Идём.

В кабинет адмирала нас пропустили сразу, и он с ходу огорошил меня:

– Летишь в Москву, вызывают срочно. Через час на аэродроме тебя ждёт истребитель. Мы пока небо держим (спасибо осназу за истребители и топливо к ним), но транспортник «охотники» могут сбить.

– Мне сдать лодку?

– Нет, думаю, это связано с наградными. Отправить в Москву мы их не успели, но вчера я по ВЧ разговаривал с товарищем Сталиным и описал ему ваш рейд. Он им очень заинтересовался. – Адмирал повернулся к Стеценко: – А ты останься пока.

Я покинул кабинет и направился в секретный отдел, где быстро получил документы, которые требовалось доставить в Москву. Решили передать с оказией. Среди документов, кстати, были наградные на меня и на экипаж моей бывшей лодки. Ну и на других тоже, не только мы воюем.

После этого я доехал до стоянки своей лодки и передал инженеру письменный приказ, подтверждающий, что флот согласен на модернизацию. После проведённых работ, когда всё посчитают, я сам же их и оплачу. Кстати, фреон старшему механику я передал, и заводские инженеры обещали помочь с заправкой и проверкой работы холодильников.

Старпома я обрадовал сообщением о том, что сроки выхода сдвигаются, есть время, чтобы успеть всё сделать. Сообщил и о том, что срочно отбываю в Москву. После чего, отдав необходимые распоряжения, покатил к аэродрому. Дорогу я знал, но останавливали меня часто: пропуска-то нет. После, конечно, узнавали и пропускали.

Пришлось заехать в штаб флота и попросить выдать мне пропуск на машину, а то ведь и я нарушаю, и парни; три раза меня разные посты пропустили, а вдруг в четвёртый кто принципиальный попадётся? Пропуск мне выдали. Из штаба я также позвонил домой Мальцевым, сообщил, что улетаю в Москву.

На аэродроме я попросил командира истребительного полка присмотреть за машиной, пока меня не будет. Лечу я на той же двухместной «спарке», которая ранее уже доставляла меня в Москву. А вообще, за это время фронт приблизился к Ленинграду, так что аэродром фактически стал фронтовым, и лётчики отсюда летают на задания. Майор за эти дни на своём «яке» сбил уже шесть немцев и одного финна. И поскольку в прошлый раз они не смогли меня при возвращении отблагодарить, то надеялись, что в этот раз получится.

* * *

Обратно я возвращался уже через сутки, восьмого октября, на том же истребителе. Вызывали меня действительно на награждение: рядом с первой медалью Героя появилась вторая. Звания, правда, не дали. После награждения была двухчасовая пресс-конференция, на которой присутствовали не только наши, но и иностранные журналисты. Почти полностью выжали меня, о рейде рассказал довольно подробно, но, конечно, без острых моментов.

Бумаги я ещё по прилёте отдал фельдъегерю, а на следующий день после награждения, утром, был в наркомате флота, где получил приказ перегнать лодку в Полярный и войти состав Первого дивизиона подводных лодок Северного флота. Причём двигаться приказано не по Беломорско-Балтийскому каналу, хотя, насколько я знал, он действовал после повреждений от бомбардировок – отремонтировали. Нет, я должен был пройти через Балтику, Датский пролив и Северное море, в Англии дозаправиться и так дойти до Полярного.

Подробности похода были в выданном пакете, который я должен вскрыть в день выхода, утром в шесть часов. Выходим шестнадцатого октября. Я был в недоумении: что это за приказы через голову командующего Балтфлотом? Чую, с этим походом что-то нечисто.

Из наркомата я поехал сразу к аэродрому, и уже через час мы поднялись в воздух и полетели обратно к Ленинграду. Вот и летим на данный момент. Во время полёта я не забывал пользоваться Взором. И вот, когда мы пролетели уже две трети пути, я сообщил Олегу, лётчику:

– Вижу пару «мессеров» на километр выше нас. Заметили, готовятся к атаке.

– Где? – завертел головой Олег.

– Слева, у тучи.

– Ага, вижу.

Мы оба были в шлемофонах, связь вполне терпимая; шум помех всё же пробивался, но общались спокойно, не повышая голоса до крика. Олег пока не совершал никаких манёвров и делал вид, что не замечает вражеские «мессеры». Вооружение на нашем самолёте было штатное, как у боевого, так что он вполне мог огрызаться и даже атаковать. Видимо, решил брать на живца, сам став живцом.

Когда немцы спикировали, Олег резким манёвром, от которого у меня всё внутри перевернулось и я перестал понимать, где небо, а где земля, смог так выкрутиться, что встретил ведущего атакующей пары огнём всего бортового вооружения. «Мессер» вспыхнул и, не выходя из атаки, пошёл к земле, а Олег повёл бой на виражах со вторым «охотником», который и не думал бежать.

Наблюдая за боем, я понял, что немец куда выше классом и сделает Олега на раз. Это был настоящий профи очень высокого уровня. Видимо, поэтому Олег и пошёл на отчаянный шаг: не отвернул. Немец, не ожидавший такого, не успел уйти в сторону, и самолёты столкнулись.

– Прыгай, тут негде сесть! – в полной тишине, кроме разве что свиста ветра, прокричал Олег. Переговорное устройство не работало, поэтому, видимо, и кричал.

«Мессер» с потерянным крылом, крутясь, ушёл к земле; его разбитый, с повреждёнными винтами мотор молчал. Шансов покинуть самолёт у немца не было, а у нас был: мы пока планировали, держа скорость, до земли – около километра.

– Отстегни ремни и открой колпак, я переверну машину, и нас выбросит.

– Погоди, я там дальше вижу вырубку, левее, у холма.

– Понял. Прыгай, я попробую посадить машину, подойдёшь к вырубке.

– Понял, – ответил я, отстёгивая ремень и отодвигая колпак. Пакет с документами для секретного отдела Балтфлота и свою шинель с фуражкой я убрал в Хранилище.

Тут снова всё поменялось, и я понял, что из-за изменившегося тяготения выпал из самолёта, даже не успев на рефлексе ухватиться за что-нибудь. Теперь я падал лицом вниз, торопливо нашаривая кольцо, которое не успел найти заранее, в кабине. Крича от страха (как только не обмочился, не понимаю), я всё же выровнял полёт и дёрнул кольцо. Рывок был сильный, из меня чуть весь дух не выбило, но главное – купол надо мной.

Я опускался, стараясь не смотреть вниз (ух и страшно!), и только у самой земли глянул вниз и сгруппировался. Приземлился благополучно, не зацепившись за ветки, а вот купол да, повис. Я поднялся на ноги, отряхнулся, с третьего раза сдёрнул купол и, свернув его, убрал в парашютную сумку, а её – в Хранилище: на себе лень было нести. Отдышавшись, придя в себя и сориентировавшись, я неспешно пошёл к вырубке, до которой было километра три.

Дойдя до вырубки, я узнал, что Олег погиб при посадке. Не рассчитал скорость, врезался в дерево и погиб на месте. Самолёт явно не подлежал восстановлению. Я смог вытащить тело из кабины: просто убрал его в Хранилище и достал рядом с самолётом, положив на отлетевшее крыло.

Отстегнув планшетку, стал изучать карту с полётным маршрутом, пытаясь понять, где мы находимся. Ориентиров вокруг нет, сплошные леса, а во время полёта я за окрестностями не следил: закрыл глаза и молился. Хотя Взором за небом наблюдал, потому «мессеров» и засёк. Предполагал, что встреча возможна, вот и обнаружил.

– И где я? – несколько раздражённо спросил я сам у себя.

Рация была разбита, и я не знал, успел ли Олег сообщить, что ведёт бой. Но так или иначе скоро нас хватятся. Пропали без вести. Покинуть эти места я мог без проблем, взлететь на «шторьхе» вполне возможно, лётчик есть, но как это объяснить своим?

Подумав, достал танк Т-28, он командирский, с рацией. Надев шлемофон танкиста, я включил рацию и стал на открытой волне вызывать майора, командира того истребительного полка. Канал, на котором обычно наши летуны общаются, я знал. Надеюсь, доорусь. Нет, слишком маломощная, едва ли больше чем на тридцать километров берёт, а более мощной рации у меня нет. Немецкие не подходят, они по другим каналам работают. Мощные стоят на субмарине и боевых кораблях, но не доставать же их тут.

Так что я достал «шторьх» и перенёс Олега в салон, а потом вызвал лётчика-лейтенанта, который, вздыхая (устал на меня работать), поднял самолёт в воздух. Двигаясь над верхушками деревьев, мы полетели к Ленинграду. Всё же это был немецкий тыл, и вскоре, когда мы пролетали передовую, нас обстреляли. Я ещё могу понять, почему это делали наши – кресты на крыльях. Но немцы почему стреляли?

Что плохо, они попали: самолёт затрясся от попаданий, а лётчик как-то тонко вскрикнул и захрипел. Заметив, что у него изо рта, стекая на подбородок, идёт кровь, я понял, что ранение смертельное, и велел ему:

– Срочно сажай самолёт.

Лейтенант, прежде чем умереть, успел посадить самолёт. Посадил на лесную дорогу, даже особо не повредил машину. Мотор заглох – и тишина, только хорошо слышна перестрелка от близкой передовой.

Выбравшись из салона, я отметил Взором, что к нам бегут красноармейцы, которые, видимо, видели посадку. Поэтому решил переодеться. Успел снять комбинезон, застегнуть шинель и надеть фуражку, сапоги вернул на место, притаптывая, чтобы сели. Когда я препоясывался ремнём, подбежали первые бойцы.

– Ну, и кто стрелял?! – грозно спросил я.

Опознали меня, видимо, сразу, засмущались. Тут и командиры подошли, трое их было: два политработника и лейтенант-артиллерист.

– Старший политрук Федосов, комиссар стрелкового полка Ленинградского народного ополчения. Мы тут оборону держим. А что обстреляли – уж извините, вы на немецком самолете летели. Кстати, товарищ Мальцев, можно ваши документы посмотреть?

– Да, конечно.

Я расстегнул шинель, засветив две медали Героя, и протянул ему командирскую книжицу и командировочное – у меня с документами порядок. Два других командира осматривали салон самолёта.

А вот звуки боя неподалёку мне не нравились. Прислушавшись, я сказал:

– Похоже, немцы тоже видели, куда их самолёт сел, и атакуют ваши позиции. Видимо, своим помочь хотят.

– У нас хорошие позиции, отобьёмся, – возвращая документы, ответил политрук. – Откуда у вас немецкий самолёт?

– У, история ну очень интересная.

– Это мы его? – спросил лейтенант-артиллерист, показав на тело Олега.

– Нет, разбился при посадке. Я решил не бросать тело, а доставить в полк, чтобы похоронили с почестями. А история такова. Был в Москве, награждали второй Золотой медалью, возвращались мы на двухместном истребителе, был бой. Оба «мессера» Олег сбил, последнего тараном. Мне пришлось прыгать, а он решил машину посадить, и вот как вышло.

Пока я искал место посадки, немало времени прошло, а тут слышу: звенит кто-то мотором. Выскочил на поляну и увидел этот связной самолёт, который, видимо, своих искал, тех двоих. Я руками махать начал. Он увидел обломки самолёта, меня в комбинезоне и шлемофоне лётчика (это я сейчас переоделся) и сел, приняв за своего. Ошибку понял, да поздно, я его на прицеле пистолета держал. Разоружил немца, забрали тело Олега и вылетели, и вот до вас долетели.

– А вы говорите на немецком? – спросил политрук.

– В совершенстве знаю, – подтвердил я. – Кстати, мне бы своим сообщить. Что у вас со связью?

– Никак. Это вам в штаб дивизии надо. С транспортом поможем, телегу и возницу дадим. Машин у нас нет.

Немца выгрузили, обещали похоронить. Даже жаль, привык я к нему. Его кобуру с «Вальтером» я политруку отдал, про документы не вспомнили.

Вскоре подкатила телега. Мы погрузили тело Олега, с трудом выпрямив конечности, и, сев на край телеги, покатили вглубь леса. Куда ехать, возница знал.

А вообще, ополченцы не против были меня задержать, в смысле стол накрыть, напоить, расспросить о причинах второго награждения: газеты с нашим походом и возвращением ещё не дошли до передовой. Но бой усилился, командиры забеспокоились, так что отправили нас и побежали обратно: немцы в одном месте всё же смогли выбить наших из окопов, так что помощь точно не помешает.

Через три километра, когда уже стемнело, мы выехали к штабу дивизии. О нас уже знали: оказалось, политрук послал вестового лесной тропинкой, и он давно обогнал нас. Я связался с полком, где служил Олег (со штабом флота почему-то не соединяли), там с огорчением узнали о гибели их лётчика и велели ждать на месте, утром пришлют связной самолёт. У медсанбата имелась удобная площадка для взлёта и посадки, санитарные там уже садились.

Пока ждал самолёт, попал под прорыв немцев. И что обидно, виноват я. И Олег из-за меня погиб: я же про ту вырубку сказал. Сейчас немцы, перекинув немногочисленные резервы, атаковали в том месте, где сел их самолёт, и прорвали фронт, сумев дойти до штаба дивизии. Чёртовы «охотники», всё из-за них.

Погода дрянь – мокрый снег с дождём. Рядом тело Олега, которое я бросить не могу: совесть не позволяет. Вокруг ночной бой, и гибнут наши. А меня ждёт лодка и скорый новый поход. И что теперь делать?

Что-что, воевать будем. Бросать своих без помощи я не собирался. Штаб дивизии готовился к обороне, уходить никто не хотел. Я добежал до сарая, где лежало тело Олега, и убрал его в Хранилище.

Потом, пользуясь темнотой и суетой вокруг, оторвался от сопровождающего. Отбежал в сторону и, достав лопатку, стал готовить миномётную позицию. Закончив, достал полковой миномёт и, установив его, стал готовить мины, вкручивая взрыватели. Пока на пятидесяти остановился. Подправив прицел, выпустил первую мину. Недолёт, да и грунт от сотрясения садился, но с третьей мины дело пошло.

Немцы, штурмовавшие деревеньку, в которой находился штаб дивизии ополченцев (от меня до них с километр будет), как-то поскучнели: находиться под удивительно точным миномётным огнём им сильно не понравилось. Поэтому они отошли. Но если они думали, что я от них отстану, то зря: я и по лесной дороге бил, где их немало скопилось. На удивление точный огонь изрядно бесил немцев, но их попытки обойти небольшими группами и по лесу я пресекал, накрывая эти группы минами. Многие разрывались наверху, детонируя от веток, но осколков хватало, чтобы выбивать солдат таких обходных групп.

В итоге командир немецкого полка отдал приказ на отход, и до самой передовой, где они выбили наших, я сопровождал их огнём. Наконец, немцы не выдержали и побежали. Резерва у ополченцев не было, комдиву пришлось сформировать две роты из обозников и тыловиков, они и заняли окопы поредевшего батальона. Несколько групп собирали на дороге раненых и убитых немцев, свозя их к деревне; десятка три немцев бродили по лесу, и не думаю, что надолго. А я исчез: достал полуторку и покатил прочь.

Всю ночь ехал и к утру оказался у аэродрома. Три поста, которые встретились мне по дороге, обходил пешком, а потом снова доставал машину и ехал дальше. Так и добрался.

Подъехал к штабу, сказал, что машину брошенной нашёл, могут себе забрать. Тело Олега было в кузове, передал его им. Хотел спать отправиться (тут казармы оборудованы, душ, тепло), но особист прицепился и не отставал, пока я ему рапорт о приключениях не написал. Штаб флота о своём возвращении я предупредил, через дежурного, так что они в курсе. После этого, наконец, душ и спать.

А те «мессеры», сбитые Олегом, я подтвердил, и их записали за ним. У Олега четыре сбитых на счету было, теперь шесть. Хоть и посмертно, но его наградят, награды родственникам отправят.

* * *

Разбудили меня уже через час: приехали за мной на машине. Причём ладно бы наши моряки, но это были типичные работники госбезопасности: старшим был младший лейтенант и с ним двое сержантов. Предъявили документы городского управления и попросили пройти с ними. Ругаясь, я собрался и направился за ними.

– К нашей машине, – сказал лейтенант.

– У меня своя, – буркнул я недовольно: настроение, оттого что не дали отдохнуть, было на нуле.

– Васильев, Авдотьев, поедете с задержанным.

– Каким ещё задержанным? – остановившись, развернулся я к нему.

– Топай.

Получив сильный толчок в спину, я развернулся и двумя сокрушающими ударами отправил сержанта в нокаут. Это был низкорослый, но крепкий курносый парень лет двадцати пяти. Второй сержант схватился за пистолет, но не успел отпрыгнуть и тоже ушёл в нокаут. Прыжок – и не успевший среагировать лейтенант тоже упал: не боец, типичный кабинетный работник. Причём удары я не сдерживал, челюсти крушил всмятку.

А вот водитель «эмки», на которой они приехали, схватился за автомат – это был ППД. Уже будучи уверенным в том, что это немецкие диверсанты, я выхватил (не из кобуры, а из Хранилища) готовый к бою «парабеллум» и взял на прицел водителя, который, сидя в створе открытой двери, поднимал на меня ствол автомата.

– Брось оружие, – скомандовал я.

К нам уже бежали люди. Однако водитель не послушался. Выстрел – и во лбу у него образовался третий глаз. Можно и в плечо выстрелить, но зачем мне немцев жалеть? Ну, или предателей, что на них работают.

– Похоже, немцы, похитить решили, – сообщил я подбежавшим.

Особиста полка не было: получив мой рапорт, он уехал в штаб дивизии и ещё не вернулся. Поэтому пришлось всё разгребать командиру полка, а тот только что с боевого вылета, уставший и злой как чёрт. Так что диверсанта быстро разоружили, связали и утащили на гауптвахту, а я отправился досыпать.

И снова не дали выспаться, ладно хоть три часа смог поспать. Но в этот раз действительно по делу подняли. Хоронили двоих, Олега и погибшего сегодня лётчика, который разбился при посадке на повреждённом в бою самолете. Обстоятельства гибели обоих были схожи, и хоронили лётчиков в одной могиле. Совершив вместе с остальными тройной прощальный залп, я убрал пистолет в кобуру.

После этого я прошёл в столовую: время обеда, заодно павших помянем.

– Хотели отблагодарить тебя за самолёты, а тут видишь, как получилось, – сказал майор, сидевший рядом.

– Большие потери?

– Семнадцать самолётов осталось и двадцать два лётчика. Последнюю учебную «спарку» вчера потеряли. Стачивается полк, но небо мы пока держим. Немцы дважды пытались крупными силами устроить налёты на город. Срываем. В первом налёте они потеряли пятьдесят семь самолётов, во второй раз – сорок один. Сегодня с финнами встретились, не пустой вылет вышел: сбили два бывших польских бомбардировщика и один бывший американский истребитель. У нас потерь нет.

– Ну, чтобы всегда так было, – поднял я стакан.

За павших мы уже выпили, помянули, теперь и за вылет можно. Больше я пить не стал, развезёт, а так вполне неплохо себя чувствую. Пора ехать.

Я подождал, пока у машины прогреется мотор и поработает печка обогрева, а то стёкла запотеют. После этого попрощался с лётчиками и покатил в сторону штаба, где сдал секретный пакет, за которым почему-то не прислали фельдъегеря. Моему появлению в штабе сильно удивились.

После штаба я доехал до лодки, где велел вахтенному охранять машину, которую я поставил рядом с трапом, где прогуливался часовой с карабином на плече. На лодке выслушал доклад от старпома: работы идут, один матрос, обваривший ногу кипятком, отправлен в госпиталь. И наконец, отправился к себе в каюту. Нужно выспаться, что-то меня морит.

Устроившись в каюте, я убрал в сейф пакет с приказом о походе, на котором старпом, поставив дату и время, расписался, подтвердив, что пакет не вскрыт, – так положено действовать по инструкции. Перед тем как заснуть, я решил проверить себя Исцелением. Запустил диагност и обнаружил, что простыл, уже на лёгкие перешло, хотя кашля пока и нет. Запустил полное излечение, использовав для этого почти весь запас энергии. Но в результате и сон пропал, и усталость, и слабость ушла. То-то.

Снова оделся. На этот раз надел не шинель, а бушлат, и сверху кожаный плащ: снаружи сильный ветер, а плащ не продувается. На борту всё было в порядке. Я проверил работу издали, самому мне там ходить не нужно, Взор всё показал. Отдал пару приказов старпому и, сказав ему, что буду ближе к вечеру, покинул борт лодки.

А поехал я к родным, как всегда с подарками. Поднял в квартиру из машины пару ящиков трофейных консервов, два торта из Любека, разные сладости, ну и другие продукты. Уголь, который я привёз в прошлый раз, закончился, так что принёс ещё два мешка.

После этого посидел с родными Ивана. Были его бабушка, симпатичная вёрткая сестрица – воплощение оптимизма! – которая сразу устроилась возле торта, и мать. Брат с классом разбирал завалы на месте, где сбросил груз какой-то одиночный прорвавшийся бомбардировщик, а отец был на работе. Меня накормили щами, и я просидел почти два часа.

А когда уже собрался уходить (хотел к себе на квартиру заехать, душ принять), раздался стук в дверь. Посмотрев, я скривился: опять работники НКВД. Или диверсанты? Поди знай. Про тех, которых на аэродроме обработал, я так и не узнал: лётчики не сказали, видимо сами про них забыли.

– Я открою, – остановил я маму Ивана.

Я прошёл в прихожую и открыл дверь, готовый, если потребуется, немедленно достать пистолет и сразу открыть огонь. За дверью стояли трое. Двое из них были мне незнакомы, а вот третий вполне: я видел его мельком несколько раз, когда передавал технику и вооружение обороне Ленинграда, он крутился там как помощник одного из принимающих.

– Капитан-лейтенант Мальцев? – уточнил один из них, в форме лейтенанта госбезопасности. Он не был мне знаком, знакомец был сержантом.

– А что, не похож?

– Вам придётся проехать с нами.

– Что, снова? Сегодня утром такие же ухари, пытавшиеся меня арестовать, оказались диверсантами.

– Сегодня утром вы напали на действующих сотрудников нашего наркомата. Один был убит.

– Не были они похожи на ваших сотрудников, а вот на бандитов вполне. Никто на аэродроме даже не усомнился что они немецкие приспешники. Арестовывать дважды Героя – это каким же слабоумным надо быть?

– Группа лейтенанта Захарова отрабатывала информацию по нахождению на территории противника, и вас собирались доставить в наркомат для допроса.

– Как задержанного, замечу, – поднял я палец. – Нет, я с вами не поеду. Хотите задержать, действуйте через особый отдел флота.

– Вы, видимо, немного не понимаете. Наш наркомат выше, чем особый отдел флота, и ваши особисты подчиняются нам.

Зерно истины в этом было, так что, судя по всему, лейтенант в своём праве. Документы его я проверил, настоящие. Впрочем, у прошлой группы с документами тоже был порядок. Да и как теперь оказалось, они тоже были сотрудниками наркомата, а не немецкими приспешниками.

– Это надолго?

– Не думаю.

– Я позвоню и соберусь.

Они вошли в прихожую и прикрыли дверь. Это правильно: сквозняк, а в квартире не сказать, что тепло, на кухне только. Телефон был тут же, в прихожей, и я снял трубку.

– Положите трубку, – с холодностью в тоне приказал лейтенант.

Один из его подчинённых играл ножом у шеи сестры Ивана. Она любопытная, следила за разговором, а когда эти трое вошли, потянулась за сумкой, вот её и прихватили за кофточку.

– Вы уверены? – спросил я тоном, холодным как лёд.

Эти трое только что подписали себе смертный приговор. Из семьи Мальцевых именно Ольга мне нравилась больше всего – живой и непосредственный ребёнок, искренне радовавшийся каждому моему появлению.

– Более чем.

– Хорошо.

Положив трубку, я стал одеваться. Сначала бушлат, потом плащ. Оружие у меня из кобуры забрали. Я же, как бы случайно касаясь, пометил всех троих. Своего решения я не изменю: этим троим конец. Испуганную сестрицу они, к счастью, отпустили, девочка бросилась к бледной матери и заплакала у неё на груди.

– Я скоро вернусь, – пообещал я Мальцевым, на что лейтенант презрительно хмыкнул.

Сразу кончать я их не собирался, чуть позже. Меня под конвоем спустили вниз и усадили в машину, вездеходную «эмку». Кажется, она была из той партии, которую я городу передал. В машине сидел водитель, лейтенант сел впереди, а меня усадили сзади, стиснув по бокам сержантами, после чего машина покинула двор.

На перекрёстке мы остановились, пропуская пехотную колонну. Пользуясь тем, что все стёкла в машине запотели от нашего дыхания (водитель, ругаясь под нос, протирал стекло перед собой тряпочкой), я сперва коснулся обоих сидевших по бокам от меня сержантов, отправляя их в Хранилище, а потом и водителя с лейтенантом.

Потом я пересел на место водителя и, развернувшись, покатил обратно. На подъезде к дому Мальцевых убрал «эмку» в Хранилище и пешком вошёл во двор. Моя машина всё так же стояла у подъезда.

Я поднялся в квартиру и остановил женскую истерику; еле их успокоил, они даже отцу Ивана успели позвонить. Пришлось перезвонить ему, чтобы успокоить. О сотрудниках госбезопасности сказал, что это бандиты, их уже передали компетентным органам, и больше такого не будет.

Наступал вечер, а никаких новостей по пропавшим сотрудникам наркомата не было. Да я это не особо отслеживал, но у дома Мальцевых всё держал под контролем. Когда приехал отец Ивана, пообщался с ним. На вопрос о попытке ареста махнул рукой: мол, пусть не волнуется, их уже забрали парни из террор-групп и после допроса отправят на корм рыбам.

– А если они настоящие сотрудники?

– Почему если? Они и есть настоящие. Просто кто-то страх потерял, вот и стоит напомнить, у кого в городе самая большая дубинка. Какой-то идиот в звании майора госбезопасности решил меня скомпрометировать. Ничего, парни покажут ему, что делать этого точно не следует. А то решил завести на меня дело, чтобы иметь рычаг для шантажа.

И кстати, это было действительно так: я нашёл Взором здание наркомата (дальности хватило) и прослушивал все кабинеты, пока в одном из них не помянули меня. Там уже прислушался внимательнее и многое выяснил про этого майора. Однако не всё, стоит всё же пообщаться с ним тет-а-тет.

– А не слишком? Всё же свои?

– Они мне не свои. Понимаешь, они черту переступили, когда решили у шеи Ольги ножом побаловаться. Такое не прощается.

– Правильно, нельзя прощать, – крикнула Ольга из-за двери.

– Хватит подслушивать, – ответил я ей.

Фыркнув, девчушка убежала, а мы, закончив разговор, сели за стол ужинать.

После ужина я доехал до лодки, на которой уже был объявлен отбой, и проверил, как идут работы. Большая часть запланированного сделана, а вот перископ сняли, подогнав автокран, и отправили на завод: проблемы с гидравликой.

Покинув лодку, я отъехал и остановился у пустого причала. Спустился по ступенькам к воде, достал катер и отплыл от берега, направляясь дальше к заливу. Ветер и снег скрыли меня. Волна тут была сильная, но мне это не мешало. Достав тех троих, что приехали меня арестовать, я просто выкинул их за борт, невзирая на их крики. До берега не доплывут, шансов никаких, слишком вода холодная. А после потюхал обратно.

Беспредел я совершил? Отрицать не буду. Но я был слишком зол, вспоминая нож возле шеи сестрёнки, и среагировал, по моему мнению, вполне адекватно.

Вернувшись к берегу, я убрал катер, вернулся в машину и покатил к дому. По пути выкинул тело водителя, вырубив его: он мне и семье Мальцева ничего не сделал, так что претензий к нему у меня не было. А вы думали, я монстр и убийца? Нет, просто почитатель правил кровной мести.

Тем временем майор в кабинете исходил потом – испугался он жутко – и постоянно звонил дежурному на входе: не появились ли те, кто меня брал. В конце концов дежурный сам заволновался и объявил тех троих в розыск, начались поисковые работы. А майор не говорил, куда их отправил, а все бумаги по аресту спалил.

Как я понял, майор планировал выбить у меня признание за что-то, заставить подписать соответствующие документы, а после отпустить и шантажировать меня этими бумагами. И похоже, я у него не первый, всё отработано. Согласен, ситуация какая-то бредовая, сам в шоке, но факт остаётся фактом. Майор и до звания своего дослужился только благодаря подобным махинациям. Как его ещё раньше не прихватили за яйца? Не понимаю.

Поставив машину у подъезда, я поднялся к себе и переоделся в комбинезон танкиста, причём с особой пропиткой от огня, такие выдают экипажам огнемётных танков. Выйдя на балкон и убедившись, что из-за непогоды людей на улицах нет, я привязал верёвку с узлами и спустился вниз. Добежал до наркомата, укрывшись у соседних домов, достал ХТ-133, запустил движок и, приготовив пусковую, покатил к зданию. Я вам, суки, покажу, как на меня бочку катить.

В принципе, к другим сотрудникам у меня претензий нет, только к майору. Но всё же нужно дать им всем понять, что у меня есть прикрытие, которое плевало на всех и любого в крендель согнёт. Я заторопился и, прибавив газу, направил машину ко входу в здание.

Вышедший из здания майор услышал гул танкового двигателя, и вскоре перед ним встал плохо различимый в метели силуэт танка. Майор не успел ничего предпринять: в него тут же ударила огненная струя. Его визг быстро оборвался: сдох, сволочь, от болевого шока. Крыльцо и входная дверь здания НКВД заполыхали.

Я же, сдав назад и снова перебравшись на место наводчика, стал расстреливать из пулемёта окна кабинетов, где, я знал, никого не было, а потом пускал туда струи огня. Пара минут – и здание полыхало с первого по второй этаж. Отлично! Из погибших был только майор, ещё пятеро обгорели, но не сильно, выживут. Остальные спаслись. Двое сломали ноги, прыгая из окон второго этажа на противоположной стороне.

Развернувшись, я погнал прочь. Отъехал, спрятал танк, убрав его в Хранилище, и, избегая патрулей, которые уже стягивались в этот район, вернулся в квартиру, поднявшись по верёвке на балкон. Верёвку убрал и потом перед сном час отмокал в ванне. Кому нужно, отомстил, можно жить дальше.

Ночная бомбардировка не помешала мне спать: на окнах была защита вроде ставень. Видно, что самодельные. Консьерж сказал, что на доме их установили сразу после первых бомбёжек. Благодаря ставням стёкла при бомбёжках не вылетали.

Утром, завтракая своими запасами, я проверил, как там сотрудники госбезопасности. Они уже устраивались в другом здании, скорее даже, в его подвале. Что случилось, они более-менее разобрались, когда водитель группы захвата пришёл в себя и вернулся на службу. Его допросили и теперь решали, что делать. Вроде и ни при чём, а получили такую плюху за вину одного из своих следователей. В общем, решалось всё.

Я закончил завтрак и, покинув квартиру, на своей машине направился к лодке. Там я провёл весь день: знакомился с командой, контролировал работы. Инженеры определились с ценами за работы и материалы по модернизации, так что я уплатил в кассу завода требуемую сумму и получил чек.

А что касается сотрудников госбезопасности, то они решили сделать вид, что ничего и не было и они ни при чём. Была попытка моего ареста – я сделал вид что ничего не было. Было нападение на их наркомат – и они сделали вид, что это нападение немцев. Такова была официальная версия.

Те трое, которым я челюсти в кашу превратил, лежали в госпитале. Про пропавшую тройку даже не вспоминали. Поняли, что никого из них больше не увидят: это стало понятно, когда вернулся водитель. Да и сожжённое здание служило отличным намёком: больше лезть ко мне не надо.

Слушая совещание в кабинете у комиссара госбезопасности, я только покивал: есть всё же среди них умные люди, правильно понимающие намёки. Правда, когда они поймут, что силы у меня за спиной больше нет, затопчут и этот случай припомнят. Да и слабое место с ходу определили – семья Ивана. Хм, в отличие от них я не считаю семью Мальцевых своим слабым местом. Сестрица Ивана мне нравится, но не более. Чужие люди.

Потянулись дни до отхода. Немцы сужали кольцо блокады, но делали это куда медленнее, чем в прошлой истории, по крайней мере до артиллерийских ударов ещё не дошло. Немцы были далеко, наши держались. Доставка грузов шла через Ладожское озеро, оно ещё не замёрзло. Наши лётчики прикрывали караваны, сбивая немцев и финнов. В общем, шла война. Помощь, оказанная мной ленинградцам, сделала своё дело: о голоде тут и не слышали, хотя в городе и была введена карточная система.

Немцы пока встали, сил продолжать наступление у них просто не было, а финны встали потому, что всё нужное им они захватили и на большее не покушались. Сейчас они устанавливали свою власть на захваченных землях, явно не собираясь отдавать их обратно. Не люблю я финнов, ну вот просто бесят они меня, даже больше немцев – тех я как-то более приемлемо оцениваю. А финны реально падальщики: видят, соседи ослабли, и напали. Ну да, толпой одного бить легче.

Да, Советский Союзе первый начал бомбардировку их территорий, но это потому, что они разместили у себя немецкие авиационные части, устраивавшие налёты на наши территории. Так что тут они сами виноваты. Самое обидное, что никакой кары они не понесут, примкнув к нам, когда немцев погоним, и почувствовав у своей задницы проблемы в виде немалого такого кола. Стоило бы всё же нанести им непоправимые потери.

* * *

Сегодня утром я вскрыл пакет, и мы покидаем Ленинград. Уже пора, в Финском заливе начал схватываться лёд. Старпом сделал на конверте запись о времени вскрытия, после чего покинул мою каюту, дав мне возможность ознакомиться с приказом. В принципе, как мне на словах и объяснили, мы идём в Англию, а потом на Север. Но в пакете с приказом было дополнение: мы идём не одни, на борту будут пассажиры, которые сойдут в Англии. А вот это было очень плохо и, честно скажу, сильно мне не понравилось.

Причины расстраиваться у меня были. Помните Ингу, девушку Ивана, от которой я постарался избавиться перед войной? Шесть дней назад она меня нашла и, подкараулив, встретила на выходе из штаба флота. Продрогла вся в своём лёгком пальтишке, пришлось отогревать её у себя в квартире. Да так, что проснулись следующим утром в одной постели. Она оказалась неплоха, понимала толк в постельных играх, без комплексов была. Не знаю, кто её учил, но как партнёрша она меня более чем устраивала.

Это я к чему. Из-за блокады я не мог отправить её в тыл, чтобы она потом добралась до Полярного и ждала меня там после походов. Поэтому я решил взять её с собой, естественно тайком, не ставя никого в известность. В моей каюте уместимся, койка у меня полуторная.

Однако брать только Ингу, скажем так, нехорошо, нечестно по отношению к другим командирам. Поэтому, собрав их всех (у меня полный штат, десять командиров), я предложил тайком забрать и вывезти из Ленинграда на Север свои семьи: мол, нечего им тут в блокаде находиться. Да, опасно, лодка может пропасть под бомбами или не всплыть, но и в городе, где всё чаще звучит воздушная тревога, они также могут пострадать. Отправил их думать.

В итоге четверо согласились с моими доводами. Старпом и комиссар забирали жён и детей. У Дёмина двое малых, у комиссара дочка лет пятнадцати. У лейтенанта Озерова, штурмана, молодая жена на сносях, а у мичмана Федосеева – невеста, причём её родители против свадьбы. Мы договорились, что я оформлю их брак на борту лодки, после выхода.

Комиссар уже забрал временно выданную нам машину (свой «мерседес» я ещё вчера убрал в Хранилище) и отбыл за семьями, собираясь их привезти, а тут через час должны прибыть эти неизвестные. В пакете указано, что их шестеро, с грузом, двести килограммов. Необходимо их принять и разместить, у груза надлежит выставить охрану. Золото, что ли, повезём? А чего так мало? Ладно, видно будет.

К счастью, комиссар прибыл первым, и мы успели спрятать наши семьи в каютах, велев им не шуметь, а сами приняли пассажиров, которых привезли на автобусе сотрудники госбезопасности. Это были четверо мужчин и две женщины, с багажом и личными вещами. Тяжёлые ящики отнесли в лодку, разместили в носовом отсеке и выставили вооружённого матроса. Провожающие отбыли, все приказы на руках, так что я отдал команду отдать швартовы.

Вздрогнув и задрожав, натянулся трос, и буксир стал отводить нас от пирса, буксируя дальше к выходу. Дизеля заработали, и, отдав буксирный конец, дальше мы направились сами. Сопровождал нас один тральщик: погода нелётная, так что налёта ожидать не стоит. Тральщик провёл нас через минное поле, и всё, дальше сами.

Сейчас я стоял на мостике и наблюдал за окрестностями. Погода стояла мерзкая, холод пробирал до печёнок – минус пятнадцать, не меньше. Капли воды, попадая на палубу и орудия, застывали, образуя ледяные скульптуры. С момента, как мы попрощались с тральщиком, прошло около часа, а я всё стоял на мостике.

Тут наверх поднялся старпом, кутаясь в бушлат.

– Как устроились пассажиры? – поинтересовался я.

Когда мы планировали размещение тех, кого брали с собой, мы как-то не рассчитывали на дополнительных пассажиров. В командирском отсеке были четыре одноместные каюты, три двухместные, общая душевая и кают-компания. Мы планировали одну двухместную освободить (командиры и со старшинами поживут) и поселить туда дочку комиссара и невесту мичмана. Соседа лейтенанта Озерова тоже отправить к старшинам, а к нему подселить жену. Детей старпома туда же, к старшинам: мальчишкам три и пять лет, выделить одну койку, старшины присмотрят. А койки хватит, подушки с разных сторон разместить, уместятся. Жёны старпома и комиссара при них, у них одноместные каюты.

А тут пассажиры появились. Мы совместно подумали, планы менять не стали, просто освободили ещё одну двухместную каюту и туда поселили женщин, а мужиков – в старшинский кубрик. Будут спать на местах тех, кто на дежурстве, и менять на свободные. Ничего, освоятся, дело привычки. У меня было три трофейных гамака, и я отдал их старшинам, чтобы они могли подвешивать их в носовом отсеке и спать. Чуть до драки не дошло: так много было добровольцев на гамаки.

А так как размещением пассажиров занимался старпом, я хотел выслушать его мнение. С пассажирами я контактировал мало: представился, передал старпому, и дальше он с ними работал.

– Возмущались. Особенно этот, мордатый. Требовал себе отдельную каюту: мол, он большой чиновник из Москвы.

– У нас не пассажирский лайнер.

– Я им так и сказал. Трое ещё ничего, приняли как есть, а этот долго разорялся.

– Люди разные. Будет мешать выполнять задание – отправим за борт. – Увидев, как посмотрел на меня старпом, я усмехнулся: – Шучу… Или нет.

Последние слова я едва слышно добавил себе под нос. А потом, ещё раз осмотревшись, скомандовал:

– Покинуть мостик. Приготовиться к погружению.

Это не первое наше погружение: два дня назад мы покидали пирс и в заливе совершили два учебных погружения. И пусть глубина там небольшая, едва тридцать метров, но всё прошло удачно. Я быстро спустился вниз, проследил, как матросы закрывают люки, и в центральном отсеке управления стал командовать погружением.

Вокруг лодки забурлила вода, и мы ушли пока на перископную глубину. Я проверил, как он работает – хорошо заводские мастера поработали. Осмотрелся и приказал уйти на двадцать метров, глубина тут была тридцать пять. Глубины здесь малые, с самолёта лодку рассмотрят, но погода сейчас нелётная. А когда будет лётной, мы уже будем на больших глубинах, и там нас будет не достать.

– Я требую, чтобы мне предоставили отдельную каюту! – вдруг раздалось прямо у меня за спиной, да так громко, что я от неожиданности подпрыгнул.

Повернувшись, я посмотрел на этого борова, которого старпом вполне справедливо назвал мордатым.

– Отдельных кают у нас нет, это боевой корабль. Вернитесь в старшинский кубрик и не шумите.

– У вас полно лишних пассажиров, отдайте их каюту мне.

– Вы меня не поняли? Кают свободных нет и не будет.

– Или вы даёте мне каюту, или я устрою вам большие проблемы.

– Что ж, это ваш выбор, – согласился я и стал командовать: – Всплываем. Поднять антенну. Радисту зашифровать и отправить тральщику сообщение с просьбой о встрече в месте расставания. Он ещё должен быть там, проводить дополнительное минирование. Скажите ему, что у нас один лишний пассажир.

Команда сразу начала выполнять приказы, а мордатый, сообразив, кого назвали лишним пассажиром, занервничал.

– Я старший миссии, без меня ничего не решат.

– Не мои проблемы.

– У меня же проблемы будут, если я не появлюсь в Англии.

– Не мои проблемы, – повторил я. – Сейчас вам каюту подай, потом блюда из отдельного меню. Я не собираюсь с вами спорить или угождать, я не халдей. Проще убрать проблему с борта лодки и выполнить приказ.

– Ваш приказ – это доставить меня в Лондон.

– У меня другой приказ, а вас дали в нагрузку, вроде как по пути.

Он начал меня уговаривать, обещая быть паинькой, но я стоял на своём. Возвращение не займёт много времени. Мы вернулись и передали мордатого на тральщик. Он цеплялся за всё, что попадалось, приходилось каждый палец отгибать. В конце концов нам это надоело. Завернули его в простыню и передали в таком виде на борт тральщика, вместе с двумя кожаными чемоданами. После этого ещё раз простились и ушли.

А на хрен такие проблемы? Что, нет нормальных компетентных специалистов? Зачем такую борзоту слать за границу? Он с нами себя так ведёт, а как с англичанами? Такие только и умеют орать на тех, кто ниже их по статусу, и лебезить перед начальством. Перед англичанами он как раз и стал бы лебезить. Нашли, кого посылать. Ну а возмездия я не боялся, как-то наплевать.

Эх, мечты-мечты! Это я размечтался, как в реале представив всё вышеописанное. Нет, мордатый смог-таки уговорить меня оставить его: пообещал быть паинькой и, действительно, сразу присмирел. Так что я отменил приказы на всплытие и подготовку радиограммы, и мы направились дальше. Мордатого и в самом деле сильно напугала возможность его возвращения; видимо, за срыв задания кары его ждали страшные. А его подчинённые, к слову, молчали, с одобрением наблюдая за моими действиями.

Мы дошли до границ минных полей, выставленных немцами и финнами. Здесь я не нашёл с ходу лазейку, чтобы провести свою лодку. На «семёрке» бы прошёл, да и проходил ранее дважды, а на «К» нет, нужно побольше проход. Так и пошли вдоль минных полей, выискивая проход.

Приметив более-менее проходимое место, я сыграл боевую тревогу и, включив громкую связь по лодке, сообщил:

– Всем находиться на своих местах, проходим вражеское минное поле.

Конечно, пугать пассажиров не стоит, но лучше бы им сидеть на месте, а не носиться по отсекам, как малые старпома, мешая довольно сложному управлению. Да и наши дамы, познакомившись, помогали в кают-компании и коку на камбузе. Сейчас все пассажиры разошлись по своим местам.

Я стоял у поста акустика, надев на голову наушники: раньше такой стиль управления сработал, не буду изменять привычкам. Только надеюсь, никто не будет повторять за мной: вряд ли получится. Пусть думают, что у меня настолько идеальный слух и объёмное воображение, чтобы на звук и по гирокомпасу не только вести бой, но и проводить лодку через минное поле.

А это, кстати, непростое дело. Прямого прохода нет, только с поворотом, но я видел: лодка вписывается в него. Штурман стоял у гирокомпаса и каждые три секунды сообщал мне его данные.

Перед тем как войти в минное поле, я сообщил старшинам за рулями управления:

– Проход не прямой. Пройдём чуть наискосок, сдадим назад с поворотом вправо по курсу движения, и потом прямо на выход.

Мы вошли в минное поле, и всё шло нормально, но когда сдавали назад, течение сыграло с нами злую шутку: разворот оказался больше, чем я рассчитал. У рулевых рубашки сразу промокли от пота.

Это было не критично, да и не опасно, но я всё же озвучил:

– Сейчас минреп зацепим кормой. Главное, чтобы за рули глубины не зацепился.

Тут у кормы с заметным скрежетом прошёл трос, но, к счастью, ход был. Мы отошли, не зацепились и на малом ходу покинули минное поле.

Вернув наушники акустику, я снял микрофон громкой связи и сообщил:

– Отбой боевой тревоги. Вражеское минное поле осталось позади.

После этого я приказал вахтенному командиру держать прежние курс и глубину, идти на малом ходу, при этом каждые полчаса стопорить ход и слушать воды вокруг. Я понимал, что пользуясь плохой погодой, мы могли бы всплыть и, держа на дизелях большой ход, пересечь Балтику куда быстрее. Однако я не хотел уходить из этих вод вот так, была надежда громко хлопнуть дверью. Вот акустик и будет слушать, мало ли кого обнаружит. Атакуем – и рвём когти.

А вообще, ожидается довольно большой поход, и я собирался выполнить приказ, но ничего не случится, если мы тут, на Балтике, используем одну-две торпеды. Я проверил обстановку на борту и проконтролировал вахтенного командира: молодой совсем парень, весной этого года закончил морское училище, опыта мало – всего один безрезультатный боевой поход. Стоит подстраховывать.

А потом направился в каюту. До обеда ещё час, успеем помиловаться. Ха, старпом занимался тем же, передав детей няньке, которой у нас выступал боцман: любил он с детьми возиться. Сейчас он устроил им экскурсию по лодке. Я наблюдать за ними не стал, не особо и любил я подсматривать за чужой жизнью, лучше своей заняться.

* * *

К сожалению, непогода вспугнула моряков противника. Мы засекли только одну лодку, но это была наша «эска», возвращалась на базу. Ночью мы шли в надводном положении, двигаясь на предельной скорости. Даже нашу немалую лодку мотало на волнах, появились первые пострадавшие от морской болезни, в основном среди пассажиров, но чуть позже она проявилась и у двух матросов. Подводники. Под водой качки меньше, поэтому раньше они и не знали, что это такое. Днём, когда мы шли под водой, они отходили от качки.

Так как погода становилась всё хуже и хуже, старались больше идти под водой, но теперь и днём иногда шли в надводном положении. Держали большой ход, двигаясь на двадцати узлах, так что через двое суток подошли к Дании. Я решил пройти через пролив Эресунн, который находится между Данией и Швецией, и пусть ширина там всего пять километров, глубины позволяли сделать это незаметно.

На входе в пролив дрейфовал немецкий противолодочный корабль, но мы прошли ближе к берегу, в позиционном положении, а дальше под водой. Когда пролив остался позади и впереди замаячило Северное море, мы всплыли и пошли на дизелях. А тут волны оказались куда больше, мостик захлёстывали только так, вахтенные промокали до нитки. Так что мы снова ушли под воду, пережидая непогоду. Двигались на среднем ходу.

Когда мордатый говорил, что его нужно доставить в Лондон, он имел в виду советское представительство в Лондоне. Ну, это их дело. А у меня в приказе указан город Эдинбург; видимо, там есть топливо, там и встретят нас.

В Северном море, когда до Англии оставалось не так и много, я смог отправить сообщение в штаб флота. Поймали или нет, не в курсе, далеко, но вообще, должны, радиостанция там мощная стоит. Как оказалось позднее, сообщение всё же приняли и передали в Англию, в наше посольство, так что нас встречали.

Из-за непогоды всё как будто вымерло. Только у входа в порт я обнаружил британскую подводную лодку. Тут нас встретил лоцман, подошёл на катере и провёл в порт. Флаг на флагштоке, вахтенные на мостике, мы дали холостой приветственный выстрел, получили такой же салют от эсминца (старая традиция), после чего нас направили к причальной стенке. Там стояла британская субмарина, но и для нас место было. Так аккуратно и причалили.

Вместе с нашими из посольства были два британских офицера, с которыми мы вежливо раскланялись. Пассажиры сошли, груз забрали, и только после этого я, наконец, с облегчением вздохнул: не люблю, когда на лодке присутствуют чужаки, всюду сующие свой нос. Однако после плавания я был уверен в том, что две женщины – точно француженки: они общались между собой на французском, думая, что их никто не понимает, а на русском говорили с акцентом. Один из мужчин тоже был француз, а остальные наши, русские.

Вопрос с топливом решили быстро. И хотя до Мурманска нам и так должно было хватить, запас иметь всё же не помешает. Дизтопливо должны были вскоре подвезти, а пока я велел старпому взять всех наших женщин, включая супругу лейтенанта Озерова и молодую супругу мичмана (я их всё же поженил во время похода, о чём появилась запись в журнале), с тем, чтобы выйти в город и пройтись по магазинам.

– Так у них нет диппаспортов.

– Это без надобности, разрешение от таможни я получил, вот разрешение на разовое посещение города. Женщины нас не поймут, если мы их в город не пустим. Деньги есть, немного, тысяч пять фунтов стерлингов, но на небольшие покупки хватит.

– Пять тысяч – это очень большая сумма.

– Поверь, нашим женщинам и этого не хватит. Вот, держи, раздели поровну на всех. Отчитываться за них не нужно: они трофейные, нигде не числятся. Если что, на меня кивай: мол, я дал. Да, возьми с собой Озерова, за женой проследит, и не забудьте личное оружие, мало ли что. Кортиками, если что, не отмашетесь, а выстрелы в воздух протрезвляют хорошо. Всё, идите, гуляйте, я пока с комиссаром на лодке буду.

– А вы как же?

– Приму топливо да пообщаюсь с британскими подводниками. Похоже, до них дошли газеты с тем нашим походом, пообщаться хотят. Так что я принесу себя в жертву, а вы отдыхайте.

Старпом хмыкнул, но поспешил уйти. Вскоре шумный табор из женщин и детей покинул пристань, укатив на двух такси, поскольку в одно они не поместились. На прогулку и покупки я дал им четыре часа, потому как задерживаться в Англии не планировал и собирался покинуть порт этим же вечером. Эти шесть дней пути были, на мой взгляд, вполне неплохи, и тяжёлым поход я бы не назвал, так что и отдыхать долго смысла не видел, заправимся и отбудем.

А вот, кстати, и первый бензовоз с топливом. Его встречали боцман и старший механик, они же командовали трюмными, которые разматывали шланги. Я в это время на пирсе общался с тремя офицерами-подводниками. Потом начался слив, качество топлива стармеха удовлетворило, одной цистерны в пять тонн хватило, чтобы пополнить наши запасы. Я подписал наряд (платить будет посольство), и грузовик укатил.

Матросы взялись за уборку палубы, а я, оставив за старшего комиссара, принял приглашение офицеров и направился с ними в местный клуб, намереваясь вернуться через два часа.

* * *

Со временем я немного ошибся, вернулся даже позже наших женщин, пусть минут на пятнадцать, но всё же. Англичане мне не нравились раньше и жутко не нравятся сейчас. В клубе, где было немало офицеров, меня пытались тонко опустить, намекая на то, что моя популярность обусловлена устроенным вокруг меня пиаром, а сам я пустышка. Всё, о чём писали в газетах, они считали ложью, и даже признавая атаку в Любеке, как свершившуюся, сомневались в том, что это был я: мол, молод ещё.

Поэтому, приняв вид спесивого аристократа, я до самого своего ухода из клуба доводил местных офицеров до белого каления, тонко издеваясь над ними. И у меня получилось: меня едва не побили перед уходом. Вернулся я, лучась улыбкой и в отличном настроении.

Руководство порта я заранее известил об отходе, лоцман уже скучал у трапа, и мы вместе прошли на борт. Лодку аврально подготовили к выходу, отдали швартовы, самостоятельно отошли от пирса, на ходу разворачиваясь (мы отходили задом), и направились к выходу. Пройдя минные поля по фарватеру, который я запомнил, остановились. Лоцман перешёл на ожидавший его катер, а мы направились дальше.

А вот то, что произошло дальше, мне сильно не понравилось. Слева и справа к нам направлялись находившиеся пока в километре от нас две британские субмарины в подводном положении, явно с целью атаковать. Не по-настоящему, естественно, попугать решили. Подслушав разговоры на их мостиках, я узнал, что они решили выставить меня в невыгодном свете, посмешищем: мол, подводник, а атаку проморгал. И ведь даже не боятся, что им это может выйти боком. Политика – дело тонкое.

– Внимание, – объявил я. – Боевая тревога, нас атакуют. Повторяю, боевая тревога. Нас атакуют.

Так как антенна была поднята, то радист тут же переключил меня на местную волну, и я в режиме радиотелефона связался с дежурным по порту, сказав в трубку:

– Атакован двумя неизвестными субмаринами, принимаю бой. Отбой связи.

Дежурный едва успел подтвердить приём сообщения, как два матроса начали разбирать антенну, и моя лодка стремительно ушла под воду, поворачивая влево: с этой стороны британец был ближе. Обе субмарины шли на максимальном ходу, разряжая аккумуляторы.

Акустик подтвердил выход двух подлодок в режим атаки, и информацию об этом внесли в боевой журнал. Я надел наушники акустика и стал слушать, штурман давал счисление по курсу.

– Первый и второй торпедные аппараты товсь, – скомандовал я.

– Есть первый и второй товсь, – подтвердили из носового торпедного отсека. Там уже открыли крышки шахт аппаратов, подготовив всё к пуску.

Старпом, внимательно за всем следивший, всё же поинтересовался:

– А может, это британцы?

– Почему может? Британцы и есть, попугать нас решили. Вот и испугаем, до мокрых штанов. Но по корабельному журналу это атакующие нас неизвестные подлодки. Мне же надо куда-то торпеды списывать.

Старпом только хмыкнул и заметно расслабился, но услышав о торпедах, снова напрягся: он понял, что я действительно собираюсь стрелять.

– Я считаю, что не стоит стрелять боевыми снарядами.

– Не бойся, старпом, я не только отлично стреляю на слух, но и мажу при нужде. Сделаю так, чтобы торпеды впритирку прошли, и британцы обосрались.

Подправив ход, двигаясь на малом, я скомандовал:

– Первый пуск!

– Есть первый пуск… Торпеда ушла.

– Второй пуск!

– Есть второй пуск… Торпеда ушла.

Стянув наушники, я передал их акустику.

– Слушай.

На британской субмарине тем временем началась паника: их акустик, разумеется, услышал пуск, о чём тут же и сообщил. Ох, что там началось! Но сделать ничего не успели, слишком близкое было расстояние. Им оставалось только замереть и слушать, как рядом по бортам прошелестели торпеды.

– Торпеды мимо прошли… Всплывают! – вдруг заорал наш акустик. – Продувают все системы. Обосрались наглы! Вторая лодка тоже продувает цистерны.

Ха, наглами британцев называл только я, но по кораблю как-то быстро это разошлось: русским морякам новое название лимонников очень понравилось – в самую суть.

– Отбой тревоги. Приготовиться к всплытию.

Через пять минут рубка нашей лодки показалась над волнами, и подлодка, скидывая с себя тонны воды, возникла во всей своей красе. А капитаны обеих британских субмарин в это время ругались с командованием местной военно-морской базы, обвиняя нас в немотивированном нападении. Ха, не знали, что я сообщил о том, что меня атакуют.

Когда мы подняли антенну, я вклинился в разговор и сообщил, что атака неизвестных субмарин отбита.

– Ты промахнулся, – с вызовом в тоне сказал командир атакованной мною субмарины.

– Если бы желал попасть, попал бы. Промахиваться тоже нужно уметь, особенно так, чтобы торпеды рядом с бортами прошли. Штаны сухие? А, поменял уже. Бывает, бывает.

Ответа не последовало: командир от злости разбил трубку о переборку и сейчас крыл меня на чём свет стоит. Командование базы извинилось за случайную ошибку: мол, меня приняли за противника. Так себе версия, но они старались держать лицо. Пожелали нам спокойного пути. Ну кто желает под руку? Вот гады, теперь обязательно что-нибудь случится. Мы же, матросы, мнительные на приметы.

Отключив связь, я часа два, пока мы удалялись от Англии, стоял на мостике. Когда берега скрылись, я оставил вахтенных и спустился вниз. Вахтенные наверху менялись каждый час: холодно.

Мы со старпомом вдвоём сидели в кают-компании, кок налил нам кофе. Я поинтересовался:

– Как прошёл тур по магазинам?

– Тур?

– Поход.

– Вы были правы, денег не хватило. – Сделав глоток, старпом поинтересовался: – Хороший кофе, откуда?

– Бразильский, купил два мешка зёрен. Кок первую турку сварил, с молоком, как я люблю. Молоко тоже купили у британцев, дорого, но есть.

На самом деле кофейных зёрен я купил целый грузовик, но два мешка отдал коку, а остальное прибрал в Хранилище. Кофе – отличная вещь, особенно для подводников. Я отдал приказ варить кофе и подавать его с коньяком вахтенным наверху. Только им, остальные обойдутся. Простуда для подводников – дело привычное, а теперь, надеюсь, болеть поменьше будут.

Старпом рассказал о прогулке по городу, который им, между прочим, понравился. Старпом неплохо говорил на английском и служил для группы переводчиком, для того я его и послал. Больше полиглотов у меня на лодке не было, ну, кроме особиста и комиссара: комиссар финский знал и немного норвежский, а особист – английский, неплохо немецкий и норвежский.

Потом я заполнил корабельный журнал, отметив, что атаковавшие нас неизвестные субмарины оказались британскими. Потрачены две торпеды. Отметил, что специально стрелял мимо, на случай если это союзники. От союзников принесены извинения за ошибку. Поставил свою подпись, комиссар также расписался.

А я направился к себе в каюту, где Инга уже готовилась хвастаться мне покупками. Час она демонстрировала мне всё, тут же переодеваясь и красуясь передо мной. А неплохо, вкус у неё есть. Три пары обуви: кожаные зимние чёрные сапожки на меху, туфельки и летняя обувь. Деловой приталенный костюм цвета голубого неба, который очень ей шёл. Юбка до колен. Шляпка. Меховая шляпка для зимы. Отличная куртка с меховым воротником. Несколько комплектов кружевного белья. Дамская сумочка, духи и косметика. То есть всю выделенную ей тысячу фунтов она на шмотки и потратила.

Стоит отметить, что остальные женщины для своих мужчин что-то да приобрели, а вот Инге такое даже в голову не пришло. В общем, как я и раньше думал: проходная девица. Пока есть, пусть будет, но жениться на ней дураков нет. Не мой типаж. У ней один плюс – в постели хороша. На этом всё.

До темноты мы шли в надводном положении. Потом наступила ночь, но служба есть служба. Ночь – это моё время. Так что, оставив Ингу в койке, я оделся, не забыв бушлат, принял смену у старпома, который пошёл спать, и поднялся на мостик.

На мостике оба сигнальщика наблюдали за окрестностями, а точнее, искали проблески света: теперь в кабельтове ничего не видно. А вахтенный командир, довольно жмурясь, попивал кофе из термоса.

Присмотревшись в бинокль (хотя я и так знал, что там, Взор уже показал), я сообщил присутствующим:

– Вижу искры из трубы. Похоже, какое-то судно идёт в сторону Дании или проливов.

– Объявляем боевую тревогу? – заинтересовался вахтенный.

– Рано пока, сблизимся – видно будет.

Взор показал, что это шёл сухогруз, причём шведский, видимо из Штатов. Так что рисковать не будем, изучим со стороны и двинем дальше. Так мы и сделали. Сблизились (при этом шведы нас так и не увидели), прочитали название судна, внесли в журнал, указав место встречи, и направились дальше.

Я решил двигаться вдоль берегов Норвегии, оккупированной нацистами, надеясь, что встречу какую-нибудь интересную цель. Появиться перед командующим Северного флота без подтверждённой победы – это, я считал, не комильфо. Победы представят меня и команду в лучшем свете. Я также учитывал то обстоятельство, что мы на боевом корабле перевозили женщин, и от матросов уже расходились слухи о том, что это не к добру. Я надеялся, что в случае наших побед возможный скандал будет меньше, а возможно, до него и вовсе не дойдёт.

Кроме того, меня интересовал «Тирпиц». Я изредка качал Хранилище, и теперь, даже при загрузке в пятьдесят процентов, он вполне может войти. Интересно будет встретиться с самым крупным линкором Германии. Где он стоит, я знал, слышал от морячка в прошлой жизни, когда в госпитале лежал. Порт Тронхейм. Добраться до тех вод, спрятать лодку и украсть линкор – о да, о таком можно только мечтать.

Поэтому на третий день плавания, с момента как мы покинули Англию, я собрал в кают-компании всех командиров (имеются в виду средние, а не младшие, всё же старшины тоже командиры, пусть и младшие). Особист судна, он же главный артиллерист и зенитчик, стоял в дверях и следил, чтобы нас не подслушали.

– Товарищи командиры, я собрал вас на этом совещании, чтобы сообщить довольно важную новость. Мы несколько задержимся с прибытием к новому месту службы. Благо свободное время у нас есть: штаб флота предполагал свободное крейсерство у берегов Норвегии. Я узнал, что в Норвегию были переброшены двенадцать террор-групп, их основная задача – захват тяжёлого линкора «Тирпиц» с последующей передачей его Северному флоту. Думаю, товарищи, с таким призом северофлотцы встретят нас куда радостнее, чем без него.

По непроверенным данным стало известно, что «Тирпиц» находится в Тронхейме, при нём дивизион эсминцев и несколько тяжёлых кораблей, каких именно, пока неизвестно. Через два дня мы будем на месте. Я на неопределённое время покину лодку, чтобы выйти на соединение с террор-группами, буду их курировать. Решим, что угонять. Работа сложная, но вполне возможная. Скорее всего, часть команды возьмём в плен, для обучения наших матросов управлению неизвестными им системами корабля.

– Сколько вы будете отсутствовать? – поинтересовался особист.

– Предполагаемый срок – трое суток. Вряд ли больше, скорее даже меньше. Террор-группы уже на месте, всё разведали. После соединения с ними будем решать, как угонять тяжёлый корабль. В моё отсутствие лодкой будет командовать старший лейтенант Дёмин. В случае если я не вернусь в течение четырёх суток, самостоятельно продолжить поход до Полярного. Пока же найдём пустую бухту. Ночью будете всплывать, днём отлёживаться на дне. Чуть позже обговорим сигналы, чтобы за мной на берег выслали лодку. На этом всё. Боцману проверить плавсредства, чтобы не подвели.

– Проверим, – кивнул тот.

* * *

Через сутки мы действительно добрались куда нужно, и я нашёл отличную бухту. Правда, вход узкий, сложный для подлодки, зато дно песчаное, на глубине сорока метров с воздуха лодку не обнаружить. И пусть бухта небольшая (лодку с трудом можно развернуть), зато пустынная и недалеко от цели.

Лодку я завёл задним ходом, чтобы потом не мучиться с разворачиванием. Пока матросы бросали линь за борт, промеряя глубину, боцман с помощником собрали шлюпку (она складной была) и спустили её на воду. Один из матросов доставил меня на берег. Я был в гражданской одежде: пальто, шляпа, обычные ботинки. Мёрз очень: одежда хоть и осенняя, но не для таких широт.

На берегу я оглянулся. Лодка до рассвета будет стоять, проветривать отсеки. Два энтузиаста разбирали снасти: рыбу половить решили. Ага, ночью. И тут я увидел, что матрос, активно работая вёслами, доставляет на берег особиста, который был одет в некое подобие гражданской одежды. Да он за мной, похоже, проследить решил!

Пришлось использовать опцию удалённого чревовещания. Голоса изменил, якобы под бойцов террор-групп. И вот когда особист, тряся промоченной ногой, выбрался из лодки, от соседних скал донёсся молодой весёлый тенорок:

– И кто это у нас такой красивый?

– Спорим на польский ВИС, что это особист на лодке, – донёсся баритон с другой стороны.

– Не получить тебе мой польский трофей. Согласен, особист. У-у-у, рожа гэбэшная.

– А ну хватит свои позиции выдавать, – раздался с третьего места другой голос, с отчётливыми командными нотками, после чего обратился уже к особисту: – Гражданин, попрошу вернуться на борт лодки. Это закрытая территория.

– Мы в плену?

Матрос, сидевший в лодке, не торопился отплывать и с интересом прислушивался к разговору, да и вахта на мостике лодки тоже, хотя те слышали нечётко: всё же далековато до них, метров сто пятьдесят.

– Нет. Встречали куратора. Сейчас уйдём, так что приглядывайте за берегом. А вот следить за нами не советую: глубины тут большие и рыбы голодные.

При последних словах особист скривился и вернулся в шлюпку, которая двинулась обратно к лодке: всё же мне удалось его убедить.

А я добежал до дороги, достал из Хранилища французский пикап (мне кажется, он здесь будет вполне в тему) и погнал в сторону города и порта, до которого было километров тридцать. Пост был всего один, на въезде в город, но зенитных батарей тут хватало. Я не торопился, поэтому добрался за час до рассвета.

Около города линкора не было, лишь пара эсминцев, и всё. Поэтому я убрал машину и прошёлся пешком, уходя от патрулей. Так и добрался до порта. А линкор тут, я чую, вот только спрятан где-то во фьордах, а где, я пока не знаю. Найдём.

Осмотрев порт, я отметил, что один эсминец мне интересен, всё же новейший тип Z. Турбинный скоростной боевой корабль, вполне интересен как трофей. Однако «Тирпица» и тут не было.

Для днёвки я выбрал чердак одного из домов. Раскинул сигнальную сеть, расстелил шкуру, спальник и, поужинав, уснул.

* * *

Проснулся днём, часа в три, и оставшиеся три часа до наступления темноты посвятил изучению порта и его окрестностей. По пути делал покупки в магазинах, заказывал в ресторанчиках еду на вынос, в основном сладости – немецкие марки тут были в ходу. Кроме того, с помощью Взора я нашёл немецкого морского офицера, который должен был владеть нужной мне информацией.

Поступил я просто: догнал его на улице и, двигаясь рядом, коснулся, убрав в Хранилище. А потом в развалинах дома, в который, видимо, попала авиабомба, достал офицера и, связав, допросил его. То, что я узнал, меня несколько расстроило: не было тут «Тирпица», он пока не покидал Германию. А ведь когда морячок в госпитале о нём говорил, был тысяча девятьсот сорок второй год. Видимо, его позже перегнали. Ну да, северных конвоев ещё мало, только-только первые пойти должны, нечего ему тут делать и некого пока пугать. Это я о британцах говорю.

Но зато в одном из фьордов стоял тяжелый крейсер «Принц Ойген», на котором только что завершился ремонт и который был направлен на Север ловить конвои, идущие в Британию из Канады. Видимо, на него моя чуйка сработала. Корабль полностью готов к выходу, загрузка продуктов завершена. Выйти он должен через три дня: ожидают возвращения командира корабля, который по срочному вызову самолётом улетел в Берлин.

Я прикинул, что крейсер и эсминец в Хранилище войдут, так что решено: беру. Лейтенанта, как свидетеля, я ликвидировал, после чего покинул развалины и город, достал машину и в начинавшихся сумерках покатил вокруг бухты до нужного фьорда. Там была выставлена охрана, поэтому за три километра до первого поста я остановился и дальше пошёл пешком, часто карабкаясь по скалам.

Наконец я увидел корабль. А хорошо его защитили, были даже сети против подводных лодок или, скорее, торпед от них. Кроме самого «Принца» там стояло ещё судно обеспечения, полностью загруженное, с него, видимо, и шла ранее погрузка. Сейчас оно стояло на якоре в трёх кабельтовых от «Принца». Конечно, неплохо бы и его прихватить, запасы там действительно огромные, мазут в цистернах… Но лучше вторым эсминец.

Нет, подумаю ещё. Всё же на судне кран, мощные ремонтные мастерские, запчасти для крейсера. Судно приготовили как плавбазу, она здесь крейсер ожидать будет. Нет, упустить такую возможность и не прибрать его я не могу. Чёрт с ним, с эсминцем, берём плавбазу. По размерам вроде всё входит.

Я спустился к воде. Сначала на шлюпке отплыл на глубину, а там поменял шлюпку на катер типично германской постройки и пошёл к крейсеру. Проход для шлюпок в сетях имелся. Дозорная служба тут была на высоте: на подходе меня осветили прожектором и с помощью рупора запросили: кто? Я ответил, что посыльный из штаба. Я был в форме лейтенанта кригсмарине, которую давно себе подобрал и держал в Хранилище, сейчас она мне пригодилась. Сверху был немецкий морской бушлат.

Мне велели подходить к спущенному трапу, возле которого, к слову, покачивался адмиральский катер. Однако поговорить не довелось: я коснулся борта крейсера и тот исчез вместе с трапом. А вот адмиральский катер остался. Раздался большой хлюп, пустота на месте, где до этого был крейсер, схлопнулась. М-да, это вам не малый тральщик.

Катер снесло вниз ещё до того, как всё накрыло водой, то есть меня там, внизу, и захлестнуло. Хорошо, что двери у катера были закрыты, внутрь воды мало попало. А я уцепился за борт и вместе с катером вынырнул на поверхность, сбрасывая с себя тонны воды. Рядом вынырнул и адмиральский катер. Вода стекала с палубы, катеру становилось легче, а вот мне нет: вода-то ледяная.

А на плавбазе уже звучала тревога: там увидели, что корабль пропал. Я вскочил и, отряхиваясь, рванул в рубку катера, мотор у него ещё работал, не заглох. Врубив полный газ, я с разворотом помчался к борту транспорта, где матросы, спешно покидая кубрики, становились к орудиям. Три прожектора освещали мой путь.

Однако я успел. С жёстким касанием подойдя к борту, я остановил катер, дав задний ход. Теперь я находился в мёртвой зоне для команды плавбазы. Помня, что было после исчезновения крейсера (а база не меньше), я закрыл рубку и привязал руку к кранцам. После этого свободной рукой я коснулся борта плавбазы, и она исчезла.

В этот раз было даже тяжелее. Думал, не вынырнем, но обошлось. Правда, мотор заглох (захлестнуло водой), да и катер на левый борт скособочился, поскольку принял много воды. Поэтому я достал шлюпку и, перебравшись в неё, убрал катер в Хранилище. Потом его в порядок приведу: двигатель точно гидроудар поймал. Хранилище теперь было заполнено на девяносто девять процентов.

Я переоделся в сухое, гражданское, после чего добрался до адмиральского катера и уже на нём, не забыв забрать столько раз выручавшую меня шлюпку, а заодно и охранные сети, погнал к берегу. Там уже тоже звучала тревога: началось с плавбазы, а они подхватили. И стрелять начали, причём по мне. Однако я ушёл за скалы, а добравшись до суши, прибрал катер в Хранилище и бегом побежал прочь.

Мне удалось уйти, и я на машине рванул в сторону города, объехав его. По пути мне повстречалась зенитная батарея: две зенитки у дороги рядом с перекрёстком и ещё две дальше на поле. Все орудия – двуствольные «Эрликоны». Эта батарея прикрывала и тот фьорд, где ранее стояли крейсер и плавбаза. Я прибрал все орудия вместе с запасом снарядов и зенитчиками, после чего покатил к бухте, где стояла моя лодка.

Я отсутствовал сутки. Где-то в двух километрах от бухты встал (дальше не проехать) и оставшуюся часть пути преодолел бегом. Первые симптомы начинающейся простуды убрал Исцелением.

И вот я на берегу бухты, вдали угадывается силуэт рубки моей лодки. Достав фонарик, я помигал кодом. Минут десять – и раздался плеск вёсел. Матрос доставил меня на борт. Ух и приключение выдалось! Короткое, но интересное.

– Уходим немедленно, – приказал я вахтенному.

Спустился вниз, скинул левый ботинок (ногу промочил, забираясь в шлюпку) и сообщил подошедшему старпому:

– Мы там изрядно нашумели, но дело сделано. Нет, «Тирпиц» в Германии, его тут ещё не было, разведка ошиблась. Однако увели тяжёлый крейсер «Принц Ойген», который вполне может стать флагманом Северного флота, всё равно там ничего крупнее эсминцев нет. Кроме него захватили плавбазу с запчастями, топливом и снарядами к нему. Крейсер и плавбаза уже вырвались в Норвежское море, парни сами доведут их до Мурманска с помощью взятых в плен немецких команд. А мы идём своим ходом.

Старпом стал готовить лодку к отходу, а я, переодевшись, накинул бушлат и поднялся на мостик. Пора покинуть эту бухту и идти прямиком до Полярного. На этот переход приключений хватит, тем более гражданские и дети на борту.

Однако приключения не хотели нас оставлять. Жена Озерова собралась рожать, с ней был врач, а тут немецкие эсминцы кружат неподалёку. Справа по борту был вход в бухту Тронхейма, и оттуда выходили эсминцы и тральщики. Погода была более-менее, волна высокая, но поисковые мероприятия вести можно, вот они и начались. Быстро сработали. А у нас тут роженица кричит, у неё схватки, и непонятно, что делать.

Мы замерли на глубине шестидесяти метров, на борту был объявлен режим молчания. Большая часть кораблей прошли мимо, а два закружились рядом с нами. Заглушить роженицу нельзя. Слухачи у немцев были в изрядном недоумении, не понимая, что слышат.

Скрипнув зубами, я снял с держателя микрофон громкой связи и сообщил команде:

– Товарищи краснофлотцы и командиры. Сообщаю вам, что менее суток назад двенадцати террор-группам удалось взять на абордаж и захватить в полном порядке германский тяжёлый крейсер «Принц Ойген», а также стоявшую рядом плавбазу, приписанную к этому крейсеру. Думаю, это будет хороший подарок североморцам. Командуя взятыми в плен немецкими моряками, парням удалось вырваться со стоянки, где произошёл захват. Сейчас они уходят в глубь Норвежского моря. Однако немцы направили следом эсминцы. Как вы понимаете, морской бой дать осназ не может. Так как наша лодка – участница этой операции, наша задача – отвлечь на себя преследователей и сократить их поголовье. Поэтому… боевая тревога!

Моряки выражали радость: захват крейсера, да ещё тяжёлого – это довольно заметное событие, а мы его официальные участники. По отсекам звучала боевая сирена, немецкие слухачи это слышали, и к нам начали стягиваться другие эсминцы. Ну что же, повоюем. Торпед у нас много, на всех хватит.

Немцы уже готовили глубинные бомбы, когда я стал отдавать приказы.

– Готовность всех торпедных аппаратов носового отсека. Дифферент на корму тридцать пять градусов.

Как только лодка замерла, задрав нос, я понял, что один эсминец выйдет как раз на торпеду, так что скомандовал:

– Второй аппарат, товсь!

– Есть товсь.

– Второй, пуск!

– Есть пуск… Торпеда ушла.

Я и сам видел, что ушла. Эсминец даже не успел сменить курс, хотя слухачи на ближайших кораблях в панике орали о пуске торпеды, ещё не понимая, на кого она шла. И только когда корвет, которому торпеда вошла снизу в днище в районе киля, взорвался и разломился, поняли, кто был целью.

А я, выравнивая лодку, уже на полном ходу уходил в сторону. На место пуска торпеды немцы скидывали первые глубинные бомбы, которые опускались медленно, давая нам возможность отойти. Потрясло, но не страшно. Отойдя, я снова задрал нос, выцеливая один из эсминцев типа «Z». Их тут было три, плюс четыре корвета, точнее уже три. Первое попадание было зафиксировано, его внесли в бортовой журнал.

Я выпустил вторую торпеду и, чуть опустив нос, ещё одну. Не промахнулся – «Z» взорвался: попали в артпогреб. Третья торпеда предназначалась небольшому тральщику, едва ли больше тысячи тонн водоизмещением. Ему хватило.

Снова выровняв лодку, мы уходили на максимально полном ходу. Сбросив ход, немцы, по наводке слухачей, сопровождали наш маршрут бомбами. На нас опускались глубинные бомбы, но рвались они далеко в стороне.

Я сделал полупетлю и, снова задрав нос, выпустил четвёртую торпеду. В этот раз попался малый тральщик типа «М», он тут был один такого типа. Раскололся от попадания в центр корпуса. У меня оставались две торпеды в носовых торпедных аппаратах и четыре в кормовых.

Против нас было одиннадцать боевых кораблей, почти все они специализировались на охоте за подлодками. Сейчас их осталось семь, но немцы были полны решимости. Я видел, на каком из кораблей находится командир (его звание соответствовало капитану первого ранга), но бить его эсминец я не торопился: пока он жив, охота будет продолжаться, а я хотел уничтожить побольше кораблей.

Каждое попадание наша команда встречала громким «ура!». Если первоначально в бой они вступали с отчаянной надеждой выжить, то теперь, понимая, что шансы у нас есть, и поболее, чем у немцев, с надеждой смотрели на меня, молниеносно выполняя приказы. Поэтому управление лодкой было поставлено на все сто, я чувствовал её, как собственную руку, благополучно уходя от бомб.

Одно плохо: крутясь, я уже наполовину просадил аккумуляторы, а врагов было ещё много. Заметив, что один из корветов готовится сбросить последние глубинные бомбы, после чего наверняка сбежит в порт за следующими, я решил его прихватить. Пятая торпеда ушла к нему, а шестая торпеда, последняя в носовом залпе – во второй эсминец типа «Z».

Корвет почти сразу пошёл на дно: много ли ему надо. А вот с эсминцем так не повезло: торпеда рванула под носом, он осел, волны накатывались на палубу, но тонуть он явно не спешил. Решив, что никуда он от меня не денется, я бросил его и перегнал большую часть торпедной команды на корму, где начали готовить четыре торпедных аппарата, готовясь продолжать бой.

А немцы начали нервничать. Шесть пусков и шесть поражений – это почерк, который был характерен только для одного советского подводника. И вот на мостике одного из кораблей в первый раз прозвучала моя фамилия, а дальше она звучала уже увереннее и с матерными конструкциями. Теперь немцы знали на все сто, кто именно против них действует.

Наконец кормовые аппараты были готовы, и я, скомандовав, задрал корму, произвёл первый пуск, сразу уходя прочь, но перед этим выровнявшись, так как на глубину уходить не хотелось. Очередной тральщик разлетелся, остальные разбежались, выйдя из зоны нашей стрельбы. Теперь они и сами бомбы сбрасывать не могли, но и нам пострелять не давали.

Эфир был забит переговорами: капитаны совещались, что делать. Решили, что два самых скоростных, у которых стоят бомбомёты, пройдут над нами на максимальной скорости (видимо, будучи уверенными, что на такой скорости я не смогу их поразить) и раскидают заряды.

Прикинув, где они будут проходить, лодка вышла на позицию, ожидая. И вот они подготовились и рванули. Шли единым фронтом и, зная примерное местоположение и глубину, на которой мы работаем, готовили бомбы, надеясь хотя бы зацепить и повредить меня: повреждённую лодку легче добить.

Я приказал задрать корму и приготовиться. В таких условиях бить так, чтобы одна торпеда – одна цель, сложно. Поэтому ближайшего я атаковал, а по второму стрелять не стал: промажу. Если уж имеешь почерк и репутацию, нужно её поддерживать.

Корвет подорвался. Он тоже был старый, с Империалистической в строю, но мазутный, с турбинами. Торпеда попала в корму и разворотила её. Корабль сразу потерял ход и начал тонуть кормой вперёд, задирая нос. Детонации мин, к сожалению, не произошло, но и без этого у него не было шансов.

Каждое попадание команда встречала громогласным «ура», немцы же вертелись вокруг и выжидали. Общение в эфире продолжалось, уже всё более нервно. Стратегия быстрого прохода над лодкой со сбросом бомб не оправдала себя, более того, последовала потеря очередного вымпела.

Команды некоторых кораблей успели спустить несколько шлюпок, которые сейчас активно двигались на вёслах в сторону далёкого берега, едва видного отсюда, но больше, куда больше людей погибло: кто во время попадания, а другие – не продержавшись долго в ледяной воде. Один тральщик пытался спасать людей, но после попадания наш торпеды пошёл ко дну. Больше спасением товарищей немцы не занимались.

В общем, мной были атакованы восемь кораблей, из которых семь уже на дне, а один эсминец, который смог дать ход, медленно полз к берегу, двигаясь кормой вперёд. Именно к нему мы и направились на среднем ходу: нужно экономить энергию, а то скоро нечем будет драться.

Пока стояло затишье, немцы не сближались, шла экстренная перезарядка торпед. Используя тали и краны, все вместе перетаскивали их и подавали в аппараты. Я передал пока наушники акустику с приказом отслеживать всё вокруг, а сам прошёл в отсек с командирскими каютами, за которым находилась каморка врача.

– Ну как?

Вопрос был задан супруге старпома, стоявшей в дверях, потому как новоиспечённый отец сейчас командовал десятком матросов и старшин, заряжая кормовой торпедный аппарат, а старпом распоряжался на носу.

– Мальчик, – обернувшись, ответила она.

Пока шёл бой, успели пройти роды. Мальчика уже помыли, и он спал в самодельной тряпичной люльке из простыни.

Врач, вытирая руки, вышел к нам в коридор и, покачав головой, сказал:

– Когда палуба стала задираться и роженица со стола на меня поехала, я думал, брежу. Хорошо, что девчата помогли: удерживали её, пока подлодка то вставала на дыбы, то выравнивалась. А парень крепкий родился, три триста вес. Отца уже обрадовали, решил Иваном назвать.

– Ясно.

– А у вас как?

– Семь противолодочных кораблей на дно пустили, сейчас нагоняем эсминец, который тащится к берегу с пробоиной на носу. Остальные трое сбежали. Да, будем всплывать: нужны пленные, а они все промороженные, приготовьтесь с ними поработать. Узнаем, что и кого потопили, для внесения в журнал и рапорты. Ну и возьмём их с собой до Полярного как свидетелей, а то ведь не поверят.

– Да уж, я на флоте недавно, и мне самому с трудом верится.

Роженицу и ребёнка перенесли в каюту Озеровых, а врач стал готовиться принимать пленных. Мы поднялись на глубину тридцати метров, вышли на повреждённый эсминец, и я произвёл классический пуск. Рвануло в центре. Когда наша лодка показалась на поверхности, эсминец доживал последние моменты, заваливаясь на бок, к нам килем. Самолётов не было, и это радовало.

Сразу запустив дизеля, чтобы побыстрее зарядить аккумуляторы, мы направились к эсминцу. Там спускали лодки, и несколько из них, набитых до предела, уже отошли от борта обречённого корабля. Десяток матросов, вооружённых личным оружием, выбрались на палубу. Подойдя к одной из шлюпок, мы замедлили ход.

– Офицеры есть? – громко спросил я.

– Корветтен-капитан Теодор Фрайхер фон Махенхайм. Командир эсминца Z-20 «Карл Гальстер», – встав, представился один из немцев.

– Капитан-лейтенант Мальцев, Иван Иванович, – козырнув ему в ответ, преставился я, хотя в этом не было надобности: немцы меня опознали сразу, как только увидели. – Командир подводной лодки К-3. Капитан, я бы хотел знать, кого мы потопили. Предлагаю сделку. Вы переходите на борт моей лодки в качестве военнопленного и прибываете с нами в конечный пункт нашего похода. Этим вы спасёте своих людей и тех, на шлюпках, с других кораблей: я не буду расстреливать их из пулемётов. А добровольное сотрудничество значительно повысит уровень вашего комфорта во время пребывания в плену.

Думал капитан недолго. Кивнув, он сказал:

– Я согласен.

– Принять офицера на борт, – приказал я стоявшему рядом старпому. – Это наш пленный. Спустить вниз, приставить охрану, пусть врач его осмотрит. Остальных отпустить – это наше обязательство за добровольное пленение командира эсминца… Хм, думаю этот поход войдет в анналы истории подводного флота.

– Это да, столько немцев набили.

– Да нет, я про рождение ребёнка во время боя, – вздохнув, пояснил я. – Боюсь, мне это ещё долго поминать будут.

Спустившись, я взял в каюте фотоаппарат, и мы устроили фотосессию на фоне шлюпки с немцами. Так и фотографировали, пока плёнка не закончилась; женщины, принарядившись, тоже участвовали.

После этого мы на максимальном ходу направились прочь. Уходить под воду не торопились: да, авиация вот-вот появится, но аккумуляторы-то зарядить нужно. А немцев на шлюпках я действительно отпустил: слово нужно держать.

Вскоре показались пять самолётов – наскребли где-то, – так что мы снова ушли под воду. Пленный немец здорово помог нам с оформлением рапорта по бою, указав, где какой их корабль находился. Да и бортовой журнал тоже заполнили. Больше часа бюрократия заняла.

Немца мы устроили в старшинском кубрике, выделив ему койку: там народу много, присмотрят. Злости к нему мы не испытывали, скорее снисхождение победителей к проигравшему. Питался он с нами в кают-компании и был вполне тих и спокоен. Мы с ним часто общались, обсуждая перипетии разных боёв. Он оказался неплохим собеседником, вполне эрудированным. А команду переполняла гордость: все уже изучили наши рапорты и знали, что и кого мы потопили.

Дальнейший наш путь не был отмечен особыми событиями и проходил спокойно. Лишь однажды мы встретили судно в три тысячи тонн, под германским флагом да ещё и без сопровождения. Командовал атакой старпом: я решил, что ему необходим личный опыт, да и счёт пора открывать. Он зашёл классической атакой в борт по ходу движения судна и пустил торпеду, одну: видимо, с меня пример брал. Одной торпеды не хватило, пришлось добить второй.

После этого мы направились дальше. Через сутки днём обнаружили рыболовный траулер, довольно большой. И пусть шёл он под норвежским флагом, но рассудив, что это всё же оккупированная территория и кормят они немцев, мы решили подойти. Увидев нас, они развернулись, и давай драпать. Вызвав артиллеристов, я приказал открыть огонь по готовности, дальности хватало. И тут с кормы траулера неожиданно захлопала мелкая пушка. Удивили.

– Топите их на хрен. Это им за двадцатые годы, когда они наши воды разоряли, а броненосец их прикрывал.

Это действительно было так: наш боцман, участник и свидетель тех событий, пообещал рассказать об этом команде. С четвёртого снаряда мы попали в корму, а потом и добили судно. Пленных не брали. Ох и разозлили меня эти рыбачки!

Дальше я шёл поближе к берегу, специально выискивая рыбаков. Команда, проникнувшись рассказами боцмана, поддержала мои начинания. В результате восемь траулеров, два рыболовных судна плюс семнадцать парусных пошли на дно. Везде работали пушками, благодаря чему артиллеристы получили изрядный опыт. Правда, боеприпас показал дно: по десять снарядов к пушкам в запасе. Однако это было уже не важно: мы входили в наши территориальные воды.

Весь поход мы хранили режим радиомолчания, хотя антенну поднимали, слушали. Пару раз радист засекал наши позывные, но я приказал не отвечать. И сейчас я предполагал, что наше появление должно стать неожиданным.

На входе в территориальные воды я Взором засёк подводную лодку. До этого ни одной не встречал, хотя по идее их тут немало должно быть. Причём это была наша подлодка, я на такой начинал, тип «Малютка». Наверху уже больше часа длился шторм, вот она и замерла на глубине двадцати метров, чутко вслушиваясь в воды вокруг. На страже стояла.

В данный момент старпом отдыхал, а я командовал лодкой. Взяв у акустика наушники, я несколько минут вслушивался в шумы, после чего сообщил вахтенному командиру, что обнаружил советскую подлодку, назвав и её тип. Приказав соблюдать тишину на лодке, я на мягких лапах подобрался ближе. В том, что это наши, никто не сомневался: раз я сказал, значит, так и есть, авторитет я наработал просто несокрушимый.

В кабельтове от малыша (нас сюда течением приволокло) штурман, взяв киянку, стал отбивать по металлу корпуса запрос. Сообщил мои данные и номер лодки и запросил, с кем имеем дело. На той лодке работал акустик, и неожиданный запрос сильно его взволновал. Но он его не пропустил, наш запрос быстро расшифровали и отстучали ответ. Это оказалась М-172, командир – капитан третьего ранга Фисанович. Им ещё три дня оставалось дежурить, после чего они вернутся в Полярный.

Пожелав им удачи (нам, подводникам, можно), мы направились дальше. В пути дважды обнаруживали наши сторожевики, переделанные из гражданских судов. Наконец мы подошли к устью входа в залив, встав у минного поля. Была мысль схулиганить и дойти до места базирования подлодок в подводном положении, всплыв уже на месте, но решил, что это слишком.

В надводном положении мы подняли антенну и отстучали на базу информацию о своём прибытии и местоположении. Через полчаса пришло ответное сообщение: ожидать ледокол, который проведёт нас к месту базирования.

И вот одиннадцатого ноября моя лодка, следуя за ледоколом (а лёд уже был), вошла на территорию базы, давая холостые выстрелы по количеству потопленных судов и боевых кораблей. Рыбаков я не считал. К слову, эту традицию с холостыми выстрелами по количеству потопленных судов и кораблей ввёл капитан второго ранга Гаджиев – получается, мой непосредственный командир. Он командир первого дивизиона, в который входят все лодки типа «К», вроде моей, а значит, и я в его дивизион войду.

Особист, он же главный артиллерист, встав рядом на мостике, тихо шептал мне на ухо, называя тех, кто ожидал на пирсе. А там собралось всё командование флота, бригады и нашего дивизиона. Особист был местным, и прибыл в своё время на Балтику с тем, чтобы с лодкой, после того как команда её освоит, вернуться обратно на Север, у него и семья тут осталась. То есть на Балтике он был прикомандированным, и, возможно, по прибытии его заменят кем-нибудь другим. Жаль, артиллеристом он был классным, норвежские рыбаки должны были оценить.

На пирсе нас ожидали командующий флотом вице-адмирал Головко, начальник штаба с членом Военного совета, командир бригады подводных лодок капитан первого ранга Виноградов и командиры всех трёх дивизионов ПЛ.

После швартовки, когда подали трап, я сошёл с мостика и, сделав три уставных шага к адмиралу, вскинул кисть к виску и отрапортовал:

– Товарищ адмирал, командир Ка-3, капитан-лейтенант Мальцев. Поход через Атлантику закончился благополучно. Докладываю, что за время пути был атакован у Англии двумя неизвестными субмаринами, атака отбита. Неизвестными оказались британцы, шутили они так. Потрачены две торпеды. От командования английской базы были принесены официальные извинения.

У берегов Норвегии команда подлодки участвовала в операции по захвату немецкого тяжёлого крейсера «Принц Ойген» и плавбазы к нему. Корабль и база захвачены целыми и угнаны бойцами террор-групп. На данный момент крейсер и плавбаза на пути к Мурманску, готовятся для передачи Северному флоту. Также были захвачены два малых тральщика типа «М» и один большой сторожевик. Они будут перегнаны и переданы в состав Северного флота через две недели.

Нашей задачей было прикрыть уход террор-групп с трофеями, что мы и сделали, приняв бой с одиннадцатью боевыми кораблями: тремя эсминцами типа «Z», четырьмя корветами и четырьмя тральщиками. Два эсминца, три корвета и три тральщика потоплены. Взят в плен капитан одного из эсминцев типа «Z». После боя с кораблями противника, когда три оставшихся сбежали, мы направились дальше.

Во время пути нами было встречено и атаковано немецкое грузовое судно в три тысячи тонн водоизмещением. Командовал атакой старпом, старший лейтенант Дёмин. Далее был надводный артиллерийский бой с рыболовным норвежским траулером, вооружённым пушкой. Норвежцы первыми открыли огонь, что было встречено мной и командой крайне негативно. Траулер был потоплен, а за оставшееся время пути были отправлены на дно более двух десятков норвежских рыболовных судов и парусников.

При входе в территориальные воды встретились с советской подводной лодкой М-172, которая находилась на боевом дежурстве в подводном положении. Опознались и разошлись.

Больных и раненых на борту нет. Во время похода потрачены: пресная вода – полностью (два дня используем опреснённую), припасов – две трети. Из боеприпасов – тринадцать торпед, девяносто процентов снарядов для палубных орудий. Артиллеристы получили большой опыт. За время пути на борту была сыграна и отпразднована свадьба. Во время боя с кораблями противника родился один ребёнок, мальчик, сын штурмана, назвали Иваном. Капитан-лейтенант Мальцев доклад закончил.

Командиры, слушавшие меня, держа кисти рук у виска, как и я, синхронно их опустили. Адмирал поблагодарил меня и команду за службу, поздравил с победами, которые для молодого Северного флота были весьма значимы, и выразил надежду на то, что захваченный крейсер и остальные корабли войдут в состав флота.

Я сперва хотел придержать и тральщики, и сторожевик, но у северян с боевыми кораблями были проблемы, мало их, так что даже такая небольшая помощь – серьёзная поддержка для них. А уж крейсер – так это вообще мощное усиление, поэтому радость адмирала была вполне искренней, хотя он и понимал, как сложно ему будет набирать и обучать команду для управления новым для них кораблём.

Будущий флагман вряд ли сможет в этом году принять участие в боевых операциях: учёба будет довольно долгой. Однако раз есть плавбаза со всеми ресурсами, то есть на что и чем учить советских моряков. С малыми боевыми кораблями легче: пара месяцев на освоение – и их можно использовать для боевых операций.

А вот о пассажирах на борту лодки даже не упомянули, предпочли сделать вид, что ничего не было, хотя прекрасно знали о их наличии: с Балтики информация пришла.

Дальше команда была распущена. Старпом остался на лодке: принять припасы, воду – в общем, обычные хозяйственные дела. А я поехал в штаб бригады подплава. Адмирал Головко, который случайно оказался тут, поехал с нами.

В штабе началась бюрократия: у меня приняли рапорты, ввели мою лодку в штат первого дивизиона бригады (особист оказался прав), познакомили с командирами. Я на словах описал, как прошёл поход: от пирса в Ленинграде до конечного маршрута. Посмеялись над обосравшимися британцами, внимательно выслушали, как происходил захват и угон, ведь я всё своими глазами видел, особенно внимательно слушали о бое с боевыми кораблями кригсмарине.

Капитана эсминца уже забрали в отдел контрразведки, потом его отправят в штаб флота, а пока допрашивали. Я попросил быть с ним помягче: сотрудничал он добровольно.

Описание боя очень всех заинтересовало, и комиссар бригады даже предложил мне написать методичку на эту тему с целью обучения и дальнейшего применения. Но я остудил его пыл, пояснив:

– У меня очень тонкий слух и объёмное воображение. Используя данные счисления по гирокомпасу, имея представление о положении лодки и слушая корабли противника, я моделировал их положение и своё, управляя лодкой и стреляя практически с закрытыми глазами. И да, мой стиль такой: одна торпеда – одна цель. Жаль, статистика подпорчена эсминцем пленного капитана: его пришлось второй добивать.

– И всё же это огромный успех, – не согласился со мной Головко.

Потом я подробно описал, как мы встретили немецкое грузовое судно и как рыбаков топили. Все согласились, что траулер с пушкой стоило на дно пустить, а вот насчёт остальных пожурили: всё же гражданские. Рассказал, как с нашей подлодкой встретились. Их особенно заинтересовало, как я их обнаружил, если они тишину на борту соблюдали. Я лишь пожал плечами и ответил, что громко дышали.

За пассажиров из семей команды на борту тоже пожурили, но обещали устроить: служба тыла бригады позаботится о том, чтобы были выделены комнаты из резервного жилого фонда. Сейчас уже полночь, переночуют на борту, а завтра будут расселены. Полярный стал городом недавно и жителей имел не так и много, едва ли больше восьми тысяч. Да и с жильём тут было не так уж хорошо, хотя Полярный и являлся главной базой Северного флота.

Когда мы закончили, было уже поздно. Головко очень интересовался типами кораблей, которые будут переданы его флоту, ведь ему уже сейчас нужно начать комплектовать команды, которые их примут. То, что корабли будут переданы, я обещал, а обещания я держал твёрдо. Головко уже слышал о пополнении Балтийского флота трофеями, эта информация широко разошлась, да и о моём рейде на «семёрке» все были отлично осведомлены. О том походе меня тоже расспрашивали, поэтому я описал, как всё было в Любеке.

Под конец был банкет, так что вернулся я немного пьяненький. Инга немного пошипела, но простила и дала место под боком, так что мы уснули в моей каюте на одной койке.

Завтра предстоит много хлопот, будем обустраиваться, теперь Северный флот и Полярный станут нашим домом. Жаль, в ближайший месяц лодка базу не покинет: инженеры должны всю её посмотреть и проверить, всё же пришли мы после дальнего похода, да и под бомбами были, что тоже могло сказаться на ресурсе механизмов и корпуса.

А кроме того, как я подслушал, никто меня не выпустит с базы, пока я обещанное не передам. Вот потом сколько угодно в боевые походы ходи. Мне на Балтике, конечно, интереснее было, но там лужа, а тут просторы. Будем поглядеть, как говорится.

Меня немного позабавил спор командующего флотом и члена Военного совета. По суммарному тоннажу потопленных и захваченных боевых кораблей (последние ещё стоит передать флоту) меня нужно представить к Герою, но у меня уже есть две медали, а дважды Герои – это большая редкость, хотя я и не первый. Но вот чтобы трижды – таких пока нет. Вот и решали, чем меня награждать. Понятно, что звание на ступеньку выше: дать капитана третьего ранга – это решили сразу, да и соответствует моя лодка этому званию. Но как награждать?

Их спор я не дослушал – уснул.

* * *

Утром, после завтрака в кают-компании, я был вызван в штаб бригады. Головко был там. Пока меня на машине везли в штаб, я выяснил, чем вчера дело закончилось: они, похмельные, обсуждали это. Оказалось, они вчера позвонили товарищу Сталину (благо, несмотря на позднее время, тот ещё не спал, допоздна работал) и ввели его в курс дела, включая захват крейсера и перегон его на базу североморцев.

Сталина это не удивило, он сказал, что ожидал от нас нечто подобного. Приказал представить к ордену Ленина за участие в захвате крейсера и плавбазы. За бой с одиннадцатью боевыми кораблями и победой над ними – к третьей золотой медали Героя. И звание не третьего ранга, а второго: мол, достоин. Адмирал с комиссаром рассуждали, что, мол, я так их в званиях перегоню. А что, я не против к концу войны адмиралом стать, пусть и подплава.

По прибытии он не стал сообщать о наградах; про повышение в звании сказал, но не уточнил, что второго ранга дадут: видимо, приятный сюрприз хотел сделать.

Мы с командиром бригады занялись наградными. Вчера не успели, занимаясь передачей лодки в состав флота, сдачей рапортов и всего остального. А сегодня занялись, наконец, и этим приятным делом. Старпома я представил к званию капитан-лейтенанта и к ордену Ленина, остальных тоже не обидел. Виноградов подписал все рапорты на награды, Головко тоже поставил свою резолюцию, дальше штаб начал работать.

Я побывал у секретчиков, получил карты и приказы. Пообщался с особистами, предупредил о большом поступлении пленных с захваченных кораблей, пусть готовятся. А что пленные ничего не помнят, так это не мои проблемы. Впрочем, ореол таинственности и необычности вокруг террор-групп такой, что сами придумают версию и сами же поверят в неё.

А может, не стоит передавать пленных, а утопить их в море? Больше двух тысяч молодых парней и мужчин? Нет уж, генофонд Германии всё же не стоит так тратить, да и тут, на севере, работа им найдётся. Пусть строят дома для командиров и казармы для матросов. Решено: буду передавать.

В остальном началась нормальная работа. Моим семейным командирам выдали комнаты, холостые проживали на борту лодки, с командой. Мне выдали квартирку на первом этаже бревенчатого шестиквартирного двухэтажного и одноподъездного дома. Отопление паровое, от котельной, что уже удобно. Инга там уже всё обустраивала, благо квартира для комсостава и мебель имелась.

Старпом получил точно такую же квартиру надо мной (чую, будет шумно), остальные тоже вселялись, кроме особиста: у него уже было жильё, и его там ждала семья. Я его отпустил сразу по прибытии, дав двое суток отдыха, чтобы он успел отдохнуть и провести время с семьёй. Его, кстати, оставили в моём экипаже.

Вот так постепенно дни и шли. Инженеры проверили лодку, убедились, что она в порядке: до неё хотя и доходили гидроудары от подрывов глубинных бомб, но ослабленные. Подтянули всё, что нужно, и вынесли вердикт: лодка к выходу готова. Боекомплект пополнен до штатного, припасы тоже.

Через пять дней после прибытия я был повышен в звании – получил капитана второго ранга. Сюрприз получился хороший, пришлось разыграть удивление. Сообщили, что наградные на меня подготовлены, подписаны и отправлены, да и на команду тоже. Дёмин стал каплеем, но всё так же оставался моим старпомом, хотя ему и намекали, что скоро он сам капитаном станет.

А вообще, тут была такая практика – забирать часть сложившейся уже команды на новые, недавно спущенные лодки, делая их костяком нового экипажа, а прежние команды разбавлять новобранцами. Это сколько же тренировок и учёбы предстоит, пока лодка вновь станет боеспособной! Вот я и попросил с моей командой так не поступать. Обещали подумать. Думаю, пару-тройку командиров, старшин и матросов точно заберут, но это меньшее из зол. Хотя бы не полкоманды сменится, и то хорошо.

Вот так время и шло. Когда с момента нашего прибытия прошла неделя, я через штаб бригады известил командование флота, что крейсер прибыл на место и готов к передаче: мол, тут недалеко укрыт, вместе с базой.

Я уже знал, кого назначили капитаном плавбазы и старшим инженером на неё, а кого – капитаном крейсера. Им стал Колчин Павел Иванович, командир дивизиона эсминцев. Свою должность он уже сдал новому командиру. При вступлении в новую должность предполагается присвоить ему сразу капитана первого ранга, но пока он одного со мной звания. Колчин пять дней как был назначен на «Принца» и уже формировал костяк команды. Пока у него было шесть средних командиров, сорок шесть старшин и сто тридцать восемь матросов – для вахт и обслуживания корабля на стоянке хватит.

А с Балтики и Тихоокеанского флота к нам эшелонами перекидывали командиров и матросов, которые должны были войти в состав команд крейсера, тральщиков и сторожевика. Всё же тут, на Севере, не так много матросов; что смогли, наскребли, но не более. На тральщики и большой сторожевик командиры тоже назначены, команды пока формируют, но у этих и времени будет больше: тральщики и сторожевик я передам чуть позже, дней через десять. И да, тут трофеи пока не вводили в состав флота, как это было на Балтике. Не рисковали. Получат – тогда и введут.

После моего сообщения о прибытии крейсера сразу поднялась суета, стали готовить к выходу два эсминца и сторожевик, хотя я и сообщил, что передача будет происходить ночью. Кроме того, готовились к выходу две субмарины, задачей которых была охрана флагмана от возможных атак немцев из-под воды. А немцы предпочтут его утопить, нежели оставить в наших руках, любыми способами, в том числе и авиацией. Хорошо бы усилить северян по этому направлению – истребителями, – но жаль, балтийцам всё отдал.

Да, забыл добавить: крейсер ещё не был передан, но уже получил имя. Из Москвы поступил приказ назвать его «Мурманск» и назначить флагманом Северного флота.

Сборы были быстрые, хотя я не видел смысла торопиться: передача назначена на полночь с девятнадцатого на двадцатое ноября, успеем прибыть на место. Предварительно я осмотрел на картах береговые линии и подобрал бухту, которая подходила для стоянки крейсера с плавбазой. Всё равно они там простоят не один день, пока команды освоятся на борту да разберутся с управлением, сломают что-нибудь и починят.

Поэтому и место должно быть довольно близкое, защищённое и с достаточными глубинами под крупный корабль и судно. Этим условиям отвечали три бухты, и я выбрал одну из них, неподалёку от которой была расположена зенитная батарея, которая вполне может прикрывать крейсер с плавбазой.

Головко с нами не отправился. Все корабли были забиты моряками – будущими командами трофеев. Старшим на головном эсминце шёл контр-адмирал Кучеров, начальник штаба флота. Он официально и примет трофеи, а командующий прибудет чуть позже.

За эсминцем буксировали небольшой скоростной крытый катер, на котором я должен был отправиться принимать трофеи у бойцов осназа, с тем чтобы потом передать их североморцам. Это официальная версия.

Я с начальником штаба и будущим командиром крейсера, который сильно нервничал из-за опасения, что всё может сорваться, стояли у мостика с подветренной стороны и, удерживая равновесие, поскольку эсминец ощутимо качало на высоких волнах, общались на самые разные темы. Только о трофеях не говорили, почему-то считая это плохой приметой. А на свежий воздух – даже излишне свежий, снег у базы лежал уже толстым слоем – вышли потому, что практически прибыли на место.

Эсминец застопорил ход, подвели катер, поставив его с подветренной стороны, и меня люлькой спустили на палубу. Я прошёл в рубку, запустил катер и погнал ко входу в бухту, стараясь держать максимально высокую скорость. Катер скакал на высоких волнах, но он морской, так что выдержит.

Подходить к бухте кораблям североморцев я пока запретил. Здесь были высокие склоны, отлично скрывавшие, что находится внутри бухты. Взор брал уже за семь тысяч метров, так что, убедившись, что вокруг пусто и свидетелей нет, я влетел на территорию бухты, где волнение было заметно меньше, и занялся трофеями.

Уже зная по опыту, что мне предстоит, я снял всю форму, достал непромокаемый плащ, надел его на голое тело, закрыл люки и двери катера, чтобы вода не попала внутрь, и только после этого достал крейсер.

Меня снесло мощным валом волны, когда крейсер появился и нырнул, к счастью, не достав днищем до дна. А вот якоря достали, причём оба, и застопорили его на месте, когда он вынырнул, отбросив мой катер, словно щепку. Немного покачавшись на волнах, крейсер замер. Кстати, на его борту работали дизеля, подавая электричество, а также установки отопления.

Я обогрелся, а потом достал плавбазу, поставив её рядом с крейсером. Я забирал её у немцев на двух якорях, и тут она на обоих встала. После этого я установил вокруг близко стоявших друг к другу трофеев противоторпедные сети.

После этого я переоделся в сухую одежду и дал сигнал фонарём в сторону наших. Ожидая их прибытия, задумался. Команд на борту трофеев нет: раз я могу доставать их из Хранилища отдельно от корабля, то и корабли без команд могу доставать тоже, что, в общем-то, и сделал.

А сигнал фонарём я мог и не подавать: когда я прибрал плавбазу, на ней работали три прожектора, вот и сейчас они светили, и как раз в нужную сторону. Наши, как только их увидели, сразу дали ход к бухте, а я лишь подтвердил сигналом фонаря.

Подведя свой катер к забортному трапу крейсера, я достал из Хранилища и привязал адмиральский катер – подарок командиру корабля. Потом привязал свой катер и поднялся на борт крейсера. На нём я также включил прожектор, осветив сети.

Эсминцы подошли, встали на якорь и спустили шлюпки. Я встретил подходившие шлюпки с матросами на борту крейсера, освещая им путь прожектором и объясняя с помощью рупора, где трапы и куда подходить. Народу прибавлялось, шлюпки делали второй рейс, задействовали и катер, на котором я сюда прибыл. Адмиральский пока не трогали, хотя один матрос-моторист его и осматривал.

Я же занялся устройством прибывших. Показал матросам их кубрики, кубрики старшин и командирские каюты. Денщик командира крейсера готовил к заселению его каюту – двухкомнатные апартаменты. Кока я сразу отвёл на камбуз, и он с ходу приступил к работе, получив трёх помощников.

До самого рассвета, находясь на борту крейсера, я вводил команду в курс дела. Командиры ходили за мной с блокнотами, изучая корабль и записывая всё, что я им сообщал. С помощью Взора я изучил все механизмы и могу с уверенностью сказать, что корабль мне как родной и знаю я его хорошо. И вот теперь обучал команду, хотя бы на начальных этапах, чтобы не путались. В принципе, если поднапрячься, они уже через сутки смогут перегнать корабль на базу.

Об этом я и сказал Головко, который прибыл утром, когда рассвело. Но он велел не торопиться: стоянка хороша, пусть команда лучше узнает корабль. Я показал электрикам, как использовать дизель-генераторы и котлы, чтобы питание не пропало, а то корабль вымерзнет. С ними дольше всего ходил: показывал распределительные щиты, какие там схемы, что за что отвечает и как проводить ремонт. Три часа на них потратил. Потом занялся другими командирами.

Кстати, командир крейсера привёз с собой два сформированных зенитных расчёта, и две счетверённые 20-миллиметровые зенитки обрели свои расчёты. То есть корабль уже не такой и беспомощный в случае, если налёт будет. А он будет.

С плавбазой было проще. Сформированная команда быстро там разобралась, и три десятка механиков, техников и инженеров изучали ремонтные мощности. Три флотских интенданта инспектировали объёмные трюмы, подсчитывая и учитывая содержимое. Даже был готов один зенитный расчёт. Вообще, на базе восемь зенитных установок (она чуть ли не база ПВО, отлично защищена), а в трюмах – огромное количество снарядов для зениток.

Когда рассвело и командование флота провело инспекцию корабля, я ещё не закончил, объясняя боцману по его направлению. У командира корабля каюту отобрали: раз крейсер становится флагманом, то она уходит Головко. Определили помещения под штаб и каюты командиров штаба. Командиру корабля досталось помещение поменьше, старпома, но он, как я видел, особо не расстраивался: видимо, предполагал что-то подобное.

Так работа и шла. Мы позавтракали в кают-компании крейсера, командующий присоединился к нам и поздравил всех. Нам налили водки, которую он с собой привёз, отметили.

А вот плавбазу командующий приказал перегнать на базу флота и частично разгрузить, а то она готовилась к долгому походу и все свободные места были забиты припасами, их частично разгрузят на склады. Да и если немцы налетят, есть опасность, что могут её повредить или даже потопить, так что не стоило рисковать. После разгрузки плавбазу вернут сюда, инженеры с её помощью будут поддерживать крейсер в рабочем состоянии, ну и защищать: лишние зенитки не помешают. Как раз и зенитчики на борт пройдут.

К обеду командующий покинул борт крейсера, и я вместе с ним. На эсминце мы направились обратно к Полярному. Обе наши подлодки и сторожевик, охраняющие вход в бухту, пропустили нас. Базу перегонят завтра, команда там ещё осваивается. Главное – дело сделано, первые трофеи переданы, чему Головко был рад и выражал мне свою искреннюю благодарность.

В принципе, крейсер командирам я показал. Они ещё долго там путаться будут, но если что сломают, инженеры починят, это тоже нужный опыт. Сейчас особисты осматривают оба трофея, изымая секретные бумаги и карты. А я должен передать немцев конвойным подразделениям. Пленные нужны: те, кто пойдёт на сотрудничество, помогут с освоением трофеев. Думаю, добровольцы будут.

После возвращения я был передан начальнику особого отдела флота. Ему в помощь перекинули две роты НКВД – всё, что смогли собрать: стрелковый маршевый батальон и сборную роту морской пехоты. Они и займутся приёмом и размещением пленных. Хотя роту моряков расформировывают, ими пополнят экипажи кораблей.

Мне предстояло хорошо продумать, как я буду передавать пленных. Вокруг снег, я вон сам по суше в валенках хожу, а на кораблях – в сапогах или в ботинках. Так вот, на снегу-то обычно следы остаются. И в случае с пленными поди объясни, откуда взялось столько народу при полном отсутствии следов.

В итоге моё предложение по пленным было следующее. Берётся крупное грузовое, пустое судно и выводится в Баренцево море. Команду снимает эсминец, а на борт осназовцы доставляют пленных. Как придёт сигнал, к борту возвращается эсминец с командой судна и ротами НКВД, которые и приведут судно с пленными на базу.

Особистам идея понравилась, меньше мороки. Судно нашли и подготовили, и мы направились на нём в Баренцево море. Когда стемнело, конвойщики и команда судна перешли на эсминец сопровождения, а я, оставшись один на борту, начал спускать пленных прямо в трюм.

Начал с тех, кто был вооружен: вырубал их и разоружал. Потом подошла очередь тех, которые спали в койках. Ох и гвалт поднялся. Один трюм был уже заполнен, и немцы пытались выбить люки. Я отправился во второй, а следом и в третий, и там разместил всех офицеров и часть унтеров. Теперь судно было полностью заполнено, практически три тысячи пленных. Немцам я посоветовал заткнуться, объяснив, что они в плену, и велел готовиться к опросу и пересчёту, в подтверждение пару раз выстрелив из пистолета в воздух. После этого я дал сигнал прожектором и стал ожидать.

Наконец подошёл эсминец, прижался к борту судна, и на палубу посыпались бойцы НКВД, которые быстро взяли всё под контроль. После них перешла команда, и судно, всё так же под охраной эсминца, направилось обратно. А я устроился на койке в каюте старпома и отсыпался: больше суток на ногах, нужно отдохнуть.

Я спал так крепко, что не проснулся, даже когда на корабле начался бунт. Немцы сломали-таки люк одного из трюмов и убили часового, но тот успел выстрелить. Бунт подавили пулемётами, среди немцев было тридцать погибших и полсотни раненых. Погибших отправили за борт.

Вернулись на базу, и пленных стали выгонять наружу, строить и отправлять по лагерям. Это тех, что были одеты. Раздетых (многих я захватил сонными в койках) пока оставили. Им должны были доставить одежду с захваченного крейсера: нашим морякам немецкая форма без надобности.

* * *

Следующая неделя пролетела быстро. «Мурманск» перегнали на базу, и сейчас он стоял там, укрытый масксетями, и радовал местных жителей и моряков флотской базы. Плавбаза тоже была тут. Постепенно прибывали моряки с других флотов, команда флагмана постепенно пополнялась, дойдя практически до штата. Активно шла учёба.

Сегодня было двадцать седьмое ноября. Через пять дней нас планировали отправить в поход. Я стоял у трапа при входе на свою подлодку и наблюдал, как на борту крейсера сработала катапульта и в небо, жужжа мотором, поднялся гидросамолёт-разведчик. Это лётчики, приписанные к флагману, пользуясь отличной погодой, изучали новую для них технику – четыре гидросамолёта; их уже перекрасили и нанесли на них наши тактические опознавательные знаки.

Немцы уже узнали о появлении здесь их бывшего корабля, и их авиаразведчики крутились, пытаясь найти его стоянку. Но отличная маскировка и зенитная защита пока не давали им этого сделать, да и наши самолёты отгоняли их. К нам сюда из корпуса ПВО Москвы перекинули эскадрилью МиГ-3, которые и прикрывли базу от высотников.

Я также передал четыре «мессера» из последних трофеев, с запасом бензина и боеприпасов, и это звено вместе с прибывшими «мигами» было занято в воздушном прикрытии базы. Кроме того, я передал пять десятков автомашин, треть из которых были легковые.

Из Москвы шли тревожные слухи: немцы на подступах, рвутся к столице. Все переживали, я один был спокоен: знал, что их откинут.

Сегодня я решил, что пора передать и остальные боевые корабли. Кроме «девятки»: эта субмарина у меня в запасе, я попридержу её для личных нужд.

За прошедшую неделю произошло не так уж много событий, но в моём экипаже они были. Старпом нас покинул: получил свою лодку, забрал почти два десятка краснофлотцев и старшин и отбыл – никуда не денешься, приказ. Старпомом стал лейтенант Звягин, из вахтенных, вполне опытный командир, три года в подводниках. После нашего прихода он получил старлея и орден Боевого Красного Знамени, Головко награждал.

Прислали и новобранцев, так что последние три дня у старпома сплошной аврал и учёба: учит новичков, делает из них команду. Другие командиры в меру сил помогали, а то иногда до казусов доходило. Что плохо, рулевых у меня забрали, а это ценные специалисты. Прислали замену без опыта, которых нужно обучать, вот и гоняли их. Было также награждение команды, с моим участием, но среди награждённых меня не было: те награды, к которым я представлен, вручаются в Кремле.

Вот такие дела. Устал я на берегу, хочу в боевой поход. Ещё и с Ингой поссорился: она намекает на кольцо, а я делаю вид, что не понимаю. Вчера она окончательно обиделась и отлучила меня от тела.

Вообще, я сомневаюсь, что это Иван её выбрал, скорее наоборот было. Наивный молодой лейтенант, командир своего корабля (я думаю даже, что он девственником был) – отличная партия для корыстных особ вроде Инги. И то, что Мальцев якобы отбил её у кого-то, скорее всего, устроено Ингой, чтобы он почувствовал себя победителем и быстрее дошло до свадебного перезвона.

Думаю, для неё было серьёзным ударом, когда я перед войной попрощался с ней и посоветовал найти себе другую жертву, ну, то есть избранника. Однако Инга смогла вывернуться, снова на меня выйти и соблазнить. Да и я голодный до женщин был, так что особо не сопротивлялся. А сейчас я ей так и сказал: как любовница она меня устраивает, а как жена – нет.

Инга собрала вещи и ушла. Похоже, она до конца была уверена, что я её остановлю, но этого не произошло. Устроилась она в комнате общежития у работниц столовой базы. Ну и к лучшему. А то комиссар уже намекал мне о недопустимом поведении в личной жизни: одно дело – законная супруга, другое – любовница, которую я особо и не скрывал. Ладно, было и прошло. Одинокая красивая девушка на базе, где множество мужиков, не пропадёт и быстро найдёт себе мужа.

Сейчас я стоял у пирса и ждал катер. В штабе уже знали, что остальные трофеи готовы к передаче. Два эсминца готовились к выходу, на их борт прибывали перегонные команды для трофеев. Меня забрали, доставили к нужной бухте, второй из трёх мной выбранных, и я на катере вошёл в бухту. Была полночь.

Форму я заранее снял, чтобы не намочить, после чего достал трофеи. Эти ныряли не так сильно, как тяжёлые крейсер и плавбаза, волна была поменьше, но всё равно я весь вымок. Вызвав сигналом наших, я стал переодеваться.

Хм, оба тральщика имели якоря, потому встали на месте, а сторожевик я прибрал, когда он у пирса стоял, и сейчас он начал дрейфовать, и дрейфовать в сторону камней. Пришлось его догонять. Пришвартовавшись, я поднялся на борт, причём трапа не было, поэтому прыгал, цеплялся за борт и подтягивался. Оказавшись на борту, запустил двигатель и спустил якорь.

Тут как раз и эсминцы подошли. Я включил прожектор сторожевика и подсветил трофеи. Дальше пошла обычная работа: показывал командам что и как. Разобрались быстро и вернулись на базу вместе с трофеями. Когда мы встали на якоря, уже рассвело. Флот приветствовал трофеи салютом, а я отправился на борт лодки, чтобы выспаться.

* * *

Подняли меня вечером этого же дня. Посыльный передал приказ командующего срочно прибыть на аэродром. Борт летит в Москву, на награждение, Дёмин тоже будет. Машина за мной выслана. Пришлось поторопиться.

Я сообщил начальнику особого отдела флота, что готовы к передаче команды тральщиков и сторожевика, и попросил предоставить пустое помещение, склад. Подобрали пустой склад на окраине, и когда стемнело, я выгрузил всех оставшихся у меня пленных, чуть больше четырёх сотен, и передал их охране, которая быстро навела там порядок, а то немцы подняли бучу, не понимая, что происходит.

После этого мы с Дёминым и особистом моей лодки, который также был представлен к ордену Ленина за отличную артиллерийскую стрельбу по рыбакам, отправились на аэродром и немедленно вылетели в Москву. Борт был полный, шестнадцать пассажиров плюс почта.

Пока летели, кто-то спал, как Дёмин, а мы с особистом и двумя лётчиками общались на разные темы. От них я узнал, что в последнем выпуске «Пионерской правды» был напечатан список Героев Советского Союза, и кроме меня, там фигурирует Мальков, мой прошлый старпом на «семёрке», его всё же наградили. Парень молодец, заслужил.

Так и долетели. Дальше всё привычно. Заселились в гостиницу, причём номер был один, четырёхместный, одна кровать свободной осталась. На следующий день было награждение, а после – банкет.

Банкет подходил к концу, и я уже собирался уходить: устал от внимания, особенно прессы, всё же первый трижды Герой. Парни тоже решили, что хватит. И тут ко мне подошёл знакомый мне порученец Сталина и попросил меня пройти за ним.

Ясно, снова Виссарионович пообщаться хочет. Ему тоже нужны позитивные рассказы о том, как мы бьём немцев, которые, кстати, уже под Москвой. Вон как столица изменилась: везде баррикады, ежи, патрули, город явно готовят к боям. Я-то привычен к этому и внимания не обратил, а на Дёмина и особиста вид столицы произвёл гнетущее впечатление, и лишь мой беззаботный вид их немного успокаивал.

Жаль, комиссар с нами не полетел. Я его к ордену Ленина представил, а политуправление флота зарубило, и в результате он только «боевик» получил. Это за то, что допустил нахождение семей командиров на боевом корабле и свою жену повёз, а не пресёк всё это.

Я велел мужикам ехать в гостиницу, сказав, что позже туда прибуду, и прошёл в кабинет Сталина. А тот сильно сдал, выглядит старее. В кабинете он был один, и мы общались почти час, под чай с печеньями. Я рассказывал подробности похода.

Многое он и сам знал из газет или отчётов. Фотография «Мурманска», флагмана Северного флота, облетела все уголки страны, и не только нашей, как и фотография на фоне нашей субмарины счастливой семьи Озеровых, сын которых родился на борту подлодки прямо во время боя. В газетах много чего написано было, журналисты как с цепи сорвались. Особисты были против фотографий на фоне подлодки – мол, секретность, – но журналисты настаивали, и верха разрешили.

Поэтому Сталину я сообщил лишь подробности, которых не было в газетах. Он слушал меня с немалым интересом и вниманием, явно анализируя и обдумывая многое. Но его очередной вопрос вызвал у меня кратковременный ступор:

– Скажи, Иван, что ты думаешь по ситуации с Крымом?

Где боевые операции подводного флота на северном театре военных действий, о которых мы только что говорили, – и где Крым? Как это взаимосвязано? А вообще, да, он ко мне на «ты» обращался, а я к нему – на «вы» и по имени-отчеству, общались как внук с дедушкой.

На миг задумавшись, я спросил:

– Разрешите честно сказать всё, что думаю?

– Это я и хочу услышать.

– Жопа там. Командующий флотом – амёба в форме, довёл флот чуть ли не до развала. Только дебил вроде него может засеять минами свои же воды, чтобы на них подрывались свои суда, и держать дивизии на побережье, до мокрых штанов боясь мифических немецких десантов, которых никогда не было и не будет: немцам это невыгодно. Он практически не ведёт бои, якобы опасаясь потерять боевые корабли, прикрывая этим свою трусость.

Командарм, обороняющий Крым, насколько я слышал, теоретик и к практике не имеет никакого отношения. Поэтому он, видимо, и растерялся от быстро сменяющихся событий и сдал Крым, не прилагая особых усилий для его защиты. Я даже слышал, что когда немцы уже подходили к перешейку, командиры его армии на выходные отправлялись домой. Командиры штаба. Правда, не знаю, действительно ли так было.

– Как мне доложили, именно так.

– Ну а что касается Крыма, то он держится только за счёт героизма наших моряков и бойцов. Именно они обороняют Севастополь, не позволяя его сдать, что с радостью сделали бы командарм и командующий флотом. Гнать надо обоих поганой метлой с их постов. Вы хотели услышать мою точку зрения, и я её высказал. Меня очень радует, что я воевал в составе Балтийского флота, чем горжусь, и буду воевать в составе Северного, но никогда не окажусь на Чёрном. Во всяком случае, надеюсь, что меня минует эта беда.

– Тебе так не нравятся черноморцы?

– Мне не нравится быть во власти идиота. А тамошний командующий именно идиот, причём в кубе. Может, для мирной службы он и хорош, но не в военное время… Ну не его это.

– Я понял твою точку зрения. А как бы ты оборонял Крым?

– Мне неизвестна численность войск, которые я мог бы использовать для его обороны, неизвестен рельеф местности и силы противника. Но думаю, я создал бы мощную оборону на перешейке, эшелонированную, причём не две-три, а пять-шесть. Небольшие бронегруппы были бы в резерве и уничтожали возможные десанты на берег. Силы для охраны побережья я бы не тратил, достаточно наблюдателей со средствами связи и бронегрупп, которые при необходимости уничтожали бы десанты.

Кроме того, я создал бы свой десант и громил тылы противника, освобождая лагеря военнопленных и за счёт флота эвакуируя их в Крым, где проводил бы их реабилитацию, лечение, отправляя в дальнейшем на пополнение дивизий, несущих потери при обороне. Понятно, что при грамотной обороне потери не такие уж и большие, но полностью их не избежать. Также за счёт освобождённых пленных я создал бы несколько партизанских отрядов, снабдив их всем необходимым.

А ослабив противника, я атаковал бы его. Но не у перешейка, а высадив десант, ударом в тыл, окружил бы те войска, которые находятся у перешейка. Но конечно, всё зависит от сил, которыми я бы располагал, по ним бы и судил. А озвученное мной – это мечты. Смелые, но мечты.

– Хорошие мечты, – хмыкнул Сталин в усы и позволил девушке в форме сержанта госбезопасности забрать со стола поднос с пустыми чашками и тарелкой из-под печенек. – А что ты скажешь по ситуации под Москвой?

– Я подробностей не знаю, только слухи, которые доносились до наших северных краёв. Я проанализировал то, что слышал, и, если позволите, озвучу свои мысли. После потери киевской группировки войск немцам была открыта дорога на Москву, вот они и пошли как на параде. Им под колёса бросали всё что можно: курсантов, плохо вооружённые полки ополчения, которые, погибая, замедляли, но не останавливали движение противника. Но главное, замедляли, а перекинув сюда несколько частей с других фронтов, смогли заметно притормозить немца. Хотя этого недостаточно, и вскоре немцы выйдут к окраинам, если…

Тут я замолчал, сделав вид, что задумался.

– Если?.. – заинтересовался Сталин.

– Если не будут перекинуты дополнительные силы, и тут мне приходят в голову только сибирские дивизии. Японцы не нападут, им это не выгодно. Тем более, как я узнал (информация секретная), они сами в начале декабря собираются напасть на американскую военно-морскую базу в Пёрл-Харборе, так что США тоже вступит в эту войну. Но они будут заняты на Тихоокеанском театре военных действий. Поэтому можно части оттуда перебросить сюда. Десять дивизий в момент остановят наступательный порыв противника и отбросят его на триста-четыреста километров.

В этом кроется и проблема – коммуникации. Как только они растянутся, дивизии встанут: воевать будет нечем. Поэтому к их прибытию стоит подготовить тылы, чтобы не было перебоев с поставками. Вновь прибывшие части, конечно, вскоре выдохнутся и будут обескровлены, но освободят куда больше земель, пользуясь тем, что немцы откатываются и не успевают занять крепкую оборону. Как-то так.

Дальше смысла наступать нет. Нужно будет подтянуть тылы, выстроить оборону и готовиться к летним наступательным операциям немцев, перемалывая их в обороне. Самим наступать не стоит, особенно нежелательно по-крупному: не умеют наши командиры наступать. А вот небольшие наступательные операции, местные так сказать, вполне возможны: для наших командиров – тренировка и получение опыта, а для немцев – потери.

Только наступать нужно с умом, а не как летом: «ура!» – и на пулемёты, когда один добежавший молодец, а остальные, целый батальон, лежат в траве убитые. Сам видел. Я бы таких командиров к стенке ставил… Хм, да и ставил, когда видел подобное. Бойцы террор-групп трёх таких командиров на кол посадили. Причём я их поддерживал, помогал сажать, за дело твари получили. В общем, немцев откинуть можно, но сил нет.

– А откуда ты про сибирские дивизии слышал?

– Слухи? – Я неопределённо покрутил кистью руки. – Слух у меня хороший.

– А о планах японцев?

– А это от командира одной из террор-групп, который сказал, что японцы действуют правильно и американцы понесут тяжёлые потери. Только вот в чём дело: сами американцы о нападении прекрасно знают, но им это жуть как выгодно, поэтому они, наплевав на своих моряков, скрывают информацию. Однако чтобы совсем не ослабить силы, они перед самым нападением выведут с базы два своих авианосца, основную силу флота. Так что, по сути, удар японцев закончится пшиком. Да, они потопят несколько линкоров, разрушат базу, но это станет единственным их успехом. По сути, ими управляют штатовцы, и японцы, сами этого не понимая, делают то, что те хотят. До нападения остались считаные дни, скоро о нём все газеты писать будут.

– Выгодно?

– Деньги на военные производства – это огромные деньги, вот хозяева этих производств и подготовили всё. Да и правительству США это выгодно: сильный экономический подъём, отсутствие безработицы, вливание денег в экономику – всё это огромный шаг вперёд. К слову, нападение Германии на Советский Союз – тоже их работа, совместная с Британией. Большая часть заводов в Германии принадлежат американцам, им выгодна война с нами, они таким образом деньги зарабатывают. Я потому и не люблю пиндосов – так штатовцев называют. Надеюсь, они понесут от японцев максимально возможные потери. Честно сказать, я был бы не против стать капитаном одной из японских подводных лодок и повоевать против пиндосов – с удовольствием. Но так, чтобы они не узнали: очень мстительные, засранцы. Впрочем, как и я.

– Финнов ты тоже не любишь.

– Этих падальщиков любить нельзя, только уничтожать, как заразу. Не знаю, откуда у меня такая неприязнь к ним, но я готов их голыми руками убивать. К немцам такого нет.

– Может, до потери памяти какой-нибудь случай с финнами был? – Это не вопрос был – утверждение: чтобы Сталину да не доложили.

– Не знаю, – вздохнул я, – память не вернулась. Откуда-то же я знаю столько языков, да и характер поменялся. Так что и ненависть к этому народу может иметь свои причины, просто я о них ничего не знаю.

Сталин был задумчив и заинтригован. Мы ещё немного пообщались и расстались. Надеюсь, я не наговорил лишнего? Хотя наплевать, наговорил так наговорил. Одним Союзом Земля не ограничивается; если что, устроюсь в другой стране.

С такими мыслями я доехал до гостиницы на машине, закреплённой за мной наркоматом, и, приняв душ, отправился спать.

* * *

Вот что я не люблю в многоместных номерах, так это соседей. Всегда предпочитал жить один. Но тут же коммунизм: всё для всех и всё для тебя. Однако если возьмёшь государственное, что считается общим, то или срок десять лет, или пуля в лоб. Не люблю эти двойные стандарты, когда говорят одно, а делают другое.

И вот при всеобщей уверенности, что всё твоё – это наше, на меня начали поглядывать несколько косо: мол, собственник, всё для себя. Нет, я пытался маскироваться, но не сильно получалось. Если меня так воспитали, что я могу сделать? Ломать себя? Не думаю, а точнее, я против. Кроме того, я действительно собственник, привык жить с комфортом. И жил я хорошо, особенно если сравнить с нищетой людей вокруг. Ну привык я жить, когда у меня всё есть.

Поэтому продовольствием, которое я покупал на рынках в разных городах Союза или в той же Германии, а также пивом в бочках, винами я не делюсь. Разве что когда гости приходят, поражаю их разнообразием блюд. Поэтому многие и думают, что у меня в квартире всегда полные закрома: еда, одежда, ковры, да даже граммофон.

Но ведь я столько отдал Союзу: трофеи, оружие, боеприпасы, да то же продовольствие. А меня всё равно обвиняют в собственничестве. И делают это между собой, в компаниях. Думаю, всё дело в том, что я делился с государством, а им ничего не перепадало, и их недовольство – банальная зависть таких же собственников. Да, я привык ни в чём себе не отказывать и не вижу в этом ничего плохого. Живу как хочу.

И да, мне не нравится делить комнату с чужими для меня людьми, если это, конечно, не красивая девушка. Я просил отдельный номер, но мне отказали: мол, таких нет. Ага, а семнадцать пустых номеров в гостинице на ремонте, что ли? Вот только я его что-то не видел. В общем, живу с коллегами.

А тех, кто на меня ворчал, завидовал, жаловался да кляузы писал, я к себе больше не приглашал, несмотря на их намёки. А зачем? Чтобы меня снова потом между собой грязью поливали? Нет уж.

Это в основном на Севере было, до того, как я с Ингой жил, и после. Я и с ней-то расстался ещё и потому, что она поддакивала и соглашалась со многими неприятными вещами, которые обо мне говорили. Ну и строить меня пыталась, под каблук загнать. Она мне не изменяла, но характер и желание выйти замуж за дважды Героя толкали её на разные, не самые красивые, выходки. Для неё это видимо норма: заинтересовать и женить. Ну а для меня нет. И на черта мне такая нужна? Погнал, и рад этому.

Теперь о соседях. Я очень не люблю, когда меня будят, предпочитаю сам просыпаться. В номере я настроил сигнальную сеть на нашу комнату и прописал в ней обоих соседей. Я привык к сигнализации, которая всегда предупреждает меня о нарушении границ. Поэтому для меня стало неприятной неожиданностью, когда меня потрясли за плечо.

Я едва унял бешенство: не люблю прикосновений, особенно таких, в постели, да и когда мои вещи трогают без спросу, тоже не люблю.

– Командир, к тебе фельдъегерь.

Надо же, я так крепко спал, что не услышал стук. В общем, неудивительно: пришёл поздно, мои соседи все уже спали. Стараясь не разбудить их, я принял душ и отправился спать, и вот так крепко уснул. На стук в дверь первым вскочил особист и, натянув брюки, открыл дверь, за которой стоял фельдъегерь, прибывший ко мне. Вот особисту и пришлось меня разбудить.

Встав, я быстро надел форменные штаны и, подойдя к посыльному, показал ему удостоверение, хотя он и так меня узнал: мои фотографии сейчас можно было найти во всех газетах. Но инструкции есть инструкции. Я расписался в получении, фельдъегерь ушёл, а я закрыл дверь и прошёл к столу у окна. Устроившись на стуле, включил настольную лампу, посмотрел на циферблат наручных часов (они были у меня кармане брюк, поскольку я не имел привычки без острой надобности спать с часами на руке, мешают) и негромко матюгнулся.

– Пять утра. Они бы ещё ночью этот пакет принесли.

Особист ушёл в ванную комнату. Я с завистью посмотрел на Дёмина: вот кому на всё пофиг. Он спал так, что из пушки не разбудишь, лишь похрапывал, и это было ещё одной причиной, почему я предпочитал жить один и иметь одноместную каюту.

Я аккуратно вскрыл пакет и, быстро прочитав приказ (а это был именно приказ, причём заверенный подписью наркома Кузнецова), скривился так, словно съел лимон. Это, без сомнений, работа Сталина, мы этой темы касались. Как раз после моего ухода успел подготовить, пока я спал, и отправил мне. А встречаться, видимо, не захотел: решил, что приказа в бумажном виде вполне достаточно. Вылетать нужно совсем скоро, а Сталин сейчас отдыхает, поэтому, видимо, решили обойтись без объяснений.

Если коротко, меня отправляли в Севастополь в качестве инспектора от Генштаба. На приказе рукой Сталина было написано, что я имею широкие полномочия. Если проще, могу творить, что хочу, но должен выполнить приказ – помочь войскам крымской обороны освободить полуостров, ну и прилегающие территории. Главное, Крым освободить.

Я едва успел дочитать, как прибыл сопровождающий, который должен был доставить меня на аэродром. Он ещё не поднялся к нам на второй этаж, общался внизу, я увидел его Взором.

Я сообщил особисту, что у меня новое задание, и велел ему возвращаться в часть: мол, как смогу, так и вернусь. С командования «Неуловимым» меня не снимали, в приказе это было отмечено особо: у меня всего лишь командировка.

После этого я стал собираться. Как раз бушлат застегнул и шинель подхватил, когда раздался стук в дверь. Я открыл её и, приказав армейскому лейтенанту ждать меня, быстро застегнул шинель, поверх неё – ремень с кобурой, планшетку. Попрощался с особистом и попросил его попрощаться за меня с Дёминым, когда тот проснётся. Потом я подхватил чемоданчик, мой тревожный, с которым я вылетел в Москву, и покинул номер.

Лейтенант представился, я проверил у него документы. Снаружи ожидала машина, в которой сидел водитель-ефрейтор. Было ещё темно, ветер поднимал снежную круговерть – не метель, но близко.

– Лейтенант, какой у вас приказ? – уточнил я, когда мы шли к машине.

Вопрос был задан с немалым интересом. Пока мы спускались вниз, мне в голову пришла идея, и я решил уточнить, есть ли у меня время, чтобы её осуществить. А идея была достаточно проста – прогуляться по тылам немцев тут, в Подмосковье. И нашим помочь, ослабив противника, и запасы сделать. Хранилище у меня, по сути, пустое: хотя и занято более чем на треть, но это ресурсы, в основном топливо, уголь, бензин и соляра. Ну и мои личные запасы плюс минимум техники, от авиа до авто и брони. А вот лётчиков у меня нет, нужно добыть.

К слову о лётчиках. Я в последнее время начал качать Излечение: наносил себе раны, а после лечил, опустошая резерв Излечения в ноль. Уже пятьдесят лечебных программ мог задействовать. Причём тут лётчики? У меня появилась возможность посмотреть, какие ближайшие десять лечебных опций мне откроются. Так вот, лечебная программа под номером шестьдесят два – это лечение фобий. А у меня их уже три.

Одна постоянная – страх высоты, который во всех жизнях меня преследует, а ещё две я приобрёл уже здесь, в этой жизни – боязнь замкнутого пространства и боязнь глубины. Восхитительно для подводника, не так ли? Я осознал эти страхи во время перегона из Англии в Полярный. И только отличная сила воли позволила мне продолжить управлять подводным крейсером и довести его до базы.

А тут я увидел возможность избавиться от них и самому научиться летать. Такое умение всегда пригодится. Вернувшись в Полярный, я планировал учиться между походами: навигации, корабельной артиллерии, специальности судового механика или инженера, ну и всему тому, что нужно, что может пригодиться. Учителей найду.

А тут вон какой финт, меня в Крым направили, провести проверку штаба крымской обороны и штаба Черноморского флота. Я думаю, хотели проверить меня: если смогу сработать как спаситель и выправить сложившуюся ситуацию, то меня и дальше будут использовать подобным образом. Как Жукова. Не скажу, что я в восторге, но помочь надо, так что буду работать не за страх, а за совесть.

Лейтенант, открывая мне дверь, ответил честно:

– У меня приказ доставить вас на аэродром и убедиться, что вы улетели. Я лишь знаю, что самолёт летит в Воронеж. Борт почтовый, то есть рейсовый, одного пассажира ждать не будет.

– К какому времени я должен прибыть? – всё же уточнил я, устроившись на заднем сиденье.

– До меня это не довели.

– До меня тоже, – пробормотал я, когда мы отъехали от гостиницы. В приказе сроки указаны не были.

Мы катили по улицам, дважды проходили проверку на постах у баррикад, иначе не пропустили бы, а я размышлял. Раз сроки не указаны, да и до меня их не довели, значит, есть возможность сделать финт. Я не знаю, случайно ли так получилось (обычно сроки всегда указаны) или мне нарочно дали свободу для манёвра, но решил, что такой жирный намёк без внимания оставлять не стоит.

Когда мы покинули окраины города, направляясь к аэродрому, я велел водителю:

– Не останавливайся. Езжай прямо до Волоколамска.

– Товарищ капитан второго ранга?.. – с удивлёнными нотками спросил, повернувшись ко мне, лейтенант, сидевший спереди.

– Лейтенант, до места назначения я доберусь сам, почтовый борт пусть летит по расписанию. На месте назначения я буду через трое суток, двадцать седьмого ноября. Если кто спросит, сообщите эту дату. Раз в приказе сроки начала выполнения не указаны, значит, я вправе сам их назначать. Высадите меня, не доезжая десяти километров до Волоколамска, и свободны.

– Хорошо, – кивнул лейтенант и подтвердил водителю мой приказ.

Когда меня высадили, уже начало светать. Развернувшись, машина поспешила обратно, поднимая за собой небольшое облако снега. Убрав чемоданчик в Хранилище, я побежал по полю прочь, к далёкому лесу, к его опушке. Времени я себе дал не так уж и много, а поработать нужно немало.

Отойдя подальше, я достал танк – мой любимый трёхглавый дракон Т-28. Встав с подветренной стороны, быстро переоделся, сняв всё до исподнего. Надел армейскую утеплённую форму, сверху на телогрейку – комбинезон танкиста, ну и шлемофон не забыл. А потом, устроившись за рычагами танка, тарахтевшего прогревающимся мотором, погнал прочь, поднимая за собой снежную пургу. Хорошо, что снегопад заметал мои следы, да и движение маскировал.

Машина мягко покачивалась на неровностях, что не помешало мне позавтракать на ходу горячим чаем с куском торта. Вот к слову, никогда не был сластёной (взять первые две жизни), а тут не могу без сладкого. Видимо, от бывшего хозяина тела осталась привычка. Лучше бы я страх высоты с прошлым телом потерял. А о любви к сладкому я особо и не печалился, скорее даже наслаждался, искренне не понимая, почему раньше меня это не радовало. Ведь как наркотик, ей-богу.

Когда я добрался до передовой, на часах было пол-одиннадцатого. Я сразу понял, что сплошной линии обороны тут нет. Да и где столько сил взять для этого? Оседлали дороги и держат на них оборону. Ну, ещё подобие опорных пунктов в полях, где они могли проехать.

Я двигался по полю километрах в трёх от дороги. Взор показывал мне неровности, канавы и другие препятствия, которые могут стать проблемами даже для танка, поэтому я вовремя объезжал их. Так я беспрепятственно оказался на занятой немцами территории. Они меня заметили, обстреляли из пулемёта. Несколько пуль звонко щёлкнули по броне, но и только.

Естественно, о прорвавшемся в их тыл одиночном танке они сообщат, но мне это как-то безразлично. Хотя нет, это же первые трофеи. Пусть посылают. А вообще, я искал склады и аэродромы, именно в таком порядке. В первом случае это законная добыча, которая в Крыму пригодится, а во втором – лётчики. У меня уже была возможность оценить скорость передвижения, когда я имел самолёт и лётчика. Теперь возьму двух на случай потери одного.

Сама по себе авиация меня как-то не привлекала, если только в качестве подарков кому-то или себе в коллекцию. Хотя авиация у Черноморского флота вроде ещё есть. Надо бы узнать, есть ли у них нечто вроде штурмовиков, и «лаптёжников» набрать. Но брать стоит только новые машины, с нерастраченным ресурсом.

Да и вообще, раз уж решил грабить немцев, то грабить от и до. Не только тут, а перебраться и к их военно-морским базам, чтобы пополнить запасы субмарин и боеприпасов к ним. Можно и малую подлодку взять: с ней, я думаю, и один управлюсь, хотя побегать придётся. Эх, жаль по времени не успею. Однако если выполню задание в Крыму и получу приказ вернуться к месту службы, то ведь можно будет завернуть к немцам и поработать там. Стоит над этим подумать. Надеюсь, для возвращения тоже не будет жёстких сроков, очень надеюсь.

Танк катил, а я Взором наблюдал скопления противника, в основном в населённых пунктах. Мёрзла немчура. По дорогам двигались машины, всё к передовой – перекидывали подкрепление. С другой стороны, зачем мне останавливаться на немецких трофеях, есть ведь ещё британские и американские лодки, трофеи из их стран никто не отменял. Главное, чтобы не спалили. Как я уже говорил, будем смотреть.

Катил я до самого вечера, лишь пару раз останавливался, чтобы пообедать да поужинать, ну и заправить хорошо потрудившуюся машину. Не нарадуюсь на неё. Лёд ещё не сказать что крепкий, чтобы такую махину выдерживать, но я дважды на скорости проскакивал небольшие речки: лёд ломался у берега, но я уже выезжал на противоположный, так что только гусеницы мочил и катил дальше. Так я удалился где-то километров на сто от передовой. Болот было много, приходилось их объезжать и искать дороги.

А вот теперь можно и склады поискать. Находился я рядом с железной дорогой Москва – Ржев – Псков. Ржев немцы взяли, но смогли продвинуться от него километров на сорок, и пока всё, встали, накапливая резервы. Я как раз там передовую и пересекал. Ржев остался у меня за спиной, километров сорок пять до него. В город я решил не соваться. А тут станция рядом, в двух километрах, вот я и рассматривал Взором, что на ней есть интересного. А интересное было.

На станции меня заинтересовали три склада и два пакгауза. В пакгаузах продовольствие (только что выгрузка с эшелона закончилась), на двух складах – мины для советского полкового миномёта, две с половиной тысячи ящиков, а на последнем складе – снаряды для зенитных автоматических пушек «Эрликон». Вещь нужная. Тем более на станции было шесть зенитных орудий: две единицы как раз двуствольные 20-миллиметровые, остальные крупнее калибром. У меня на «девятке» тоже такая зенитка была.

Дальше я поступил просто. Съехал на автомобильную дорогу, сменил танк на «мерседес», переоделся в форму лейтенанта СС танковой дивизии (документы в кармане) и внаглую покатил к станции. Даже не остановили на въезде, пропустили беспрепятственно и честь отдали. Я за час сделал все дела, убрал в Хранилище всё, что хотел, включая обе зенитки, расчёты которых я уничтожил, и уехал.

Тревога поднялась, когда я сменил машину на танк и катил прочь. К тому времени я удалился от станции на шесть километров, и то, что подняли тревогу, мне показал Взор. А двуствольные зенитки – это неплохо, хотя четырёхствольные (довольно редкая вещь) куда лучше. Так что буду искать их и трофеить.

Я планировал работать всю ночь, а днём отсыпаться. Не успел проехать и пятнадцати километров, когда обнаружил нечто такое, что меня сильно заинтересовало. Это был отстойник, а точнее пункт сбора советского трофейного вооружения. Здесь были артиллерия, пушки, орудия, миномёты и немного ящиков с боеприпасами. Видимо, что поблизости нашли, всё сюда и свезли. Две трети вооружения было в полном порядке, стояло стройными рядами, и его охраняли двое часовых. Остальное было повреждено в боях, либо наши, бросая их, подрывали казённики.

Охранялось всё это отделением немцев. Сменой охраняют, остальные в деревне, которая располагалась в двух километрах отсюда. Этот взвод, похоже, выполнял и комендантские функции. А место удобное, рядом перекрёсток трёх дорог, вот и свозили всё сюда, на поле, которое огородили колючей проволокой и взяли под охрану. Если что-то требовалось, забирали и использовали.

Тут одних «трёхдюймовок» целых тридцать семь штук, а «сорокапяток» пятьдесят девять. Батальонных миномётов восемнадцать, полковых пять. Ротных тридцать три, но я их не считаю, да и боеприпасов к ним нет. Ротные хороши, если нужно недалеко и точно кинуть маломощную мину, а в иных случаях более мощные батальонные или полковые годятся. У меня есть пара ротных миномётов в запасе, как и мины к ним, но это именно запас.

До склада я добежал пешком, снял пистолем обоих часовых, перестрелял солдат в двух пулемётных гнездах и стал собирать всё, что посчитал ценным. Остальное оставлю: ожидается стремительное наступление советских войск, и значит, склад освободят наши, им тоже что-то нужно оставить.

Я забрал все пять полковых миномётов и десять батальонных. Подумав, прихватил ещё десять ротных. Взял также три 57-миллиметровые противотанковые пушки, а то у меня одна в запасе, десять «сорокапяток», двадцать «трёхдюймовок» и весь боезапас, который был при складе. Подумав, взял всё же две гаубицы 152 миллиметра и две 122 миллиметра. Остальное меня не заинтересовало.

На этом я закончил, как раз под утро, когда от деревни шла смена охране. Смену я убил, а унтера взял раненым и допросил. Меня интересовало наличие по округе ещё таких складов. Унтер знал только о четырёх, хотя, конечно, после осеннего наступления их было куда больше. Координаты этих четырёх сборных пунктов я получил, следующей ночью их навещу. Стоит отметить, что два из них – это собранная техника, включая бронемашины. Будет интересно посмотреть. Ну и склады с боеприпасами к советскому вооружению.

Достав танк, я прямо со склада покатил прочь, вызвав изрядный переполох в деревне. Кругом практически сплошные леса, и я, выехав на такую заброшенную лесную дорогу, изредка снося свисающие под тяжёлым снегом ветви, катил дальше в поисках места для днёвки. Проблем я с этим не видел: палатку поставлю, спальник имеется, отличный, зимний, так что день проведу без проблем, пусть вокруг и трещит мороз около двадцати пяти градусов. Сегодня сильно похолодало, даже треск деревьев было слышно: я явственно услышал его, когда остановил танк и заглушил мотор.

Нет, я не нашёл место для днёвки. Да и что его искать: любой овражек, где нет ветра, очисти от снега, постели подстилку, поставь палатку да и спи внутри в спальнике. Тут было другое. Взор показал, что в глубине этого леса находится советский склад боепитания, видимо, брошенный при отступлении и не обнаруженный немцами. Судя по размерам запасов, это полковой склад. Дальше была опушка, на которой виднелись следы стрелковых ячеек. Скорее всего, там полк держал оборону. До сих пор в некоторых ячейках оставались тела павших воинов.

Я подъехал к этому складу, отметив, что накопили его, подвозя боезапасы на телегах, так как следов грузовиков не было. Мой танк легко проложил дорогу там, где прошли телеги. Убрав танк, я прошёлся, осматриваясь вокруг, в том числе и Взором.

Нет, я ошибся, это не полковой, а дивизионный склад. Тут было КП дивизии и располагался медсанбат, уничтоженный немцами. Тела раненых и медперсонала остались на месте, их замело снегом, как и поваленные палатки. Оврагов здесь нет, сплошные болота, бойцы в своих окопчиках сидели чуть ли не по колено в воде. Место для обороны не самое удачное, но, видимо, приказ такой был. Дивизия тут вся легла, если кто и вышел к своим, то немногие. А похоронить я не мог, времени было в обрез, уж простите меня, парни и девчата.

Видимо, от дивизии мало что осталось, если ей хватало стольких снарядов и патронов. Гранат практически не было, в основном патроны для винтовок Мосина и пулемётов, снаряды для «сорокапяток» и заряды для «трёхдюймовок». Было также шесть ящиков с патронами для ДШК, трассирующе-зажигательными. Всё это я забрал.

А вот склада продовольствия я не нашёл, видимо немцы прибрали, не заметив в стороне склад боепитания. Я повздыхал, осматривая Взором тела павших, после чего ушёл подальше, нашёл удобное место и, поставив палатку, вскоре уснул.

* * *

Проснулся я ближе к обеду. Замёрз слегка, но зато выспался. Согрелся горячим чайком со сладким яблочным пирогом. Вчера я впервые попробовал пудинг, и мне понравилось: похож на сладкий пирог «Неженка», но более сочный.

Потом я достал танк, заправил его и покатил дальше. То, что ещё был день, и довольно ясный, без снегопада, мне не мешало. Сначала я посетил оба склада боеприпасов, о которых мне сообщил пленный. Один из них по размерам оказался не меньше чем корпусного подчинения. Много чего там было, и охранял его целый взвод. Пришлось подкрадываться и снимать охрану бесшумным оружием, а потом убирать всё в Хранилище. Также поступил и со вторым складом.

Потом я посетил склады хранения советского трофейного вооружения: стрелковое и с артиллерией, даже немного противопехотных мин нашёл. Тут же мне попалась стоянка советской бронетехники, а рядом с ней на территории МТС расположилась немецкая ремонтная рота, которая чинила свою технику и вводила в строй нашу.

Так у меня в трофеях оказались двенадцать КВ, из которых три «двойки» (а я думал, их ещё летом все потеряли), тридцать две «тридцатьчетвёрки» и сорок шесть Т-26. Тут и те, что на ходу, и те, что повреждены. Запчасти я все прибрал, даже запасные дизеля для КВ и «тридцатьчетвёрок» (уж не знаю, где их немцы нашли). Ну и оснащение самой роты, которое разместилось на шестнадцати грузовиках: полный парк станков, фактически всё что нужно. Разве мог я мимо такого пройти? Нет, это я не отдам, самому пригодятся такие мобильные ремонтные мощности.

Когда стемнело, я устроил рывок на пятьдесят километров в сторону и, убрав танк в Хранилище, посетил расположение немецкого аэродрома. Мне нужны были лётчики – те, кто будет учить меня управлять их техникой. Это часть люфтваффе была штурмовой, такие самолёты тоже пригодятся.

А вокруг стояла паника. Немцы, похоже, уже поняли, что тут террор-группы работали, и в эфире стояли сплошные вопли. Не раз пытались устроить засады, но я их просто объезжал, благо прижать меня к болоту и обездвижить они не смогли. Я выбрался и вот добрался до аэродрома.

Здесь тоже старался не шуметь. Сначала пробежался и снял всех часовых: группу разводящих, зенитчиков. Ох, как я тут порадовался: в охране были две счетверённые зенитки помимо ещё четырёх двуствольных того же калибра. С учётом того, что я до этого всего одну добыл, найти сразу две – это для меня праздник.

Все трофеи я сразу убирал в Хранилище. Всю технику и самолёты, которых было пятьдесят четыре, тоже. Тридцать семь «лаптёжников», которые пока являлись основными машинами штурмового флота, три «шторьха», какой-то огромный транспортный четырёхмоторный самолёт (не боевой, по корпусу видно, что для перевозки грузов) и восемь истребителей. Это были «мессеры» модели «Фридрих», видно, что новые. Ещё я забрал четыре тяжёлых двухмоторных истребителя Ме-110 и разведчик «Хеншель-126».

Вот так буквально вымел всё, даже старьё брал и то, что в починке, а также ремонтные мощности, запчасти, запасы топлива и боеприпасов. Всё это отдам лётчикам Черноморского флота, Крымской армии фиг, моряки мне роднее.

Кстати, судя по обломкам самолётов на краю взлётной полосы, ранее аэродром принадлежал советским военным лётчикам, и готовую инфраструктуру с землянками и всем необходимым заняли немцы. Я на то кладбище сходил. Видимо, немцы использовали советские машины как мишени для пристрелки бортового вооружения, потому что ничего целого и интересного для себя я не нашёл.

Закончив с трофеями, принялся за личный состав в землянках. Устроил им побудку: закинул в землянки техперсонала, обслуги и охраны противотанковые гранаты, а пока звучали разрывы, залез в извлечённый из Хранилища танк и, запустив двигатель, покатил к землянкам офицеров, где положил снаряд рядом с выходом трёх землянок, загнав самых шустрых обратно.

Потом я заглушил двигатель и, дав пару очередей из пулемёта, громко сказал:

– Оставить оружие в землянках и выйти наружу. Работает советская террор-группа. Рекомендую обойтись без шуток со спрятанным оружием.

После недолгих переговоров они всё же начали выходить. Взор показал, что у двоих из них было оружие, так что с моей стороны последовали две короткие очереди, и эти двое повалились на снег.

– Я предупреждал. При убитых было оружие. Ближайшим ко мне достать его и бросить ближе к танку. Выполнять.

Когда немцы выполнили приказ, я покинул танк и подобрал оружие. Потом сходил в землянки (пусть думают, что их продолжают держать на прицеле), собрал и там личное оружие, с кобурами и ремнями. Покинув последнюю землянку, я просмотрел данные Взора: в других землянках не все были убиты, немало оглушённых. Но они пока не бойцы, поскольку контузии серьёзные. Я прикинул, что с полчаса у меня есть.

Осмотрев строй летчиков, дрожавших от холода (не все успели тёплые куртки накинуть, и я прибрал в трофеи с десяток кожаных с меховыми воротниками), я сообщил им:

– Мне нужны три добровольца: специалист по истребителям, специалист по гидросамолётам и специалист по штурмовой авиации. Желательно, чтобы все трое умели управлять самолётами типа «шторьх». Все трое будут работать на меня. После окончания войны они не будут отправлены в Сибирь; более того, получат оплату за работу в виде золотого килограммового слитка и будут возвращены на родину. Итак?

Лётчики под моим вопросительным взглядом мялись, многие смотрели на меня недобро, а то и с ненавистью: видимо, узнали. Добровольцев не было.

– Забыл уточнить: эти трое останутся в живых, остальные будут ликвидированы тут же. Либо добровольцы купят жизни своих коллег. Правда, оставить просто так я вас не смогу, всё же офицеры противника, но, думаю, одна пуля в ногу каждому решит этот вопрос. Итак?

В этот раз добровольцы были. Я не стал брать тех, что смотрели на меня с ненавистью. Отобрал троих, под честное слово, что оставшихся не трону, но эти будут служить мне за это не за страх, а за совесть. К счастью, среди добровольцев был один умелец по гидросамолётам, он меня и обучит. Да, эти немцы меня ещё и пилотированию учить будут, об этом я их позже уведомлю.

После небольшого торга я всем лётчикам не в ногу стрелял, а в руку – сквозная ниже локтя. Рана есть, лечиться будут, выпав из строя, так что все формальности соблюдены. А тройку добровольцев я отпустил в землянку, чтобы они, взяв верхнюю одежду, утеплились, после чего по очереди убрал их в Хранилище. Потом вернулся в танк и погнал прочь.

Так до полуночи и работал. Мне были интересны бывшие советские склады, захваченные немцами. Складов с продовольствием было мало, больше с боеприпасами, с вооружением и бронетехникой. С состава одной из станций я увёл двадцать новеньких «четвёрок», а вместе с танками были ещё шесть новых шестиколёсных пушечных броневиков, их французы делают.

В полночь я достал связной «мессер», и один из лётчиков, капитан, говоривший сперва, что в такой мороз они не летают, поднял машину в воздух, и мы направились в сторону Крыма. Дальность у машины почти тысяча километров, скорость за триста километров в час, так что, думаю, до рассвета, с одной дозаправкой, мы будем в районе Севастополя.

Как капитан и предупреждал, на максимальной скорости даже на небольшой высоте началось обледенение, и скорость пришлось сбросить до двухсот в час. Однако чем дальше мы продвигались к югу, тем становилось теплее. Дозаправившись, мы в шесть часов утра добрались до Крыма и перелетели перешеек. И тут я приказал срочно идти на посадку: под нами мелькнули Джанкой и плотно забитая припасами станция, а такой куш я упускать не хотел.

Мы сели на дорогу, появившееся солнце успело её осветить. Я отправил в Хранилище пилота, а следом и благополучно переживший посадку самолет, предварительно дозаправив его.

После этого я переоделся в форму офицера СС, сел в машину, которая своими тактическими знаками соответствовала документам, и покатил к Джанкою. Жаль, не было времени поработать тут более плотно: уже сегодня я должен быть в штабе флота или армии. А иначе я бы тут повеселился.

С другой стороны, это как раз и есть моя задача – ослабить Манштейна и румынские армии и помочь нашим отбросить их прочь от Крыма. Однако появиться пред очами командующего фронтом и флота нужно обязательно, так что поиграюсь в Джанкое – и срочно к нашим. Жаль, что уже светлое время суток, я больше по ночам работаю, так оно вернее. Но решил рискнуть.

И знаете, я в шоке. Румыны на посту, видимо, не узнали меня в лицо, пропустили свободно. Я заехал на станцию, поставив машину за склад, где никто меня не видел, и убрал машину в Хранилище. Дальше делал просто: убирал кусок стены, проникал на склад и прибирал его содержимое в Хранилище. Часовых я не трогал, потому тревога не поднялась, никто ничего не понял. Всё ценное находилось на складах, а менее ценное, вроде боеприпасов, было сложено штабелями под открытым небом. Их я оставил напоследок.

Потом я прошёлся вдоль состава с цистернами авиационного топлива и, прикладывая ладони к цистернам, отправлял их содержимое в Хранилище. Со стороны казалось, что я с довольной улыбкой просто хлопаю по пузатым бокам цистерн. Таким же образом я освободил от грузов часть вагонов. На платформах под брезентом стояли немецкие самоходки, всего восемь, но видно, что новые, только с завода. Жаль, они были на виду и прибрать их было нельзя, но и оставлять их немцам я не хотел.

На всё я потратил часа три. Не трогал только те склады, на которых шла разгрузка или погрузка. Правда, один склад закрыли, и я его обнёс, но это так, мелочи. В конце, сняв пятерых часовых, я прибрал штабели с боеприпасами, причём так, чтобы со стороны казалось, будто там всё в порядке: забирал боеприпасы из центра штабелей, а то, что было по краям, оставлял.

Покинув город, я достал полковой миномёт и с расстояния в пять километров выпустил по станции более полутора сотен мин. Пожаров и взрывов было множество. Туда ещё как раз прибыл на четырёх составах румынский пехотный полк, он тоже понёс серьёзные потери. Горели и взрывались цистерны состава с топливом: я, конечно, горючее из них забрал, но и того, что осталось, хватило для ярких взрывов. Самоходки тоже полыхали: ещё бы, по мине каждой пустил в моторное отделение. Теперь их только на металлолом.

Убрав миномёт, я отошёл в поле, здесь была ровная площадка. Достал У-2 и немецкого лётчика, того же капитана; он эту машину знал, я ранее уточнял. Мы сели в кабину и полетели прочь, к нашим. До них было сто пятьдесят километров, лететь всего ничего.

Капитана я предупредил, что нас могут обстрелять с земли, так что пусть крутится. Летели мы на бреющем, стелясь по неровным складкам местности. Благополучно добрались до наших, перемахнув через передовую. Взор показал, что по нам стреляли и немцы, и наши. Мы ушли чуть в сторону, и я в переговорную трубку велел сажать машину в распадке: там пусто и место ровное.

Там мы и сели. Я едва успел убрать лётчика и машину да переодеться в свою форму командира-подводника, когда на вершине, скача по кочкам, появилась полуторка, полная бойцов. За ней спешили две легковушки и мотоцикл с коляской. А переоделся я в парадную форму, только бушлат не стал надевать, тут и в шинели вполне неплохо. Поправив кортик и планшетку на боку, я взял в руки свой тревожный чемоданчик и направился навстречу хозяевам.

Надо сказать, встреча оказалась очень негостеприимной, я бы даже сказал, на удивление недоброжелательной. Когда машина подскочила ко мне и, тормозя юзом, остановилась, из кузова посыпались злые бойцы, которые немедленно наставили на меня свои винтовки и стали орать, чтобы я лёг на землю и держал руки на виду. Причём командир в звании лейтенанта полностью одобрял действия своих бойцов. Судя по знакам различия, это были снабженцы: десяток бойцов, в основном пожилые, техник-интендант второго ранга и водитель.

Когда тебя держат на прицеле более десятка нервных бойцов, в любой момент готовых нажать на спуск, нужно делать только одно – выполнять их требования. Поэтому я поставил чемоданчик на прошлогоднюю траву и лёг, раскинув руки, чтобы было видно, что они пусты.

Ко мне тут же подскочили бойцы, и самый молодой из них с криком «Н-на, сука!» с разбегу врезал мне ногой в бок.

В боку у меня что-то хрустнуло, пошло онемение. Скривившись от жуткой боли, я прорычал:

– Хана тебе. Я тебя, сука, теперь из-под земли достану!

Этот мелкий боец знал, куда бить, и настолько взбесил меня, что я решил позднее непременно найти его, как и командовавшего им командира, и ликвидировать обоих. Они мне в любом случае не свои, даже если они и не диверсанты, за которых я их поначалу принял.

Дав мне ещё несколько тумаков, меня крепко связали. Диагност Исцеления показал три сломанных ребра и две трещины плюс отбитые почки.

Я уже терял сознание от боли, когда техник-интендант, приподняв мне голову за подбородок, сказал:

– Что-то у него рожа знакомая.

Меня уже обыскивали: раскрыли чемоданчик, раскидывая вещи, шинель расстёгивать не стали – разорвали, пуговицы отлетели. Достали документы и протянули технику-интенданту.

К тому времени я запустил Излечение и восстановил почки, на рёбра заряда не хватило. Сплюнув окровавленную слюну, я посмотрел на техника-интенданта и увидел, как он, изучив мои документы, удивлённо моргнул и с опаской взглянул на меня. Понял, кого задержали и били.

Тут как раз подъехали легковые, и к нам подошли командиры: майор, два капитана и интендант третьего ранга.

– Сливаков, что тут происходит?

– Товарищ майор, задержали диверсанта. Ну, вроде тех, в форме моряков, что сегодня ночью на медсанбат напали. Проверили документы – вроде наш.

Майор взял моё удостоверение, вчитался, вник, удивлённо моргнул и вдруг заорал:

– Какого хрена вы напали на дважды Героя Советского Союза?!

– Трижды, – прохрипел я. – Три дня назад третью звёздочку получил.

– Немедленно развязать!

Верёвки с меня тут же сняли. Я, скособочась, достал из кобуры пистолет, и если бы майор не подбил мне руку, боец, врезавший мне в бок, обзавёлся бы пулевым отверстием во лбу. А так моя пуля сбила с него пилотку, и он сильно побледнел, с ужасом уставившись на меня.

Вообще, снабженцы изрядно перетрусили, сообразив, кого они задержали и избили, а этот мелкий вообще до трясучки дошёл. И не зря, я ещё та мстительная сволочь, а этих бойцов, снабженцев с их командиром, я без всяких шуток перевёл в разряд врагов. А врагов я уничтожаю.

– Ничего, тварь, – улыбаясь залитыми кровью зубами, прошипел я. – Ещё поквитаемся. Я своих врагов не забываю.

Кстати, по лицу меня при захвате не били, это я сам укусил себя за щеку с внутренней стороны, получив мощный удар в бок. Случайно вышло, но прокусил хорошо, кровь не прекращала течь.

Мой пистолет неведомым образом оказался в руках у майора. Ловко, я даже не заметил, как это произошло. Крутя его в руках, майор приказал, чтобы мне помогли подняться. Я не смог удержаться на ногах, так как боль в боку раздирала меня, а зарядка Исцеления шла очень медленно.

Меня аккуратно, я бы даже сказал нежно, подняли. Майор сделал знак, чтобы снабженцы свалили, таким образом убрав раздражающий фактор. Меня это не сильно волновало: я на всех снабженцев уже поставил метки и теперь без проблем их найду.

Пока меня на шинели несли к машине, майор проникновенно заговорил:

– Товарищ капитан второго ранга, бойцов понять можно. Сегодня ночью группа в два десятка диверсантов в форме советских моряков атаковала наш медсанбат, много убитых, особенно среди медперсонала. До самого утра их ловили. Оказалось, это был отвлекающий манёвр, и в это время другие диверсанты, уже в форме НКВД, атаковали штаб корпуса. Пленные сообщили, что их высадили с самолётов. А тут со стороны немцев прилетел самолёт и высадил ещё одного в форме моряка. Бойцы в военно-морских знаках различия не разбираются и не знали, что напали на старший комсостав.

– Это должно их извинить? – спросил я, морщась оттого, что меня не совсем аккуратно усаживали в машине. – Были бы тут бойцы террор-групп, я бы уже отдал приказ на ликвидацию тех, кто на меня напал. К сожалению, прибудут они только через сутки, а значит, эти уроды будут жить лишний день.

– Это же свои, товарищ капитан второго ранга.

– Они мне… не свои, майор, а врагов я… уничтожаю…

– Похоже, рёбра сломаны, нужно в медсанбат везти, – заметил один из капитанов, аккуратно ощупывая мне бок.

– Не нужно, – отказался я. – Везите в штаб армии.

– Товарищ капитан второго ранга, у вас два перелома со смещением. Тут к медикам нужно.

– Хорошо, но быстро.

Злость потихоньку уходила, так что я лишь морщился, пока мы катили к медсанбату. Майор же рассказывал, что тут устроили диверсанты. Похоже, бойцы, напавшие на меня, были его, и мои слова он явно воспринял всерьёз и теперь опасался за их жизни, а возможно, и за свою.

Я уже немного успокоился, злоба стала уходить.

– Вот что, майор, насчёт бойцов можешь не опасаться, отдавать бойцам террор-групп приказ на их ликвидацию, чтобы мне их головы принесли, я не буду. У вас есть военная прокуратура, факт нападения на старшего по званию имеется, так что пусть всё по закону будет.

– Товарищ капитан второго ранга?! – умоляюще протянул майор.

Говорить было больно, отдавало в бок, но такая защита подчинённых вызывала у меня уважение. Хотя, похоже, у него личный мотив. Родственник среди бойцов? Нужно уточнить, вот только сил нет.

Заметив, что Исцеление зарядилось на семнадцать процентов, я вылечил рваную рану с внутренней стороны щеки. Бок болел, но вздувшаяся щека и боль в ней мешали говорить. Заряд потратил полностью, но говорить сразу стало легче. Вот и поинтересовался:

– У тебя среди них родственники? Что-то больно тебя судьба их волнует.

– Командир, племянником будет.

– За свои поступки нужно отвечать, а он не только бойцов не остановил, но и поторапливал их. Так что за дело получит.

Больше я говорить не стал. И так от боли на лице выступил пот: казалось, каждое слово, каждая буква, произнесённая мной, отдавали в бок. Мы катили по полю, водитель старался вести аккуратно, но всё равно мотало и трясло.

Майор поворчал, недобро поглядывая на меня, но больше мы не разговаривали. Так мы добрались до медсанбата. Да, было видно, что было нападение, его последствия ещё не убрали. Ставили поваленные палатки, убирали сгоревшие, вывозили раненых и хоронили убитых, которых было немало.

Измученный военврач третьего ранга помог мне снять форму и, качая головой, начал вправлять рёбра, после чего туго замотал торс бинтом. Причём мне пришлось доставать свой запас, делая вид, что достаю из кармана шинели, потому что бинты у него закончились. Однако сработал он хорошо, и почти точно поставил диагноз о количестве сломанных рёбер, только о трещинах не знал: тут рентген нужен, а его в медсанбате не было. Я попросил его выдать мне справку о повреждениях.

Кстати, несмотря на то, что ремешок планшетки мне порвали и чемоданчик распотрошили, в итоге всё собрали и вернули на место. Майор и его бойцы не представились, но я подслушал и теперь знал, кто они. А узнав, что у главврача медсанбата имеется телефон, я попросил связать меня со штабом обороны.

Связавшись с дежурным по штабу, я назвал себя и сообщил, что на меня напали такие-то бойцы под командованием такого-то командира, и, перечислив, какие повреждения я получил, попросил направить сюда для проведения следствия представителей военной прокуратуры.

Оказалось, они уже были в этом районе, проводили расследование в связи с проявлением трусости бойцами охраны штаба корпуса, которые отошли, вместо того чтобы защищать его. Дежурный обещал направить их ко мне. Уточнив, можно ли меня перевозить, за мной выслали машину и сказали, что сообщат командованию о моём прибытии.

Сейчас на фронте было затишье: два наших крейсера обстреляли немцев, и те пока прекратили атаки. Сотрудник военной прокуратуры, который нашёл меня на территории медсанбата, опросил меня и, пообещав разобраться с вопиющим поведением местных снабженцев, покинул палатку и направился брать показания у виновников инцидента.

Проследив за ним, я увидел, что то отделение бойцов и их командира попытались было спрятать, но дотошный следователь их нашёл и майору втык сделал. После их опроса забрали троих: техника-интенданта второго ранга, бившего меня бойца и ещё одного, порвавшего мне форму и ремешок планшетки. Кстати, форму уже привели в порядок: одна из девушек шустро пришила пуговицы. А планшетку не чинили, просто подсунули другую, новую.

Когда подошла машина, я уже был готов. Почти вылечил рёбра, убрал переломы, два ребра полностью вылечил, у других переломы и трещины пока остались, но боль уже утихла. Я был аккуратно усажен в машину. Надо же, лимузин прислали, ЗИС-101, ход у машины действительно мягкий, для раненого самое то. В машине был адъютант командующего, а в сопровождении – грузовик с бойцами в качестве охраны.

Уезжал я с некоторым удовлетворением в душе: быстро тут всё сделано было, даже военно-полевой суд провели. Техника-интенданта разжаловали до простого красноармейца и отправили на передовую, в одну из тех рот, что в окопах сидели, и одного из бойцов вместе с ним. А мелкого приговорили к расстрелу, и тут же привели приговор в исполнение: расстреляли бойца перед строем. Ни черта не жалко, тем более всё по закону: напал на старшего по званию, да ещё нанёс тяжкие телесные, вот и получи. Понять и простить? Не, не слышал.

Среди снабженцев это вызвало довольно сильные волнения: кто-то считал, что всё правильно, но большинство, особенно среди тех, кто участвовал, но избежал наказания, считали, что приговор был излишне суров. Но они недолго так говорили: особист намекнул, что и они вскоре отправятся на передовую, те и заткнулись. А я был доволен: кровь не на мне, совесть моя чиста, всё по закону. Хотя всё равно, неправильно это было, нехорошо. А виноват техник-интендант: что ему стоило попридержать своих людей? Да, нехорошо как-то прошло моё тут появление.

Об этом я и размышлял, пока мы тихонечко, чтобы не растрясти мои раны, ехали к Симферополю – именно в этом городе и располагался штаб обороны. Дорога заняла больше часа. За это время я пустил на излечение всю зарядку. Не всё восстановил, трещины остались, но машину покинул уже сам, хотя и держался за бок. Мой чемоданчик нёс капитан, адъютант командующего. Форма у меня была в порядке, чистая и выглаженная, а чистка после того, как меня тут «приветливо» встретили, требовалась обязательно.

Здесь я познакомился с генерал-лейтенантом Сафроновым, который командовал Севастопольским оборонительным укрепрайоном, находясь в подчинении Закавказского фронта. И командовал он отлично: немцы не смогли взять Симферополь, остановившись в десяти километрах от города.

Помнится мне, в прошлой моей жизни тут другой командир командовал, и именно он сдал немало территорий, заняв оборону у Севастополя. Значит, зря я Сталину на командира обороны наговаривал, тут другой командует. Сейчас тут ситуация тоже критическая, но не настолько, как могла бы быть. Интересно, почему Сафронов в прошлой жизни не командовал? Ранен был? Убит? Не знаю.

Здесь же я познакомился с командованием обороной. Командующего флотом не было, он отбыл в Поти и будет не скоро. Его замещал контр-адмирал Елисеев, начальник штаба флота.

Я принял извинения за нападение, признав, что, действительно, некрасивая история произошла, и сказал:

– Не будем вспоминать эту историю, была и была, забудем. Лучше поработаем. Нужно составить списки необходимого вооружения и техники. Террор-группы доставят всё на территорию обороняемого края и передадут вам. Нужно прикинуть, кому и что передать, чтобы потом не медлить.

– Вам не тяжело? Может, сядете? – спросил один из командиров в звании полковника. Медиков в зале, где проводилось совещание, не было, но вот нашёлся человек, который озаботился моим состоянием.

– Благодарю, мне уже лучше, я постою.

Я начал описывать и перечислять, что будет доставлено через пару дней, и видел, как светлеют лица Сафронова и его подчинённых. Узнал, что с танками у них сплошные проблемы, всего один батальон, да и тот оснащён слабо, машин едва на роту хватало. Так что теперь этот батальон нужно срочно разворачивать в полк, а это значит отзывать с передовой танкистов, которые пошли воевать в пехоту.

Сказал и насчёт захваченных у немцев самолётов. Артиллеристов порадовал пополнением. Для армии это немного, тут на дивизию стволов едва хватает, но с учётом потерь при отступлении и это как глоток чистого воздуха для подводника.

Дальше я устал. Мне выделили комнату в одном из домов рядом со штабом и ординарца. Поужинав (а был вечер), я отбыл ко сну.

* * *

Следующая неделя пролетела как один миг. Врачи меня осмотрели, отметили динамику выздоровления, сделали рентген (хорошо ещё, что к тому времени я не залечил повреждения полностью, сделав это позднее). Находясь на излечении, я просто отдыхал. Покупал бочками черноморскую рыбку, как свежую, так и солёную, икру. Купил также насколько мешков сухофруктов. Жаль, следят, особо не развернёшься, но и этого пока хватит.

А потом я сказал, что прибыли бойцы террор-групп, взял машину и стал кататься по пустынной местности, доставая технику, штабели с боеприпасами, а также бочки с топливом и разным горючим. С топливом и боеприпасами здесь были серьёзные проблемы. За пару дней я передал всё, что планировал, дальше уже интенданты передадут всё войскам.

Половина танков были не на ходу, требовали ремонта, но благо имелись ремонтники, которые с радостью знакомились с новыми для них машинами. «Тридцатьчетвёрки» они знали, в армии были такие, десять штук, но уже все потеряны в боях, а тут я передал им КВ и запчасти к ним. Поэтому разбирались и чинили, ставили на ход. Что не могли починить, закапывали в землю по самую башню.

Формировался полк трёхбатальонного состава: первый батальон тяжёлый (КВ и двадцать новеньких немецких «четвёрок»), второй – средних танков и третий – лёгких. Формировался он в тылу, его готовились использовать для прорыва обороны.

А вот французские броневики я отдал не все, только четыре, оставив два при себе. Артиллеристы и авиаторы также получили вооружение, лётчики знакомились с трофейной техникой. Артиллеристам помимо орудий советского производства достались три батареи немецких лёгких полевых гаубиц, снарядов для них завались, хватит надолго: два состава и плюс пара складов с ними было. Стрелковое оружие, особенно пулемёты, тоже были встречены с радостью, но особенно требовались боеприпасы и гранаты.

Всё это теперь было, что позволило усилить оборону на несколько порядков. Зенитная оборона также усилилась, всё же я передал сто шестьдесят семь зенитных единиц, от пулемётов до шести крупнокалиберных орудий 85 миллиметров. А вот немецкие зенитки не передавал, оставил у себя со всем запасом снарядов к ним. Автотранспорт тоже передал, в основном для танкистов (чтобы пехота не отставала) и артиллеристов (для перевозки боеприпасов).

Октябрьский, командующий Черноморским флотом, прилетел на транспортном самолёте под прикрытием двух звеньев истребителей через три дня после моего прибытия, но было поздно: я уже фактически всё передал армейцам, флоту достались крохи – небольшие запасы авиационного топлива и боеприпасы для самолётов, которые у меня тоже были.

В принципе, на этом всё. Помощь мной оказана серьёзная, армейцы, воодушевлённые тем, что террор-группы работают тут, в Крыму, готовились атаковать немцев и выкинуть их с территории полуострова. Я уже отметился у особистов и в секретном отделе, и оба штаба, флота и армии, поставили в моих документах отметки о командировке.

В принципе, можно было возвращаться в Полярный, но раз меня попросили помогать до полного освобождения Крыма, что ж, подождём и поможем. С командующим Черноморским флотом мы не сошлись характерами, как-то сразу не понравились друг другу. Он меня ещё построить пытался, однако я ткнул его носом в приписку о моих полномочиях, сделанную рукой Сталина, пояснив, что я тут сам по себе и ему не подчиняюсь. Больше я его не видел: он предпочёл общаться со мной через своих подчинённых.

Благодаря Взору я много чего о себе услышал. Меньшая часть командиров флота, поддерживая Октябрьского, игнорировала меня, а другая, куда как большая, наоборот, приветствовала как результативного подводника и военного моряка, трижды награждённого высшими наградами страны. Хорошо ещё, что я в Симферополе находился, тут моряков не так много, так что особо не доставали. А забавно, что штаб обороны находится в Симферополе, а штаб флота – в Севастополе.

Так вот, прошла неделя с момента моего прибытия. И пусть я пострадал от полученных травм, но плюсы в этом тоже были: я поднялся на две ступени в Исцелении и тем самым приблизился к вожделенной опции излечения фобий. Я ещё и сам себе повреждения наносил, в основном ножом, поэтому две ступени и вышло. Ничего, я готов был пострадать ради получения нужного бонуса и возможности излечиться от своих страхов.

За неделю армия освоила всё то, что я ей передал. Под Москвой тем временем началось полномасштабное наступление: прибыли-таки сибирские дивизии. И я решил, что хватит отдыхать. Мы договорились с Сафроновым (он давал мне пять дней), что я отправлюсь в тыл к немцам, максимально ослаблю противника (мол, террор-группы готовы работать), а дальше уже начнётся наступление армии. Её усилили: перекинули на судах полнокровную дивизию, плюс пополнили за счёт местных добровольцев и излеченных раненых из госпиталей. Всё готовилось к большому наступлению.

Пятого декабря, как только стемнело, меня на У-2 (это самолёт связи, приписанный к штабу обороны), перекинули в тыл противника. Я указал лётчику, где меня высадить, причём место посадки пришлось подсветить световой ракетой, а то ночь тёмная, не видно ни зги. Высадив меня, лётчик улетел.

Вот и всё, я в тылу, одет всё так же в форму командира военно-морского флота. Пора действовать. Этим я и занялся. Я любил использовать полковой миномёт в 120 миллиметров, и у меня было двести мин, готовых к применению: сто ящиков, в каждом из которых по две мины. Этими боеприпасами и вооружением я с армией тоже поделился, но отдал не всё, оставив себе пару миномётов и тысячу мин. За эти пять дней я планировал потратить здесь весь боезапас.

Высадили меня в глубине обороны немецких войск, здесь стояли именно немцы, а румыны расположились левее, ближе к Евпатории. Достав свой любимый танк Т-28, я переоделся в комбез танкиста и, устроившись на месте механика-водителя, покатил к ближайшей точке, где у меня будет позиция миномёта.

Вообще, и на месте высадки, которую немцы, кстати, засекли, тоже была пара приличных целей, но если отъехать на пару километров, то с одного места я смогу накрыть пять жирных целей и уйти до того, как прискачет кавалерия. К слову, о кавалерии я не шутил, румынские кавалеристы были не так и далеко.

А задача мне (а точнее, террор-группам) Сафроновым была поставлена такая – обескровить дивизии немцев и румын, выбить артиллерию (особенно досаждали миномёты), авиацию, подвижные силы, резервы и запасы на складах. То есть максимально ослабить противника. И на всё это мне давалось пять дней. Немного? Я бы так не сказал.

Октябрьский, который, к слову, и командовал обороной Крыма (Сафронов ему подчинялся), особо в наши планы не вмешивался. Но похоже, от него гадости можно ждать. Он прикидывал вслух, как бы нам навредить, не понимая, что вредит не столько нам, сколько своей стране. Например, он вернул крупные надводные корабли в бухту Севастополя и приказал провести ремонт и обслуживание машин, а значит, в ближайшие две недели они не смогут выйти в море. Да и эсминцы отослал с разными приказами. То есть на помощь от флота можно было не рассчитывать.

Интересно, Октябрьский за кого: за нас или за противника? Я написал докладную записку по этому факту и приказал через секретный отдел флота отправить её в наркомат лично на стол Кузнецову. Но мою докладную записку перехватили по приказу Октябрьского, который её прочитал и с матом уничтожил. Особенно ему не понравились мои рассуждения на тему «за кого он воюет».

Но теперь это уже не важно, я в тылу противника. Тем более Октябрьский всё же приостановил ремонт и обслуживание корабельных механизмов, и через пару дней флот будет готов помогать. С паршивой овцы хоть что-то. А командующего надо менять, я об этом в докладной записке тоже написал. Всё же снимать – это не в моей власти.

Добравшись до будущей позиции, я не стал убирать танк. Глушить тоже не стал, он стоял рядом и тарахтел на холостом ходу. Местность была вполне подходящая, каменистая, готовить позицию не нужно. Я установил миномёт и разложил рядом ящики с минами, взрыватели у которых уже были ввёрнуты. Приготовил шестьдесят шесть мин, на глазок этого хватит, чтобы обстрелять эти пять целей и если не уничтожить, то нанести максимальные повреждения.

Убедившись, что прицел верен, я опустил в трубу первую мину и, держа вторую наготове, отслеживал, куда попадёт первая. Убедившись, что прицел точный, опустил в ствол друг за дружкой ещё пять мин. Первой моей целью стала стоянка бензовозов, и полыхали машины здорово: огненные ручейки растекались по полю, где была стоянка разнообразной техники, и поджигали её.

Дальше пожар всё доделает, тем более ветер помогал, поэтому вскоре я прекратил обстрел стоянки и навёл миномёт на следующую цель. Второй и третьей целями стали две батареи крупнокалиберных гаубиц. Бил я по палаткам с личным составом и местам хранения боеприпасов.

Четвёртой целью стал пехотный батальон, на который и ушли все оставшиеся мины. А пятой цели хватило двух мин. Это был склад с боеприпасами, как я понял, к стрелковому оружию, плюс мины к ротным миномётам. Рвануло и горело красиво. После этого, убрав миномёт, я вернулся в танк и покатил прочь. Пока мины есть, будем снижать поголовье противника на этом участке фронта.

За ночь я использовал почти три сотни мин к полковому миномёту, между прочим, пополнив запас за счёт немцев, у которых были такие миномёты, они использовали трофейные. И пусть запас небольшой, склад на две тысячи мин, но я и этому порадовался.

Я обстрелял пехотные части, особенно те, что стояли в палатках на открытой местности, а не прятались в окопах и блиндажах (этих поди ещё выковыряй), так что потери в живой силе были у них огромные, как и среди артиллеристов. Вот танкистов у немцев было мало. Но зато я навестил один аэродром, оставив его в огне. Румын тоже сильно пощипал. По моим прикидкам, за эту ночь потери только в живой силе у немцев составили более пяти тысяч убитыми и ранеными, так как мины ложились в плотные группы противника, нанося огромные потери. У румын потери были не меньшие.

Также я вывел из строя около пятидесяти стволов артиллерии, примерно столько же миномётов, около сотни единиц автотехники, двенадцать танкеток (это румынские машины), несколько броневиков и три десятка самолётов, тоже румынских. Ну и двадцать два склада. Это всё, что я успел за ночь. Я сильно ослабил противника на этом участке фронта где-то в двадцать километров вдоль передовой. Дальше я не уезжал, но и тут у противника было расположено немало сил.

А к рассвету я укатил километров на двадцать в глубь тыла. Там в скалах я нашёл неплохую пещеру. Устроился, выставив сигнализацию, и вскоре уснул. Хорошо так ночью воевать: я всё вижу, а противник нет. Так и буду действовать.

* * *

Подняла меня сигнализация. Взор показал, что по моим следам двигался отряд румын, с которыми в качестве проводников шли местные татары с собаками. Встали они метрах в двухстах от меня, где прерывались следы танковых гусениц, и дальше собаки след не брали. Ещё бы, я смазал сапоги едкой смесью, то-то собаки скулят и головами трясут.

Я с интересом наблюдал за всем этим, заодно завтракая. В этот раз был отличный кофе с молоком и круассаны, которые я купил в Германии, где в одном из ресторанов их продавали на вынос. Было их немного, поэтому экономил.

И вот вперёд вышел местный следопыт, и он всё же взял след. Мне пришлось выйти из пещеры и банально закидать передовой отряд ручными гранатами. Они отошли и начали занимать оборону. Противников было чуть больше сотни: десяток татар и рота румын.

Достав ротный миномёт, я стал укладывать мины так, что вскоре румыны и татары побежали от убийственного огня. Пришлось доставать батальонный миномёт, чтобы никто не ушёл, но, к сожалению, это выдало моё местоположение, а время было обеденное, и до темноты ещё пять часов.

Уезжать я не торопился. Прокатился на танке до стоянки грузовиков, на которых приехали румыны. Все машины, к слову, оказались наши: румыны вполне охотно использовали трофейную технику и вооружение. При машинах были водители, но я клал мины так ювелирно, чтобы осколками не повредить технику, в ямы или в овраги. Так что водители сбежали, бросив машины, включая вполне исправный БА-10. Всю технику я убрал в Хранилище. Стрелковое оружие с амуницией тоже собрал.

Отъехав в сторону, я укрылся в овраге и стал готовить мины для полкового миномёта. Успел вскрыть около сотни ящиков, оттереть мины от смазки и вкрутить взрыватели, когда, наконец, появились первые подразделения. Причём меня окружали, а в небе крутился связной самолёт с наблюдателем, это был «Хеншель-126».

Достав спаренную зенитку «Эрликон», я устроился в кресле наводчика и со второй очереди сбил самолёт, который крутился на высоте в семьсот метров – пистолетная дистанция. Я бы и с первой очереди сбил, но лётчик успел дёрнуться, так что только хвост измочалил, а второй я его всё же добил, никто не выпрыгнул из этого огненного комка, что врезался в землю.

Зенитку я пока убирать не стал: мало ли снова авиация. Проверил, как стоит полковой миномёт, и открыл огонь по дальним пехотным подразделениям. Я бил по крупным скоплениям, больше двух мин не тратил, потому что там все разбегались и залегали, и я переносил огонь на других. Проредил я противника знатно: убитых было больше пятисот, раненых в два раза больше. Меня уже не окружали, а пытались отойти, в основном поодиночке.

Кроме того, был налёт шести румынских бипланов в версии штурмовиков. Я сбил три из них, ещё одного подбил, и он с дымами уходил, остальным не дал провести штурмовку. Часть сброшенного груза досталась немцам, отчего они сильно матерились, проклиная мамалыжников.

Постреляв ещё немного, пока мне это не надоело, я убрал зенитку и миномёт с запасом мин и достал танк, на этот раз «тридцатьчетвёрку». Броня у него, конечно, не как у КВ и тем более Т-28, но скорость куда выше, а меня сейчас интересовала именно она.

Я легко вырвался из окружения. А что, не зря же я первым делом выбивал противотанковые орудия и своих конкурентов – батальонные миномёты. Так что спокойно ушёл.

* * *

Сафронов пожал мне руку и поинтересовался:

– Улетаешь?

– Пора в часть вернуться, – кивнул я, встряхнув ему кисть. – Приказ выполнен, ваша армия занимает оборону на перешейке, окапывается хорошо, как я видел, вторую линию обороны строят. Трофеи взяли шикарные, пленных вон почти семьдесят тысяч. Дальше сами.

– Это да. Командировочное удостоверение получил?

– Да, – улыбнулся я.

Мне удалось получить предписание командировочного удостоверения на возвращение без даты, то есть без указанных сроков, так что будет время повеселиться. Правда, прежде чем оказаться в Полярном, я должен посетить Москву, доложиться Кузнецову. А потом уже направлюсь по месту службы.

Сегодня двадцать девятое декабря. Крым освобождён, дальше ни сил, ни средств наступать не было, поэтому армия и занимает оборону. Флот, к слову, тремя десантами в тылу здорово подсобил наступлению, заперев большую часть войск противника на полуострове; те, кто не смог сбежать морем, к этому моменту сдались. Поэтому флотских чествовали наравне с армейцами.

А вот Манштейн с частью офицеров штаба успел сбежать – воздухом. Но удалось взять в плен двух румынских генералов и одного немецкого, плюс пять погибших было, их тела обнаружили и опознали.

Я особо трофеи не брал, так, по мелочи, если только склады с продовольствием или то, что противник собирался уничтожить при отступлении. За пять дней, когда я обескровливал противника и потом помогал нашим наступать, обстреливая немцев и румын с их же тыла, я получил опыт использования почти всех бывших у меня в запасе артиллерийских систем, как советских, так и немецких. Опыт нужный: теперь я знал, чего от этих орудий или миномётов ждать.

На международной арене особых различий не было: японцы напали в тот же день, Германия объявила войну США. Всё так же идёт.

Сафронов потом признал, что наступление двигалось как по маслу. Авиация противника (а это бич для советских войск) если и была, то эпизодически. Зато наш штурмовой авиаполк на «лаптёжниках» отрывался вовсю. Когда вышел боезапас к самолётам, передали им тот, что я доставил, собирая на освобождённых территориях, включая авиабомбы.

Лётчики здорово выручали наши передовые части, с которыми они были на прямой связи и могли показывать ракетами, по кому бить, где заслон стоит. Я выбил всю авиацию на полуострове, и у румын, и у немцев, потому так и было. Артиллерию также серьёзно проредил, пехотные и кавалерийские части, которых тут было довольно много. Отчего не наступать, если противник, по сути, сам бежит?

Однако потери всё равно были, и немало. Немцы – солдаты серьёзные, заслоны и засады устраивали очень неплохо. Наши летуны разведку вели, но не всегда точно докладывали. Правда, за время наступления, которое продолжалось две недели, успели набраться опыта, наладилось взаимодействие разных родов войск.

Потом наступление остановилось, встали в оборону. Делать мне тут было нечего, поэтому я покидал Джанкой, куда перебрался штаб обороны Крыма. Поеду своим ходом, местных об этом предупредил.

Вечерело. Я доехал до побережья, где достал шлюпку, ту самую, купленную в Риге, – хорошая вещь. Отплыв и уйдя в темноту, достал гидросамолёт и обер-лейтенанта, умевшего на нём летать. Поднявшись в воздух, мы полетели в сторону Турции, я был за штурмана. Летели на высоте метров двести. Для моего страха высоты темень не преграда, Взор всё показывал, так что было страшно, однако я крепился.

За этот неполный месяц я не раз получал ранения, да и сам себе наносил, а потому Исцеление работало практически постоянно. Так что следующая опция лечения в Исцелении, которая должна открыться, как раз лечение фобий. Открою, излечусь и буду учиться летать. Ну и всему остальному, что запланировал.

Мы летели к берегам Турции, потому что я решил побывать на Средиземном море, прибрать трофеи из британского или пиндосского вооружения. Пока летели, я прикидывал, как прошёл этот месяц. Приказ я выполнил, Крым освобождён, и в Москве это событие отметили праздничным салютом, вторым после того, как немцев откинули от Москвы.

Что касается трофеев, то после того, как я отдал все трофеи, взятые под Москвой, пополнение составило не более пяти процентов объёма Хранилища – мизер. В основном это артиллерия и боеприпасы к ней, в том числе две тяжёлые самоходные мортиры «Карл», которые я обнаружил в Джанкое при наступлении, видимо только-только прибыли. Забрал их вместе с транспортно-заряжающими машинами и боезапасом, примерно по сотне снарядов к каждой вышло.

Также я набрал немало стрелкового румынского вооружения с шестью складами боеприпасов к ним, но главное – холодное оружие. Я реально гонялся за кавалеристами и набрал четыре тысячи сабель разного вида и типа – неплохая коллекция. Сотни три были нашими казачьими шашками и саблями Златоустовского завода. Я подумал: мало ли куда меня закинет, можно будет найти неплохих фехтовальщиков и попроситься к кому-нибудь из них в ученики. Хоть буду знать, как использовать трофеи.

Помимо холодного оружия я взял с десяток настоящих шатров, с обстановкой и коврами внутри – классные вещи, как квартиры. Забрал также семьдесят шесть коней под седлом, выбирая самых лучших, офицерских, примерно трёхлеток. Ими я делиться не собирался.

В принципе, на этом и всё. Трофеев я особо не брал, не хотел заполнять Хранилище, поскольку рассчитывал на средиземноморские трофеи. Думал насчёт боевых кораблей румын, но прикинув, понял, что мне это их старьё без надобности. Лучше у британцев и пиндосов наберу – ух, как я хотел им по носу дать! Союзниками я их не считал и считать не собираюсь. Но работать нужно осторожно и лицо светить точно не стоит. Официально я сейчас на пути к Москве. Не было меня на Средиземноморье, и всё тут.

До побережья Турции было около семисот километров, а дальность у нашего самолёта едва дотягивала до восемьсот. Однако топлива всё равно едва хватило. Начался шторм, и пришлось, тратя топливо, подниматься выше облаков, на предельную высоту самолёта – шесть с половиной километров.

Ладно обледенения не было, но всё равно приятного мало. Вроде и одеты оба были тепло, и кабина закрытая, а всё равно мёрзли. Я достал термос и, налив кофе в крышку, с удовольствием пил, это согревало. Налил и лётчику: сиденья в кабине не были перекрыты, была возможность передать. Этот кофе я взял трофеем у немцев, он из пайков для подводников, там было много бразильского кофе в зёрнах.

Наш «Ар-196» благополучно добрался до Турции. Непогода здесь была заметно слабее, что позволило совершить посадку на поверхность небольшого озера, которое я обнаружил в двенадцати километрах от побережья Чёрного моря. Мы находились где-то в районе города Синоп.

Мы подошли к берегу, и пока лётчик отходил по мелкой надобности (бежать он, к его счастью, не пытался), я заправил машину и убрал её в Хранилище. Потом мы вместе поужинали, а после ужина я убрал в Хранилище и лейтенанта.

Выбравшись на дорогу, вызвал четырёхместный связной «мессершмит» и капитана. У этой машины дальность в тысячу километров, да и скорость куда выше, поэтому дальше лучше лететь на ней.

Так я пересёк Турцию и с двумя дозаправками, двигаясь у побережья Сирии, добрался до Александрии. Прибыл как раз к наступлению рассвета. Самолёт и лётчика сразу убрал в Хранилище, не забыв заправить машину: у меня это уже в привычку вошло, чтобы самолёт всегда был заправлен и можно было сразу им пользоваться.

Я снял форму советского военного моряка (вот уж чем тут точно нельзя светить!) и переоделся в гражданскую одежду. Теперь нужно глянуть, что есть в порту. Именно сюда шли основные поставки для британской армии и её союзников, ну и через Тобрук тоже. Карты местных вод у меня были, я добыл их на аэродромах румын. У немцев карты тоже имелись, но немного: нечего им тут делать.

Вообще, трофеи стоит брать в открытых водах, чтобы свидетелей не осталось, а то быстро свяжут работы террор-групп в портах Германии и в местных африканских: схожесть-то явная. Мне нужны такие проблемы? Вот и я думаю, что нет. И вообще, как я думаю, мне стоит перебраться к Гибралтару и в самом узком месте выслеживать транспорты из конвоев, которые проводят британцы, и самые вкусные из них увести.

Приняв такое решение, я устроился в гостинице, после чего посетил рынок, где в течение двух часов скупал разные фрукты. Особенно много фиников накупил, но и других тоже, включая апельсины и мандарины. Купил также несколько мешков орехов и свежую местную рыбу. Потом я вернулся в гостиницу, где проспал до наступления темноты.

С темнотой я покинул город. На выходе из города пришлось из пистолета с глушителем уничтожить патруль, остановивший меня для проверки документов. Их форма, оружие и машина (открытый «Виллис») стали моими трофеями. При них были два пистолета-пулемёта «Стэн», винтовка «Ли-Энфилд» и у капрала – пистолет «Браунинг». Неплохие трофеи с трёх австралийцев (а это были они).

Времени было мало, и его стоило экономить. Покинув город, я достал самолёт и капитана, который поднял машину в воздух и направил её к проливу. Пока летели, я нанёс себе ножом рану на ноге, после чего вылечил, потратив весь заряд. Но следующая опция пока не открылась.

С двумя дозаправками добравшись до Гибралтара, я убрал самолёт. Следовало спешить. Сразу отойдя на шлюпке от берега, я достал катер, у которого была более глубокая осадка, и направился по проливу к конвою, который как раз проходил мимо. Взором тем временем спешно изучал транспортные суда, выбирая самую жирную цель.

И такая была – транспортное судно типа «Либерти», видно, что новое. И самое главное, судно было на мазуте, а не на угле. Груз сборный, как и обычно в это время. В основном боеприпасы, но помимо них имелись двадцать два бронетранспортёра «М3 Стюард». Все бронемашины вооружены крупнокалиберными пулемётами М2Н, четыре из них превращены в подвижные зенитные точки счетверённых пулемётов.

Кроме этого были тридцать шесть танков «М3 Лее», тридцать два легковых автомобиля «Виллис», шесть из которых в командирской версии с радиостанциями, а остальные, видимо, для патрульных сил. Потом сорок пять «Доджей» – отличные машины повышенной проходимости, причём на всех установлены усовершенствованные турели с крупнокалиберными пулемётами, позволяющими использовать их и как зенитные средства. К слову, в основном турели на патрульных машинах имели низкий угол подъёма ствола, а эти турели уже как полноценные зенитки.

Были также восемь «Доджей» в виде санитарных фургонов и восемь транспортных амфибий – модель не знаю, но кроме двух-трёх членов экипажа такая легко возьмёт на борт с десяток солдат. Сто шестнадцать британских бескапотных грузовиков, трёхтонники, из них половина не крытые, а другие с крытыми кузовами. Не вездеходы, две задних оси и передняя.

Остальной груз составлял боеприпас для вышеперечисленной техники и топливо к ней в бочках. Однако помимо всего судно перевозило полнокровный пехотный батальон с миномётной батареей.

Я на катере рванул наперерез судну. Один из кораблей охранения, видимо, засёк движение и направился ко мне, не включая прожекторы, его наводил акустик. Я же продолжал исследовать содержимое в трюмах и на палубах судна. О, нашёл ещё восемь ящиков с разобранными истребителями «Аэрокобра», причём все модели с установленными 37-миллиметровыми пушками. В соседних ящиках были боеприпасы к ним, топливо в бочках и даже полётные костюмы, куртки, и парашюты в кабинах сложены были. Не знал, что пиндосы так их комплектовали.

Судно уже шло на меня, когда я, раздевшись до исподнего, коснулся борта катера и, отправив его в Хранилище, ухнул в холодную воду. Ну, это не Север, терпеть можно. Успел вовремя: направлявшийся ко мне эсминец включил два прожектора, освещая местные воды. Я узнал этот тип – британский эскадренный миноносец типа Р. Я даже смог прочитать Взором название – «Джон Браун». А корабль-то новый, это его первый поход.

Вообще, такие эсминцы могут ходить на тридцати шести узлах, а сейчас он шёл на двадцати. И шёл прямо на меня, лучи прожекторов метались, ища опасность. Когда он приблизился ко мне, я коснулся его борта, отправив в Хранилище. Меня затянуло в образовавшуюся воронку, но я выплыл. Странно, но тревоги никто не поднял: видимо, посчитали, что команда корвета просто выключила прожекторы.

А я как можно быстрее погрёб навстречу «Либерти», который взял чуть правее, чтобы не столкнуться с эсминцем. К счастью, я успел его коснуться. И тут же ухнул в образовавшуюся полость по размеру корпуса транспортного судна. Выплыл я только благодаря призванному с эсминца спасательному жилету, крепко держась за него и подрабатывая ногами. Хорошо, что конвой шёл без сигнальных огней, видимо, опасаясь подводных лодок. Вполне здраво, между прочим: за конвоем в подводном положении шла подлодка. Хотя нет, это же британец типа Т.

Прикинув, что глубина у субмарины двадцать метров, я достал катер и перегнал его на то место, где будет проходить субмарина. Приготовил чушку 120-миллиметрового снаряда и, убрав катер, ухнул с ней в воду, опускаясь точно на лодку. Глазомер не подвёл, я опустился как раз на подходившую рубку и, коснувшись её ногой, отправил субмарину в Хранилище. Теперь оно было заполнено на восемьдесят семь процентов.

К сожалению, пора было возвращаться. Я сменил снаряд на спасательный жилет, всплыл и на катере добрался до берега. Пока гнал по волнам, избавился от всех, кто был на «Либерти», эсминце и подлодке. Умеют плавать – доплывут до берега, а нет – да и пофиг.

Начинало светать. Доплыв до берега, я тут же убрался подальше, а то там охрана и артиллерийские батареи. После этого я достал «шторьх», и мы с капитаном полетели на нём прочь, к городу Танжер. Закуплюсь там фруктами и отдохну, а когда стемнеет, рвану прямиком к Москве. Хватит пока, добыча и так уже оказалась даже больше, чем я предполагал.

* * *

Уже начинало светать, когда капитан повёл машину на посадку. Посмотрев на его усталое лицо, я понял, что больше этого лётчика не стоит использовать, пока я не дам ему отдохнуть, причём вне Хранилища, потому что там для него проходят мгновения. А то заснёт в полёте – и всё, считай конец.

Даже как-то не верится, что сутки назад я был на Средиземном море и захватил три трофея. Без шуток, это действительно больше, чем я планировал. Кроме того, в дороге я простыл, заболел и, использовав Исцеление, смог, наконец, открыть опцию лечения фобий, которая была мне так необходима. Я тут же ей воспользовался и полностью излечился от своего страха высоты, что и проверил во время этого полёта.

«Шторьх» сел в пяти километрах от города, прямо на дороге. Я достал мотоцикл-одиночку и, спокойно въехав в город, от окраины сразу направился к рынку. Когда я ещё цитрусовых куплю? А тут, кстати, и бананы были.

На рынке я скупил едва ли не половину товара. Прежде всего купил большую корзину с крышкой, в которую мне убирали все мои покупки, а уж куда чудесным образом всё девалось из самой корзины, знать никому не нужно. После этого я снял номер в лучшей гостинице Танжера и лёг спать.

Проснувшись в четыре часа дня по местному времени, я покинул город, вызвал связной «мессер» и капитана и велел ему подниматься в воздух. А поднявшись на километровую высоту, я убедился, что хоть на крыло выйти смогу: нет больше страха. Поэтому я велел лётчику учить меня.

Начали с пилотирования. Во время взлёта и посадки для дозаправки самолётом управлял капитан, а в воздухе он передавал управление мне и внимательно следил за тем, как я держу штурвал, делаю лёгкие наклоны для поворота и меняю высоту. Правда, сетовал, что машина для первичного обучения слишком скоростная, лучше начинать хотя бы со «шторьха». Да разве ж я возражаю? Просто я тороплюсь, потому и лечу на «мессере», ну а заодно использую возможность получить опыт пилотирования.

К рассвету мы добрались до окраин Москвы. Точнее, до них ещё шестьдесят километров, но дальше нам не долететь: не зря тут стоят корпус ПВО и зенитки.

Мы приземлились на заснеженную накатанную дорогу, по которой из-за льда пришлось долго катиться: тормоза не схватывали, нас начинало разворачивать. Наконец остановились. Я убрал капитана в Хранилище, самолёт после заправки отправил следом, достал свой «мерседес» и, поправив шинель (во время одной из дозаправок я переоделся в нашу форму), сел в машину и покатил к столице.

К слову, если кто думает, что летели мы над землями Африки, а потом в сторону Москвы, то он ошибается. Напрямую рванули, над Испанией, Францией, потом Италией в районе Милана. Следом Австрия, Польша, Беларусь – и вот уже столица. Передовую мы давно оставили за спиной, наши немцев уже кое-где и на четыреста километров от столицы откинули. Вроде наступление ещё идёт, хотя коммуникации и оказались растянуты.

Сегодня второе января сорок второго года, и нахожусь я на второстепенной дороге у трассы Можайск – Москва. На трассу мы садиться не стали: уже рассвело, и машин там хватало, в основном армейские колонны.

Выехав с второстепенной дороги на трассу, я покатил в Москву. Дважды меня останавливали, проверяли документы и командировочные. Узнавали, конечно, козыряли и пропускали. Видимо, они доложили о моём прибытии, потому что на третьем посту меня дожидалась машина с командирами в форме госбезопасности, у которых был приказ сопроводить меня в Москву. Ознакомившись с приказом, я кивнул и, вернувшись в свою машину, пристроился за «эмкой» сопровождения.

На предельной скорости мы рванули вперёд. Здесь шестьдесят и семьдесят километров в час – это очень высокая скорость, особенно если помнить о гололёде. Я думаю, мы чудом не попали в аварию, ну и благодаря мастерскому вождению, моему и водителя «эмки».

В Москве меня доставили к Кремлю. Время обеденное, полдвенадцатого было, когда мы к воротам подъехали. Местная охрана, проверив мои документы, попросила меня оставить машину на стоянке, после чего меня сопроводили в кабинет к Сталину. Шинель я оставил в гардеробе, там же охрана мягко забрала у меня и пистолет.

В кабинет меня пропустили без очереди. Сталин, как я понял, недавно встал. В приёмной было не так уж много народу: шестеро сидели, а один генерал-майор ВВС нервно прогуливался у окна, изучая внутренний дворик.

– Проходите, – указав на дверь, велел мне секретарь.

Под взглядами присутствующих в приёмной, похоже, узнавших меня, я прошёл в кабинет и, кинув кисть правой руки к виску, чётко доложился о прибытии.

– Проходите, присаживайтесь, – указав мундштуком трубки на стул рядом с собой, велел Сталин.

Сняв фуражку и поместив её на сгиб локтя, я прошёл к стулу и аккуратно сел, вопросительно глядя на Сталина. Он излучал харизму, и становилось понятным, как он смог всё это сделать. Я подумал, что если бы Сталина не стало, наши не смогли бы удержать оборону. Он был тем самым цементирующим материалом, который держал всё в кулаке, он и управлял страной.

Сейчас Сталин попросил меня рассказать, как всё проходило в Крыму. Я сообщил, что в Крыму бойцы террор-групп использовали в основном миномётное вооружение, как самое действенное и мобильное. Противнику нанесён большой урон. Сталин, видимо, о многом знал: слушая мой рассказ, он согласно кивал. Когда я закончил, он уточнил по моему рапорту, отправленному адмиралу Кузнецову.

– Понимаете, товарищ Сталин, я мог бы снять Октябрьского с поста, но проблема заключается в том, что никого, способного занять его место, я не вижу. Он обладает на флоте достаточной властью и авторитетом, чтобы занимать пост командующего Черноморским флотом. И пусть адмирал излишне, очень излишне, осторожничает, но всё же снимать его сейчас нельзя. Да и как я слышал, сейчас командующий стал вести вполне активные боевые действия: чего стоит недавний обстрел двух румынских портов с многочисленными пожарами.

А в остальном всё прошло удачно. Крым освобождён, наша дальняя авиация снова заняла аэродром в Крыму и сможет теперь бомбить румын; идёт усиление наших истребительных частей, с воздуха Крым прикрыт неплохо; захватили множество зениток, пока всего хватает. Трофеев действительно взяли много, бойцы террор-групп не дали отступающему противнику их уничтожить.

– Я высоко оценил действия бойцов террор-групп, даже подготовил приказы для награждения. Вот только не знаю, кого награждать.

– Я тоже, – развёл я руками. – Знаю только позывные. Мне же награды не нужно, не за награды воюю, делаю что должен. Пора в Полярный возвращаться, лодка моя готова к выходу, командование бригады направляет «Неуловимый» на охоту за подводными лодками противника. Как оказалось, я с этим неплохо справляюсь, мой опыт на Балтике это подтверждает. Немцы охотятся на наши северные конвои, нужно их отвадить. Я уже в предвкушении.

– Обсуждать возможности использования вашей подлодки, товарищ Мальцев, я не буду, командиры у вас опытные. У меня вопрос: где вы пропадали перед командировкой и после неё?

– В Подмосковье. С одной из групп мы проводили рейды по тылам противника, захватили несколько бывших советских складов, которые позднее были доставлены в Крым. После выполнения задания в Крыму тоже работали по тылам противника.

– Хм, и вы не в курсе инцидента в Гибралтаре?

Я был шокирован: чуть больше суток прошло, а Сталин уже знает. Да и ладно бы что важное было. Сколько таких транспортников и кораблей сопровождения гибнет в Атлантике от атак немецких подводников. Думаете, Сталин в курсе? Ничуть. А тут узнал. Почему?

И тут я понял – моряки. Кто-то всё же доплыл и не смог объяснить, как из тёплой койки сразу оказался в воде. Да и подводники тоже: они же под водой шли, а тут раз – барахтаются на воде среди множества людей под удаляющиеся звуки мотора моего катера. Там в воде около девятисот человек почти разом оказались. Да, свидетели есть. Зря я их там скинул, промашка моя, надо было на территории немцев: те их быстро бы по лагерям военнопленных определили и к работе приставили. Сглупил в спешке, признаю.

Британцы быстро поняли, что к чему, и с претензией сразу бросились к Сталину. Только что-то больно быстро среагировали. Не удивлюсь, если они сами готовили подобие провокации, планируя сымитировать работу террор-групп. Очень уж они им мешают, я в британских газетах об этом прочёл. Столько желчи выливалось на бойцов осназа, как будто и не союзники, не одно дело делаем. А тут такой сюрприз: сам подставился, да ещё и свидетелей оставил.

– Не докажут, – вырвалось у меня.

– Значит, всё же ваша работа, – как-то устало вздохнул Сталин.

– Товарищ Сталин, я тут вообще ни при чём, выступал исключительно как куратор. Я в это время по африканским рынкам ходил, закупал свежие фрукты, да и сухофрукты тоже брал, на Севере вещь нужная. А ребята сработали, что-то у них там к британцам было, претензии какие-то.

– А если эти суда появятся и у нас? – устало вздохнул Сталин.

– Не всплывут. Всё захваченное (а это эсминец, субмарина и транспорт типа «Либерти») – его уже нет… – Сделав вид, что делаю над собой усилие, я вздохнул и продолжил: – Я скажу вам, товарищ Сталин, то, чего говорить не должен, я подписку давал. Разглашать эту информацию я могу только в крайнем случае, и как мне кажется, сейчас именно такой момент. Я сразу скажу: об этом я буду говорить только с вами, и надеюсь, ЭТО останется между нами.

Слово «это» я выделил особо, и Сталин это заметил. Я на несколько секунд замер, собираясь с мыслями, и сообщил следующее:

– Бойцы осназа из террор-групп – они не совсем из осназа. Точнее, совсем даже не из осназа. Они из спецназа. Из подразделений специального назначения, если коротко – спецназ. Первые подразделения спецназа в Советском Союзе были созданы в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году в ГРУ. Да, товарищ Сталин, все эти призраки не с нашей Земли, они из будущего, причём не из нашего. Как мне объяснили, даже закон такой есть: перемещения в прошлое невозможны, а в будущее – легко, такие случаи были зафиксированы, а вот в прошлое – нет.

Однако параллельных миров, в которых Земля живёт в разные времена, от динозавров до космических цивилизаций, множество. Если сделать прокол между мирами, появляется возможность ходить из одного мира в другой. В одном из миров сделали крайне плохо работающую установку и, совершив прокол в наш мир, перешли. Сначала разведчики, которые тут устроились. Один из них и завербовал меня, ещё до потери памяти, тут всё без лжи, из-за моей амнезии большая часть планов едва не оказалась под угрозой. Хорошо, что я согласился сотрудничать дальше, за информацию о будущем.

Потом перешли боевые группы. Так как в том мире всё шло, как и у нас, то о скорой войне там, конечно же, знали. Там немцы с двадцати километров изучали в бинокли окраины Москвы, пока их прочь не погнали. Уж извините, охотники половить рыбку в мутной воде всегда найдутся, так что основное, что пришельцы решили тут брать, это ресурсы и продовольствие. В их мире (там две тысячи двести двадцатый год) перенаселение, еды не хватает, едят всякую химию, из-за чего появились мутанты. Это те, что с несколькими руками или головами; тремя женскими грудями уже никого не удивишь.

– И сколько у них населения? – впервые задал вопрос Сталин, с интересом слушавший меня.

Похоже, мой рассказ был в тему. По-другому объяснить, как огромные массивы техники и вооружения перемещаются через большие расстояния, невозможно, а тут всё ложится как надо – пришельцы из другого мира. Я для того и рассказал, чтобы снять с себя подозрения, ну и чтобы не гоняли больше по фронтам, нужно заканчивать это всё. И с пришельцами нужно заканчивать, к этому я и подводил.

– Кажется, девятнадцать миллиардов. Честно сказать, та акция в проливе Гибралтара – она последняя. Ушли парни, отозвали их срочно, там же, в Африке. Возможно, и навсегда.

– Вам известны причины?

– Слышал, – кивнул я. – Учёные нашли чистый мир без населения. Хотят переселить туда три миллиарда и искать следующий мир. Как я понял, свою планету они хотят бросить: она настолько загрязнена, что весь животный мир умер, остались только те, что в клетках или аквариумах. Даже в морях всё мертво. Мертвый мир.

Они хотели миллионов двести к нам переселить, с вами на контакт выйти, даже программу переселенцев составили, но запустить не успели. А тут такая удача. Вот и забрали бойцов спецназа и разведчиков для исследования этого нового мира. И будут другие подобные искать: есть один – найдут и другие.

Хотя, думаю, несколько агентов у них тут осталось. Как найти меня, знают, может, и выйдут на связь. Но я не уверен, что они выйдут на связь. У меня тут за ухом под кожу был вшит радиоприёмник, дальность работы – двести километров, я мог общаться с парнями из спецназа, как будто они рядом стоят. Но в Африке мне его удалили. Пару минут операция шла, и следа шрама нет – такие высокие технологии. Высокие, а вылечить амнезию не смогли. Голова и в их будущем – тёмный предмет, который до сих пор исследуют. Там же, в Африке, я узнал правду о своей амнезии.

Это всё, что я знал о парнях. Разве что ещё то, что в основном там русские, наши парни с территории бывшей России. Меня доставили до столицы, вернули машину, а дальше вы знаете: встретили у одного из постов и сопроводили в Кремль.

– Любопытно. – Сталин задумался, а после посмотрел на меня и уточнил: – А что там с амнезией?

– Оказалось, они сами её и устроили, а потом разыграли всё с вербовщиком, как будто ничего не знают. Мальцев идиот, согласился на непроверенный эксперимент по обучению иностранным языкам: в память загружают гипнограммы с нужной информацией. Языки я теперь знаю, но его личность они случайно стёрли, и очнулся уже я. Для пришельцев ситуация оказалась неприятной, но они её шикарно разыграли. Я поинтересовался, не захотели ли они в тело Мальцева загрузить другую личность, так они заюлили и стали убеждать меня, что это не так. Но как-то не верится уже.

– Любопытно… Они расплатились с тобой информацией?

– Это да, всё для страны, всё для победы. К слову, мой «мерседес» теперь нет возможности перекидывать из города в город, поэтому я бы хотел передать его в гараж Генштаба. Хорошая машина. Что касается этой войны и последующих лет, то я краткой информационной выжимкой дам, что у них происходило. Война у них закончилась девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, когда трое наших солдат водрузили над Рейхстагом в Берлине красный флаг. Именно солдат: вами были введены погоны и звания советского офицера и советского солдата, в начале сорок третьего, я это хорошо запомнил.

Потери Советского Союза в этой войне убитыми и пропавшими без вести составили около двадцати семи миллионов, цифры приблизительные, точно подсчитать так и не смогли. По сути, победу над немцами у нас украли. Британские и американские войска подошли к Берлину, когда мы его уже взяли. Причём на нашем пути немцы цеплялись за каждый клочок земли, а перед силами США и Британии дорогу чуть ли не коврами устилали. Они желали оказаться в зоне оккупации наших так называемых союзников, а не нашей.

Именно поэтому немцы капитулировали восьмого мая, и американцы с британцами капитуляцию приняли, наших не позвали, только какой-то наш генерал был, не помню фамилию. Вы тогда осерчали, стукнули кулаком по столу, и с нами тоже была подписана капитуляция, но девятого мая. Поэтому получается, что союзники празднуют победу восьмого, а мы девятого мая. Причём победу они приписали себе. Вы попытались возразить, но вам напомнили о долгах по ленд-лизу.

К тому же осенью сорок пятого на Японию были сброшены две ядерные бомбы – мощные бомбы разрушительной силы. Япония сразу капитулировала, а у нас такого оружия не было. Сейчас его создают в Штатах, называется «Манхэттенский проект». Так что с нами американцы разговаривали с позиции силы. Только в сорок девятом у нас была создана и испытана первая бомба, показали бывшим союзникам.

К слову, к середине девяностых годов двадцатого века в США из учебников истории убрали информацию о том, что в Великой Отечественной войне, которая сейчас идёт, участвовали русские. Войну выиграли США при небольшой помощи Британии, и точка. И убедить простых американцев в нашем участии практически невозможно: в учебниках же правда написана. Они ещё и возмущаются, чего это мы их победу прикарманили и празднуем.

Сталин внимательно слушал, заметно осев в кресле и осунувшись. Неприятные новости, понимаю, хотя то, что мы победим, его и порадовало. Я же продолжал вываливать на него информацию о том, что будет дальше, с небольшими своими фантазиями.

– После окончания войны началась другая война, но уже холодная. Продолжалась гонка вооружений, которую Советский Союз в итоге проиграл, потратив силы и ресурсы, так необходимые разрушенной стране. Поэтому в тысяча девятьсот девяносто первом году последовал развал страны и создание Российской Федерации, где властвовала демократия. Как говорили американцы: мы планировали развалить Союз за десять лет, а русские справились за полгода.

Кто виноват, я не скажу, хотя винят Хрущёва. После вашей смерти в пятьдесят третьем власть силой захватил Хрущёв, которому помогал маршал Жуков, убирая ваших людей. Кого расстреляли, кого посадили. Берию вот расстреляли, он в командировке был. Позднее Хрущёв, чтобы поднять свой авторитет, заговорил о культе личности, о вас, делая из вас монстра, пьющего кровь младенцев, а Берии, со слов Хрущёва, каждый день привозили девственниц-школьниц. Хрущёву рукоплескали стоя, толпа ещё та проститутка: кто платит, тот девушку и танцует.

Также Хрущёв снял наблюдение за высшими чиновниками и запретил их аресты. Это и привело к развалу страны: рыба гниёт с головы. Дети этих чиновников, разъезжая по заграницам и видя, как там живут, сами становились чиновниками и привели всё к развалу. В девяностые, после развала в стране, был голод, девушки мечтали стать проститутками, толпами идя на панель, а парни – бандитами. Страну захлестнул вал бандитизма и наркомании.

Многие молодые люди, отринув заветы предков, стали нацистами, вскидывая руки в нацистском приветствии и читая гитлеровский «Майн капф». Они нападали на кавказцев, как на расово неполноценных, а также на ветеранов этой войны, срывая награды с их пиджаков, избивая стариков и крича, что если бы не они, то мы жили бы в цивилизованной стране под немцем.

Постепенно ситуация в стране выправилась. Однако Россия занимала огромные площади, на которые исходили слюной все соседи, а количество населения росло, особенно в Китае. Пытались нападать, устроить гражданскую войну, чтобы ввести войска и не уходить, как это постоянно делали пиндосы с другими государствами. Постепенно границы сдвигались, а земли занимали китайцы, войска США и их прихвостни. Думаю, теперь вы поймёте, почему наши потомки так их ненавидят и готовы порвать голыми руками – все наши беды от них. Сначала англичане гадили, но после этой войны они сдадут позиции США, и потом уже пиндосы поднимут выпавший из ослабевших британских рук флаг, объявив нас своими главными врагами.

Так и было до момента, пока не заработала установка: не жили – выживали. К слову, переводить будут только своих, а установку уничтожат. Говоря, что всех выведут в новый мир, они имели в виду своих, три с половиной миллиарда, остальные им безразличны, пусть дохнут, заслужили. Мне так прямо и сказали. Если коротко, это всё, товарищ Сталин.

Он молча кивнул, уйдя в свои мысли, и мы минут пять просидели в тишине, пока Сталин не очнулся и не спросил:

– Есть ещё что-то, что я должен знать?

– Мне дали короткую выжимку по богатствам нашей земли, которые пригодятся в этой войне. В Татарстане, вверх по реке Кама, находится самое крупное нефтяное месторождение в мире. В Якутии алмазы можно руками собирать. Алмазы – для оплаты ленд-лиза, нефть – для наших танков и самолётов. До месторождения от города Чистополь вверх по реке километров двести. Точнее не скажу. В будущем там будут стоять города нефтяников: Лениногорск, Альметьевск, Набережные Челны, но пока там нет поселений. Искать нужно.

После этого Сталин отправил меня в один из кабинетов Кремля, приказав всё, что я помню и знаю, изложить на бумаге. Никаких машинисток: никакой утечки информации быть не должно. Писал я собственной рукой на пронумерованных страницах. Снаружи стояла охрана. Тут я жил (благо санузел с душевой имелся), тут и писал, убирая в сейф листы, когда кто-то заходил.

Через неделю зашёл Сталин. Вообще, он каждый день на часок заглядывал, читал, что я успел написать: почерк у меня неплохой, разборчивый. Но в этот раз он был не один, с ним был Берия. Значит, ему доверяли, раз посвятили его в эту информацию. Теперь уже он плотно контролировал меня, и именно он задавал вопросы, на которые я письменно отвечал. Или показывал на карте: на стене висела довольно подробная карта всего Союза. Особенно его интересовал «Манхэттенский проект». Всё, что помнил, я описал. А помнил я, как оказалось, немало.

* * *

Честно сказать, я не ожидал, что проведу в том кабинете аж два месяца. Могу сказать уверенно, что меня выжали досуха. Похоже, Сталин с Берией тоже в этом убедились. Так что в середине марта меня пригласили в кабинет Сталина, где он поблагодарил меня за предоставленную информацию. Ему только что доложили, что первое же пробное бурение ясно показало, что нефть в Татарстане есть, и богатые залежи. Это многое меняло. А меня отпускали по месту службы.

– Вот так просто я могу идти? – даже не поверил я поначалу.

– Я не могу лишить флот хорошего и уже знаменитого подводника. Ваша подводная лодка, товарищ Мальцев, всё так же закреплена за вами, хотя и совершила два похода под командованием командира дивизиона. Удачные, насколько я знаю.

– Спасибо, товарищ Сталин.

На этом меня отпустили. Я посетил наркомат, где закрыл, наконец, командировочное. Дежурный созвонился с аэродромом и сообщил мне, что вечером вылетает борт в Мурманск, а там и до Полярного недалеко. Распрощавшись со всеми, я доехал на машине, выделенной мне наркоматом, до аэродрома и вскоре уже был в воздухе. Недолго осталось, вскоре я окажусь дома. Уф, наконец-то боевая работа, а то действительно засиделся.

В своём вынужденном затворничестве я видел всего два плюса. Во-первых, за Крым меня наградили орденом Боевого Красного Знамени, а во-вторых, среди охраны Сталина я нашёл неплохого сабельника, с которым мы каждый день по часу фехтовали – больше времени не давали. С ним я постигал азы фехтования.

А боец оказался настоящим учителем и наставником, только они могут спокойно, без крепких выражений, раз за разом показывать нужное движение, пока ты его не освоишь. Я бы сорвался, а этот нет, и за два месяца совершил чудо – дал мне основы. Да и тело я неплохо подготовил, уже не опасаюсь повредить связки при резких движениях шашкой или ударах.

Самолёт был практически переполнен, но место мне досталось неплохое. Я сидел на лавке, положив ноги на мешки с почтой, и размышлял. Отпустили меня, конечно же, не просто так. Подписок надавал множество, в том числе и о том, что если пришельцы выйдут на контакт, то обязуюсь немедленно сообщить. Мой особист будет посредником и даст знать кому нужно.

То, что теперь я всю жизнь буду под колпаком, это понятно, с самого начала знал, что так и будет. Но это ладно. Инфу я слил, вроде поверили, тем более я большей частью правду говорил, а остальное мной же и придумано.

А теперь меня ждут боевая работа и служба. Сейчас нужно добраться до Полярного, узнать, как там моя лодка и команда, заселиться в квартиру, ну и начинать работать и учиться. У Полярного неподалёку есть свой аэродром, стоит договориться о частных уроках по пилотированию, а со штурманом моей лодки – об учёбе по навигации. Он уже опытный, несмотря на молодость. Даст основы, а опыта сам наберусь. У особиста научиться управлению корабельной артиллерией, там много нюансов, которые я должен знать. В принципе, пока всё, хватит и этого.

А самое главное – не афишировать содержимое Хранилища, это я о мелочах вроде еды, в том числе тропических фруктов. Нет, я понимаю, что не удержусь, я себя знаю, но просто важно не оставлять улик: весь мусор убирать в Хранилище и потом при удобном случае избавляться от него.

Вот так я и размышлял. Дозаправка не требовалось, дальности как раз хватало долететь до Мурманска, но на полпути посадку всё равно сделали. Куда бросились все пассажиры и экипаж, как думаете? Правильно, в туалет. Все же четыре часа полёта – это слишком много, чтобы терпеть, так что такие промежуточные посадки необходимы.

Полчаса мы там простояли. Уже заметно похолодало, но пока терпимо, хотя я и подумывал незаметно под шинель надеть бушлат. В местной столовой нас напоили горячим чаем со сладкими булочками (вот лётчики живут!), и мы полетели дальше, вскоре добравшись до Мурманска.

Прилетели ночью, попутной машины не было, поэтому я устроился в казарме при аэродроме. Тут в общежитии для командиров держали несколько коек для таких вот командированных. Машина будет завтра, идёт в Полярный, заедет за мной. Вскоре я уснул.

* * *

Подняли меня рано, сказав, что машина ждёт. Глянул на часы – шесть утра. Быстро умывшись и собравшись, я вскоре сел в салон «эмки». Машина была полна, я занял последнее свободное место, причём все командиры были старше меня званием, был даже один контр-адмирал, с которым мы всю дорогу разговаривали о боях в Крыму. Он был в курсе, что я в них участвовал.

К слову, он теперь будет служить у нас. Его перевели с Тихоокеанского флота, будет принимать силы береговой обороны. Это значит, под его командованием будут не только пограничники, зенитчики и артиллеристы, но и сторожевые корабли. Оборона территориальных вод и суши – вот его задача.

Мы спокойно доехали до Полярного, пройдя все проверки на постах. Меня высадили на перекрёстке, откуда рукой подать до дома, где я получил квартиру. Пока я дошёл до неё, успел встретиться и поболтать со множеством знакомых, так что в квартиру ввалился, можно сказать, уставшим и потрёпанным. Умылся, проверил запасы, оставил чемоданчик и направился в штаб нашей бригады ПЛ Северного флота.

Там меня уже ждали. Я сообщил о прибытии, и мне поставили отметку об окончании командировки. Вопрос о задержке здесь даже не прозвучал: видимо, предупредили. Я пообещал позднее накрыть стол, обмыть награды.

Потом я посетил стоянку своей лодки. Ох, как меня команда встречала! Я похвастался третьей звездой, всё же получил её благодаря им. С ними тоже обещал обмыть это событие.

Лодка была готова к выходу, припасы загружены, осталось узнать в штабе, когда выходим. Денщику я передал грязную форму, а сам отправился во флотскую баню, которая сегодня работала. Отдыхаем!

* * *

Два следующих дня пролетели быстро. Я принял лодку (после длительной командировки это обязательно), и на следующий день мы направились к выходу. Командир нашего первого дивизиона капитан второго ранга Гаджиев был на борту, наблюдал за работой. Это он командовал лодкой, пока меня не было.

Без меня у них было два выхода, результатом которых стали потопленный транспорт в три тысячи тонн водоизмещением во время первого похода, а во время второго – установка якорных мин, на которых подорвались норвежский пароход и небольшой немецкий тральщик. Успех несомненный, не зря у Гаджиева на груди сияет новенький «боевик», успел получить. Кстати, орден он обмывал вместе со мной, так сошлось.

А вообще, эти два дня отлично прошли: в самом деле, как домой вернулся. Правда, есть опасения. Я уверен на все сто, что мне готовят медовую ловушку. Моего старого радиста, он же шифровальщик, сплавили на другую лодку с повышением в звании, и на его место была направлена младший лейтенант Марина Червенец. Я когда получил приказ о переводе, подмахнул не глядя: по фамилии же не понятно, что это девушка двадцати лет, тем более отзывы о ней, как о специалисте, были восхитительны. А там вон оно как.

Это в Кремле дело было. Парни из охраны, когда мы тренировались в боксе и фехтовании, завели разговор о том, какие девушки мне нравятся, ну и свои предпочтения описывали. Вот я и ляпнул, что мне нравятся девушки (красивые, естественно, плюс дал описание по своему вкусу) в военно-морской форме: мол, в форме они особенно заводят, аж с ума схожу. Пошутил, блин. Надо сказать, быстро сработали, не ожидал.

Я предполагал, что медовую ловушку как-то по службе проведут, но чтобы дошло до такого – чтобы на подводную лодку, где априори нет и не может быть женщин, направили девушку, – вот этого точно не ожидал. Я не знаю, были ли девушки в командах подводных лодок, может, в какой другой стране. Если нет, то наша Марина будет первой.

Я устроил ей экзамен по специальности: думал, завалю и сменю спеца. А она его с лёгкостью сдала. Главный специалист Северного флота, такого поди завали, я и половины её ответов не понял. Ажиотаж с её назначением длился два дня. Командиры мне осторожно намекнули: если с ней что случится, мне лучше не возвращаться. Главная красавица флота, папа высоко сидит, недавно в Москву перевели. Мол, береги, иначе плохо будет.

К слову, Инга до недавнего времени занимала почётное второе место. Она уже давно утешилась и неделю назад вышла замуж за старпома с флагмана. За это мужской клуб базы и снял её со второго места: замужние не участвовали.

Честно скажу: я не знаю пока, как реагировать. Как Марина получила эту должность? Через постель? Но это с Головко надо переспать, да и то сомневаюсь, что тот смог бы продавить, чтобы её в подводники перевели. Тем более она позиционировала себя как недотрогу. Отец? Может быть, большая шишка в политуправлении? Или вот госбезопасность: эта если надавит, то всё, что нужно, получит. В общем, не знаю, но буду держаться настороже.

А вообще, я девушку недавно впервые увидел: как-то по штабу флота не бегаю и в радиоузел не заглядываю. Хотя слышал о ней краем уха, не без этого, и хотел поглядеть, на кого вся мужская часть базы флота слюни пускает. Но увидел вот только сейчас. Что сказать, у меня самого слюнки бегут. Всё, не думать, не думать. Госбезопасность тут ошибку совершила: подчинённые для меня неприкосновенны, спать с ней точно не буду, принципы такие.

Выглядела она на все сто: длинные, до попы волосы цвета воронова крыла, заплетённые в красивую косу, большие зелёные глаза (никогда таких ярких не видел), тонкие изогнутые брови, полные чувственные губы, красивый подбородок и маленький носик, юбка, подчёркивающая крутой изгиб бёдер, и грудь размера два плюс – всё в ней настолько гармонично и женственно, что вызывает невольное восхищение.

Вела она себя как Снежная королева. И красива была, этого не отнять, и форма пошита по фигуре и из отличных материалов – глаз не оторвать. Каюта у неё как у радиста своя, так что где будет жить, понятно, душевая там тоже имеется. В принципе, службу потянет. Тем более это такой специалист, который в основном сидит на своём месте. Так что махнул рукой: пусть будет, самому интересно, что из этого выйдет.

Этот первый выход скорее учебный, чем боевой. Флагман Северного флота вполне активно осваивался, и вот, наконец, было решено провести первые ходовые испытания, чтобы узнать, на что способен корабль. Задача мне была поставлена – проверить окрестные воды на предмет подводных лодок противника. Так что побегает крейсер по водам Баренцева моря (первый выход рассчитан где-то на сутки) и вернётся. Всё это время мне необходимо сторожить вход в устье и гонять чужие субмарины, при возможности их уничтожая. Я уже считался вполне состоявшимся подводником и специалистом по охоте на коллег.

Сейчас я стоял с вахтой на ходовом мостике рубки, поглядывая по сторонам. Взор брал уже на девять километров и пятьсот пятьдесят два метра. Пока было тихо, только сторожевик, тот самый, переданный мной флоту ледокол, торосил перед нами путь, и всё. Ничего, до выхода из залива пять километров, и там видно будет, ждут нас или нет. Позади под парами стояли флагман и два эсминца, и когда мы вышли на чистую воду, за нами первыми пошли эсминцы. Пора работать.

– Внимание, наблюдаю перископ неизвестной подводной лодки, – сообщил я, вглядываясь в бинокль. Тут, кроме моей лодки, никого больше не должно быть.

Субмарина действительно была, только британская. Ну и она точно не на перископной глубине находилась, а на сорока метрах. Но главное, показать, как я её засёк, дальше дело техники.

Наклонившись в люк, я передал через посыльного:

– Радисту. Передать на «Мурманск». Обнаружена неизвестная подводная лодка.

Антенна была поднята, так что Марина, сразу зашифровав сообщение, стала отстукивать его на своей машинке. Я же, глядя в бинокль и делая вид, что продолжаю видеть перископ, сообщил:

– Перископ ушёл под воду, лодка погрузилась… Малый ход.

Последнее я передал в открытый люк. Мы шли на среднем ходу, на полном не давало довольно сильное волнение, которое могло и ходовую рубку захлестнуть, если бы под волну ушли. На среднем нас изрядно качало, но волны под собой пропускали.

Тут наверх, кутаясь в накинутый, но не застёгнутый бушлат, поднялся Гаджиев.

– Как далеко был обнаружен перископ?

– В двух километрах на север.

Один из сигнальщиков невольно присвистнул: они искали то, что я якобы видел куда ближе. А другой сигнальщик сообщил:

– «Мурманск» дал задний ход.

Мы с Гаджиевым синхронно обернулись, и он заметил:

– Логично. Лучше не рисковать.

Тут показалась голова вестового, который, протягивая мне листок, сказал:

– Сообщение с «Мурманска».

Ходовые испытания крейсера, а точнее команды, были плановыми, старшего комсостава на борту не было, и командовал походом командир «Мурманска», так что я сейчас находился в его подчинении, как и капитаны эсминцев.

Развернув лист, я мельком пробежался по дешифрованному приказу, после чего озвучил его:

– «Найти и уничтожить». Хм, а если это лодка союзников?

– С началом войны были приняты правила, согласно которым на подходе к территориальным водам необходимо всплывать и связываться со сторожевым кораблём. Тут противник явно прячется, значит, враг, – немного рассеянно ответил Гаджиев. С силой потерев уши (дул неприятный морозный ветер), он поинтересовался: – Как выполнять будете?

– Идём в надводном положении самым полным к месту обнаружения лодки, дальше уходим под воду и начинаем охоту. Под водой они от нас не уйдут.

Эсминцы не стали приближаться, а начали маневрировать у входа в устье, делая круги по большой амплитуде. Логично, лодка может быть не одна. Мы же дали полный и, надев непромокаемые плащи (тут до нас долетали мощные брызги), шли к месту, где я якобы видел лодку, хотя она была дальше, ещё в трёх километрах. Что интересно, слева по выходе из устья мелькнула ещё немецкая «семёрка», но о ней я пока сообщать не собирался. Тем более команда почему-то хоть и была в немецких робах, общалась между собой на английском.

– Покинуть мостик, – приказал я.

Гаджиев спустился раньше, решив не мёрзнуть, пока мы идём. На месте мы погрузились на двадцать метров, и я, приказав соблюдать тишину в отсеках, надел наушники акустика и стал вслушиваться в шумы моря вокруг. К слову, акустик как раз ничего не засёк.

Я вслушивался довольно долго и наконец произнёс:

– Есть. Лодка, уходит на самом малом. Километрах в трёх от нас, всё так же на север.

– Уходит от входа в порт? – Гаджиев был явно озадачен.

Мой новый старпом, заменивший Дёмина, Звягин, который недавно получил старшего лейтенанта, был согласен с Гаджиевым: очень уж странным было поведение команды неизвестной субмарины.

– Отбой тишины. Всплываем.

Мы нагнали британцев, и они занервничали, застыли на глубине сорока метров и стали соблюдать тишину. Я же отошёл в сторону и, погрузившись, тоже приказал соблюдать тишину. Дальше уже был театр одного актёра: за это время я подслушал, о чём говорили офицеры на борту субмарины, и отлично знал их планы.

Я стоял у рабочего места акустика. Рядом со мной, кроме акустика, были Гаджиев, Звягин и наш особист, остальные находились на своих боевых местах.

– Противник заглушил все системы… Глубина сорок метров. Тишина в отсеках… – тихим шёпотом сообщал я присутствующим командирам. Мне были нужны свидетели. – Тишина… Тишина… Есть, слышу беседу, плохо слышу из-за эха. Плохо, неразборчиво, но это точно английский язык… Стенографируй, я буду сразу переводить, – велел я особисту.

Особист сразу достал блокнот, приготовил карандаш и вопросительно посмотрел на меня. А я стал сообщать то, что якобы слышу: надо же рассказать им о планах британцев.

– Говорит молодой голос: «Сэр, всё же я не понимаю этот приказ секретной службы. Зачем уничтожать этого Мальцева? Такую операцию проводим, даже трофейную немецкую подлодку используем, что в прошлом году в плен взяли». Отвечает более взрослый голос, человека лет сорока, предположительно капитана субмарины: «Патрик, не нам судить, что и как делать парням из разведки…» Тут неразборчиво… «Если приказали, значит, нужно выполнить. Паркинсон на немецкой “семёрке” должен торпедировать крейсер русских и показать рубку из-под воды, чтобы русские были уверены, что это боши…» Тут снова неразборчиво…

«Паркинсон ждёт у побережья, лежит на дне, чтобы его не обнаружили. Думаю, план сработает. Хорошо, что наш человек из службы снабжения на базе успел сообщить, что у русских учения, а то уже неделю тут болтаемся. А благодаря тому, что он передал свежие шифры русских, мы можем слушать их переговоры. Мы торпедируем лодку Мальцева, а Паркинсон в неразберихе – крейсер. Покажем себя и уходим. Надеюсь, немцы не обнаружат нашу плавбазу, иначе вернуться мы не сможем; придётся нам топить “семёрку” и, сняв экипаж, идти в русский Архангельск».

Снова тот же молодой голос, известный как Патрик: «Но, сэр, наша база несёт норвежский флаг и название. В команде немало норвежцев. Это была отличная идея замаскировать нашу плавбазу под норвежского рыболова…» Тут дальше неразборчиво. Новый молодой голос: «Сэр, акустик просит тишину, русские ещё не ушли и находятся где-то рядом». Дальше неразборчиво, офицеры перешли на шёпот.

Сняв наушники, я осмотрел стоявших рядом командиров. Нас слушали также несколько матросов, и Марина, выглядывающая из радиорубки, тоже прислушивалась. Судя по лицам, все всё поняли и были очень сердиты.

– Что думаешь делать? – спросил Гаджиев.

– Выполнять приказ, – ответил я и тут же стал раздавать команды: – Боевая тревога. Приготовить первый и второй носовые торпедные аппараты. Малый ход, рули на правый борт. Особисту подготовить докладную записку с переводом разговора британских офицеров. Как всплывём, вызовем эсминец и отправим сообщение на базу. Реагировать на предателя нужно быстро.

Лодка развернулась и на полном ходу рванула к британцам, которые задёргались, до последнего не желая поверить, что обнаружены.

А я всё также с наушниками на голове продолжал командовать:

– Стоп машины. Первый аппарат товсь.

– Есть товсь!

– Первый пли.

– Торпеда ушла, – подтвердили из торпедного отсека.

– Рули на левый борт, самый полный, – отдал я приказ и скинул наушники, делая вид, что опасаюсь оглохнуть от взрыва.

Торпеда шла точно, так что я был уверен, что попаду. И не ошибся, торпеда попала в корпус, справа по борту перед рубкой, метрах в шести от неё. Гидроудар до нас дошёл ослабленным.

– Слышу разрушение корпуса, – доложил акустик, забравший у меня наушники. – Вражеская лодка идёт ко дну.

– Всплываем. Поднять антенну, – приказал я. Пока Звягин выполнял приказ, я подошёл к радиорубке и продиктовал Марине, которая записывала: – Подготовить сообщение: «Одному из эсминцев подойти к борту». Лейтенант, у вас есть как подать сигнал, что связь ненадёжная? Что враг слушает нас?

– Код двенадцать ноль, переход на резервный шифр.

– Передайте.

Она быстро всё зашифровала, и когда мы уже всплыли и подняли антенну, стала отстукивать сообщение. Я как раз оделся и поднимался наверх, когда вестовой передал мне, что сообщение ушло, приём с «Мурманска» подтвердили.

Мы подошли к месту, где виднелось пятно масла и соляры, да и мелкие вещи всплывали на глазах. Я подумал, не вызвать ли боцмана с багром, чтобы поднять несколько вещей, но решил не рисковать: волны захлёстывали верхнюю палубу. Причём погода по местным меркам была вполне спокойная, просто ветер и волны.

Один из сигнальщиков сообщил, что к нам спешит эсминец, второй продолжал поиски. Всё же я вызвал боцмана с тросом и «кошкой», и тот смог поднять несколько вещей, которые тут же забрал особист. Когда к борту подошёл эсминец, я подтвердил капитану, что вражеская субмарина уничтожена, и сообщил, что есть вторая. Кроме того, велел принять пакет и срочно доставить на базу. Особист уже всё приготовил, и даже часть находок, поднятых с воды, вложил внутрь.

С эсминца кинули линь, по которому сумка с пакетом и перелетела к ним на борт, после чего эсминец, набирая ход, рванул к базе. А мы, дав полный ход, направились обратно к устью. Теперь ищем Паркинсона: спускать такое точно не стоит.

Британцы действительно охотились за мной, я правду сообщил, и план у них вполне рабочий: торпедировать мою подлодку в надводном положении плюс крейсер для отвода глаз (чтоб не заподозрили, что охота идёт именно на меня), засветив при этом рубку немецкой «семёрки». А почему меня, стоит только догадываться, видимо команда британской субмарины сама об этом ничего не знала.

Я направился к берегу слева от устья. Там Взор ничего не показал, кроме корпуса затонувшей подлодки, но она оказалась бывшей советской, и я просто проверил: мало ли, третья будет. Потом я свернул вправо и обнаружил, что навстречу на полном ходу идёт знакомая «семёрка», глубина – шестьдесят метров.

Я сообщил об обнаружении вражеской подлодки, причём тем шифром, который был вскрыт, поскольку приказа о переходе на резервный пока не поступало: видимо, контрразведка решила начать свою игру. После этого я ушёл под воду.

Атаковать британцев на их трофее было детской игрой: они меня слышали, но не видели, а я их видел и слышал. Когда я вышел в атаку, они услышали пуск торпеды и попытались сманеврировать, но у них не получилось: торпеда попала в нос, носовой отсек был практически разорван. Благо торпеды не сдетонировали, хотя их всего три и было в носовых аппаратах.

Команда тут же стала продувать балластные цистерны, и получилось так, что корма стала легче носа и лодка всплыла кормой вперёд, как поплавок. Один из наших эсминцев (второй, которого мы использовали как посыльного, уже скрылся в устье залива) тут же подскочил и начал заводить концы, спустив две шлюпки. Матросы в них вымокли с ног до головы, но концы завели, и это позволило буксировать лодку на мель.

Паркинсон, как я видел, валялся с пробитой головой, жив, но без сознания. Его старпом, понимая, что если их арестуют, будет скандал и, по сути, они смертники (все матросы и офицеры были в форме немецких подводников), решил, что попадать в наши руки ни в коем случае нельзя, и начал заполнять цистерны. Несколько матросов, которые сдрейфили и хотели жить, активно ему мешали. Дело дошло до драки, и это позволило матросам с эсминца успеть закрепить концы.

Однако офицер, достав пистолет скрытого ношения, расстрелял взбунтовавшихся матросов и всё же активировал наполнение балластных цистерн. Лодка начала тонуть, тросы натянулись. От базы к нам спешил ледокол, он же и буксир, а эсминец, несмотря на то, что его сильно перекосило набок, только ускорил движение, надеясь всё же дотащить лодку до мели.

Моя лодка находилась неподалёку, шла на малом ходу под дизелями. Мы с Гаджиевым наблюдали за происходящим, обмениваясь мнениями о том, что, по сути, ни британцам, ни нам свидетели не нужны. Проще записать, что у входа на базу уничтожены две вражеские субмарины – так будет лучше для всех.

Кстати, бортовой журнал я пока не заполнял и сейчас, оставив Гаджиева наверху, спустился и заполнил его, отметив лодки именно как вражеские, а не британские. Естественно, о «подслушанном разговоре» я не упоминал, это не та информация, которую стоит вот так афишировать. Написал и рапорты.

А «семёрку» не дотащили: тросы полопались, и она пошла на дно. Точнее, легла, потому что глубина там была уже тридцать метров, и лодка, которую тащил эсминец, скребла изувеченной носовой частью по дну. Для эсминца это тоже даром не прошло: тросы повредили борт, прорезав в них пробоины, не до ватерлинии, но всё равно придётся вставать на ремонт.

Я уже отправил на базу сообщение о том, что воды вокруг пусты и можно выводить «Мурманск», но командование решило не рисковать, и выход отложили на несколько дней. А нам пришёл приказ возвращаться, что мы и делали в надводном положении. Ледокол покрутился над местом гибели «семёрки» (я видел, что в некоторых отсеках ещё были живые, но это ненадолго) и направился следом за нами.

С базы мы вышли на рассвете, а возвращались ночью. Встав на своё место у пристани, я оставил лодку на Звягина, а сам с особистом и Гаджиевым, прихватив рапорты, направился в штаб – посыльный уже прибыл и ожидал.

В штабе доложился лично командующему, член Военного совета тоже присутствовал, потом было собеседование с особистами, которые полностью согласились с моим мнением: не было никаких британцев, утопили две немецкие подлодки, и точка. Меня поздравили с победой, велели писать наградные на команду, после чего отпустили.

Вернувшись на лодку, я проверил, как дела на борту и, поскольку в ближайшие два дня базу мы покидать не будем, разрешил увольнения на берег. У многих здесь были семьи, и семейных всех отпустили. Отпустили и Марину: на базе без особой надобности рации не используют, тут в основном посыльные или телефоны. Когда мы подошли к причалу, энергосистемы лодки подключили к внешнему источнику питания, так что в рубке у вахтенного имелся телефон с прямой связью со штабом нашей бригады. Это недавнее нововведение: когда я улетал в Москву, такого ещё не было.

Вновь оставив лодку на Звягина, я направился на квартиру.

* * *

Задержали нас на трое суток. Я не знаю, нашли ли ту крысу, которая на британцев работала – мне не сообщали. Хотя сведения о нём – снабженец, доставший радиошифры к переговорам – вполне конкретные, и круг подозреваемых не просто маленький – мизерный. Особист тоже не знал, он был измучен общением с командой, терпеливо объясняя каждому её члену (и беря с каждого подписку), что мы уничтожили немецкие субмарины – только так и не иначе.

Марина пропадала в отделе шифрования, получала новые коды, и вроде даже запасные выдали, хотя запасные по инструкции и так должны быть.

А через три дня снова решили, что пора вывести флагман на прогулку. На этот раз всё прошло благополучно, да и сопровождала его не только моя лодка, а ещё одна, типа «Щ», из другого дивизиона. Воды были чистыми, так что крейсер убежал на максимальном ходу (всё же у него тридцать два узла) в сопровождении обоих эсминцев, которые могли поддерживать такой же ход и даже больше давать, тем более что ветер стих и воды были спокойными.

Задачей «Неуловимого» было обеспечить их безопасный выход, что я и сделал. При возвращении их встретит команда лодки «Щ». А меня ждёт первый дальний поход (перегон с Балтики вспоминать не стоит, это был именно перегон).

Приказ был довольно простой – двигаться к Норвегии, стараясь делать это незаметно, в случае обнаружения транспортов противника разрешается атаковать. Но основная задача – незаметно установить якорные мины на входе в порт Тронхейма. Ставить, естественно, находясь в подводном положении. Надеюсь, получится: всё же установщик мин на лодке не самый совершенный, его часто клинит, и если это случится, приказ будет не выполнен. Однако установщик тщательно проверили перед выходом, так что будем надеяться на лучшее. Ну а при возвращении можно будет снова поохотиться.

Гаджиев в этот раз остался на базе. И хорошо, не люблю когда рядом начальство, которое может вмешаться и отменить мой приказ. За Гаджиевым такого пока не замечал, но всё бывает в первый раз.

Не люблю начальство и подчиняться не люблю, а потому моё решение после окончания войны оставить службу и уйти на вольные хлеба, не изменилось. Куплю домик с виноградниками на берегу Чёрного моря, где-нибудь рядом с Сочи, и буду там жить. Лодку приобрету и стану ходить под парусом. Соседям буду говорить, что решил навестить знакомых, где-нибудь далеко, вплоть до Владивостока, а сам – на самолёте за границу и путешествовать. Потом, естественно, буду возвращаться. Вот такие планы.

Ну а пока – кругом борта субмарины, не самые лучшие запахи в отсеках, теснота и скука. Да-да, скука на подводных лодках – обычное явление. Мне-то не страшно, у меня в Хранилище шесть полных библиотек. Вот сейчас я читаю «Двадцать тысяч лье под водой». Команда быстро выяснила, что у меня с собой много книг (я сказал, что целый чемодан с собой взял, полное собрание сочинений Жюля Верна), так что подходят и берут читать, мне не жалко. Марина тоже подходила, взяла «Вокруг света за восемьдесят дней». Так, она подчинённая, не думать, не думать…

Плавание проходило в основном в надводном положении, для нас это отлично. Авиация – самый бич подводных лодок – не летает, можно идти на среднем ходу. У врача много работы: лечить простывших вахтенных. У подводников одной специальности нет, слишком жирно для этого, вот я и определил Марину в помощники врача, тем более – вот удача! – она прошла курсы санинструкторов. Я сам часто подменял вахтенных, тем более здоровье, как считали в команде, у меня крепкое, ни разу даже не чихнул.

Шли мы вроде по обычному судоходному маршруту, но море как будто вымерло, и мы спокойно дошли до места установки якорных мин. Я провёл лодку у самого берега в позиционном положении. Штурман, глядя на это, дрожал в ужасе: двигались мы не просто опасно, а крайне опасно, в любой момент волны могли кинуть нас на скалы. Но я держал курс и, обойдя минные поля и дрейфующий в открытом море эсминец охранения (остальные втянулись в бухту, пережидая ненастье), встал на фарватере.

Там я и установил мины. Все, к сожалению, не удалось: из двадцати наличных мин я установил, вразброс и без системы, шестнадцать. Семнадцатая застряла в установке и, к сожалению, извлечь её теперь можно будет только на базе. К слову, когда в моё отсутствие лодкой командовал Гаджиев, у него, пока не заклинило установщик, вышли всего восемь мин, но и это принесло успех. Причины ненадёжности установщика я видел, и на обратном пути мы со старшим механиком думали, как его можно усовершенствовать.

Ушли мы тем же путём, и, похоже, нас так никто и не обнаружил. Мины стоят заглублённые, подорваться смогут или тяжелогружёные транспорты, глубоко осевшие в воде, или крупные боевые корабли – как повезёт. Топлива на обратный путь хватит, даже запас есть. Я рассчитывал на обратном пути серьёзно поохотиться, причём на надводные транспортные суда.

Но первой нам попалась немецкая субмарина. Причём это была немецкая «девятка» в очень редкой комплектации – транспортной. Сами немцы их называли «дойными коровами». Пока они у ребят Дёница были мало распространены, но уже имелись в составе, и вот нам повезло встретиться с такой подлодкой. Судя по тому, что она была фактически пуста, явно возвращалась из боевого похода на базу, которая, скорее всего, находилась в акватории Тронхейма – курс держала на него. И шла, к слову, в надводном положении, непогода скрывала её.

Взор я к тому времени прокачал уже почти до десяти километров, шестьдесят метров осталось. И когда подлодка появилась на границе Взора (визуально «девятки» пока не было видно), я, покидая ходовой мостик, тут же скомандовал:

– Боевая тревога. Срочное погружение. Вражеская субмарина.

Антенна была мигом снята (Марина слушала эфир), вахтенные скатились вниз, последний закрывал люки, я проверял. Лодка, бурля водой по бортам, ушла под воду, на глубину двадцать метров, и на малом ходу двинулась навстречу противнику.

Когда все заняли свои посты, а я, сняв плащ и бушлат, вытирал мокрые руки, Звягин поинтересовался:

– Что делать будем, командир?

– Что делать? – усмехнулся я. – Брать на абордаж.

– Командир?.. – в явном изумлении спросил он.

Матросы в центральном отсеке тоже были в шоке. Пришлось пояснить:

– Лодка явно идёт на базу, экипаж устал после долгого похода. Наверняка топливные баки пусты, и торпедные аппараты тоже. Что они смогут сделать кроме как сдаться, если их хорошо попросить? Вот и попросим.

Командиры сомневались, а я в себе был уверен. Слушая разговоры на борту «девятки» (немцы радовались тому, что долгий поход подходит к концу и скоро они будут отдыхать), я вёл «Неуловимый» навстречу противнику. Немцы шли если не на полном ходу, то близко, так что вскоре прошли над нами. Их акустик был оглушён работой собственных дизелей и нас не услышал.

Всплыв позади немцев, мы их нагнали, и наш особист сделал из палубного орудия один выстрел осколочным снарядом, положив его неподалёку от борта лодки. Тряхнуть их должно хорошо, но без повреждений внешнего корпуса.

Немцы среагировали так, как и ожидалось: срочно стали погружаться. Мы сделали то же самое. Они даже не пытались сообщить на базу, хотя Марина и готовилась заглушить их непонятной морзянкой. Вообще, я бы тоже не стал терять время на связь, а погрузилась «девятка» быстро, что указывало на высокую выучку команды.

Команда «девятки» пыталась увести лодку в разные стороны, то переходя на максимальный ход, то ныряя на глубину. Это могло бы их спасти: у них предельная глубина двести восемьдесят метров, а у моей лодки всего сто. Вот только глубина здесь не превышает ста двадцати метров, и мне это на руку.

Я повторял все их манёвры и одновременно вёл общение с капитаном подлодки. Поначалу немцы не отвечали, но после того как я пустил торпеду, которая прошуршала мимо и взорвалась о дно неподалёку (а они не могли этого не слышать), всё же вступили в контакт. Штурман киянкой отбивал по корпусу нашей лодки, передавая сообщения, а в ответ шёл такой же перестук морзянкой.

Кто был их противником, они узнали быстро, да и я подтвердил, что да, я Мальцев. Дальше пошли торги о сдаче: капитан решил, что умирать глупо, офицеры его поддержали, команда, впрочем, тоже. С помощью морзянки переговоры длились довольно долго, четыре часа мы пытались договориться.

А торг шёл об условиях плена: их так запугали Сибирью, что они туда категорически не хотели. Я объяснял, что в Норвегии, где у них база, морозы даже сильнее, но всё равно – не хотят в Сибирь, и всё тут. Пришлось дать слово командира, что их отправят южнее, в ремонтные и строительные бригады, будут восстанавливать то, что их камрады порушили. Кроме того, пообещал, что через месяц после окончания войны, если победа будет наша, их отправят домой.

Вообще, немцы были уверены, что победят они, но всё же и этот пункт включили, видимо, на всякий случай. На борту подлодки был всеобщий совет, и это предложение поддержал молоденький матрос, а остальные, подумав, всеобщим голосованием согласились.

Договорившись, мы всплыли. Мои артиллеристы тут же заняли места у орудий, зарядив их и наведя на всплывшую рядом «девятку».

Особист был назначен командиром абордажной партии, он неплохо знал немецкий. С ним шли боцман и двенадцать матросов. Все они были вооружены пистолетами, а у двоих были ещё и автоматы ППД: во внутренних отсеках подводного транспортного крейсера это оружие было предпочтительнее. Однако я не беспокоился: видел, что сопротивления не будет, немцы, скажем так, были сломлены.

На воду спустили две надувные шлюпки. Волнение было сильным, шлюпки захлёстывало, плащи не помогали. Но до «девятки» было всего пятьдесят метров, так что подошли. Два матроса из немцев скинули верёвочный трап и помогли нашим матросам перейти на палубу.

Мы решили, что всех немецких офицеров возьмём на борт нашего «Неуловимого», и Звягин поведёт лодку на базу, а я, взяв двух командиров и двадцать пять матросов, перейду на трофей и поведу его туда же. Вместе пойдём. Особист пойдёт со мной, на нём охрана пленённой команды.

Немецких офицеров доставили на лодку, разместили в кубрике старшин, где были свободные места, и я с частью команды направился к «девятке». Она была в порядке, обошлось без диверсий. Немецкий арсенал мы опустошили и перевезли на «Неуловимый», только боеприпасы не трогали.

Спустившись внутрь лодки, я прошёл в двигательный отсек. Тут пока никого не было, и я, открыв горловины баков и приложив к ним ладонь, стал самосливом заливать солярку из Хранилища. До половины залил, до базы теперь точно хватит, а то почти на дне было.

Двое краснофлотцев охраняли немецкую команду: один матросов, другой унтеров. Разбираться с лодкой мне не пришлось, я её и так знал от и до, так что на ходу обучая перегонную команду, которая была со мной, я на полном ходу повёл лодку в сторону базы. К слову, капитан корабля выполнил свою работу: шифровальная машинка «Энигма» и шифры были уничтожены (как будто этих машинок и шифров у наших и так не было; шифры конечно свежие, но это не так и важно).

Мне пришлось написать на листах, что за что отвечает, и прикрепить листы в соответствующих местах, чтобы рулевые, механик и электрик могли работать, понимая, что делают. Бывшая команда лодки была отстранена от управления. Даже кок у нас был свой, готовил на всех. К сожалению, припасов было немного, а часть оказалась испорчена сыростью: «девятка» была в походе почти месяц. В торпедном аппарате осталась всего одна торпеда, но у лодки не было кормовых аппаратов, только шесть носовых торпедных, и всё.

Дошли мы благополучно. На полпути радировали на базу о трофеях и своём местоположении, и неожиданно к нам направили флагман с эсминцами. Видимо, решили, раз есть такая возможность, в рамках второго выхода совместить боевой поход с учениями. Команда крейсера активно осваивала корабль. В первом выходе, как я слышал, даже артиллерийские стрельбы были. Часть оборудования поменяли на наше, советского производства, например, практически всю связь.

Нас встретили, забрали пленных, дали дополнительных матросов и ушли, а мы дошли до базы. Инженеры на две недели поставили лодку на ремонт и модернизацию, мы всё же будем совершенствовать установку сброса якорных мин.

Правительство решило широко осветить пленение подлодки. Об этом событии говорили по радио, а в газетах печатали статьи, одна из которых называлась «Битва двух подводных титанов»: всё же обе субмарины относились к большим ПЛ. Я дал довольно развёрнутое интервью, в котором подробно описал и бой, и как мы уговаривали немцев сдаться, и что я им за это обещал. К слову, мои обещания выполнили: немцев направили на юг, пополнив ими ремонтные бригады, состоящие из пленных немцев, которые занимались восстановлением железнодорожных путей и мостов после бомбёжек.

В результате я, будучи и так достаточно известен, стал просто невероятно популярен, особенно среди молодёжи. Огромное количество мальчишек и девчат осаждали военно-морские училища: всё хотели стать как капитан Мальцев или лейтенант Червенец.

О Марине газеты тоже писали немало, с фотографиями на фоне рубки «Неуловимого», так что она стала очень даже известной: всё же первая девушка-подводник Советского Союза, и к тому же красивая. Я бы сказал, как актриса, но честно говоря, посещая с командой киносеансы, ни одной красивой актрисы я так и не увидел, странные вкусы у наших предков. Поэтому оскорблять Марину, говоря, что она красива, как актриса, я не стал: она как раз не страшная.

Кроме того, на экипаж посыпались награды за два боевых похода, и Марина получила орден Красной Звезды за бой с двумя субмаринами и «боевик» за захват «девятки». Ну и повышение в звании: ей убрали приставку «младший».

Когда я давал интервью в клубе Дома командиров флота, во время общения с журналистами, едва ли не треть которых составляли иностранцы, прозвучал вопрос от одного из наших военных корреспондентов, имевшего вид пройдохи:

– Товарищ капитан второго ранга, у вас такой красивый подчинённый, неужели ничего не было? Нам бы хотелось услышать историю о любви, читатели это любят.

Вопрос прозвучал как-то в лоб, видимо, меня хотели смутить. В зале раздался смех, но все ждали, что я отвечу.

– Вы правильно сказали – подчинённый. У меня свои принципы: с подчинёнными у меня, и в служебное, и во внеслужебное время, не может быть ничего личного. Так что вы не услышите истории о внезапно вспыхнувшей любви, как бы вам этого не хотелось: в данном случае это невозможно.

При этих словах Марина посмотрела на меня, и мне показалось, в глазах у неё что-то мелькнуло. Мы сидели за столом вшестером: командиры с нашей субмарины и плюс командир бригады – это и его праздник тоже. Гаджиева не было, на днях он ушёл в поход на другой лодке типа «К».

Потом выступал наш комиссар, который по совокупности, за два похода, получил орден Ленина и только что вернулся из Москвы после награждения.

Меня тоже премировали, автомобилем повышенной проходимости «М-1». «Эмка» в виде вездехода, генеральская комплектация с печкой отопления внутри и дарственной надписью на панели. Это был подарок лично от товарища Сталина за победы на море, причём приобретённый на его личные средства. Умел он удивлять. Подарку я был рад. В Москву, в отличие от трёх членов команды, получивших ордена Ленина, я не летал: «эмку» доставили железной дорогой и торжественно вручили мне три дня назад, половина города присутствовала при этом событии.

Так пролетели восемнадцать дней. Модернизацию лодки закончили, если работу сочтут удачной, то у всех лодок это устройство заменят.

За эти восемнадцать дней я сделал многое. Смог договориться с летунами: командир истребительного полка согласился обучить меня летать, у них был У-2. Пока я изучал систему управления и сам самолёт, особенно мотор: пока не сдам зачёт, в воздух мне не подняться. Да и погода не особо лётная, весна началась, апрель, придётся подождать.

Нашёл я и учителя по бою на саблях. Им неожиданно стал мой боцман. Он из казаков, и имел наградную шашку ещё за Гражданскую, вот и взялся меня учить. Вы бы видели глаза немцев из экипажа «девятки», когда мы, перегоняя лодку, вели тренировочный бой в замкнутом пространстве в коридоре лодки у камбуза тренировочными шашками, которые я не забыл прихватить с собой.

Кроме того, штурман давал мне знания по штурманскому делу, начав с азов. Так что день у меня был занят очень плотно. Утром я посещал подлодку, где, проверив, как идёт модернизация, час фехтовал с мичманом, потом час занимался со штурманом, после чего ехал на аэродром, пользуясь поначалу служебной машиной, а потом уже и своей.

После аэродрома я работал в штабе, пару раз давал лекции для других командиров подлодок. Чему мне их учить? Я по сравнению с ними пацан пацаном, читер, но многое для них действительно было внове, причём такое, что они и сами могли применить. Я просто смотрел на многое под новым углом и помогал увидеть это другим.

Вечером меня снова ждал учебный бой на саблях, ещё один часовой урок у штурмана, а после домой, отдыхать. Хорошо, что флотская баня работала каждый день, вечерами посещал, особенно парную, после подобных скачек это необходимо. Синяки на теле от ударов тренировочной шашкой не переводились: пока одни сходили, появлялись новые.

Мой денщик заботился обо мне, и я всегда был в чистой и выглаженной форме, а сапоги начищены так, что в них смотреться можно. Денщик молодец, я наградил его орденом Красной Звезды. Он был в расчёте орудия и в абордажной команде, а потом в призовой и перегонной. Работал отлично, заслужил награду, как и другие моряки экипажа.

Сегодня шестнадцатое апреля. Тут, на Севере, пока зима, хотя заметно, что температура повышается, уже спокойно в шинелях ходили. Через два дня моя лодка уходит в очередной рейд, на борту будет корреспондент с фотоаппаратом. Его прислали из политуправления флота, видимо надеясь, что и этот поход будет громким. А ведь они правы, ни один наш выход пустышкой не был, каждый громко звучал, и в газетах, и по радио.

Однако я уже начинал сомневаться в том, что поход состоится. Ещё три дня назад я приметил подозрительную активность контрразведки флота, её усиление многими новыми сотрудниками, и вообще их работу, основным фигурантом которой являлся я. Местные особисты буквально выли от радости, раскрывая многочисленных агентов, проникших в Полярный. А я ещё радовался, что город является закрытым объектом и попасть сюда можно только по специальному пропуску. Какое там! Особисты и местная госбезопасность уже более трёх десятков агентов отловили.

А тут они решили разыграть большую карту, и честно скажу, мне их планы не понравились. Думаю, с Москвой это не согласовано. А дело было в том, что они никак не могли выйти на вражеского агента, которому дали кодовое имя Барабанщик. Оказалось, это тот самый чел, который сдал британцам коды и шифры, как и выход эскадры нашего флота. Получается, что особисты его так и не вычислили. Полярный несколько раз прошерстили, но найти агента не смогли. Я тоже пытался – глухо. Или его тут нет, или слишком высоко сидит, так, что на него и не подумаешь.

Вообще, подставлять меня под похищение они не хотели, решили обойтись подставной фигурой: их сотрудник в форме командира будет изображать меня. Нашли похожего фигурой и ростом, и он учился имитировать мою походку, чем изрядно меня позабавил. Надо было всё успеть за эти два дня до выхода моей подлодки в поход. Тут невольно посочувствуешь.

А так они взяли агента Барабанщика и узнали о планах этого поца похитить меня. И нет, агент его никогда не видел, через посредника получал указания, а посредник исчез. И теперь вопрос: кто заказчик похищения и куда нужно меня доставить (обязательно живым, таковы условия), если платят золотыми марками? Вот и я думаю, что британцы. А вы на немцев подумали? Нет, вряд ли. Наглы любители пускать пыль в глаза, вон вспомяните историю с «семёркой». Тем более Барабанщик их агент. Так что будет интересно понаблюдать, что контрразведка будет делать.

В данный момент я находился в штабе нашей бригады, где с двумя штурманами обговаривал особенности дна в районе некоторых береговых линий Норвегии (они меня учили что и где). И тут к нам в кабинет заглянул знакомый батальонный комиссар из политуправления флота. Осмотревшись, он нашёл глазами меня и сказал:

– Вань, ты вроде хотел испытать удилище? Мы тут с парой командиров решили выйти в море на большом разъездном катере, порыбачить. Волн нет, погода тихая. Недалеко, на виду у сторожевого корабля. Я узнал, что тут косяк трески видели.

– Можно, – медленно ответил я, обдумывая предложение. У меня дальность Взора уже за десять тысяч метров. Если в устье будем рыбачить, дальности до Полярного хватит, не хочу контрразведку без наблюдения оставлять. – Сейчас соберусь.

За трофейную подлодку мне от командования флота подарили комплект удочек, да не просто комплект, а мощный такой арсенал с десятком удилищ и снастей, плюс удочкой на крупных рыб, вот я и хотел её испробовать. Свой катер я светить не хотел, а раз предлагают с местными профессионалами порыбачить, которые меня всем ухваткам научат, то почему нет?

Так что закончив со штурманами (всё равно уже уточнил, что хотел), я собрался, на своей машине доехал до квартиры, оделся потеплее, взял удилище со снастями и поехал к пристани. Машину поставил у причала своей лодки, вахтенные присмотрят. Потом дошёл до сходней большого катера, и мы направились в сторону устья залива.

Командиров, кроме меня, было трое: тот самый политработник, ещё один с флагмана, вроде артиллерист, и третий из оперативного отдела штаба флота. Все, как я знал, страстные рыболовы. Команда катера состояла из двух человек: капитана и матроса, сопливого шкета лет пятнадцати.

Кстати, о «девятке». Так как лодка свежая, то её уже ввели в состав нашей бригады как учебную транспортную подлодку, на ней будут учить моряков и заодно проводить транспортные операции. Нашему командиру бригады показалось неплохой идеей использовать её как подводную плавбазу для пары наших подлодок, чтобы увеличить дальность их действий и срок автономности.

Рыбачить мы начали на входе в залив, неподалёку от малого тральщика типа М, одного из двух, что я передал, сегодня он в охране. Трески не было, пошёл палтус. Одному из рыбаков повезло поймать зубатку. Рыбы я наловил немало; думаю, моя команда будет рада, всё на камбуз пойдёт. Нет, нам и так поставляют свежую рыбу, больше, чем мяса: тут рыболовы работают как на фронте, не щадя себя, всё бойцам Северного фронта. Но когда сам поймал – это сам поймал.

Потом мы отошли дальше, вглубь моря. Тут треска пошла, но мало. Я видел дальше, километрах в двух, большой косяк трески, а правее – косяк сельди, и предложил там попробовать. Вот там-то клёв у меня и пошёл, вся палуба была в бьющейся рыбе.

Я так увлёкся, что не сразу засёк, как границу моего Взора, которым я время от времени пользовался, осматриваясь, пересекла неизвестная субмарина. Шла она на глубине тридцати пяти метров. Я распрямился, изучая её Взором, и тут в голове у меня словно граната взорвалась. Боль в затылке – и сознание погасло. Это что такое было?

* * *

Сколько времени прошло, пока я очнулся, не знаю. Не открывая глаз, осмотрелся Взором. Гул моторов меня не обманул, мы находились на высоте трёх тысяч метров и летели куда-то над морем: Взор видел морское дно, но не сушу. А воздушное судно было мне знакомо – «Каталина», летающая лодка. У нас в Союзе такие тоже были, три штуки на Северном флоте. Они именовались ГСТ и были лицензионными копиями «Каталин».

Изучая окружение, я параллельно запустил диагностику, подивившись коктейлю препаратов, находившихся во мне. То-то я в таком состоянии, словно как обкуренный или обколотый наркотой. Её и кололи, сволочи: героин использовали и какие-то препараты. Я тут же очистил организм от всей этой хрени, и сознание прояснилось, глюки исчезли.

Я лежал на полу, даже не связанный: не ожидают от меня сопротивления, видимо, думают, что я так и лежу под наркотой, пуская слюни. На голове бинты. Гематому на затылке вылечу потом, сейчас всю зарядку уже использовал.

Похоже, я догадываюсь, что произошло. Скорее всего, Барабанщик – один из командиров. Уверен, это батальонный комиссар: он ближе всех ко мне стоял и воспользовался тем, что я отвлёкся. Если на судне не было его агентов, то он просто всех перестрелял и повёл катер навстречу той субмарине. Там через люк спустили мою тушку вниз, катер бросили, и субмарина ушла. Поиски если и были, то ничего не дали. Лодке нужна плавбаза, возможно, использовали ту самую, замаскированную под норвежского рыболова. Контрразведка посчитала, что искать её бессмысленно. Я тоже так считал.

Накачали меня снотворным и наркотой, вызвали эту летающую лодку. Если её дальности не хватало на обратный путь, то мог быть запас авиационного топлива на борту плавбазы. И вот мы летим обратно. Куда, я не в курсе, но думаю, в Англию.

А тип той субмарины, которую я успел заметить, до того как меня вырубили, я знаю, но ни тогда, ни сейчас не могу вспомнить ничего из подобной серии. С другой стороны, какого только хлама нет у британцев! Снова светить свои подлодки у наших берегов они явно не хотели, вот что-то такое одноразовое и использовали. Я не всё успел рассмотреть, прежде чем меня вырубили, но в той подлодке была какая-то странность. Она относится к классу больших, океанских, и явно новодел, но не тип «Т». Мне кажется, это что-то французское.

А то, что похитил меня комиссар, получило своё подтверждение: он находился на борту, сидел на полу в моих ногах, видимо в качестве моего охранника. Больше никого из тех, кто шел на катере, на борту не было. «Каталина» была патрульной версии, с британскими тактическими знаками, вооружена, весь экипаж на месте, причём в форме британцев.

Я лежал не шевелясь, с закрытыми глазами, спокойно дыша. Надеюсь, никто не заметил, что я очнулся. Глазами двигал без опаски: их закрывали бинты. Прикидывая возможность побега, я перебрал множество способов, включая дурацкий: отправить самолёт в Хранилище и, падая вниз, на лету надеть парашют, а внизу приводниться и достать катер (ну, или яхту) и потом свалить.

Вообще, такой дурацкий поступок я пока совершать не хотел, мне одной британской подлодки хватило – той самой, которую я в Гибралтарском проливе взял. Это я без злого умысла слабоумие проявил. Она же шла под водой на среднем ходу. Если я её достану, она сразу уйдёт под воду на двадцать метров, да ещё винты работают – поди поймай.

Я уже успел обдумать, как с ней поступить. Нужно переместить на борт одного из лётчиков, находящихся в Хранилище, прямо там, не доставая, это возможно. Летуна заранее предупредить, что делать, чтобы не растерялся. Потом достать лодку на берегу, желательно в овраге, чтобы её заклинило склонами и она на бок не легла. Подождать, пока летун откроет люки, и провести все процедуры: продуть балластные цистерны и остановить электромоторы.

С эсминцем и «Либерти» проще. Достать, догнать на катере, забросить «кошку», подняться по канату на борт и остановить их, переведя машины на холостой ход, а потом можно убрать обратно. А вот с самолётом так на берегу не поступишь, так что, пока не приводнюсь и не заглушу моторы, этот способ мне не подходит.

Вооружённый захват? Можно, но, похоже, я не один день в таком состоянии, и хотя наркозависимость и все следы препаратов убрал, тело всё ещё не в кондиции после долгого лежания – слабость сильная. Так что пока продолжим имитировать, что я всё ещё без сознания, и обдумаем, как поступить.

Значит так. Касаюсь ногой бывшего комиссара, отправляя его в Хранилище: мне есть о чём с ним поговорить. Дальше уничтожаю экипаж, причём лётчика необходимо оставить живым. Приказываю ему приводниться: воды под нами спокойные и сделать это вполне возможно. Потом прибираю трофеи, добиваю свидетеля и на яхте (она скоростнее и комфортабельнее) направляюсь к Англии: меня вроде как туда доставляют. Не ждали? А мы припёрлися.

Хотя пленного можно и не брать: у меня три своих лётчика, надеюсь, кто-нибудь из них с «Каталиной» разберётся. Кстати, а комиссар-то переоделся, теперь он в робе британского подводника. Рядом с ним две вещевые сумки, в них его форма и моя тоже.

Я был накрыт одеялом, а вообще, был в такой же робе со знаками различия лейтенанта британского флота. Только сапог не было, на ногах – мягкие тёплые носки толстой вязки. Но ноги всё равно мёрзли: одеяло до них не доставало. Голова была забинтован так, что только рот видно. Думаю, это для маскировки: лицо у меня довольно известное.

Я лежал и размышлял: а зачем сейчас бежать? Меня и так везли туда, куда я хотел. Как-то до сих пор не обращал внимания на то, что экипаж молчит, да в принципе, и правильно: видно, что летают давно, всё что можно выговорено, работают как могут. А тут командир борта что-то спросил у штурмана, и я тут же прислушался Взором. А когда пилот присоединился, я и вовсе застыл.

Говорили на английском, но я могу поспорить на что угодно, что экипаж – не англичане. Они говорят так невнятно, как будто каши в рот набрали. Так говорят жители США. Неужели все трое из пиндосов? Нет, добровольцы у британцев были, но не в такой же операции их использовать? Что-то тут не так. Платили германскими марками, засветили французскую подлодку, а увели меня пиндосы.

Как самый результативный подводник я их точно не интересовал. Перемещение крупных объектов и огромных грузов – вот что им нужно. Всё же дошла до них эта информация. А раз именно я держал связь с неизвестными группами, то решили меня и брать. Не удивлюсь, что и в прошлой моей жизни, где я был интендантом, до них это тоже дошло, да поздно, не успели меня перехватить, я погиб в окружении под Харьковом.

А то, что многие интересовались мною именно по этому поводу, я выяснил от наших же контрразведчиков: многие желали бы пообщаться со мной на эту тему. Многие рискнули, и вот кому-то повезло.

Нет, бежать рано, я хочу знать, куда меня везут и кто меня в действительности похитил, а то я всё же в сомнении: пиндосы или наглы? А сбежать всё равно смогу, так что ждём. Заодно подлечимся. Надо сказать, я был изрядно заинтригован. Кто это: бритты или пиндосы?

В это время командир борта связался с кем-то, видимо с наземными службами:

– Это АР-12. Прошу обеспечить прикрытие, заметил немецкий двухмоторный истребитель по координатам… Подлетаем, будем на базе через полчаса. Раненый офицер стабилен.

То, что я услышал, сказало мне о многом. Значит, всё-таки Англия. Где ещё могут летать «Мессершмиты-110»? Будем продолжать ждать. Кстати, я сомневался, смогу ли дальше притворяться, что нахожусь без сознания. Да, лица не видно, но я мог на рефлексах напрячься, когда меня будут выносить или двигать, а это могут заметить. В Исцелении была такая опция, как паралич, но тогда я как камень стану, мышцы будут напряжены. Есть ещё опция расслабления, но тогда все мышцы расслабятся, включая сфинктеры, чего как-то не хотелось. Придётся всё же контролировать свои реакции.

Эх, до «Длани» я Исцеление так и не прокачал, а сотая опция мне бы пригодилась: будь она у меня активна, я не боялся бы погибнуть, смог бы восстановиться и ожить, без дальнейшего перемещения. Ничего, Исцеление я тренирую, уже шестьдесят семь опций открыты, остались тридцать три.

А пока была ещё одна проблема. Я ведь несколько дней был без сознания (я в этом уже уверен) и, как ни неприятно об этом говорить, ходил под себя. Вот и сейчас по маленькому сильно хотелось, но я крепился. Комиссар наш бывший уже недоумённо стал поглядывать на меня, косясь изредка на свои наручные часы и проверяя, не обмочился ли я. Видимо, заботы о моём теле во время полёта были на нём.

«Каталина» начала снижаться, хотя береговую линию я пока не видел, только пара «спитфайров» появилась и кружила на километр выше и в стороне. Когда наша летающая лодка начала снижаться, бывший комиссар достал из бокса заполненный чем-то шприц и довольно профессионально накинул жгут, поэтому я, внутренне матерясь, был вынужден отправить его в Хранилище.

Нет, я бы эту адскую смесь, введённую в мою кровь, убрал без проблем с помощью Исцеления. Я уже успел вылечить шишку, а то голову мотало, затылок шишкой в пол упирался, и это были довольно болезненные ощущения. Однако увидев Взором иглу шприца, я понял, что у меня есть ещё одна фобия (к счастью она довольно распространена, потому ничуть не стыжусь, потом уберу её), поэтому, чтобы обойтись без укола, и отправил бывшего комиссара в Хранилище.

Я не стал доставать оружие, не желая нанести повреждения воздушному судну, а прокатившись по полу, коснулся и убрал в Хранилище трёх борт-стрелков, после чего, вскочив на ноги, рванул к тем, что были у кабины. Двое из них уже видели, что произошло, и судорожно пытались достать оружие. Не успели, я отправил в Хранилище их всех, кроме пилота.

Приставив к виску пилота ствол «Вальтера» и сдирая с его головы наушники, я приказал:

– Пилотируй, как и планировал. Где мы?

– Север Англии. У нас база в порту Эдинбурга.

– Знакомое место, – не усмехнулся, а скорее оскалился я. – Какая у вас была задача?

– Доставить раненого офицера-подводника в госпиталь. На базе уже должна ждать санитарная машина.

– И часто вы так раненых доставляете?

– Редко, с вами второй случай. Да и летали далеко на север.

– С подлодки меня забирали или с норвежского рыболова?

– С рыболова. Подлодки не видел.

Снаружи уже час как стемнело, но воды для посадки должны были подсветить, да и у «Каталины» были мощные прожектора, так что мы сели там, где и было нужно. Свет тут же вырубили, соблюдая светомаскировку. Лодку должны были на буксире катера доставить к причалу. Лётчик заглушил моторы, и я тут же отправил его в Хранилище, после чего быстро разделся, оставшись нагишом, и убрал самолёт следом. А что? Трофей. Ухнул в воду с головой, вынырнул (а водичка-то ледяная!) и направился навстречу катеру.

Два матроса на борту катера, не обнаружив самолёт, силуэт которого только что видели, не выдержали и включили прожектор, выискивая пропавшую машину. Но было поздно, я уже подплыл к ним и коснулся борта, прихватив и катер в качестве трофея.

Плыть до берега я и не думал: тут и с моим железным здоровьем не доплывёшь, в такой холодной воде. Потому достал свой прогулочный катер и забрался на борт. Сил едва хватило перевалиться через борт. Надо какой-нибудь трап приспособить, чтобы постоянно свисал, а то приходилось выпрыгивать из воды, чтобы уцепиться за высокий борт, и подтягиваться.

На борту я сразу замотался в одеяло, на голову набросил полотенце, прошёл в рубку и, запустив движок, повёл катер прочь от места захвата трофеев в сторону стоянки субмарин, где у них была база. Взором я уже изучил акваторию, что где находилось в порту, и прикинул, как действовать. А что, спускать такое наглам я не собираюсь, пусть познают всю мою злость. Пожаловаться они никому не смогут, операция-то тайная. Заодно запасы пополню, тем более в Хранилище у меня есть свободное место для трофеев. Вон, те же запчасти для британской лодки и эсминца нужны, торпеды и боеприпасы, топливо особенно, да и всё, что смогу, возьму.

Я спокойно подошёл к причалу. Тут было свободное место: видимо, лодка, стоявшая тут ранее, ушла. Это, наверное, та, что на входе в охранении находится. Пристань тут невысокая, всё же для подлодок, так что я смог подняться на неё, уцепившись за лестницу. Убрал катер и направился к сходням ближайшей подлодки. Она как раз и была типа «Т». К слову, одна здесь такого типа, остальные были других моделей. А в стороне вообще стояла американская типа «Гато», которой непонятно что тут нужно было.

От бинтов на голове я избавился ещё в самолёте, а на борту катера снова надел робу британского офицера-подводника. Пусть от неё заметно несло мочой, но она была сухая. Сверху накинул куртку лётчика с меховым воротником, так теплее. На ногах были полуботинки, британские, подобрал свой размер на борту британского эсминца, который находится у меня в Хранилище.

У сходней подлодки никого не было: вахтенный матрос, как я видел Взором, укрывался с подветренной стороны рубки. Увидев меня, он тут же вскочил. Вырубив его ударом ребра ладони по шее, я положил матроса на покрытие пристани, а сам убрал эту лодку в Хранилище. Пользуясь тем, что тревогу ещё не подняли, я пробежался до «Гато», прибрав и его. Глядишь, пригодится.

Заметив банк и особенно его неплохие хранилища, я взломал вход, из пистолета с глушителем уничтожил охрану и вскрыл хранилище, просто убрав дверь сейфа в своё Хранилище, а потом достав её обратно и уронив на пол. Там я забрал все ценности и ящики с золотом, которого было на удивление много, около тридцати тонн. Почти всё в слитках, в монетах не так и много: пара небольших мешков будет, где-то около пяти тысяч золотых гиней. Я оставил в хранилище два ящика с тротилом, сто кило, плюс шесть фугасных снарядов от «Карла». Бикфордову шнуру гореть полчаса.

После этого я направился к флотским военным складам, где хранили боезапас для подлодок, включая торпеды. Именно в это время по всему городу и базам поднялась тревога, что, впрочем, не помешало мне осуществить задуманное и забрать содержимое складов. Тут и банк взорвался – полгорода сдуло. М-да, переборщил…

После этого я на велосипеде покинул город. Наглы со своей светомаскировкой как слепые, а фонарики не особо помогали. Так что я обошёл все заслоны, которые они спешно устанавливали, и остановился за пределами территории города. Тут я достал миномёт – о да! – но британский, из оснащения того батальона, который находился на борту «Либерти».

Миномёт был средним, примерно 80 миллиметров. Установив его и выпустив первые десять мин, я сильно в нём разочаровался. Он бил едва на полтора километра, дальность мизерная, я думал, хотя бы три будет. Поэтому я его убрал и установил наш советский, полковой. Вот этот доставал до порта. Мин было приготовлено достаточно, этим я у себя на квартире занимался, и теперь вот использовал.

Я расстрелял три оставшиеся подлодки, от повреждений они пошли на дно. Бил по скоплениям солдат, рассеивая их и нанося тяжёлые потери, потом по складам. Бил и по боевым кораблям, это были в основном тральщики да пара сторожевиков. Некоторые горели, некоторые тонули. Чтобы утопить даже малый тральщик, нужно было положить не менее десяти мин. Хотя один раз и двух хватило: артпогреб взорвался. Жаль, что в это время ещё три мины уже в воздухе были – зря выпустил. Склады тоже горели.

Убедившись, что вся военная инфраструктура уничтожена, включая шесть зенитных батарей и военный аэродром, где начались пожары на складе ГСМ и на стоянке самолётов, я убрал миномёт. Убрал и все пустые ящики, чтобы не оставить никаких следов использования советского вооружения. И хотя, как я отметил, две мины не взорвались, они ушли на дно вместе с теми кораблями, в которые попали: я не мазал.

Я утопил шесть сейнеров и несколько шхун, а также уничтожил три грузовых судна, находившихся в порту: два из них утонули, а один горел, команда спешно его покидала. Уничтожил бы и больше судов, но дальность миномёта не позволила: они находились за пределами его дальности. Обстрелял я и тех, что ожидали меня на пристани с санитарным «доджем». Эти знали, кого доставили на «Каталине», поэтому я постарался сделать так, чтобы они не выжили. Не особо получилось, но проредил эту команду знатно, обломки «доджа» разметало по всей пристани.

Достав мотоцикл, я покатил прочь. Тут дело сделано, но сколько ещё таких портов в Англии? Я собирался посетить их все. С Эдинбургом закончил, пора перебраться в другое место и, пользуясь темнотой, поработать там. А если повезёт, то и не в одном месте побываю. Чем больше наглы будут нести потерь в людях и технике, тем лучше.

Подставляюсь? Могут осерчать и что-то Союзу сделать? А вот я так не думаю. Не будут они это афишировать. Сами меня похитили, убив при этом наших командиров и команду (а я уверен, что те, кто был на катере, мертвы), а теперь ещё ноту протеста предъявлять? Нет, сцепят зубы и будут ловить меня изо всех сил. Тут, главное, лицо не светить, и пусть докажут, что это был я.

От города я отъехал не так и далеко, километров десять будет. Убрал свой мотоцикл-одиночку, к слову, французского производства, из немецких трофеев, и достал «шторьх» и лётчика. Это третий, я его ещё не использовал. Вообще, пока я катил по этой просёлочной дороге (на основную трассу не выезжал), не раз видел симпатичные и привлекательные цели для обстрела, но терпел. Я хотел ночью сделать рывок подальше, уйдя за зону поисков, и поработать там, где меня точно не ждут.

Летун, который был лейтенантом, сразу забрался в салон самолёта, запустил мотор и, не прогревая (тот и так горячий), сразу пошёл на взлёт. Пока летели, я за штурмана был. К тому времени я успел переодеться в гражданское, сняв форму британского моряка.

А направлялись мы к Ливерпулю. Это крупный порт, его обстрел и большие потери серьёзно ударят по наглам. Ох и взвоют они! Так сами виноваты. Летели на бреющем напрямки, тут лететь чуть меньше трёхсот километров. Уже через полтора часа мы были на месте. Посадку совершили в десяти километрах от города, сев прямо на дорогу.

Я убрал лётчика и, заправив самолёт, отправил его следом. Достал велосипед (всё же это бесшумный транспорт) и покатил поближе к городу. Нет, я помнил о верховых лошадях, на них быстрее было бы, но они как раз шумные: цокот копыт далеко разносится. А велосипед – это красота для диверсанта.

В трёх километрах от окраины я остановился, убрал велосипед, задумался на миг и, проказливо улыбнувшись, стал доставать артиллерию. Место я нашёл действительно отличное, подальше от расположения зенитных батарей. До ближайшей было около километра, пришлось мириться с соседями. Ну ничего, недолго им сидеть в тишине.

Начал я с советского вооружения, тщательно выставляя прицелы. Две гаубицы в 152 мм направил на британский тяжёлый авианосец, стоявший на рейде. На него же четыре наличных гаубицы в 122 мм. Авианосец надо если не утопить, то надолго вывести из строя. Тем более там как раз заправка топливом шла, надеюсь вызвать пожар. Приготовил было мой любимый полковой миномёт и большое количество мин, но подумав, убрал обратно.

Теперь по немецкому вооружению. Шесть реактивных установок – «туманомётов» – примерно в 160 миллиметров. Жаль, что всего шесть, зато боеприпасов к ним завались: целый состав прибрал (только ящики, без вагонов) плюс два склада. Две установки я направил на крупный склад боеприпасов, куда сгружали ящики с судов недавно прибывшего конвоя. Третью – на соседей-зенитчиков справа, там крупнокалиберная батарея была, четвёртую – на зенитчиков слева, пятую – снова на зенитчиков справа, но эта батарея дальше стояла. Шестую направил на портовые склады горючего. Установки стреляли на предельную дальность в семь тысяч девятьсот метров, так что радиус поражения довольно высок – больше, чем у моего полкового миномёта.

Теперь ствольная артиллерия. Две сверхтяжёлые мортиры «Карл» я направил на линкор; кажется, это был «Дюк оф Йорк». Зарядил я их довольно легко: из Хранилища подал снаряды и зарядные гильзы прямиком в ствол и закрыл затворы. Это было тяжело, но тяжелее прицел с правками устанавливать.

Потом я достал две тяжёлые гаубицы 150 миллиметров образца 1918 года. Длинные стволы позволяли поражать цели на дальности тринадцать тысяч метров. Оба орудия я направил на крупный транспорт, груз которого составляло авиационное горючее. Судно только-только подходило к пирсу для разгрузки. Четыре немецкие лёгкие гаубицы я направил на два танкера, по два на каждое судно, дальности хватало. Всеми орудиями я пользовался ранее, в Крыму (ну, кроме «Карлов»), так что был уверен в попаданиях.

Сначала я использовал советские гаубицы. Разрывы вызвали пожары на авианосце, вспыхнули и самолёты – те, которые взрывной волной не были сброшены за борт. Это привлекло внимание зенитчиков рядом: они заняли свои места по боевому расписанию. Я этого и ждал, а то большая часть в землянках спала.

Следом я использовал реактивные установки, после выстрелов сразу убирая, так как перезаряжать их у меня не было времени. Мне удалось накрыть стоявших рядом зенитчиков и вывести их из боя. Немногие выжившие (совсем немногие, поскольку установки в умелых руках оказались хорошим оружием) пытались спастись.

Дальше я использовал немецкую ствольную артиллерию, пока не дошло дело до «Карлов». Портовые сооружения и танкеры в порту полыхали, взорвалось судно с авиационным бензином, однако целей ещё оставалось множество. Разная мелочь меня не интересовала, а вот линкор – вполне. Он явно готовился сняться с якоря, выбирал цепи, да к тому же поводил стволами башен: похоже, его артиллеристы смогли обнаружить мои позиции.

Длинная верёвка была привязана к рычагу одной из мортир. Я проверил, как установлен прицел, пришлось его подправить. Отбежав, я открыл рот и с силой дёрнул верёвку. Ох и грохнуло, даже затычки в ушах не особо помогли. Меня оглушило, однако я не стал трясти головой, а сразу побежал ко второй установке, по пути убрав первую. Прицел от сотрясения сбился, как я и думал, однако не страшно, поправил. Заодно Взором посмотрел, куда попал снаряд.

Использовал я в мортирах фугасные снаряды. Было бы неплохо использовать бетонобойный снаряд, но у него дальность четыре с половиной километра, а линкор стоял в шести от моей позиции. Зато фугасы летели за шесть с половиной километров и доставали. Что может сделать фугасный снаряд калибром 600 миллиметров, попав в самую уязвимую точку на корабле? К слову, попал я случайно: целился в кормовую часть, а не в мостик, разброс у короткого ствола гаубицы оказался выше, чем я думал.

Снаряд, пробив броню в основании мостика, взорвался, буквально вскрыв корабль изнутри. Немало членов команды, которые находились на палубе, наблюдая за пожарами в порту и на других кораблях, снесло за борт, и линкор разом лишился где-то трети команды. Пока на борту боролись с пожаром, я установил прицел и, отбежав, дёрнул за верёвку. Снова грохнуло, меня подбросило на полметра, земля дала пинка. Этот снаряд попал в корпус у носовой части на уровне ватерлинии, вмяв броню внутрь, часть листов разошлась. Корабль, хоть и остался на плаву, оседал на бок, и его пытались увести к мели, чтобы он не ушёл на дно.

Я в это время, убрав вторую мортиру в Хранилище, работал миномётом, уничтожая те цели, что были в радиусе шести километров. И надо сказать, их было множество. И чего бритты меня раньше не украли? Такое веселье пропустил. Теперь отводил душеньку. Хотя раньше и стволов столько в запасе у меня с собой не было.

Корабельной артиллерии в бухте хватало, только тяжёлых крейсеров было три, не считая кораблей поменьше. По ярким вспышкам от «Карлов» засекли местонахождение моих позиций и накрыли прилегающую местность огромным шквалом снарядов. Ага, как будто я там ждал, давно убрался на километр в сторону. Оврага, как возле Эдинбурга, тут не было, но глубокий откос у железной дороги вполне неплохо защищал мою позицию.

Я отработал портовые сооружения и склады, железнодорожную станцию, те суда и корабли, до которых смог достать, выпустив порядка трёхсот мин, а меня так и не засекли. Тем более горевшие склады, в которых рвались снаряды, маскировали мою стрельбу своим шумом. Неподалёку, за полотном железной дороги, была трасса. Я прекращал стрелять, когда там проносились машины, в основном армейские, а потом продолжал стрелять.

В конце концов всё же вычислили, где я расположился, и нагнали почти полк солдат. Я рассеял их двадцатью минами и, сев на мотоцикл, умчался прочь, прибрав всё за собой. Чуть позже достал «шторьх» и улетел на пятьдесят километров, едва успев до рассвета.

Сели на опушке довольно большого леса. Причём взлетал я сам, под присмотром лейтенанта, который был у меня за инструктора, да и сажал тоже сам. На «шторьхе» это действительно не так сложно, да и Взор изрядно помогал.

Лётчика отправил отдыхать, самолёт заправил и убрал. Потом ушёл километра на три в лес, не забыв посыпать следы специальной смесью от собак. Остановился на берегу речушки. Ближайшие поселения в шести километрах, помешать не должны.

Здесь я поставил две палатки, одну себе, а другую лётчикам: надо им дать, наконец, отдохнуть. Отметил место для туалета, повесил на дереве умывальник и полотенце, достал из Хранилища ужин. Достал капитана и обер-лейтенанта, которых часто использовал, а лейтенанта не стал, он ещё бодрый. Покормив лётчиков, указал им на одну из палаток, где их дожидались два спальника, выдал полотенца. Хоть и холодно было (апрель всё же), они омылись в речке, после чего отправились отдыхать.

Я устроился в соседней палатке, настроив сигнализацию Взора на отслеживание местных и немцев в соседней палатке. После этого меня вырубило: устал очень. Поди побегай и потаскай тяжести после нескольких дней, которые провёл, лёжа пластом. Однако благодаря этим приключениям я взбодрился, мышцы приятно ныли. Главное, я уже видел, что никаких неприятных последствий, кроме лёгкой слабости, от пленения и приёма препаратов, не было.

* * *

Взор будил меня дважды. Один раз капитан ходил в туалет: питьевую воду в двух фляжках я им выдал, а вот по естественным надобностям нужно ходить к кустикам. Во второй раз зону контроля, установленную на километр вокруг и сто метров вверх, пересекла молодая девушка на велосипеде, катившая по лесной тропинке из одного поселения в другое. Была она рыжая и страшная, и меня не заинтересовала, а потому я продолжил спать, пока не выспался.

Когда я проснулся, немцы всё ещё спали: видать, больше меня утомились. Я разбудил их на завтрак, они поели и были отправлены в Хранилище. Теперь и эти двое вполне готовы к использованию.

Осмотревшись Взором, я увидел, что в обеих деревушках собираются солдаты, видимо, для прочёсывания местности, и стал прикидывать, что делать дальше. Что-что, продолжать выказывать своё недовольство, да так, чтобы наглы всё поняли и хорошенько подумали в следующий раз, прежде чем меня похищать, ну, или попытаться ликвидировать. Надо дать им понять: последствия будут страшными.

Лагерь я свернул, но лес пока не покидал, не без интереса наблюдая за солдатами и тем, что они предпримут. Ну, как я и думал, собрались прочёсывать лес. Осмотрев запасы формы и амуниции на борту «Либерти», я подобрал себе по размеру комплект формы обычного рядового и, вооружившись «стэном», стал ожидать начала прочёсывания. Техники наглы сюда согнали немало, вот пока они в лесу, я её и приберу.

Дальше план был такой: отправляюсь к побережью и уничтожаю все наземные радарные установки. Да прорежу истребительные части на аэродромах, после чего по рации сообщу об этом немцам, пусть летают без проблем. Думаю это их порадует, а вот бриттов огорчит. Так на то и расчёт. Да, про бывшего комиссара я помнил, но пока не доставал его, успею ещё допросить.

Время у меня пока было, около часа, поэтому я достал все шесть реактивных установок залпового огня (они шестиствольные) и боезапас к ним, после чего начал их заряжать. Одному тяжело, поэтому достал двух летунов, и втроём мы довольно быстро произвели зарядку, с полчаса всё заняло. Поначалу они не знали, что делать, но учились быстро, и последнюю установку мы зарядили очень шустро.

После этого я их убрал, да и установки тоже, и достал лёгкие немецкие полевые гаубицы и стал заряжать уже их, тут я и один смогу. При этом я не забывал поглядывать, как там британские солдаты. Когда цепь для прочёсывания вошла в лес, да с разных сторон, я только довольно кивнул и, убрав заряженные орудия, направился навстречу солдатам.

Пропустить цепь удалось легко: Взор показал пару мест, подходящих для укрытия, я забрался на верхушку одного из деревьев с густой кроной, и когда солдаты прошли, спустившись, направился к опушке. Оттуда я вышел к ближайшей стоянке машин, где стояли шесть армейских полноприводных грузовиков, два «виллиса», три «доджа», один из которых был в санитарной версии, грузовичок с одноствольной зениткой «Эрликон» в кузове и два мотоцикла. Солдат тут было с два десятка, в основном водители, плюс расчёт зенитной установки и офицер, капитан.

Работать было сложно: они видели, как я бежал от опушки. В руке у меня был листок бумаги, что позволяло предположить, что меня использовали как посыльного. Работал я пистолетом с глушителем, да так чтобы от других свидетелей скрывали корпуса машин. Я успел уничтожить восьмерых, прежде чем они начали понимать, что происходит. Дальше я уже работал пистолетом-пулемётом, пока не уничтожил всех. Сам пулю в плечо получил, но, обнулив заряд Исцеления, излечился. Нет, всё же ночью нужно работать, только ночью.

Убрав трофеи в Хранилище, включая оружие солдат и офицера, я сел в «виллис» и покатил прочь. Шум от стрельбы слышали, и сюда начали стягивать подразделения, но я успел уехать. Сменив форму на чистую, я отъехал на пятнадцать километров и встал на перекрёстке, изображая пост. Кстати, у двух солдат при стоянке техники были нарукавные повязки патрульных, я надел такую и стал ждать любую цель. Мне нужен был язык.

Колонну армейских грузовиков, полных солдат, я пропустил, а вот легковую машину – седан модели «Моррис», четырёхдверную машину в штабной комплектации – остановил. Внутри были два офицера – полковник и лейтенант – и солдат-водитель. Я поднял руку, останавливая их, и, когда они притормозили рядом, просто коснулся машины, отправив её в Хранилище.

Вернувшись в «Виллис», я покатил прочь, вскоре заехал за посадку и скатился в овраг, поросший кустарником – хорошее укрытие. Поиски идут, обложили со всех сторон. Дождусь тут наступления темноты и улечу. Следующая моя цель – побережье Ла-Манша. Как и планировал, поработаю по радарам и аэродромам.

А пока, мысленно настроившись, я достал из автомобиля, который затрофеил всего сорок минут назад, полковника и, разоружив, связал его. Изучил его документы, он оказался командиром пехотного полка.

Когда я начал его допрашивать, он узнал меня и с возмущением возопил:

– Я же вас знаю! Вы русский офицер-подводник! Недавно о вас и о взятой в плен субмарине бошей писали во всех газетах, даже в «Таймс»!

– Всё верно, – согласился я, строгая ножом яблоко и аккуратно жуя кусочки (вкусное!). Я сидел перед полковником на складном стуле, закинув ногу на ногу, и с интересом слушал его. – Видите ли, господин Хофман, ваша разведка решила, что я вам, то есть Англии, мешаю, поэтому меня решили убить. У вас была трофейная немецкая подводная лодка типа «Семь», подобрали экипаж смертников, даже одели их в форму немецких подводников, и на двух лодках (вторая британская) дошли до Мурманска. Там предатель сообщил время выхода моей субмарины. Всё решили обставить так, как будто это немцы атаковали, и для этого требовалось засветить характерную рубку «семёрки».

Вот только я специалист по охоте на вражеские субмарины. Я атаковал сам и уничтожил обе. Да, были пленные, один из них – офицер вашего флота. Он всё и рассказал: мол, выполняли приказ английской разведывательной службы. Ладно, об этом можно забыть: наше командование решило сделать вид, что лодки вражеские, а не союзников. Но после моего последнего рейда, когда я взял в плен команду «девятки», о которой вы упомянули, меня похитили с помощью предателя, которым оказался комиссар. Кололи наркотики и снотворное, с помощью очередной подлодки доставили на плавбазу, а потом «Каталиной» в Эдинбург.

Вот тут я смог избавиться от сопровождения, захватив самолёт. Ну и поработал. Наверное, слышали, что там было? Этим я демонстративно показал, как я недоволен тем, что меня похитили, и отомстил за убийство моих коллег, русских офицеров, которые были со мной во время захвата. И я не остановлюсь, пока Англия не встанет на колени. И уж поверьте, восемь террор-групп, работающих сейчас на территории Англии, устроят вам ад. И правительство Советского Союза тут надо мной не властно, это моя личная и частная вендетта. Террор-группы подчиняются мне, правительство Советского Союза над ними тоже не властно.

Надеюсь, теперь вы понимаете, какая ситуация сложилась по вине вашей же разведки? Причём этой ночью я планирую полностью уничтожить все радары и локаторы, которые контролируют небо над Ла-Маншем, и расстрелять аэродромы, стоянки самолётов и казармы лётного состава. Думаю, немцы очень сильно порадуются этому и усилят налёты на Лондон. А вы как думаете?

– Я даже выразить не могу, как недоволен нашей секретной службой, и вполне понимаю ваше недовольство. Однако прошу не спешить, иначе может сложиться такая ситуация, которая приведёт к большим проблемам.

– Например? – заинтересовался я, отбросив огрызок яблока.

– Например, мы заключим мир с Германией и, став союзниками, повернём оружие против вас.

– А где тут плохие новости? – не понял я. – Наоборот, это очень даже хорошо. Мы и Германию захватим, и вас уничтожим как государство. Тут будет стоять миротворческий корпус советских войск. Очень даже хорошая идея.

– Может, мы сможем договориться? Назовите цену.

– Пф-ф, – фыркнул я. – У вас не банки, а проходной двор: бери – не хочу. Так что забрать ваши золотые запасы мне будет нетрудно. Вся Англия лежит передо мной, раздвинув ноги. Всё, что пожелаю, могу у вас отобрать. Я ещё и в церкви наведаюсь, много вы пограбили.

– Безбожник.

– Почему? Я в Бога верю, потому что знаю, что он есть, а то, что ангелами его недоволен, так на то есть причины. Что касается церквей на территории России, то, по мнению советских граждан, церкви являют собой яркий образец инструмента подавления. Уже то, что тебя называют чьим-то рабом, настораживает. Да плюс ко всему они еще и сбором денег занимаются. Как вы считаете: Всевышнему деньги нужны? Вот и я думаю, что нет. Деньги нужны именно церкви, и как всякий посредник, она заботится только о своём благе. Так что если мы своих попов разогнали, не надо считать нас поклонниками сатаны, просто было убрано совершенно лишнее звено между Богом и человеком. А теперь посмотрите на этот нож и отвечайте на мои вопросы, иначе я погружу лезвие в ваше тело. Много раз.

Я лишь слегка потыкал его в толстые ляжки, и полковник запел. Секретная служба Британии так и не сообщила, что происходит. Похоже, за ними такой косяк, что они будут скрывать это до конца. Узнав, что мне нужно, я убил полковника ножом в сердце. Тут как в поговорке говорится: он слишком много знал.

– Что ж вы разлетались? – глянув в небо, где крутились три разведывательных самолёта, проворчал я.

К счастью, обнаружить меня не успели, хотя круг поиска опасно сузился. Когда стемнело, я ускользнул от поисковых групп и, отъехав на велосипеде подальше, достал «шторьх» и полетел к побережью пролива. Планы менять я не собирался, как и светить свою личность.

Кстати, что касается британцев и пиндосов (это я про экипаж подлодки «Гато»), то я решил избавиться от них довольно оригинальным способом: когда буду возвращаться к своим, выпущу их в центре Германии. Пусть бегают и объясняют немцам, как они там оказались. Посидят в лагерях для военнопленных, подумают о главном, о смысле жизни.

* * *

Следующие пять суток я носился от одного края Англии к другому. Двое суток мне потребовалось, чтобы выбить все радары и опустошить аэродромы, особенно от истребительных частей. Машину с радиостанцией я достал и даже связался с немцами.

Ответили мне радисты люфтваффе, которым я представился как член ирландской республиканской армии. Мол, мы подняли восстание, и наши солдаты ИРА атаковали радарные установки, и теперь британцы слепы, как кроты. Также нанесены артиллерийские удары по портам, британцы несут огромные потери, уничтожено немало авиационных частей. Теперь люфтваффе может летать спокойно. Сообщил также, что скоро на них выйдет представитель ИРА, чтобы заключить договор о союзничестве с условием, что Ирландия станет независимой.

Пургу нёс, но немцы, послушав, решили проверить и устроили налёт. Их встретили только зенитки непосредственно над целями, и два завода они разбомбили. А следующей ночью был уже массированный налёт, который также прошёл удачно. Жёстко? Вполне может быть, но война идёт, и нужно быть готовыми ко всему.

Правда, британцы быстро отреагировали: вывели немногие корабли с радарами в пролив и теперь с их помощью контролировали небо. А я направился к Глазго, там меня ещё не ждут. Порта там, по сути, нет, но город стоит на судоходной реке, там имеются крупные верфи, где строят линкоры, и думаю, часть судов из конвоев заводят туда, так как там есть возможности для разгрузки и вывоза грузов, и кроме того имеется железная дорога.

Почти всю ночь я потратил на полёт, причём летел один: за эти пять дней я получил неплохую практику ночных полётов на этом самолётике, так что решил обойтись без инструктора и в этот раз лететь самостоятельно. Летел большей частью над морем, потому как воздушных наблюдателей в Британии оказалось множество, и о пролёте неизвестного самолёта немедленно сообщалось. Я пока у Лондона работал, на этом трижды чуть не попался. За ночь пять-шесть перелётов приходилось делать, уничтожая радары и аэродромы, так что знаю, о чём говорю.

Я с дозаправкой долетел до острова Мэн, а от него, после заправки, уже к Глазго, прибыв туда под утро. Ночное время было потрачено на дорогу, так что я стал искать в окрестностях место, где можно передневать. Нашёл сеновал на крупной животноводческой ферме. Закопался поглубже, расстелил спальник, снял обувь и форму и вскоре уже спал.

* * *

Что касается трофеев, то армейского снаряжения и техники я особо не брал, за исключением двух десятков легковых автомобилей. Все они имели гражданскую расцветку. Ну и в два раза больше мотоциклов, лёгких и с колясками. Побывал на флотских складах, сделал запас торпед и снарядов для эсминца и подлодок, а также якорных мин и глубинных бомб.

Ещё я заглянул на велосипедную фабрику и со склада готовой продукции забрал восемьсот собранных велосипедов. Судя по расцветке, это были специализированные велосипеды для армии наглов. Ну и ещё было около сотни гражданских велосипедов разных типов, включая женские, но их ещё собирать надо. Забрал всё, включая ремонтные комплекты для них, которые делали тут же. Это, конечно, всё мелочовка.

Самое главное – банки. За пять суток я ограбил двадцать два банка. Выбирал самые крупные, где больше всего золотого запаса. Если бы я не работал по радарам и частям ВВС Великобритании, куда бы больше банков взял. Ну, уж сколько успел. Запасов золота у меня теперь восемьсот шестьдесят семь тонн, и это только с банков.

Взор у меня был настроен на поиск крупных скоплений золота, и вдруг он показал хранилище на территории неприметного поместья, где было много охраны. С охраной я проблему решил, и в подземных хранилищах этого поместья обнаружил полторы тысячи тонн золота, пятьдесят шесть тонн платины, около ста слитков серебра и мешки с драгоценными камнями. Похоже, это не государственное хранилище, а чьи-то частные накопления. Угадайте с трёх раз, кому принадлежит это поместье? Дальней родственнице короля Георга. Это я, получается, королевскую семью обнёс? Как-то даже и не стыдно совсем.

Ну и ещё были две католические церкви, в подвалах которых я нашёл множество сундуков с разной церковной утварью из драгметаллов – награбленное. Нашёл и винный погреб. Забрал всё, включая бочки с вином. Вино я попробовал, мне понравилось.

А на Глазго я решил закругляться. Можно, конечно, совсем наглов довести, но всё же хорошего понемногу. Мало ли, действительно попросятся под руку Гитлера. Не буду этих крыс окончательно загонять в угол.

* * *

Проснулся я засветло и, пока была возможность, снова зарядил все артиллерийские установки, кроме «Карлов»: они на первом этаже этого сеновала не поместятся, а остальные вполне. Летуны помогли мне с зарядкой, все трое. Фермеры трижды на сеновал заглядывали, слыша какие-то металлические шумы и мат на немецком.

Когда стемнело, я покинул территорию фермы и направился к городу. Поначалу я ограбил все три банка: государственный (тот, что королевский) и два частных. Уже имея опыт, проделал всё тихо, даже депозитарий вымел.

После этого прогулялся в местный порт. Я был прав, часть грузовых судов направили сюда. Например, на якоре стояли два судна, на одном были бочки с бензином для автомобилей и самолётов, а на другом – как раз эти самые самолёты. Три судна, стоявшие на разгрузке, меня не заинтересовали: слишком народу много, спалят. А те два судна, стоявшие под светомаскировкой, я посетил.

Забрал всё топливо, а также самолёты: пятнадцать «Аэрокобр», десять «Каталин» (их доставили морем, а не своим ходом перегнали, видимо тут собирать хотели) и шесть С-47 («Дакота»). Это были транспортные воздушные суда в десантной версии. Также на судне оказались полноприводные американские грузовики «Студебеккер»: всего тридцать машин, все с крытыми кузовами для перевозки людей или грузов. Я забрал их все.

После этого я покинул реку и удалился километра на три, на заранее присмотренную мной позицию. Там снова достал всё те же артсистемы и после сверки прицелов открыл огонь. «Карлы» и тяжёлые гаубицы били по верфи и стапелям, остальные – по судам на реке, вызывая пожары и затопления. Бил я и по тем двум судам, которые ранее посетил: незачем знать, что большая часть грузов с них пропала, ведь я проделал это так незаметно, что вахтенные не засекли. Подходил на вёслах, забирался на борт и, забрав трофеи, уходил. А тут ночь взорвалась выстрелами и разрывами.

Разрядив всё, что приготовил, я достал свой любимый полковой миномёт и выпустил около шестидесяти мин по интересующим меня целям. Потом прибрался, на земле остались только следы от тяжёлых орудий. После этого я достал «шторьх» и полетел прочь, снова один, чем очень горжусь. Я бы ещё трофеи пособирал, да Хранилище полное, под пробку. Избавлюсь от пассажиров на территории Германии – и домой. Я ещё думаю, как это сделать.

Самое забавное, я был рад всем трофеям, но особенно тому, что забрал весь запас готовой продукции с фабрики, где делали туалетную бумагу, мягкую и приятную на ощупь. У нас в Союзе её тоже выпускают, но в мизерных количествах. Даже у меня на лодке использовали нарезанную бумагу, а её ещё поди найди, для снабженцев это проблема. Знаете, мне было стыдно, когда я, получая командирский доппаёк, находил там небольшой рулон туалетной бумаги. Тем более качеством она меня, избалованного цивилизацией, не радовала: никакой разницы с газетой. Уж извините за такие подробности, но действительно наболело.

План у меня был такой: добраться до северного побережья, а там поменять мой связной самолёт на поплавковый гидросамолёт. Тут уже придётся с инструктором лететь, потому что я такой машиной ещё не управлял. Доберёмся до Германии, ну а дальше дело техники.

Да вот только погода подвела: поднялся сильный ветер и волны, гидросамолётом не воспользуешься. Да и «шторьхом», если честно, тоже. Я поглядывал на землю внизу и понимал, что завис на одном месте, двигаясь против ветра, а попытка прибавить скорость приводила только к лишнему расходу топлива, без каких-либо иных изменений. Пришлось идти на посадку.

Привычно заправив машину и убрав её в Хранилище, я задумался. Двигаться по земле до побережья Ла-Манша – это не самая хорошая идея: сейчас на острове все взбудоражены, и даже с моими возможностями проехать невозможно, если только на своих двоих. А ветер крепчает и, как назло, дует с той стороны, куда мне и нужно.

Доехать на побережья, там достать одну из подлодок и дальше идти под водой, благо ничего не мешает? Идея неплохая и вполне даже осуществимая: я с «девяткой» вполне в одиночку управлюсь, хотя и будет сложно. С двумя другими лодками, что у меня имеются, не всё так просто: там экипажи на борту, я от них ещё не избавился. А третья пока недоступна. Я имею в виду британскую, её ещё нужно привести в порядок и вскрыть изнутри. Кстати, почему бы сейчас этим не заняться? До рассвета три часа, вполне успею.

Достав мотоцикл, я покатил прочь от Глазго, от которого успел отлететь от силы километров на тридцать. За час я удалился ещё на пятьдесят километров, и это не по прямой: пришлось объезжать посты и заслоны, иногда обходить пешком. Через реки переплывал на шлюпке, а потом на своём железном двухколёсном коне ехал дальше.

Я удалился в глухие места, подальше от трасс, и нашёл неплохой овраг. Тут как раз можно достать лодку, как в стапеле будет зажата, для винтов всё свободно, не цапнут землю. Сначала я достал капитана: мужик он был, как я успел убедиться, сообразительный. Рассказал ему, что нужно сделать, выдал фонарик, объяснил, как открыть люки. После этого, коснувшись его плеча, отправил его на борт британской субмарины, которая пока находилась в Хранилище.

Потом, подойдя к краю оврага (повезло, что тут ровный участок, даже подозрительно на ров похоже), я достал субмарину. Она, по инерции дёрнувшись, замерла, винты работали вхолостую. Взором я наблюдал, как капитан нашёл центральный отсек, поднялся по лестнице и по очереди открыл два люка. Я ожидал его на ходовом мостике. А наблюдал я за ним внимательно, и он молодец: оружие у команды было, но он ничего не тронул.

Отправив его отдыхать в Хранилище, я мигом скатился по лестнице вниз и побежал на корму, где отключил электромоторы. Потом прошёл в центральный отсек и выставил уровень заполнения балластных систем в надводное положение. Заработали насосы, и под лодкой зажурчало: она избавлялась от лишней морской воды. Закончив, я проверил лодку, прибрался и, покинув её, убрал в Хранилище. На дне оврага осталось немало морской воды.

Теперь можно поискать место для днёвки. Поиски днём шли ну очень серьёзные, если так и дальше будет продолжаться, меня могут и обнаружить. Место для днёвки удалось найти быстро. Где меня будут искать меньше всего? Да в казармах британской армии. Тут неподалёку был военный городок, практически пустой, лишь несколько рот новобранцев тренировали, да и тех отправили на прочёсывание. Я вскрыл свободную комнату для офицеров и, как белый человек, принял душ, после чего уснул на кровати. Сигнализацию поставил, как же без этого.

* * *

Проснулся я ещё днём и, выглянув наружу, хмуро посмотрел на сильнейший ливень. Выходить не хотелось. Достав из Хранилища готовую еду, я позавтракал, потом прошёл в центр комнаты, сделал зарядку и два часа вёл бой с тенью: и на кулаках, и с шашкой. Нужно мышцы и связки разрабатывать. Сегодня я явно никуда не отправлюсь: такая непогода, да и в море наверняка шторм.

Правда, вскоре я передумал: это местным подобная погода помеха, а для меня она помощница. Собравшись, накинул плащ и покинул комнату, отметив, что одна из рот уже вернулась и сейчас спала в казарме. Даже пожалел, что Хранилище полное: тут арсенал не пустой, много чего прибрать можно, в том числе и оружие, произведённое пиндосами.

Покинув территорию незамеченным, я достал двухдверную и двухместную легковую машину, ранее принадлежавшую местным военным, и покатил прочь. Когда видел впереди пост, обходил пешком. Мог бы и уничтожить, но смысл? Брать ничего не могу, а оставлять за собой след не хочу.

Так я добрался до побережья, которое омывали воды Северного моря. Всё верно, шторм не меньше чем в шесть баллов. В принципе, терпимо, однако рисковать всё равно не хочется. Гидросамолёт тут использовать не получится, а спустить шлюпку и, отойдя, достать британскую субмарину, чтобы на ней дойти до побережья Франции, а там, выбравшись на сушу, добраться до Германии – это попахивает бредом. Самолёт – вот что мне нужно, однако погода подводит.

В итоге я всё равно использовал ту бредовую идею – покинуть Англию, используя бывшую британскую субмарину. Двигаясь на машине вдоль побережья, я доехал до довольно приличной бухты. Тут на побережье наблюдатели тоже встречались, но куда реже, чем на побережье Ла-Манша, тем не менее я старался не выдавать своего местоположения.

Бухта была защищена мысом, волн немного, и, главное, глубина позволяла достать лодку и тут же погрузиться. Убрав машину, я снял двух наблюдателей, спустился на пляж и выполнил задуманное. На шлюпке отошёл метров на сто, перебрался на свой катер и, отойдя подальше от берега, достал субмарину типа Т. Ухнула она хорошо, вода аж мостик захлестнула, да и катер волной откинуло. Но ничего, вынырнула и, немного покачавшись, замерла.

Подведя катер с подветренной стороны, где волн было меньше, я заметил, что ветер гонит лодку к берегу. Но время было. Я накинул канат на столбик лодки и, встав на краю борта субмарины, наклонился и коснулся катера, убрав его, после чего мигом поднялся на палубу и мостик. Верёвку забрал: не хватало ещё, чтобы её смыло и на винты накрутило. На мостике рубки я поднял люк и спустился вниз, закрывая за собой все люки. Я промок с ног до головы, но мне это не мешало, лишь плащ скинул: неудобно с ним.

Сбегав в машинное отделение, я запустил оба дизеля и тут же дал малый ход, а то лодка уже опасно приблизилась к берегу. Бегом бросился в центральный отсек, поворачивая штурвалы управления рулей. Лодка, двигаясь на малом ходу, стала медленно отходить от берега. Направив нос в сторону открытого моря, я снова побежал в машинный, где дал средний ход. Кроме того я включил зарядку батарей: они были где-то на пятидесяти процентах заряда. Видимо, до того как субмарина стала моей, под водой она прошла изрядно.

Вот так я и бегал. Несмотря на ночь (а именно ночью я захватил эту субмарину) кок пёк хлеб, и на полпути бросать дело не хотелось, поэтому, когда хлеб испёкся, я достал из печки эти тридцать буханок и убрал их в Хранилище. Остальное всё потушил.

Когда я вышел в открытое море, мотать стало знатно, однако я дал полный ход, отчего лодка иногда скрывалась под волнами, и смог выжать полные пятнадцать узлов – предел для этого типа лодок. А под воду пока не уходил по довольно простой причине: шла зарядка аккумуляторов. Двух часов хватило, чтобы зарядить их по полной.

После этого, заглушив двигатели, я ушёл под воду на глубину тридцати метров. Дав малый ход, проверил курс и отправился отдыхать в каюту капитана, которую уже приготовил для себя. А что? До Германии таким макаром несколько дней идти, глубины тут порядочные, а риски столкнуться с другой субмариной настолько малы, что их можно не учитывать. Однако сигнализацию я всё же настроил.

* * *

Пока я спал, ничего не случилось. Зону работы сигнализации (дальность была поставлена в километр) никто так и не пересёк. Лодка шла на малом ходу и вряд ли за это время прошла больше тридцати морских миль. Крена нет, протечек тоже: я как проснулся, Взором мигом всё проверил. Всё в порядке. Воздух тоже чист, на одного мне тут надолго хватит.

Курс я поставил на Бремен, но сближаться с берегом не планировал. Буду пользоваться самолётом: как только шторм утихнет и волнение уляжется, достаю поплавковый гидросамолёт и лечу в Германию – такой был план. Но это ещё не всё. Избавившись от балласта в виде британцев и американцев, общее количество которых за это время достигло почти пяти сотен, я угоняю у немцев подлодку. Сообщать, кто меня похитил, я не стану, наши уже наверняка и так знают. А вернувшись на немецкой подлодке, я сообщу, что похитили меня немцы, и на них всё можно будет свалить. Это и сделаем официальной версией: не был я в Англии, и точка.

Волнение наверху и не думало стихать. Я проверил зарядку батарей и решил пока не всплывать – хватало. Всплыву ночью и, запустив двигатели, проведу зарядку. А пока я позавтракал в кают-компании (готовить не стал, использовал свои запасы), после чего прошёл в носовой отсек и достал бывшего комиссара. Вырубив его, раздел, оставив обнажённым и, используя канаты, подвесил с растопыренными руками и ногами, отчего он мог стоять только на цыпочках. Точнее, встанет, когда очнётся. Возвращать в Хранилище я его не буду: он свидетель, знал, куда меня везли. Британцы правильно поступили, что расплатились золотыми марками, это лишь подтвердит мою версию.

Лодка так и шла под водой, на малом ходу, мне скорость особо без разницы, главное шторм переждать. Я тем временем вёл допрос, протоколируя его. Комиссар описал момент моего захвата. Я практически правильно всё угадал. Оказалось, капитаном катера был его человек, завербованный ещё два года назад, до войны. А почему произошла путаница с тем, что он снабженец, так он им и был до войны, в службе снабжения консервного завода, а когда началась война, его, как старого коммуниста, направили в политуправление флота. Он занимался выпуском боевых листов и флотской газеты. К слову, читал я их, толково было сделано.

Это Барабанщик вырубил меня, а потом они совместно с капитаном катера перестреляли других командиров. А парнишку капитан собственноручно застрелил, своими руками убил того, кого подобрал на улице три года назад и в люди выводил. Барабанщик обещал капитану золото, даже выдав аванс, и что его вывезут в цивилизованное государство. Но когда субмарина всплыла и катер причалил к ней, выстрелил капитану в затылок.

Все тела сбросили в море, меня спустили в лодку, а на дно катера бросили вышибной заряд, так что катер тут же ушёл на дно. И да, субмарину обнаружили с самолёта, но она успела уйти. А дальше понятно: добрались до плавбазы, которая маскировалась под норвежского рыболова, самолёт уже ждал, меня на борт, и во время полёта я очнулся. Без сознания я находился три дня, и если к ним прибавить дни, которые прошли с тех пор (в Англии и на борту субмарины), то получается, что я отсутствую десять дней.

Связав пленника, я оставил его в торпедном отсеке, только подстелил ему одеяло и вторым накрыл. Наблюдая за ним Взором, я занимался делами: на борту они всегда найдутся. Шторм явно подходил к концу, но волнение продлится ещё сутки, не меньше, пока не успокоится настолько, чтобы можно было взлететь.

И да, о своих планах я не закончил. Раз меня якобы немцы похитили, нужно угнать у них субмарину, благо опыт большой. Однако Хранилище полное, не считая подлодки, на борту которой я сейчас находился. Значит, нужно как-то вывернуться. Я вот как подумал: проникну на главную базу флота кригсмарине и заберу «девятку». Почему именно этот тип? А у нас уже есть одна такая, пусть и в транспортном исполнении, и лучше, чтобы лодки одного типа были: так осваивать легче, да и ремонтировать.

Но чтобы угнать «девятку», нужно убрать её в Хранилище, по-другому никак. А это значит, что нужно где-то оставить британскую лодку, да так, чтобы её не нашли и потом можно было забрать и поменять лодки: британца в Хранилище, а на «девятке» пойду в Полярный. Вот такой план.

И не по теме, но мне вот интересно: а кто сейчас на моей подлодке в поход ушёл? Пропажа командира планов не изменит: раз есть приказ – назначат временного командира. Так что моя команда сейчас где-то выполняет задание командования. Вряд ли командиром назначили Гаджиева: он ещё в море был и не успевал вернуться ко времени выхода. Надеюсь, сменщик – путный командир и знает что делает.

Допрос бывшего комиссара я закончил через сутки, после чего выкинул предателя за борт. Оказалось, он идейным был, с Гражданской вредил, хвастался, сколько написал анонимок и сколько людей из-за него по этапу ушли, а кого-то и расстреляли. Лодка у меня уже в надводном положении на полном ходу шла к берегам Дании, заодно я проветривал отсеки и заряжал аккумуляторные батареи. Убрав предателя в Хранилище, я спустился на палубу, где уже можно было стоять, и отправил его за борт. Он вынырнул за кормой, замахал руками, кричал, но минуты две на воде продержался и пошёл на дно. Всё что нужно, я выяснил, а везти его к нашим не стоит.

План у меня был такой: дохожу до Дании, кладу лодку на дно, да так, чтобы от поверхности до рубки метров десять было, и покидаю борт через торпедный аппарат. Придётся одного из лётчиков задействовать, чтобы выпустил меня. На борту поживёт, пока я не вернусь. А вернувшись с угнанной «девяткой», я нырну с грузом и, отправив британскую лодку в Хранилище, отправлюсь на базу. Без трофея мне возвращаться как-то не комильфо, вот и стоит поддерживать свою репутацию отчаянного удачливого парня и сорвиголовы.

Я сразу достал из Хранилища капитана, объяснил, что от него требуется и получил его согласие. Стрелкового оружия на борту не было, я уже убрал его в Хранилище. Пока мы шли до Дании, я учил капитана пользоваться камбузом, гальюном, а также провёл несколько теоретических тренировок с торпедным аппаратом, торпеду из которого уже убрал в Хранилище.

Так прошли два дня. Погода заметно успокоилась. Ночью мы подошли ближе к берегу, где я положил субмарину на дно, и капитан всё же смог провести процедуру вывода. Я уже думал, что если не сможет, не страшно, уберу лодку в Хранилище, вынырну и повторим всё заново, однако всё получилось с первого раза. Лётчик остался на борту, где большая часть систем была отключена для экономии энергии. Как чем пользоваться, я ему показал; не показал только, что нужно делать, чтобы лодка всплыла: сбежит ещё. Лучше уж сам донырну.

Я всплыл, в чём мне очень помог спасательный жилет, достал катер, поднялся на борт по заранее подготовленному трапу, вытерся и надел форму германского лётчика. Потом достал поплавковый гидросамолёт и обер-лейтенанта. Появился он на борту катера. Есть одна особенность, о которой стоит упомянуть. Когда я достаю лётчиков из Хранилища, они появляются в той же позе, в какой я их убирал: например, если сидел, то с согнутыми коленями. Лейтенант стоял, потому и потребовался катер. Я дождался, пока он забрался в кабину, и последовал за ним, убрав катер.

– Взлетаем, – приказал я.

Когда мы уже были в воздухе, я дал курс, и мы на высоте ста метров полетели к Ганноверу, где и совершили посадку на поверхность реки, в шестнадцати километрах от окраины города. Я видел Взором, что препятствий в виде полузатонувших брёвен или чего-то подобного не было, так что посадка прошла благополучно. Прожектор на самолёте подсветил место посадки: лётчику, в отличие от меня, нужно видеть своими глазами, куда садиться.

Мы подошли к берегу и причалили. Я заправил самолёт, после чего убрал лётчика и самолёт в Хранилище. Потом отошёл метров на сто и, быстро шагая, одного за другим извлекал солдат и офицеров из наглов и пиндосов, то есть британцев и американцев. Все тут, пятьсот шесть ровно, в том числе и экипаж «Каталины».

Добежав до дороги, я достал «шторьх» и, поднявшись в воздух, полетел к Вильгельмсхафену – флотской базе немцев, где я уже бывал. Совершил посадку, не долетев десяти километров, и дальше гнал на мотоцикле, проходя повороты с заносами, ночь мне не помеха. Вскоре прибыл к городу, а дальше пешочком-пешочком, изучая Взором, что там интересного было. А интересного было много чего, но главное – аж три подлодки типа IX.

Так как начинало светать, я устроился в корпусе старого буксира (не того, что служил мне пристанищем в прошлый раз, другого) и вскоре уснул. Следующей ночью сработаю. Я уже выбрал лодку, которую буду брать: одна из «девяток», вполне свежая лодка, года нет, подготовлена к выходу, все припасы, вода и топливо погружены, хоть сейчас забирай. Из подслушанного мной разговора капитана со старпомом я узнал, что выходят они через двое суток. Как раз успеваю.

* * *

Следующей ночью я увёл субмарину и, убравшись подальше от города, на обочине трассы достал экипаж. Пока они вставали, пытаясь понять, где это они и как тут оказались, я отъехал к реке и, достав гидросамолёт, вскоре поднялся в воздух. Лейтенант на бреющем повёл машину в сторону побережья, а там и в открытое море, к месту, где лежала на дне британская субмарина. На побережье нас обстреляли две зенитки, но мы благополучно ушли.

Дальше прошло всё как я и рассчитывал. Самолёт сел рядом с местом стоянки субмарины. Или местом её возлежания на морском дне? Да не важно. Я убрал лётчика и предварительно заправленный самолёт, достал катер и тут же достал «девятку». Она нырнула и, вынырнув, вскоре замерла. Привязав катер, я поднялся на борт лодки и стал работать. Убрал обрезок кабеля (лодка стояла у причала и была подсоединена к внешнему источнику питания), обрезок сходней и причальные концы. Спустившись в отсеки лодки, запустил двигатели, определив, что батареи заряжены полностью.

Оставив «девятку» дрейфовать на месте, я на катере дошёл до места, где лежал британец. Снова достав болванку снаряда, обнажённым и с грузом в руках шагнул за борт. Опустившись до рубки, коснулся ногой поручня, убрал лодку в Хранилище, как и болванку, и всплыл со спасательным жилетом. Не в первый раз всё это делаю.

Догнав катер, который чуть снесло ветром, я по трапу забрался на борт и направился к «девятке», заодно вытираясь полотенцем и одеваясь в советскую военно-морскую форму – ту, в которой меня похитили. Торопился с одеванием: всё же не лето. Перебравшись на «девятку», я убрал катер и на максимальном ходу повёл лодку на север вдоль побережья Дании, а потом и Норвегии. Пользуясь тем, что ещё была ночь и темнота, шёл на восемнадцати узлах, больше эта лодка выдать не могла. Да, запас топлива в этом случае расходовался сильнее, но мне это не так и важно, до Полярного точно хватит.

На мостике рубки мне делать было нечего, Взор и так всё отлично показывал. Люки я не закрывал, проветривая лодку. Пользуясь свободным временем, прибрался на борту, заправил койки экипажа, убрал вещи прежней команды и подготовил теперь уже свою каюту. Иногда поглядывал и при необходимости вмешивался в управление, подправляя, что нужно. Заодно изучил лодку, это был тип IXC. По сравнению с прочими лодками этого типа, у неё топливные баки увеличены до сорока трёх тонн, что заметно повышало радиус действия.

На борту всё было в порядке, и порядка пяти часов я так и шёл на максимальном ходу. Дания уже осталась позади, начались прибрежные воды Норвегии. Двигаясь в сорока километрах от суши, я встретил сначала одну немецкую подлодку, потом, перед рассветом, вторую, что мне сильно не понравилось. Они тоже шли в надводном положении, заряжаясь и дыша свежим воздухом. Обе были «семёрками». И ведь не атакуешь, команды-то у меня нет, я и перегоняю-то лодку каким-то чудом.

Однако вскоре начало светать, погода была отличная, а значит, в небе скоро появятся патрульные и противолодочные самолёты. Поэтому, закрыв люки и заглушив дизеля, я ушёл под воду, двигаясь дальше на электромоторах. Проверив курс и дно впереди, опустил лодку на сорок метров, и дальше она шла сама, а я направился спать. Да, я пофигист, но один я просто не успею всё сделать, а класть лодку на дно у берега мне тупо лень.

* * *

Так прошли следующие три дня. Стиль управления я не изменил: ночью шёл в надводном положении на максимальном ходу, а днём на малом под водой, отсыпаясь. Времена суток у меня поменялись ещё в Англии, так что особых неудобств я не испытывал. С лодкой проблем не было, мелкие косяки имелись, но ничего критического, я по ходу дела их устранял.

Одной ночью я решил разобраться, наконец, со своими трофеями в Хранилище: британским эсминцем и транспортным судном «Либерти». Они же на ходу, нужно перевести машины на остановку. Я потратил на это три часа, но смог оба остановить, и снова убрал в Хранилище.

С «Либерти» ещё ничего, проблем не было: догнал на катере, забросил «кошку» на борт и, забравшись наверх, провёл все процедуры. А с эсминцем не так: он был быстрее моего катера, шёл на двадцати узлах, и я не смог его догнать. Пришлось доставать гидросамолёт, по ходу дела разбираться с управлением, догонять эсминец, а потом по крылу перебираться к борту… В общем, весело было, но главное, оба корабля в порядке, можно использовать.

На четвёртый день (а сегодня было второе мая) меня разбудила сигнализация Взора. Я установил её на всю возможную дальность – одиннадцать тысяч триста метров. Был день, время близилось к полудню. Сигнализация среагировала на скопление людей. Я сначала решил, что это очередное гражданское судно: уже дважды бывало, что Взор поднимал тревогу из-за парусников.

Всмотревшись, я похолодел. Я увидел «Мурманск», который убегал на максимальном ходу, и гнали его два немецких тяжёлых крейсера – «Адмирал «Хиппер» и «Адмирал Шеер». За кормой флагмана Северного флота вставал лес водяных столбов от разрывов – артиллерия немцев доставала. Два наших эсминца, сопровождавших флагман, отбежали в сторону, уходя от атак пяти немецких эсминцев.

Помочь я ничем не мог: они пробежали в стороне и ушли за границы дальности Взора. Надеюсь, наши парни смогут уйти, так как они нагнали меня с кормы, проходя в пяти километрах по правому борту, и шли в нужном мне направлении. Я не стал ничего менять, продолжил двигаться дальше и вскоре снова уснул.

И через три часа снова был поднят. В принципе, пора уже было вставать – выспался. Сев на капитанской койке, я потянулся и глянул, что там меня снова разбудило. Это был летевший куда-то самолёт-разведчик, немецкий «Дорнье».

Я приготовил на камбузе завтрак, пожарив яиц с колбасой, и с молоком отлично навернул. Свежее сливочное масло таяло на горячем хлебе, испечённом тут же – такая вкуснятина! Потом был кофе, без сладостей – некуда уже.

Когда стемнело, я всплыл и пошёл на полном ходу. До базы мне оставалось идти около суток, но на связь выходить я не пытался. Выйду около базы, общаясь открытым текстом: я командир лодки, а не шифровальщик, откуда мне коды знать?

Ближе к двум часам ночи, когда до наших территориальных вод оставалось едва два часа ходу, Взор снова подал сигнал, обнаружив живых людей. И это были не норвежские рыбаки, встреченные мной час назад на двух парусных лоханках. В этот раз на трёх шлюпках и двух плотах к берегу гребли моряки, причём наши. Я опознал в одном из командиров капитана «Гремящего», который с напарником недавно отбивался от пяти немецких эсминцев, пытаясь уйти к своим, следом за нашим флагманом.

Значит, не ушли. Видимо, ночь помогла им вырваться, но корабль затонул. Зато в плен не попали. На плотиках и шлюпках было чуть больше ста пятидесяти человек. Теснота чудовищная, многие стояли для экономии места. А ведь в команде эсминца было двести пятьдесят человек – это я приблизительно, точную цифру мог сказать только командир.

Повернув лодку, я направил её к нашим морякам. Парней спасать нужно, тут переохлаждение заработать проще простого, наверняка многие промокли. Я быстро оделся потеплее, поднял наверх кабель с ручным прожектором и рупор, после чего спустился и стал ожидать подхода.

Когда до шлюпок осталось метров триста, я сбегал и выключил дизеля. Пока лодка, снижая ход, шла по инерции, также бегом бросился наверх и включил прожектор, осветив шлюпки и плотики. А плотики специальные: шлюпки и разбить могут, а у плотов наполнитель, благодаря которому они, даже нахватав осколков, могут держаться на воде. Их ввели в сороковом как спасательные средства, но не все корабли успели ими оснастить. Однако у «Гремящего» они были, и сейчас на плотиках находилось примерно по десятку моряков.

Взяв рупор, я поинтересовался:

– Ну что, братва, до Полярного подкинуть?

Меня оглушил радостный рёв полутора сотен глоток: они ожидали, что противник будет, а тут свой.

– Что за лодка? – расслышал я крик-вопрос, когда командирам удалось немного успокоить краснофлотцев. Спрашивал Гурин, командир «Гремящего».

– Немецкая, тип «девять». Меня тут в гости пригласили, а я не хотел идти. Пришлось уйти не прощаясь, заодно лодку прихватил. Подходите к правому борту, я сейчас трап спущу. Только осторожно, я на борту один.

– Мальцев, – не спросил, а скорее, вполне уверенно сказал капитан третьего ранга Гурин.

– А вы кого-то другого ждали?

– Значит, похитили?

– Да, немцы. Под снотворным держали. Я только в Германии и очнулся. Зря это они, меня бойцы террор-групп обучали, сбежал сразу. Решил, что немецкая субмарина океанского класса будет вполне неплохой компенсацией за похищение. Вот только парней жалко.

Я уже закрепил прожектор на держателе, чтобы он освещал правый борт, и, спустившись, принял конец. Привязав один из плотиков, помог подняться на борт двум матросам, а они уже принесли забортный верёвочный трап (я показал, где что лежит). Шлюпки мы бросили, они всё равно на ладан дышали, побитые осколками и наспех заделанные. Постепенно верхняя палуба начала наполняться народом, все разминали руки и ноги.

Узнав, что среди них есть артиллеристы и зенитчики, сразу поставили их к орудиям и снизу подняли снаряды. Раненых, которых оказалось семнадцать, и шестерых с переохлаждением спустили вниз и уложили на койках команды, переодев в сухую форму немецких подводников. Врач, к счастью, тоже был. Он занял каюту врача, изучил, что там есть из медикаментов, изредка уточняя у меня, что написано на тех или иных лекарствах, после чего занялся больными и ранеными.

Лодку заполнили до предела. Большую часть матросов спустили вниз, но человек пятьдесят оставались на верхней палубе, так как внизу места уже не было. На десяти узлах направились в сторону базы. Быстрее не стоит – ветер. И так люди на верхней палубе, которым отдали всю тёплую одежду, укрывались за рубкой.

– Вы уже сообщили на базу о своём возвращении и трофее? – спросил Гурин.

Он хоть и старше возрастом, но младше званием, потому и обращался ко мне на «вы». Да и знакомы мы были мало: если честно, лишь на совещаниях по совместным выходам и встречались. Я знал, что раньше он тоже был подводником, но пару лет назад его перевели в надводный флот.

– Нет. Открытым текстом сообщать не хотел, а шифров не знаю, я не шифровальщик. Тем более не все наши радиостанции могут работать на тех же волнах, что и немецкие, поди ещё докричись. Поэтому я надеялся встретить кого-нибудь из наших дозорных, чтобы они передали.

– У меня радист и шифровальщик уцелели.

– Это хорошо. Идём, покажу рубку. Надо будет ещё антенну поднять.

Лодка шла на десяти узлах, а я Взором контролировал всё вокруг. Гурин сказал, что люди, которые были с ним, это все спасшиеся. Я показал радисту его место работы и как установить антенну. Мы с Гуриным составили общий рапорт, и шифровальщик провёл шифровку. Дальше работал радист, который только через сорок минут смог выйти на связь с кем-то на базе, и там, наконец, подтвердили приём.

А через час пришёл ответ: ожидать подлёта гидролодки и подсветить место посадки. Что ж, логично: погода отличная, сесть сможет, часть раненых заберёт. Я так думаю, прилетит лицензионная копия «Каталины», их как раз и используют для патрулирования и вывоза раненых, если погода позволяет, вот как сейчас.

Пока шли, я рассказал Гурину, что был похищен, подробностей похищения не помню, а очнулся уже в Германии, и там был бывший батальонный комиссар, который и оказался предателем. Предателя убил, допросив перед этим, и сбежал. Добрался до базы флота и, сымитировав задымление лодки, отчего команда спешно её покинула, просто угнал субмарину. Многое, конечно, звучало как бред, приключения у меня были как в сказках. Но это официальная версия, и пусть докажут обратное. Матросы тоже слушали, информация быстро разойдётся, да ещё и обрастёт множеством подробностей, о которых даже я не знал.

Потом Гуров ушёл в мою каюту отдыхать, всё равно для меня ночь – основное время работы, так что я больше времени занимался людьми и лодкой. А когда прилетели наши «Каталины», мы сбросили ход и двумя прожекторами осветили воды вокруг, что позволило ГСТ совершить посадку. Спустили две надувные шлюпки и доставили раненых на борт обоих самолётов. Рапорты, мой и Гурина, я передал, а самого капитана поднимать не стал, смысла не видел, пусть спит.

Гидролодки улетели, пообещав сделать ещё один рейс, а мы направились дальше. Вскоре мы встретились со сторожевой подлодкой типа «М», которая стала нас сопровождать. Так и шли. На границе Взора один раз мелькнула немецкая субмарина, но мы остались незамеченными.

Под утро оба ГСТ снова прилетели. В первый рейс они забрали одиннадцать раненых и трёх с переохлаждением, состояние которых врач посчитал тяжёлым; остальные срочной госпитализации не требовали, врач с помощниками вполне справлялся. В этот раз забрали оставшихся раненых и тех, что с переохлаждением.

От лётчиков удалось узнать последние новости. Наш флагман и второй эсминец, «Сокрушительный», пусть и с повреждениями, уже подходят к базе – ушли от немцев. Что касается германских крейсеров, то они, похоже, специально охотились именно на наши корабли: вернуть вряд ли надеялись, но хотя бы потопить бывший свой крейсер желали очень сильно.

Что по поводу «Гремящего», то он, по-видимому, напоролся на сорванную с якоря мину, потому что следа торпеды никто не видел. Ночью он потерял остальные свои корабли, а тут – взрыв и срочное спасение выживших. Но бой был не в одни ворота: немцы один эсминец точно потеряли, он затонул, свидетели были, и ещё один горел – пожар на корме. Также был пожар на «Адмирале Хоппере» как результат удачного выстрела с нашего флагмана.

И да, была ещё интересная информация от Гурова. Они в этом походе нашли в море надувную шлюпку с немецкими лётчиками с авиаразведчика, сбитого нашим дальним истребителем на Пе-3 (у Северного флота их аж четыре единицы, половина летает, другая половина постоянно на ремонте). Немецких лётчиков передали на борт флагмана, где их допросили с помощью переводчика.

Немцы сообщили информацию о моей минной постановке на фарватере Тронхейма. К сожалению, боевых кораблей в списках пострадавших нет, но на входе взорвалась и затонула, перекрыв фарватер, крупная плавбаза почти в двенадцать тысяч тонн водоизмещением. Есть подозрение, что она должна была обеспечивать рейды обоих крейсеров, атаковавших наш флагман. Так что не зря мины поставили. А ведь я втык получил при возвращении, когда доложил, на какой глубине решил ставить мины: мол, слишком заглублены. Теперь что скажут?

Малая подлодка сопроводила нас до устья Кольского залива. Там нас встретил ледокол в сопровождении тральщика. После того как почти всех моряков с «Гремящего» забрал ледокол, лодка вернулась обратно: срок боевого патрулирования прибрежных вод у неё не закончился.

К слову, по поводу тральщика, который нас встретил. Раньше это был сейнер, довольно крупное для этих мест судно в семьсот тонн водоизмещением. С началом войны судно вошло в состав флота, и его переделали в тральщик, однако если палубные орудия ещё нашли и установили, то зенитная оборона была откровенно слабой.

Помните ту зенитную батарею, которую я прибрал вместе с крейсером, ставшим позднее нашим флагманом? Батарею я передал флоту, думая, что её используют для защиты базы, но нет, этими орудиями усилили зенитное вооружение разных судов. Как раз одна из таких двуствольных установок «Эрликон» находилась и на полубаке этого тральщика. Считаю, что это была удачная идея.

Ну, это я просто отклонился от темы. Так вот, мы дошли до Полярного, и там нашу лодку подвели к другой однотипной «девятке». Поставили их борт к борту и перекинули сходни. На борту моей субмарины оставалось пятнадцать человек при двух командирах, этого количества вполне хватало для перегона. Гурин ранее ушёл на ледокол.

Мне хватило часа, чтобы сдать трофей, который пока принял командир первой «девятки»: его команда уже освоила свою субмарину, поэтому и с этой разберётся. Ну а меня забрали в штаб флота: контрразведка решила пообщаться.

Мои рапорты о похищении уже изучили. Я стоял на том, что британский разведчик, завербовавший Барабанщика, был перекуплен немецкой разведкой и передал им контакт своего агента, а тот, получается, на немцев и работал. Как меня украли, не помню: под снотворным был. Ну, и как бежал, тоже рассказал. Листы допроса Барабанщика я, конечно же, передал, там мно-о-ого чего было. Надеюсь, ложно обвинённых людей реабилитируют, даже тех, что были расстреляны.

На базу мы прибыли и пришвартовались утром, в пять часов четвёртого мая, а допрос закончился только в семь вечера. Я так устал, что уже ничего не соображал. Хорошо, что Исцелением догадался воспользоваться, отчего в голове прояснилось. Как бы то ни было, в восемь часов вечера меня отпустили.

Насколько я знал, была бы их воля, меня бы долго ещё мурыжили, выясняя, не предал ли я Родину, но командующий рявкнул на них: мол, он новенькую субмарину привёл. Они отпустили, но я уверен, что не успокоились. А командующий флотом заходил во время допроса, задавал вопросы и ушёл, вполне удовлетворённый. Он решил мне поверить, а вот его особисты в мою версию не верили ни на грамм.

Мне выделили двух вооружённых карабинами краснофлотцев из запасного экипажа в качестве сопровождения, но я даже не успел дойти до квартиры, когда рядом остановилась машина с сотрудниками местного отдела НКВД. Я с ними часто контактировал, даже по именам знал. Вон и машина из тех трофеев, что я передал флоту. Правда, я больше корабли передавал. К слову, моя личная наградная «эмка» стоит в гараже штаба флота, ожидая меня. Её перегнали туда после моей пропажи, не пользовались. Я планировал завтра с утра её забрать.

А тут меня забрали – и на аэродром. А там в самолёт – и срочно в Москву. Похоже, придётся ответ держать. Обманывать Сталина? Да как-то боязно. Да и не поверит он, что это не я был в Англии. Так что расскажу ему правду, а официальной версией будет та, что немцы меня похитили. Думаю, Сталин меня поддержит. Нет, информация о моём похищении в массы не уйдёт, но для тех, кто об этом знает, она подойдёт. Для тех же матросов нашего флота, среди них-то информация разошлась.

* * *

Поправив ремешок бинокля, который больно врезался в шею, я продолжал изучать суда на горизонте. Больше для видимости, так как Взор брал уже на тринадцать тысяч семьсот метров. Я продолжал качать все умения, кроме Хранилища: как забил его доверху после моего похищения и веселья в Англии, так ничего и не доставал, кроме еды, не желая афишировать содержимое.

Сегодня шестнадцатое августа сорок второго года. Три дна назад я вернулся из Москвы. Не хочу вспоминать, как меня там морально имели во всех позах. Потом последовали долгие допросы, не только по похищению и моим действиям в Англии, но и что ещё я знаю о будущем. К моему удивлению, вытащить смогли немало.

Но теперь меня снова вернули к работе, и это мой первый выход. С лодки меня не снимали, был назначен временный командир, а сейчас лодку вернули мне. Я даже особо освоиться на базе не успел, как меня отправили в поход.

Кстати, свою наградную «эмку» из гаража штаба я забрал и незаметно убрал в Хранилище, а то опасаюсь за неё. Места как раз хватило и ещё на пару тонн груза осталось, но не более.

– Командир, сообщение на ваше имя, – сказала Марина, поднимаясь на ходовой мостик. Видимо, решила подышать свежим воздухом.

Мы шли в позиционном положении, наблюдая, как в восьми морских милях от нас идёт немецкий конвой, с высоты мостика мы видели только верхние надстройки и трубы. Марина должна была передать его координаты.

За три с половиной месяца моего отсутствия на базе много что произошло: кто не вернулся из похода, и где их могила, никто не знает, кого перевели сюда с других флотов, мелькали новые и старые лица. О Марине ходили слухи, что у неё шашни с капитан-лейтенантом, временно замещавшим меня в качестве командира лодки, но, судя по подслушанным мной разговорам и тому, как она в ярости исхлестала его по лицу, эти слухи распускал он сам, не добившись её расположения.

То, что Марина специально добивалась назначения на мою лодку, меня не удивляло. На «Неуловимый» многие стремились попасть: всё же моя субмарина первой в бригаде получила звание гвардейской и была награждена орденом Боевого Красного Знамени (я в это время в Москве находился, без меня прошло), да ещё и командует ею самый известный командир-подводник. Находиться в составе команды моей лодки – уже слава и почёт. Все члены команды – орденоносцы, многие не по одному разу, а это немало для начала сорок второго.

А вот то, что целью Марины был именно я, стало для меня новостью. Мама Марины в своё время уехала в Москву следом за мужем, получившим назначение, а дочка на службе осталась. А сейчас мама приехала её навестить, и Марина ей поплакалась. Даже как-то неудобно было подслушивать её откровения. Оказалось, любовь у неё, да ещё и не разделённая. Иногда жалею, что Взор имею, не всегда это полезно.

А вот когда она меня увидеть успела? Фотографию в газетах, что ли? Видимо, во время одного из посещений штаба (я-то её как-то и не приметил, чего в принципе быть не может), и вот случилась внезапная любовь. Я тогда уже третью Золотую Звезду получил. И вроде не на награды повелась, а на личную харизму. Всё же лицом я, скажем так, обычный был, да и ростом чуть ниже среднего, но с крепкой, пусть и стройной фигурой. Не знаю, что она во мне нашла.

Госбезопасность легко обнаружила её попытки перевестись в мою команду, даже завербовали дурёху и помогли с переводом. Так она в моей команде и устроилась. А каким личным горем для неё было узнать, что я с подчинёнными шашни не кручу – принципиальный я. «Санта-Барбара» какая-то. Нет, она подчинённый, не думать, не думать.

Я взял из обворожительно красивых пальчиков протянутый мне лист и быстро пробежался глазами по тексту.

– Как интересно.

Я едва успел это проговорить, как вдруг замер, машинально убирая приказ в карман кожаной форменной куртки. У меня появился неожиданный гость.

Я немедленно скомандовал вахтенным:

– Всем покинуть мостик. Закрыть люк. Когда я постучусь, открыть. Выполнять.

Вахтенный командир и сигнальщики мигом оказались внутри, Марина немного запаздывала, но было видно, что её учили экстренно спускаться вниз. Люк закрылся. Я остался один, изучая висевшего в воздухе передо мной хмыря, похожего на перекачанного херувима, с нимбом над головой и крыльями за спиной. Он с любопытством осматривался. Я его не знал, но неприятности чуял седалищным нервом.

– Ты ещё кто? – спросил я, оставшись один на мостике.

– Это неважно. Путник, извещаю тебя, что все твои магические умения аннулируются со следующим перерождением. Это решение официальное и изменению не подлежит.

– Не понял? Я Путник, и вам, святошам, не подчиняюсь. Так что нечего лезть в мои дела.

– Да, но всё, что ты получил, ты получил от, как ты говоришь, святош.

– Не признаю и признавать не собираюсь. Однако прежде чем ты исчезнешь, позволь задать тебе вопрос.

– Я слушаю.

– Почему я оба раза переродился к началу этой войны?

– Многочисленные смерти во время таких войн притягивают к себе Путников. Великая война – одна из самых массовых по гибели разумных.

– Значит, я всегда буду проходить через эту войну?

– Не обязательно. Тебе повезло.

– Понятно. Всё равно не признаю я вашего решения…

Последние слова я сказал в пустоту: хмырь исчез. Все мои планы летят к чёрту: без подобной поддержки Хранилища, Исцеления и Взора я мало чем буду отличаться от других людей, так что всё, чем я сейчас владею, будет потеряно, и единственно… Да, мои знания! Все те знания, которые я буду получать в разных мирах – все они останутся со мной.

Так что стоит над этим подумать. Бегать и развлекаться уже нельзя, в следующее перерождение я должен уйти с хорошим багажом знаний. А это значит, уже здесь и сейчас стоит продолжать учиться, учиться и ещё раз учиться. Я хотел стать профессиональным моряком, но, по сути, я читер, и в следующем мире это не сработает. Значит, я должен освоить профессии штурмана и судоводителя и подкрепить полученные знания личным опытом.

Хм, за последние три месяца я изрядно поднял свои навыки фехтования казачьей шашкой, охрана Сталина занималась со мной по два часа утром и вечером. А вот по морским специальностям обучение пришлось приостановить, изучал только теорию по книгам. Теперь, вернувшись, я до конца войны должен получить специальности морского штурмана, штурмана подплава (там свои особенности) и корабельного артиллериста, причём не просто наводчика орудия, а знать всё, что знает главный корабельный артиллерист.

Думаю, только этого хватит на несколько лет. После войны решу, чему ещё учиться. Специальность врача? Да как-то не моё это. Вот считать я люблю, это да, поэтому и нравилась мне специальность интенданта в прошлой жизни. А вообще, многому ещё можно научиться. Вон, паровые котлы, стать судовым механиком или инженером тоже можно, мне это даже нравится. Начальные знания я получил, нужно дальше учиться, развивать и закреплять полученные знания практикой.

– Нет, ну не гады, а? – возмутился я, осознав, наконец, что меня, по сути, ограбили.

Пусть не прямо сейчас, а когда уйду на перерождение, но ограбили. Лишившись всех ништяков, перестав быть читером, я вряд ли чем буду отличаться от аборигенов. А ведь мне так нравилось чувствовать себя всемогущим. Так и хочется позлобствовать и одновременно пожалеть себя.

До «Длани» в Исцелении всего три опции остались. Только я в течение последнего месяца сколько ни ранил себя, а дело не двигается, застыло. Видимо, нужно реальные повреждения получить. А была бы «Длань», я бы так тут и жил, не уходя на перерождение. Обложили, сволочи.

– Всё равно не принимаю я вашего решения! – заорал я во весь голос.

Я вздохнул. Я и правда не признаю их решения: дали и взяли – это как вообще? Прогулялся по мостику и, немного успокоившись, постучал в люк. Вскоре его открыл вахтенный командир, который несколько странно взглянул на меня. Мне кажется, он слышал мой крик. Наш разговор с ангелом точно нет (тот использовал какие-то чары), а вот крик моего возмущения, видимо, да, слышал.

– Работать по распорядку, – с хмурым видом скомандовал я.

Вахтенный с сигнальщиками вернулись на место, а я, вспомнив о бумажке в кармане, достал её и снова прочитал приказ из штаба флота. Пусть я не признаю того, что меня лишали сверхвозможностей, всё равно ничего не изменишь, а тут у меня боевой приказ на руках. Мне приказывали оставить вражеский конвой: видимо, его другие подлодки перехватят, координаты движения были переданы в штаб флота. А мне предписывалось идти на соединение с эскадрой США под командованием контр-адмирала Хьюитта.

Координаты места встречи были известны. Эскадра не имела подводного прикрытия (субмарины), а так как я был широко известен как охотник на подлодки, то и было решено направить именно моего «Неуловимого». Повторюсь, это официальное название моей лодки. А задача у эскадры – прихватить и если не уничтожить, то прогнать немецкие крейсера-рейдеры. В последнее время они вели себя в этих широтах как лиса или хорёк в курятнике: если не съест, так передушит.

Как объяснялось в приказе, эскадра сборная: половина кораблей британские, а половина, в основном авианосцы, аж два – американские. Наши тоже решили поучаствовать хотя бы одним кораблём – моим. Тем более мы всего двое суток как базу покинули, свежие ещё, да и прикрытие от немецких субмарин эскадре необходимо.

Вот только возникает вопрос: а как я за эскадрой успею, если у меня скорость надводная в двадцать два с половиной узла, а у них общая около тридцати? Включать в состав флота априори тихоходную лодку – это, скажем так, странно. Разве что тут политический момент, да и у немцев я пользуюсь огромным авторитетом.

Как рассказывали наши парни из дивизиона тральщиков, один из их кораблей атаковали два немецких эсминца типа «Z». Бывшему гражданскому судну противопоставить боевым кораблям было практически нечего: две старые пушки и зенитный пулемёт тут вряд ли могли помочь. Но одному из командиров пришло в голову, делая вид, что идёт обмен сообщениями, дать в эфир просьбу, чтобы Мальцев атаковал эсминцы из-под воды. Немецкие эсминцы мигом развернулись и умчались на максимальном ходу. Эта история стала довольно популярной на Северном флоте и даже на Балтике.

Немного отвлекусь и скажу. Помните ту «семёрку», на которой я совершал первые выходы на Балтике? Ну, то есть один, но очень результативный. Эта лодка не вернулась из последнего похода: видимо, погибла где-то со всей командой, подловили их немцы. Это произошло месяц назад, я узнал об этом, когда ещё в Москве находился. В Москве я встретил и свой очередной день рождения, двадцать два исполнилось.

Вздохнув ещё раз, я спустился в центральный отсек и передал штурману, куда нам нужно. Он стал высчитывать, после чего сказал, что нам придётся двое суток идти на крейсерской скорости в надводном положении. Не страшно, время встречи назначили через четыре дня, успеваем.

Когда конвой ушёл за горизонт, мы всплыли и, набрав скорость в двадцать узлов, направились к месту встречи, а я, прихватив учебные шашки, вызвал боцмана и направился наверх. Там мы около двух часов фехтовали на корме. Я был злой, так что пар спускал, вон боцман вспотел. Он признал, что мои умения заметно скакнули вверх и мы с ним если не на равных дерёмся, то близко.

Мы были не одни: многие матросы поднимались, дышали свежим воздухом, редкие любители табака дымили, и все следили за представлением, которое устроили мы с боцманом. Марина тоже поднялась. Я видел Взором, как она в радиорубке посадила самого молодого матроса, чтобы он слушал, не прозвучит ли в эфире наш позывной, и, если что, позвал её.

А вообще, забавно: раньше я был самым молодым на лодке, но теперь, после того как команду разбавили новичками, я на пятом месте – ещё четверо младше меня, включая Марину.

– Хватит на сегодня, – остановил я тяжело дышавшего боцмана. – Дальше у меня уроки по навигации. Как раз солнце заходит, удобно работать секстантом.

Боцман забрал шашки и направился вниз, а я, немного передохнув, чуть позже последовал за ним. Пришла пора урока у штурмана, вон он уже поднимается со штурманскими инструментами. К моей учёбе штурман относился максимально серьёзно и уже немало мне дал, заодно со мной обучая и других командиров, им это тоже полезно.

Эти два дня я активно занимался учёбой. Особенно приналёг на штурманское дело, сам видя, что мне даётся этот отнюдь не лёгкий предмет, тем более что практики было немало. Ну и продолжал тренировки с шашкой.

Погода стояла хорошая, и мы быстро добрались до координат места встречи. На базу флота сразу ушло короткое сообщение, что мы на месте и воды вокруг пусты. Взор тоже ничего интересного не показывал. Ну, кроме того, что в зоне его видимости на дне лежали аж два судна, оба парусные, судя по пенькам от мачт. В трюме одного оказались серебряные слитки. Я бы заинтересовался, если бы не глубина в этом месте – чуть больше километра.

С базы пришло сообщение: приказали ждать. Приказали – подождём. Мне было чем заняться. Да и старпом гонял команду, пока лодка лежала в дрейфе. Зенитчики бдели у орудий, готовые открыть огонь: я не доверял пиндосам, вполне могли устроить тут засаду. Из субмарин вряд ли: знали, что хоть десять нагонят, победа за мной будет. А вот массированному налёту мне, кроме как срочного погружения, противопоставить было нечего. Это я напоминаю об авианосцах, которые у них были.

Зачем меня топить? Да много может быть причин. Причём у британцев их куда больше, они всё ещё не могут прийти в себя, после того как я у них побывал. Однако кто именно там повеселился, они пока не знают, их секретная служба очень хорошо хранит свои секреты. Если обнародуют, мне, конечно, достанется, но и им влетит так, что многие полетят с постов, а то и в тюрьме окажутся, а кто-то, может, и приговорён будет, так что рисковать они не будут. Наверняка все бумаги уничтожили, исполнителей подчистили и сами забыли. Они тут ни при чём, и точка. Нам это тоже выгодно: сделали вид, что мы тут ни при чём, даже официально посочувствовали. «Нам» и «мы» – это я о себе и Союзе.

Вот так мы и ожидали. Лишь к вечеру этого дня на горизонте появился лёгкий дымок. С мостика мы видели вокруг не далее чем на восемь морских миль, а Взор мой работал за дальность прямой видимости, так что я заметил британский эсминец, которого явно послали за нами, раньше, чем его засекли сигнальщики. Удобная шутка этот Взор, и какие всё же нехорошие эти святые – лишать меня подобного.

Почему послали эсминец, а не связались с нами? Наверняка должны были передать позывной и коды шифров для связи. Это я выяснил, когда мы опознались с эсминцем и он подошёл ближе. Я внимательно наблюдал за кораблём и особенно за командой, но они, кроме любопытства, никаких негативных чувств к нам явно не испытывали. Эсминец действительно послали сюда в качестве связного. К слову, корабль был одного типа с тем, что находился у меня в Хранилище.

С эсминца спустили шлюпку, которая подошла к борту моей лодки и доставила меня с сопровождающим командиром на британский боевой корабль. Его капитан меня встречал. Думаю, причина того, что отправили именно меня, заключалась ещё и в том, что я полиглот, о чём достаточно хорошо известно, а это значительно облегчит совместную работу. Капитан передал мне приказ от контр-адмирала (сам не могу поверить в тот бред, что вынужден подчиняться американскому адмиралу) и на словах посвятил в суть дела.

Оказалось, никто и не говорил, что я буду действовать совместно с эскадрой союзников. Адмирал, которому было известно, что именно я провёл постановку мин на фарватере Тронхейма (видимо, наши похвастались), решил, что я смогу повторить подобное, и договорился с нашими, что меня с моей лодкой направят в его распоряжение. А те и рады стараться. Нет, я не возражаю, одно дело делаем, но с пиндосами связываться – себя не уважать: что они, что наглы, предадут и не поморщатся. Это сейчас им выгодно с нами сотрудничать, а случись что, я со своими подчинёнными могу и не вернуться из этого похода. Тут чуечка впервые и показала свой норов.

Так вот, моя задача – установка мин. Установщик не должен подвести: команда в моё отсутствие уже четыре раза проводила установку мин во вражеских водах, и проблем не было. Значит, имела место быть удачная модернизация, что они и проверили на личном опыте. После установки минного объёма мне предписывается занять засадное место у входа в фарватер и, если подойдёт кто-то из тяжёлых крейсеров немцев, торпедировать. То есть эскадра будет загонять, а я добивать. Если не торпеды, то на минах подорвутся.

На мой взгляд, план неплох, если не вспоминать о минах вокруг входа в бухту. Причём после моей последней акции немцы установили ещё несколько минных полей, видимо, опасаясь повторения. И то, что вход теперь обычно стерегут несколько сторожевых кораблей, а под водой обязательно находится подводная лодка, осуществляющая те же сторожевые функции, только подтверждает это.

Так как припасов у меня было на три недели похода, а питьевой воды едва на две, я поинтересовался сроками засады. На это капитан эсминца пожал плечами: пока не поступит приказ, что я могу покинуть засадную позицию, покидать её нельзя. На этом всё.

К слову, ужин на борту накрыли отличный. Я не один был, взял особиста, он немного английский знал и изображал моего старпома. Поужинали хорошо, но пока нас на шлюпке везли обратно, британский капитан едким тоном комментировал наши манеры за столом, заявляя, что у нас их вообще нет. Как интересно! Мы с особистом не брали руками жаренные с чесноком куриные ножки и не жрали их, причмокивая, как это делал сам командир эсминца. Говоря о нас так, он поднимал свой авторитет среди команды и опускал наш. Некрасиво, очень некрасиво. Я обещаю ему это припомнить.

Эсминец дал ход, мы тоже снялись с места и на максимальном ходу направились к месту работы. То-то здесь назначили место встречи: до Тронхейма отсюда около суток пути.

На борту всё было в порядке. Наступал вечер. Я прошёл к помещению радиста и постучался – правила вежливости. Марина, которая, глядя в зеркальце, работала кисточкой с пудрой, тут же всё убрала и разрешила войти. Она была на боевом посту: сидела с наушниками на голове и слушала эфир.

– Лейтенант, красоту будем наводить в мирное время, а пока выйдите на частоту… – И я продиктовал частоту, на которой сидел радист эсминца.

Велев Марине переключить в режим радиотелеграфа, я взял трубку. Радист на эсминце тут же встрепенулся и начал записывать.

– Капитан Мальцев благодарит коммандера Стоуна за отличный ужин. Капитан Мальцев несколько удивлён тем, что коммандер решил отбросить столовый этикет и вёл себя за столом… Капитан Мальцев напоминает коммандеру Стоуну, что он не в хлеву родился, чтобы всё за ним повторять. Благодарю.

Я вернул трубку Марине, которая смотрела на меня большими глазами (а английский она знала). Повернувшись, я чуть не столкнулся с особистом, котрый тоже внимательно слушал.

– Жёстко, – покачал он головой. – Хотя и правдиво. Не боишься международного скандала?

– В штабе флота в курсе того, как я отношусь к союзникам. И если решили направить к ним именно меня, значит, предполагали нечто подобное.

– За что же ты их так не любишь?

– А я не рассказывал? – удивился я.

– Нет.

– Тогда расскажу, кому любопытно. Через минуту буду в кают-компании.

В это время радист эсминца сбегал к Стоуну, успев по пути дать прочитать сообщение паре знакомых, не видя в этом ничего серьёзного. А уж как покраснел капитан эсминца, как бесился и топал ногами от злости – не описать. Но эсминец уже разогнался до двадцати пяти узлов и, не снижая хода, продолжал уходить. Стоуну пришлось проглотить завуалированное оскорбление.

Я же переоделся в повседневную форму, привычно убрав парадную в Хранилище. Надо будет кортик начистить, а то блеск теряет. В кают-компанию уже набился народ: слух разнёсся по отсекам боевого корабля, и здесь собрались самые авторитетные матросы, которые и до остальных доведут то, что я скажу. Все тут не уместились, едва десяток человек. Причём была и Марина, занимала самое козырное место, а в радиорубке сидел всё тот же молодой матрос, которого Марина натаскивала по радиоделу, чтобы он мог заменять её.

Я сел рядом с девушкой. Крутое и горячее, даже, как мне показалось, пышущее жаром бедро прижалось к моей ноге, отчего мысли путались. Я что, влюбился?

Я тряхнул головой, приходя в себя, и, осмотрев слушателей, начал:

– Хотите услышать, как война началась? Что ж, это информация не секретная (особист, не морщись), но о ней не распространяются. Поэтому я надеюсь, что после моего рассказа вы поймёте, почему я так не люблю наглов и пиндосов (вы уже знаете, что именно так я называю наших союзничков).

Мне потребовался час, чтобы довести до своих моряков основные тезисы как британской политики, так и политики США. Я объяснил, что именно Англия спровоцировала нападение Гитлера на нас, так как не желала воевать в одиночку с сильным противником. Гитлеру тоже особо этого не нужно: задавил бы британцев и уже тогда мог за нас приняться. Обширные территории Союза его действительно влекли, но воевать на два фронта его принудили именно британцы.

Причём за всю историю России они часто проделывали подобное, вот и сейчас сработало. По сути, мы воюем за их интересы, ну и за свою свободу. С американцами же у Гитлера чисто деловые отношения: половина заводов в Германии принадлежит гражданам США. В общем, загрузил я команду серьёзно, они и не подозревали, что нас фактически втянули в эту войну. И кого же такое обрадует?

Остаток дня я потратил на фехтование и на учёбу со штурманом. Потом принял душ (опреснительная установка работает, её чистят и обслуживают при каждом возвращении из похода) и направился спать. Ночью старпом вахтенный: после Москвы у меня снова времена суток поменялись, и теперь я днём на лодке командую, а он ночью.

* * *

Утром после завтрака я принял командование лодкой. Было уже недалеко, но движение здесь оказалось неслабое, приходилось скрываться под водой, пропуская рыскающие тральщики и немногочисленные эсминцы. Что-то немало их тут носится, с чего бы это? Немцы решили провести крупный конвой и проверяют маршрут? Может быть, весьма даже похоже. Однако отправить сообщение я не мог: у нас радиомолчание на борту.

Весь день ко мне подходили матросы и старшины, и все их вопросы касались одного: действительно ли британцы так поступали? Я подтверждал, прямо заявляя, что они нам союзники, пока война идёт, а как победим, всё сразу изменится – станут врагами. Так что имейте это в виду. Мой авторитет не только в команде, но и на флоте был непререкаемый, поэтому верили и обсуждали.

Хорошо, что в этом походе не было нашего комиссара, он слёг в больницу с аппендицитом: за два часа до выхода начался приступ, и его срочно отправили в госпиталь. Когда мы покидали залив, получили сообщение, что он благополучно прооперирован. Вот он бы тут агитацию провёл: комиссар был из тех, кто к союзникам хорошо относился – мол, братья навек.

Шли мы, соблюдая режим радиомолчания. Однажды нам встретился шедший в нашем направлении немецкий эсминец с гидролокатором, который просвечивал воду в разных местах. Это оборудование пока особо не распространено, но у этого эсминца оно было. Нам пришлось срочно ложиться на дно, а глубина тут сто десять метров. С нашей максимальной соткой корпус трещал, но выдержал. На фоне дна нас не обнаружили и ушли, а мы направились дальше.

Когда мы подошли к месту наших будущих боевых действий, начало темнеть. На фарватер я вышел так же, как и в прошлый раз. Похоже, немцы и не поняли, как это произошло, а шум прибоя забивал эфир помехами, не давая возможности услышать наши электромоторы (мы шли в позиционном положении).

Да уж, мин немцы тут накидали – просто держись. И фарватер стал не прямой, а зигзагами; вот, наверное, лоцманы вешаются. Думаю, они решили, что я в прошлый раз через фарватер прошёл, а сторожевой корабль моё появление ушами прохлопал. Оттого сейчас и охраны куда больше.

Я поставил все двадцать мин с тем же заглублением – на крупные боевые корабли или суда с большой осадкой. Но уходить не стал, а направился по фарватеру к выходу, к аж трём сторожевым кораблям, два из которых были противолодочными. Плюс была подводная лодка, причём относившаяся к малым, которые используют обычно для береговой обороны. Она зависла в массе воды на глубине двадцати метров и слушала шумы.

Из порта выходило судно, и под его прикрытием мы прошли половину фарватера. Развернувшись, я задом завёл свою лодку в одно из минных полей. Там мы легли на дно с небольшим креном на корму из-за неровности дна. Глубина здесь была всего шестьдесят метров. Шестьдесят три, если уж быть точным, и сорок два сантиметра. Это я так нервно шучу, не обращайте внимания.

Я велел всем отбыть ко сну, остались лишь трое вахтенных. Акустик тоже не спал, он слушал шумы вокруг и, если что, должен был поднять меня. Сигнализацию Взора я настроил, и если кто-то пересечёт его границы, я об этом узнаю, он меня поднимет.

И поднял, ещё до того как акустик прислал вестового. Начинало светать, мы всего час как на дне лежим, как вдруг стали слышны многочисленные шумы. Акустик посчитал, что это те самые крейсера с кораблями охранения, которых мы и ждём, только я уже знал, что это не так. Шалея от осознания увиденного, я рассматривал «Тирпиц», который в сопровождении линейного корабля «Гнейзенау», тяжёлого крейсера «Лютцов» и шести скоростных эсминцев подходил к фарватеру. Похоже, они пришли сюда прямиком из Германии.

– Всем соблюдать тишину. Боевая тревога, подготовить носовые и торпедные аппараты. Внимание, ребята, атакуем «Тирпиц».

Никто, конечно, не понял, откуда я узнал, кого мы будем атаковать, но поверили на слово. То, что я всегда знаю, что делаю, и что всегда получается, как я сказал, у команды уже притчей. Они начали весело готовиться к бою, а вот мне не было весело. Пока эскадра подходила, я, используя спички, на карте входа в бухту (у нас была подробная) разыгрывал разные варианты будущего боя.

Присутствовали практически все командиры, некоторые советы давали, и толковые, но как я ни крутил, выходило, что выбраться живыми у нас шансы не просто маленькие – мизерные. Нас загоняют и уничтожат, торпед на всех не хватит. Тем более сейчас день, а мы и так всю ночь работали, зарядка аккумуляторов семьдесят три процента. Хорошо, что успели перед тем как на дно лечь немного провентилировать лодку.

В общем, как я ни крутил разные варианты, но выходило, что покидать минные поля нам нельзя: немцы сюда не сунутся, побоятся, авиацию натравят, но наш шанс на спасение именно в этом. Не простят они нам ни линкоры, ни крейсер.

Я решил атаковать все три крупных надводных корабля, пока они будут проходить мимо. Не весь залп по «Тирпицу»: две торпеды ему и по две – другим кораблям. Потом разворот, и стреляю кормовыми. Корабли вынуждены будут рвануть вперёд, а там поставленные мной мины. Кому-то не повезёт. Так что засада должна быть неплохой, и главное здесь – отбиться потом от своры противолодочных кораблей, которых я уже тридцать единиц насчитал, включая эсминцы.

Два эсминца проскочили вперёд по фарватеру, следом пошёл «Гнейзенау», потом «Тирпиц» и следом тяжёлый крейсер, вдали маячили транспорты обеспечения. Я уже стоял у акустика и слушал шумы, тихим голосом отдавая приказы. Мы медленно всплывали на перископную глубину, нос нашей лодки и так высовывался из границ минного поля, и, в принципе, работать и поворачивать лодку корпусом было можно.

Когда стало возможным поднять перископ, старпом тут же это сделал. Я подошёл, осмотрелся и дал глянуть в оптику особисту и старпому. Вообще, цели и их потопление должен подтверждать комиссар, но так как на борту его не было, эта обязанность лежала на особисте. К слову, по основной специальности на борту он всё же артиллерист, а работа на особый отдел флота – это второстепенная его обязанность; считай, он завербованный, хотя и входит в штат.

– Красиво идут, – проговорил особист, поворачивая перископ. – Это на фарватере катер впереди идёт, лоцманский?

– Думаю, да, – подтвердил я. – Пора работать, иначе нас обнаружат: сюда подлетает авиаразведчик.

– Добро.

Лодка поднялась в тот момент, когда мимо проходил «Гнейзенау». Пока командиры записывали всё происходящее в бортовой боевой журнал, я повернул лодку и скомандовал:

– Первый и третий аппарат товсь.

– Есть первый и третий товсь!

– Первый и третий пли!

– Торпеды ушли.

– Второй, четвёртый, пятый и шестой аппараты товсь.

– Есть второй, четвёртый, пятый и шестой товсь, – вскоре отозвались из носового торпедного отсека, пока я наводил корпус лодки на «Тирпиц».

След первых двух торпед уже обнаружили, поднялась паника, но сделать ничего не успели. Первая торпеда рванула в положенное время точно в центре корпуса левого борта «Гнейзенау», вторая – у кормы. Я на миг отстранился, чтобы особист со старпомом глянули. Отметить это в боевом журнале времени не было, сделают чуть позже.

А тут как раз ещё две торпеды пошли, уже в «Тирпиц». Я тем временем срочно поворачивал на «Лютцов» и успел пустить пятую и шестую торпеды, но один из эсминцев закрыл собой этот крейсер: сам погиб, а того спас. Вторая торпеда от взрыва изменила направление и ушла в сторону, углубившись в минное поле, где, чудом ничего не задев, вскоре выработала топливо и пошла на дно.

Мы срочно пошли на погружение, покидая минное поле и выходя на фарватер, чтобы развернуться кормой в сторону целей, когда над головой раздались два взрыва: с самолёта-разведчика сбросили две бомбы. К счастью, не глубинных, а таких, которые используют для лодок в надводном положении. Точку пуска торпед обнаружили, и вокруг нас стоял лес разрывов, однако мы, погрузившись на тридцать метров, разворачиваясь, отходили в сторону. Упускать такие жирные цели я не собирался.

Трое матросов с боцманом занимались течью: лодку сотрясали разрывы, так что неудивительно, что она появилась, но не критично, вполне рабочий момент. Две торпеды, попавшие в «Тирпиц», вызвали затопление нескольких отсеков, но он оставался на плаву, его двумя укусами не убить. Первая торпеда попала ему в нос, вторая почти в центр: я делал пуски во время поворота лодки в сторону «Лютцова», потому и такой разброс.

Команда спасала корабль, и он устремился вперёд, выходя из зоны поражения, как и «Гнейзенау», а вот «Лютцов» отрабатывал машинами назад, отходя в сторону и давая дорогу противолодочным кораблям. И тут командир тяжёлого крейсера сам себе подгадил: кормой «Лютцов» зацепил одну из мин (фарватер-то узкий) и подорвался – вот к чему приводят паника и спешка.

Мы же, развернувшись, дали двухторпедный залп кормовыми торпедными аппаратами, последовательно выпустив две торпеды: «Тирпиц», к сожалению, для нас недоступен, а вот «Лютцов» – вполне. Я не промахиваюсь: одна торпеда попала в скулу носовой части и, к счастью, от неё не отрикошетила, а вполне себе сработала, проделав неслабую дыру. Вторая, достигнув корабля через три секунды после подрыва товарки, вошла в то же отверстие и вызвала огромные внутренние разрушения, отчего нос корабля начал быстро погружаться в воды Норвежского моря.

Последние две торпеды пустили в сторону противолодочных кораблей, скорее наугад, чем целясь. Первые из них, которые спешно шли к нашей позиции, успели уйти в стороны, подавая сигналы другим, но следующие за ними – нет. Первая торпеда отрикошетила от носа тральщика и ушла в сторону, попав в правый борт эсминца, шедшего в кабельтове от него. Корабль не спасти, он пошёл ко дну. Вторая торпеда попала в корвет, вызвав детонацию снарядов на борту. Удачная охота.

Я наблюдал, как тонет «Лютцов». Было понятно, что спасти его практически невозможно: взрывная волна от второй торпеды выбила множество дверей водонепроницаемых отсеков, и тут уже нужно было думать о спасении команды, а не о корабле. Он даже до мели дойти не мог, так как машины были повреждены из-за мины. А ему ещё через мою позицию проскочить нужно.

Моя лодка тем временем, стелясь у дна, уже шустро улепётывала, уходя как можно дальше в глубь минного поля. Я стоял у поста акустика и управлял лодкой, слушая морские звуки. По бортам изредка слышался скрежет от минрепов, но обходилось, соскальзывали. Проявляя чудеса ловкости и везения, «Неуловимый» смог уйти в минное поле на глубину чуть больше километра, где я и положил его на грунт, приказав соблюдать тишину. Торопиться с перезарядкой торпедных аппаратов я не стал: успеем, пусть пока там успокоится всё. До нас хорошо доносился множественный грохот глубинных бомб.

При этом я наблюдал, что происходит на фарватере. «Гнейзенау» каким-то чудом проскочил выставленные мной мины и ушёл в залив, а там и в бухту. А вот «Тирпицу» не повезло, он разом зацепил две мои мины, которые пробили бреши в днище носовой части. Капитан, понимая, что не сможет удержать корабль на воде, повернул к берегу и инициировал ещё три мины, также установленные «Неуловимым», что спровоцировало подрыв артпогреба орудий носовой башни.

Дальше уже была агония. К слову, взрыв фактически оторвал носовую часть, так что, продержавшись на поверхности ещё две минуты, любимый линкор Гитлера лёг на каменистое дно на глубине сорока шести метров. «Лютцов» к этому моменту ещё держался на воде, хотя нос уже скрылся, а корма задиралась. Он лёг на дно через двадцать минут, у него глубина была сто тридцать метров.

Я снял наушники и сообщил команде:

– Товарищи, поздравляю, нами отправлены на дно линкор «Тирпиц», тяжёлый крейсер «Лютцов», два эсминца типа «Z» и корвет в оснащении противолодочного корабля. К сожалению, линейный корабль «Гнейзенау», получив от нас две торпеды в левый борт, успел уйти, миновав мины.

Команда активно радовалась, обнимая друг друга, но тихо: приказ соблюдать тишину на борту отменён не был. Я же, заполнив бортовой журнал, стал писать рапорт о том, что происходило: и то, что «Лютцов» на своей мине подорвался, и что «Тирпиц» уже на наших. В общем, довольно подробно описал бой.

Тут в дверь постучали, и ко мне в каюту вошёл особист. Получив моё разрешение, он взял мой рапорт, вдумчиво его прочитал, после чего неопределённо хмыкнул и поинтересовался:

– И откуда вы всё это знаете? Ведь не было подтверждения о затоплении кораблей, только звуки, которые вы слышали, и всё.

– Неважно откуда. Главное, всё так и было, сведения точные. Однако позвал я вас по другому поводу… Понимаете, неспокойно мне. Чуйка говорит, что не вернёмся мы из этого похода, а она меня ни разу не подводила. Верещать она начала ещё тогда, когда я получил приказ с союзниками взаимодействовать.

– Минное поле или глубинные бомбы? – сразу насторожился особист.

– Вы про немцев? – приподнял я брови и тут же отрицательно покачал головой. – Нет, они меня как раз меньше всего волнуют. А вот союзники… Не знаю я, чего от них ожидать. Чую пакость от них. Я вас позвал, потому что вот что решил. Возьмёте наши рапорты и бортовой журнал, с собой Марину и того матроса, Матвеева, он у нас самый молодой. Получите гражданскую одежду. Для Марины у меня нет, но что-нибудь придумаем. Ночью в позиционном положении выпустим вас вот в этом районе, видите на карте, бухточка есть? Самое укромное место. Тут мало наблюдателей, можно незаметно вплавь выбраться на берег и, одевшись (водонепроницаемый мешок я дам), уйти в глубь страны.

Получите пистолеты «Вальтер» для самозащиты, а также деньги, десять тысяч немецких марок и пять тысяч британских фунтов стерлингов, на всякий случай. Задача – добраться до своих. Вы отлично знаете норвежский, сделаете или украдёте документы, купите рыбачий баркас и дальше морем к нашим. Двигайтесь по ночам, днём отстаиваясь у берега. Если повезёт, то наших встретите. Думаю, доберётесь. Только Марине лицо испачкайте и одежду подберите бесформенную, чтобы внимания не привлекала, когда вас будут останавливать патрульные суда. Ну и постарайтесь собрать сведения о потерях немцев, которые они понесли от нашей засады, и укажите это в рапорте. Всё ясно?

– Командир, вам не кажется?..

– Это приказ, – жёстко отрубил я. – Я в курсе, что вы в Финскую участвовали в морских десантах, опыт есть, поэтому и выбрал вас. Готовьтесь покинуть лодку. А сейчас спать, чтобы со свежими силами выполнить мой приказ.

Особист ушёл сильно задумчивый, а я велел ближайшему матросу вызвать Марину. Вскоре она пришла. Усадив её на стул у рабочего стола, я ввёл её в суть дела. Но Марина неожиданно упёрлась, аргументируя свой отказ ещё и тем, что не умеет плавать.

– Марина… я могу вас так называть?

– Да.

– Хорошо. Марина, я прошу вашей руки. Вы выйдете за меня замуж?

Чуечка у меня в последнее время действительно давала о себе знать. Я давненько о ней не вспоминал, начиная с начала войны, а тут проявилась. Значит, что-то действительно серьёзное. Гибели Марины я не хотел, это мы люди военные и подневольные, куда ж мне с подводной лодки деться? А имея шанс спасти хоть кого-то, как не воспользоваться им? Нет, это не по мне. Поэтому я и решил надавить на чувства девушки, тем более что и сам был совсем не против жениться на ней, даже обеими руками за.

Марина счастливо улыбнулась и кивнула:

– Да. Я согласна.

Подняв девушку со стула, я обнял её и нежно поцеловал. Наш поцелуй был длительным, и когда мы, наконец, оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

– Нужно всё оформить, – лизнув мочку ушка девушки, сказал я ей.

Мы покинули каюту, и я сообщил команде о нашем общем решении. Стали готовиться к торжеству. Кок отправился печь торт, а старпом, как мой зам, оформил наш брак, сделав запись в боевом журнале. А потом мы отметили это событие, налив каждому полный стакан красного вина.

Потом все отправились отдыхать, а Марина решила остаться у меня. Представляете, она девушкой оказалась, я был её первым мужчиной. Вот уж чего не ожидал. Но приятно.

* * *

Всплыв, лодка запустила дизеля и на полной скорости пошла прочь от Норвегии. Всё получилось. Как немцы ни стерегли эти воды, особенно когда поймали две наших передачи со стороны минного поля, нам всё же удалось уйти. Они патрулировали у границ минного поля, но по счастливой случайности один тральщик подорвался на своей же мине и все рванули туда, будучи уверены, видимо, что это наша работа. Воспользовавшись суматохой, мы выскользнули из ловушки и под водой удалились прочь. Так и ушли.

Марина осталась на борту, как я её ни убеждал. Упёрлась: не уйду без мужа, и всё. Особист приказ выполнил: с двумя молодыми матросами они вплавь (до бухты было триста метров), толкая перед собой мешок с одеждой, ушли к берегу. Как показывал Взор, добрались благополучно. Побегали по берегу, размахивая руками, чтобы согреться (хоть и август, а море холодное), а чуть позже оделись и ушли в глубь страны.

Перед тем как их выпустить, мы всплыли в позиционное положение над тем местом, где до этого лежали на дне, и, установив антенну, отправили два кодированных сообщения. Один на нашу базу флота, о результатах засады, и второй – командующему эскадрой союзников, с тем же докладом. От обоих получили подтверждение о получении.

Чуть позже пришёл приказ от командующего эскадрой выдвинуться в нужный квадрат и ожидать немецкого конвоя, при возможности атаковать. Подтвердив получение, я покинул место, которое немцы уже засекли, даже пускали осветительные ракеты с границ минного поля. Они подняли самолёты, но мы к тому моменту же ушли под воду, двигаясь дальше вдоль берега к месту будущей высадки особиста с матросами. Поэтому глубинные бомбы самолёты скинули наугад. Парочка бомб рванули близко, да ещё, видимо, сдетонировала якорная мина, потому что нехило так тряхнуло. Но мы ушли.

На базу было отправлено сообщение с докладом о том, какой приказ получен мной от союзников, после чего я объявил режим радиомолчания. Мы ушли от побережья Норвегии всего километров на сто, когда начало светать. Пришлось уйти под воду, на глубину семьдесят метров, а то немцы что-то разлетались. Пока двигались, шла неспешная перезарядка торпедных аппаратов, уже можно было.

На борту особо ничего не изменилось, активные тренировки продолжались. С Мариной у нас было один раз, медовый час. Но она ко мне не переезжала, и отношения на людях были ровными. И это правильно: команда на нас смотрела, не нужно давать поводов для разговоров. Вернёмся на базу, там уж и оторвёмся. Только вот Марине придётся уйти из экипажа и вернуться на радиоузел штаба: принципы мои всё же имели место быть, а там она уже не будет у меня в подчинении.

Жаль, что не получилось отправить её с особистом, но я сделаю всё возможное для того, чтобы она осталась жива, очень постараюсь. А потом переведу её из экипажа: не хочу, чтобы моя жена рисковала жизнью вместе с мной. А вообще, я пока сам шалел оттого, что Марина стала моей супругой, как-то быстро всё произошло. Похоже, она чувствовала то же самое. Я часто ловил на себе её взгляд и отвечал улыбкой.

Шли мы почти шестнадцать часов и добрались, наконец, до места с нужными нам координатами. Это было уже в полночь. Выставили вахтенных и ожидали.

А на рассвете я вскочил с койки и, быстро одеваясь, открыл дверь и заорал:

– Боевая тревога! Срочное погружение! Глубина девяносто метров!

Разбудил меня Взор: его границы, почти в четырнадцати километрах от нас, пересекли двенадцать палубных истребителей-штурмовиков. За ними, чуть отстав, летели бомбардировщики с глубинными бомбами. Все самолёты имели тактические знаки ВМФ Британии. Я же говорил: нельзя им доверять, нельзя. Ведущий пилот, уже обнаруживший нашу субмарину, сообщил, что видит цель и выходит в атаку, приказав остальным следовать его примеру. Опытные, сволочи. Видимо, не в первый раз так атакуют вражеские субмарины.

В составе эскадры союзников британского авианосца не было, а все самолёты палубные. Значит, сюда специально пригнали британский авианосец. Я думаю, это акция возмездия. Если разведка доложила правительству или лордам адмиралтейства, кто в действительности погулял по их острову, то они вполне могли инициировать месть. Ну, или используют флот без объяснений причин – тоже вполне в их духе. Те ещё мстительные сволочи, почти как я.

Мы почти успели нырнуть, но именно что почти. «Неуловимый» успел погрузиться метров на десять, уйдя от атак штурмовиков, которые пустили ракеты и сбросили бомбы. Подлодка затряслась от близких разрывов – почти достали! – появилось несколько течей, но мы продолжали погружаться. Внешний корпус остался цел, хотя пару вмятин мы получили. Я отправил две команды заделывать повреждения, которые заметил Взором: если этого не сделать, будут проблемы.

А тут и бомбардировщики подлетели. Мы погружались и на максимальной скорости уходили в сторону с разворотом, но глубина была ещё небольшая, и, скорее всего, они нас видели. Да, точно видели. У бомбардировщиков была разница в скорости с истребителями-штурмовиками, поэтому я думаю, они взлетали с палубы авианосца первыми, а уж потом, через некоторое время, поднялись в воздух и истребители. Зная координаты – слил кто-то, – подгадали время так, чтобы появиться на месте почти одновременно.

Эх, а ведь у меня мелькала мыслишка пережидать световой день под водой, но решил, что успею, если что, под воду уйти. И вот успел. Самые скоростные машины из палубного базирования прислали, сорок три единицы общим числом. Скорее всего, тут весь лётный состав авиакрыла, который был на борту авианосца: они где-то столько и перевозят. Полк, по сути.

Бомбы посыпались на нас. Умело командуя, старший бомбардировочного крыла направлял в атаку те машины, бомбы у которых были установлены на ту глубину, на которой мы были. Я же говорю – опытные: у разных звеньев бомбы на разную глубину установлены.

Лодка сильно сотрясалась, и от одного из близких подрывов меня кинуло на переборку, и раздался хруст – перелом руки ниже локтя. Я тут же проверил её диагностом и подлечил, продолжая при этом командовать.

– Рули глубины заклинило! – закричал один из старшин.

– Повреждены балластные цистерны, – раздался крик боцмана. – Набирают воду.

– Поступление воды в носовой отсек, – донёсся ещё один крик. – Задраили люки.

Я мгновенно проверил всё Взором и застонал от отчаянья: отремонтировать можно, но на это потребуется час работы, даже экстренно. А лодка стремительно погружалась, скоро она пройдёт отметку в сто метров, а общая глубина под нами – семьсот метров. Команда осознавала, что происходит. «Неуловимый», опуская нос, всё стремительнее шёл ко дну.

– Проклятые штатовцы, – простонал старпом.

– Это британцы были, – рассеянно ответил я Звягину, обнимая Марину, которая бросилась ко мне в объятия и прижалась лицом к груди.

И тут мне в голову пришла идея. Я мигом убрал Марину в Хранилище и рванул по центральному отсеку, касаясь парней и убирая их туда же. Открывая люки переборок, я вихрем пронёсся до кормы, забрав в Хранилище трёх раненых с переломами и врача. После этого я побежал к носу, практически скатываясь вниз: лодка была уже как поплавок с задранной кормой. Когда я открыл последний отсек, оттуда хлынула быстро поступающая вода, шесть из двенадцати моряков, которые там находились, успели утонуть, остальные, захлёбываясь, пели «Интернационал». Ну да ничего, времени мало прошло, откачают, когда из Хранилища достану. Когда их осталось восемь, Хранилище заполнилось, так что я избавился от двух тонн угля, отправив на их место парней.

После этого я убрал кусок переборки и оказался снаружи подлодки, которая стремительно уходила дальше, на глубину. И тут я понял, что опоздал. Глубина была уже триста метров, сознание моё гасло, и Исцеление не помогало.

Я думал о том, что в этот раз всё сделал как надо и стыдиться мне нечего. Голод в Ленинград так и не пришёл, а блокаду города сняли ещё в июле. Да и ребята погибнут, не судорожно пытаясь глотнуть в последний раз живительного воздуха, испытывая накатывающий ужас, а в Хранилище. Вот не знаю, что с ними дальше будет. Да ещё три немца-лётчика у меня там были – эх, не удалось выполнить обещание, жаль. Марину очень жалко… и ребят жалко…

* * *

М-да, судьба. И в этот раз меня убили. Так как я теперь постоянно буду оживать на ветке Земли, у меня будет возможность кинуть ответку британцам. И как-то не волнует то, что они другие, из другого мира. Суть-то у них одна – гнилая. Ладно, не об этом речь. Вот значков Исцеления, Хранилища и Взора, к которым я уже привык, не было. Не обманули святоши.

Открыв глаза, я увидел стебли высокой зелёной травы, в которой лежал, да голубое небо с белыми пенками облаков. Рядом послышалось всхрапывание. Привычно болела голова. Я аккуратно сел и провёл рукой по затылку, а там – кровь и гематома, но вроде неопасная для жизни. Жаль, Исцеления нет, залечил бы.

Решив выяснить, где я оказался, осмотрелся. Степь кругом, зелёная степь. Неподалёку, метрах в двадцати, стоял конь каурой масти, молодой трёхлетка. А на том месте, где находилась моя голова в момент, когда я очнулся, лежал камень, небольшого размера, как два кулака моего нового тела, скрытый травой. Понятно, паренёк упал и разбил голову. Умер, а я его тело занял. А что паренёк, по рукам видно – молодые. Но не младше восемнадцати: условия возрождения я помню.

Встав на ноги, я внимательно себя осмотрел. Босые ноги, закатанные до колен домотканые штаны и такая же рубаха. Штаны серые, а рубаха с желтизной: стирали много. Головного убора и ремня не было, верёвкой препоясан. Конь без седла, а значит, паренёк верхом охлюпкой скакал.

Я подошёл к коню. Он косил на меня глазом, но позволил подойти. Перекинув поводья, я одним стремительным прыжком оказался на его спине. Это раньше я опасался лошадей, а сейчас неплохо держусь верхом, научился. Не идеально, как те же кавалеристы, но неплохо. А вообще, всё же больше машины предпочитаю.

Конь даже не шелохнулся, явно привык к верховым. Я осмотрелся сверху, поставив ладонь козырьком. Как я одет, мне было неважно, среди крестьян такая одежда до сих пор в ходу. Я хотел узнать, какой сейчас год. Хотя чего тут думать – снова сорок первый. Как будто иначе бывает. Святоша же ясно сказал: притягивает Путников к тем временам, где по разным причинам умирает много людей, а больше погибших чем во Вторую Отечественную и не бывало.

– Так, а где Алёша Попович и Добрыня Никитич? – со смешком пробормотал я, не наблюдая соседей.

Сплошные зелёные степи вокруг, только трава колышется на лёгком ветерке. А вот с одной стороны показалось несколько точек – явно верховые. Кстати, и след мятой травы (видимо, парнишка тут проезжал) как раз с той стороны и тянется. Зрение у парнишки было отличным. Присмотревшись, я убедился, что прав: ну да, верховые, и скакали ко мне.

Что ж, подождём. Мне самому интересно, куда попал. Я отметил, что скакали они ко мне во весь опор. Я как раз спрыгнул на траву, поморщившись от дёрнувшей болью раны на затылке, когда они приблизились и закружились вокруг. Их было восемь, все бородатые, на пятерых кафтаны и шапки, на других непонятные куртки. Из оружия у двоих ружья, увидев которые, я вытаращил глаза в удивлении: никак, берданки? Это куда я попал? Это точно не сорок первый: хотя такие винтовки ещё и используют, но разве что сторожа.

Свистнул кнут, и я едва успел увернуться. Досталось коню по крупу, и он, встав на дыбы, толкнул меня. Снова засвистели кнуты, и я, уворачиваясь от них, покатился по траве, заорав от ярости. И тут… в моей руке появился наган, о котором я только что подумал. Сработав на рефлексах, я пять раз прицельно спустил курок. Сначала снял двоих вооружённых, а после троих с кнутами, которые меня избивали. Больно было – жуть: две длинные ссадины на спине и одна на руке, которой я пытался защититься, и ещё кончиком кнута мне по ноге досталось.

– Стоять, – скомандовал я, держа на прицеле остальных. – Кто вы такие и что вам нужно?

Двое сорвались с места прочь, нахлёстывая лошадей. Я тут же сменил револьвер на СВТ (само получилось) и двумя выстрелами снял их, лишь кони с пустыми сёдлами продолжали скакать, замедляясь. О том, почему Хранилище осталось при мне, причём явно не пустое, я решил подумать позже, сейчас даже и думать не хотел о радостной надежде: нужно делом заняться.

– Итак? – навёл я ствол на самого молодого.

Тот сразу сломался и рассказал, что да как. Интересный, надо сказать, рассказ. Хотя понимал я его не всегда: говорил он на русском языке, но старых слов было больно много. Я выяснил, что тут девятнадцатый век. Точный год он не назвал: видимо, сам не знал.

А попал я в тело бастарда одного из местных помещиков, от прислуги, но признанного отцом. Звали паренька Андреем Басовым. Жил он в поместье, учителя его хвалили, но поместье он никогда не покидал. Однако у помещика были и другие дети, от законной, но нелюбимой супруги. Недавно помещик умер, и наследник решил избавиться от бастарда.

Его определили на конюшню помощником конюха, но после двух дней издевательств от прислуги, парень, забрав коня, которого ему подарил отец, утёк, по-глупому – пустой и в рабочей одежде. За ним отправили погоню. Причём отправился не наследник, который накануне сломал на охоте ногу, обвинив в этом бастарда, а его доверенные люди.

Вот так я и разобрался. Узнал также, что мы находимся на Смоленщине. Патрон на хлюпика тратить не стал, осмотрел винтовки и пристрелил из одной. Ужас и трепет, столько дыма: порох дымным оказался. Не, больше подобного опыта я не желаю, лучше своим оружием пользоваться.

Прежде чем продолжить заниматься делом (трофеи никто не отменял), я решил проверить, осталось ли на месте Исцеление. Сосредоточившись на ране на затылке, я минуты три сидел неподвижно, желая, чтобы раны не было. Чуть позже провёл рукой по затылку и обнаружил, что раны действительно нет: только засохшая кровь царапала пальцы.

– О-о-ое-е-е! – заорал я и смеясь повалился спиной на траву.

Пусть Взора я лишился, но Исцеление и всё, что было в Хранилище, осталось со мной, а значит, парни и жена тоже. Вскочив, я тут же извлёк из Хранилища супругу, нежно обнял, поцеловал её в губы и тут же заметил, что Марина как-то закаменела. Её распахнутые в испуге глаза напомнили мне, что моя новая внешность ей незнакома. Впрочем, мне тоже.

Додумать я не успел: удар коленом между ног у Марины, оказывается, был поставлен просто замечательно. Отправив её обратно в Хранилище, я минут пять сидел на корточках, дыша через раз.

– К чёрту, – простонал я. – Надо будет доставать людей по одному и знакомиться заново, объясняя ситуацию. С Мариной, думаю, тяжелее всего будет: выходила замуж за одного, а жить теперь будет с другим.

Придя в себя, я решил отвлечься. Достал зеркало и изучил свой новый облик. Да уж, истинный ариец, блондин с голубыми глазами и с правильными чертами лица. Ладно, пора трофеями заняться. Раздел до исподнего всех загонщиков и все трофеи вместе с лошадьми убрал в Хранилище. Места не хватило, пришлось ненужное и малоценное (я посчитал, что уголь подойдёт под это определение) выгрузить из Хранилища. Вот удивятся местные, найдя эту горку, тут телег тридцать будет.

Себе под седло я выбрал лучшего коня, не трогая тех, которых в прошлой жизни взял трофеями с румын. Верхом я не спеша направился прочь. Надо бы речку какую-нибудь найти. Середина лета, вода должна быть тёплой, искупаюсь и подберу себе одежду, или эту постираю от чужого духа и крови. А если что не понравится, найду какой-нибудь городок и продам на рынке. То, что не вызывает подозрений, продать проще, потому я от трофеев и не избавлялся.

Как же я рад, что именно в этом времени оказался, передохну тут от двух войн. Особенно рад тому, что Хранилище полное: вон эсминец, транспортное судно, загруженное доверху, и четыре субмарины: две британские, американская «Гато» и немецкая типа IX – все большие, океанские. Жаль, боезапас только у британцев совпадает, зато и запаса немало к ним накопил. Автомобилей много, бронетехники, авиации запас имею, топлива и оружия, продовольствия. Можно попасть в мир без людей и выжить.

Только жена у меня одна. Исправим. Может, наложниц набрать? Я думаю, всё, что при мне, и при следующем возрождении останется. Стоит подумать. Святоши, решив избавить меня от своих даров, что-то не додумали. Думаю, мой отказ принять их решение поспособствовал этому. Правда, Марина, как я понял, собственница, так что ей о наложницах точно знать не стоит. Да и вообще, получится у нас или нет, я пока не знаю. Не обращайте внимания: одной конфеткой не наешься, а с Мариной у нас только раз было, вот и сказывается спермотоксикоз.

Вернёмся к вещам в Хранилище. Оружия стрелкового не так и много, едва на дивизию наберётся, и то половина – это румынские трофеи, остальное американского производителя, британского и немецкого, а советского совсем мало. Зато пулемётов, ручных, станковых и крупнокалиберных, как и боезапаса к ним, очень много. Лошади верховые, сабли и шашки – чего только нет.

Самое интересное, в запасах у меня имелся воздушный шар, который мог поднять пять человек в облегчённой корзине. Имелись также горелки и запас баллонов с газом, чтобы поддерживать температуру внутри шара (он поднимался на горячем воздухе). Зачем он румынам, не знаю. Может, для корректировки артиллерийского огня? Но я его у танкистов забрал. Видимо, тоже трофей. А вещь классная, вот и сработал хватательный рефлекс.

Я выехал на полевую дорогу, укатанную телегами и повозками, и поскакал по ней. Было желание достать авто, тот же «додж», и ехать на нём, но решил не палить контору, буду пока под местного маскироваться. Трижды мне встретились повозки и один раз пролётка, по виду если не помещики, то обеспеченные купцы. Смотрели они на меня с подозрением. Это понятно, конь справный, под седлом, а я парнишка лет восемнадцати (кстати, да, именно восемнадцати) в драной рабочей одежде. Надо переодеться.

Тут как раз мосток через речку попался. Подберём одежду и искупаемся, а то тело уже зудело. Я отъехал подальше от моста вверх по реке и час потратил на стирку (мыло в Хранилище было) и на подбор одежды. У меня было хрупкое телосложение, а трофеи на громил, нет ни одного моего размера, даже обуви: ноги у меня, как у девушки, сороковой разве что, не больше.

Подумав, я достал из Хранилища несколько комплектов красноармейской формы, которые собрал на месте брошенного штаба дивизии в военном городке в начале войны, там много что брошено было. Один комплект подошёл идеально – маломерка. Исподнее тоже было. С сапогами проблема, но ботинки с обмотками подошли, а носить я их умел. Потом застегнул ремень с кобурой нагана, тут же штык-нож повесил и фляжку. Отлично выгляжу. Кстати, раны от ударов кнута я обработал, сам справился, не доставая врача. Решил позже с командой пообщаться, сначала освоюсь тут.

Постелив одеяло на траву, я поужинал молочной кашей, после чего поискал в Хранилище книгу. Я обнёс несколько крупных городских библиотек в тех городах, где наши отошли, а немцы их ещё не заняли. У меня было немало и дореволюционных книг. Я нашёл книгу по истории русских правителей, открыл её и стал искать, в каком году правил Николай Александрович Романов.

– Тэк-с, это конец Крымской войны или Русско-турецкая? – пробормотал я. – Стоп. Николай Павлович?

Оказалось, я ошибся: названный хлюпиком правитель правил не в девятнадцатом веке, а в двадцатом. Это был Николай II. Как я сам не понял? Думал, раз берданки, значит, Турецкая война, это время: ранее дульнозарядное оружие было.

– И где же я оказался? Вроде в Русско-японскую уже винтовки Мосина были, а тут мне берданки достались. Пока будем считать, что Русско-японская. Надо к городу ехать, там узнаю, какой сейчас год.

Постиранные и успевшие высохнуть трофеи я убрал в Хранилище (мне местные деньги нужны), повесил на ремень кавалерийскую шашку (ножны украшены средне, с серебряными насечками) и поскакал дальше. Теперь я смотрелся уже вполне серьёзно, для местных одежда выглядела дорого. На голову натянул кепку – не пилотку же.

А вообще, нужно искать место постоя. У меня, конечно, есть палатки, шатры и всё необходимое для жизни на природе, но как-то в поле ночевать не хочется, а уже темнеет. Нет, не успеваю, придётся свернуть к деревеньке, которая как раз попалась на пути и попроситься на постой.

Так я и сделал. Устроился у местного старосты, который охотно выделил мне место в доме, видимо, решив, что я из дворян и копеечку большую за ночь заплачу. У меня и шашка на боку, а их дворяне вполне носили. Именно от старосты я и узнал, какой сейчас год – тысяча девятьсот четырнадцатый. Сейчас лето, начало июня. А через два месяца начнётся.

И что делать? Думаю, командой займусь, там многие пострадали: переломы, ушибы. Нужно всех в порядок привести, да и тех, что утонуть успели, к жизни вернуть. На врача положусь, однако и ему нужно восстановиться, он тоже пострадал. Однако это всё завтра, а сейчас отдыхать: тело мне немощное досталось, уставало быстро.

Content

Владимир Поселягин
Капитан «Неуловимого»