Яна Ткачёва

Боги как люди. Книга первая. Круги на воде

© Ткачёва Я. Э., текст, иллюстрации (форзац, нахзац), 2022

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2022

* * *

Книга-калейдоскоп. Книга-эксперимент. Автор разбирает конструктор известных мифологий и смело собирает новый мир. Узнаваемые детали и неожиданные решения. И сквозной линией – большая любовь, тонущая в большой ненависти, меняющая судьбы героев, как брошенный камень меняет спокойную гладь озера кругами на воде.

Снежана Каримова, писательница

Всегда страдают простые люди, когда между собой воюют Боги. Невероятная история, основанная на славянских мифах и русских сказках! О том, на что готовы люди ради своих любимых. О том, на что готовы Боги ради силы и славы. О предательстве самых родных и доброте незнакомых.

@lenamalinaa, книжный блогер

Насте Капитошке и Ксюше Хан

Спасибо, что пригласили меня на границу миров.

Именно там я переродилась из человека обыкновенного в творца новых вселенных.

Вселенная, созданная в данной книге, является альтернативной и практически не перекликается с историей нашего мира.

I. Магия крови

1. Год 42 от Сотворения Столпов

Царила по-особенному темная октябрьская ночь. Такие случаются лишь раз в году, когда рябь идет по воде мироздания, приоткрывая завесу междумирья. В ночи, подобные нынешней, богобоязненные люди сидят по избам, готовят подношения и ждут в гости почивших предков, зажигая на окне приветственную свечу. Добрые люди носа не кажут на улицу в такую ночь – и тем более не прогуливаются по лесу. Но мужчина в длинной накидке, с кошачьей грацией следующий по тропе, добрым не был. Да и человеком назвать его было бы ошибкой.

Всюду, где ступала нога незнакомца, ночь смолкала, затаив дыхание. Луна, боязливо выглянув из-за облаков, мельком осветила когтистые руки-ветви деревьев и вновь поспешно скрылась из виду. Облик мужчины не был пугающим или хоть сколько-то опасным, но живность, принюхавшись, бросалась врассыпную. Хозяин не в духе. Хозяин спешит. Не стоит попадаться под горячую руку.

Незнакомец замедлил шаг, а после и вовсе шагнул с тропы в самую гущу леса. Из темноты раздался оклик. Определенно, это была встреча двух давних знакомых, не обремененных дружбой.

– Я долго тебя ждал, – голос второго собеседника был недовольным: ни намека на почтительность.

– Видишь ли, не всем досталась роскошь свободно ступать куда заблагорассудится, – невесело усмехнулся мужчина в накидке.

– Я понял твой замысел. Знаю, чего хочешь. Мне это не по душе, – теперь в голосе собеседника слышалась явная неприязнь.

– Как вы, люди, любите престранные выражения, которые не имеют никакой связи с реальностью. Тебе вообще ничего не может быть по душе, – хохотнул наш незнакомец, словно ему удалась какая-то хорошая шутка. – И, заметь, в этот раз ты первый заговорил об этой твоей душе.

Собеседник не ответил, лишь воздух с шипением вырвался сквозь стиснутые зубы. Дурного расположения духа своего знакомца мужчина в накидке, казалось, не замечал. Твердой походкой, словно знал здесь всё назубок, он неспешно прошелся взад-вперед между деревьев. Из-под полы темной накидки вынырнула ладонь и заскользила по шершавой коре. Луна, не выдержав, любопытно высунула бок из-за тучи, осветив поляну, где всё так и дышало ненавистью одного и веселой пренебрежительностью другого. Подул легкий ветерок, капюшон накидки упал на сильные стройные плечи, и показалась рыжая как огонь шевелюра. Мужчина обернулся, ноздри его дернулись, жадно втягивая ночной воздух, а глаза впились в лицо высокого светловолосого парня.

– Ничего ты не понял, милый мой, – сказал огненноволосый. – Жаль, что пока ты не видишь дальше своего носа. Ума не приложу, что же она в тебе нашла…

Светловолосый дернулся, будто его ударили.

– Надеюсь, ты со своими коварными планами провалишься в тартарары! – выплюнул парень.

– Сколько чувства, – вздохнул мужчина. Он со скучающим видом потеребил под подбородком застежку накидки, которая в лунном свете сверкнула яркой вспышкой, а после продолжил: – Придется пожить на погосте какое-то время. Ты знаешь, что делать. Выполняй.

– Только потому что у меня нет выбора, – с болью прошептал парень.

– Как удачно для меня, – устало вздохнул мужчина в накидке, – что у тебя нет выбора, Кащей!

Парень вскинулся, готовый выплюнуть злые слова в лицо ненавистному собеседнику, но того и след простыл. Юноша со стоном опустился прямо на траву и вцепился в волосы. Раскачиваясь, он как заговоренный шептал:

– Будь ты проклят! Будь проклят!

Мужчина в накидке наблюдал исступление недавнего собеседника через просвет в густых ветвях деревьев.

– Ох, тут ты опоздал, малыш, – беззвучно прошептали губы рыжеволосого, и луне на миг показалось, что перед ней сущий старик, – до того му́ка исказила красивые черты лица. – Я проклят уже давно.

2. Год 43 от Великого Раскола

Меня вырвало из небытия так внезапно, что вначале я даже не поняла, где нахожусь. Но через секунду обрушилось – будто на меня ушат ледяной воды опрокинули – осознание. Скользя по грязи руками и ногами, я попыталась продвинуться вперед, пока ладони не ткнулись в родное.

Он был мертв. Я знала это. Даже не прикладывая голову к его груди. Чувствовала, что здесь больше нет жизни. Всё было мертво.

Только дождь продолжал лить. Почему мир не остановился вместе с любимым сердцем? Как все вокруг может идти своим чередом, если моя жизнь разрушилась? Я не чувствовала ничего, кроме своего мокрого одеревеневшего замерзшего тела. Меня обступал любимый лес, но я больше не ощущала связи с ним. За спиной покоилось то, что когда-то служило домом. Здесь было счастье и безопасность. А сейчас – только смерть и тишина.

Я всё же приложила голову к его груди. Не для подтверждения, а чтобы быть ближе. И закрыла глаза.

Утро не принесло облегчения. Я всё еще была здесь. Дышала. Жила.

Наклонив голову, я рассматривала его лицо в скудных рассветных лучах. С тех самых пор, как нам ми́нуло по девять зим от роду, его лицо, обращенное ко мне, всегда было наполнено светом и любовью, озарено хитрой улыбкой. Сейчас же его лик выглядел спокойным. Бледным, умиротворенным.

Возьми меня с собой – молилась я про себя.

Время текло по капле; солнце, очерчивая небосвод, отмеряло этот день. Я подняла руку и приложила к его щеке. Холодная, как земля под нами.

Мне не хотелось никуда уходить. Можно ли навсегда остаться здесь?

Можно зажечь погребальный костер, Ягишна.

Погребальный костер. Это было правильно. Таковы наши традиции. Но я не могла представить, что его прекрасное мужественное лицо превратится в золу, а мне останутся лишь кости. Так быть не должно. Я не смогу вынести еще и это.

День клонился к закату. Первый день или второй? Я не знала. Пришлось подняться с земли, одежда была влажной, местами даже задубевшей от ноябрьского холода. В это время солнце светит, но не греет. Сходив в то место, которое раньше звала домом, я принесла всё необходимое. Это не было просто. Разреза́ть и вынимать. Чувствовалось, будто и я внутри стала пустой, полой. Мертвой.

Втирать и намазывать масла́ было почти терпимо. Как последняя ласка. Для савана я выбрала ткань, которую собственными руками ткала для жизни с ним. Теперь всё было готово. Переложила его на телегу. Не выдержав, отвернула угол савана, чтобы видеть лицо. Столько времени, сколько мне будет позволено.

Нужна лошадь. И я знала, что в ту ночь здесь были лошади, которые в ужасе разбежались. Повернулась кругом, вглядываясь в родной лес. Несмотря на ночные заморозки, вокруг уже отчетливо пахло мертвечиной, и я окинула взглядом остальных.

Собаке – собачья смерть.

Я позвала лошадь; должна услышать хотя бы одна. Мягко, извиняясь, я потянулась сознанием во все стороны, пытаясь не напугать. Через несколько мгновений раздалось взволнованное ржание. Мне нужна помощь, и эта помощь будет оказана.

Из-за деревьев выступила кобыла в яблоках и послушно потрусила ко мне, доверчиво ткнувшись мордой в плечо. Я, легко потрепав ее за гриву, запрягла в телегу и села на вожжах. Лошадь резво двинулась по дороге, повинуясь моей беззвучной просьбе, оставляя за спиной то, что когда-то было жизнью.

3. Год 43 от Великого Раскола

Как долго придется ехать, я не имела понятия. Во всех деревнях и селениях, которые я посещала, никогда никого не хоронили. Это было запрещено. Словно закричать на весь мир, что ты всё еще верен павшему богу. За такое можно сгореть на костре вместе со своим покойником.

Но я слышала шепотки́ бабки и матери, когда они были еще живы. О людях на севере. О сохранившихся погостах. Я смогу добраться туда. Зима еще не вступила в свои владения – лишь приветствовала мир в очередной раз.

Прошла ночь, день и еще ночь в дороге. Моя одежда будто высохла, но я не была уверена. Казалось, что холод, поселившийся в грудной клетке, распространился до кончиков пальцев. Я почти ничего не чувствовала. Даже не ощущала вожжи в руках. Мои когда-то шелковистые и густые волосы повисли замерзшими сосульками и закрывали обзор, но, чтобы убрать их, необходимо было поднять руку. Да и зачем? В этом не было смысла. Больше ни в чём не было смысла.

Кобыла остановилась. А я не просила. Я подумала, что нужно двигаться дальше, но мысли текли в голове так вяло, и животное, упрямо дернув головой, заржало. Это был резкий и громкий звук после нескольких дней тишины. Мне не хватало воли приказывать лошади. Я, если честно, уже не совсем помнила, что именно искала и куда ехала. Можно остаться и здесь – нужно только лечь в телегу. Тогда буду рядом с ним. Так просто.

Слева что-то мелькнуло. С трудом повернув голову, я заметила небольшой огонек, который постепенно приближался. Мой разум настолько окоченел, что не сразу преобразил огонек, скачущий над землей, в лучину в руке человека. Просто моя лошадь остановилась у чьего-то жилища, только и всего. Обеспокоенный хозяин вышел поинтересоваться, в чём тут дело. Но какое может быть жилище – здесь? Ни один добрый человек не поселится на дороге.

Мягкий ореол света выхватил из темноты фигуру. Это мужчина, довольно молодой и с приветливым выражением лица. Я осознала, что продолжаю просто молча смотреть, хотя он подошел почти вплотную к повозке. Лошадь дружелюбно повернула к нему голову и ласково фыркнула.

– Я могу чем-то помочь? – спросил мужчина. Голос у него был успокаивающий, он хотел показать, что бояться нечего, не ведая, что мне вообще больше было нечего бояться.

– Кобыла заупрямилась, – просипела я. Это были первые слова после криков той ночи, и мое горло всё еще саднило.

– Ты ее пугаешь, Ка́лен, – раздался мелодичный голос, и в круг света вступила девушка. Она подошла к кобыле и нежно провела по крупу ладонью, замотанной во что-то наподобие рукавицы.

– Я так давно не видела лошадей, – сказала она, а потом засмеялась.

Это звучало даже не странно, а немного пугающе. Но мне было всё равно. Разбойники они или парочка сумасшедших – дела нет.

– Я ищу поселения, рядом с которыми сохранились погосты, – я постаралась, чтобы речь была внятной. Длинные фразы давались трудно, приходилось выталкивать слова. Бабушка пришла бы в ужас, что я сказала такое совершенно незнакомым людям.

– Погост прямо за моей спиной, – оживился молодой человек, которого девушка называла Каленом, – мы живем прямо у погоста.

– Кален хотел сказать, что он смотритель. Устраивает погребения. Такая работа, – пояснила девушка.

Наверное, я заехала слишком далеко на север. Смотритель погоста? Вот уж да. Живой смотритель погоста? Вот уж да дважды. Где толпа с вилами и огнем, готовая покарать его и эту странную девушку?

– Я бы хотела узнать о погребении. Мне… – я не смогла продолжить, голос сорвался на хрип. Да и смотрителю это не было нужно. Заглянув внутрь телеги, он кивнул и скрылся из виду, унося источник света.

– Он за носилками, – пояснила девушка, бесшумно передвигаясь в темноте. – Люди зовут меня Мара, – почти пропела она мне в самое ухо.

Я не слышала, как она забралась на телегу, но кивнула. Потом сообразила, что в темноте вряд ли она бы это увидела. Вернулся смотритель, завозился, устраивая носилки в телеге.

– Возможно, стоит провести погребение на рассвете? Каково твое желание? – в его голосе слышалась осторожность.

– Не стоит тянуть, мы долго ехали, – я удивилась, насколько безучастно прозвучал мой голос.

Кален запрыгнул в повозку и принялся двигать его. Он был очень аккуратен, но мне это было невыносимо. С трудом развернувшись, стала помогать. Худшая из всех существующих пыток.

– Мы с Марой обычно относим сами, – тихо сказал смотритель.

– Нет, я хочу нести, – от страха, что придется отпустить его, я дала петуха.

Подъем на холм смешался в одно темное пятно. Кален принимал на себя больший груз, я бездумно перебирала ногами в грязи, пытаясь помогать нести, а не мешать. Сознание ускользало и прояснялось, словно я пыталась покинуть это бренное тело, но когда почти получалось, то возвращалась против собственной воли. Мара с лучиной шла позади нас. Прибыв на место захоронения, я опустилась на землю рядом с ним. Кален принялся возиться с ямой, а я ощупывала землю вокруг. В свете лучины видно было плохо. Будет ли ему здесь уютно? Вырастет ли здесь по весне трава, согреет ли это место солнечный свет, который летом рассыпа́л по его коже веснушки? Опадут ли листья в пору сбора урожая? Он любил листья разного цвета – говорил, что это чудо матери-природы.

– Мара, уже пора, – голос Калена был странно приглушен.

Я заметила, что он выглядывает из глубокой ямы. Мы с девушкой подвинули носилки ближе к краю, и Кален принял его. Аккуратно и бережно. Мне хотелось тоже быть там.

Выбравшись из ямы, смотритель принялся забрасывать землей тело. Я сказала это. «Тело». Всё происходило слишком быстро, я уже не видела очертания его фигуры. Через мгновение это была только земля. А еще через миг – возвышающийся над ровной поверхностью свежий холмик. Я тихо легла сверху. Просто чтобы быть рядом.

Земля между мной и им казалась непреодолимым препятствием. Больше не будет его пальцев в моих волосах, теплого поцелуя, руки в руке. Это было нестерпимо. Я закрыла глаза, и мрак поглотил всё.

4. Год 16 от Сотворения Столпов

Девочке на вид было около семи или восьми зим. Она стояла босыми ногами на мосту, перекинутом через полноводную реку. Воды были черные и буйные, а там, где река выливалась из берегов, всё живое умирало. Деревья словно пытались спастись бегством, и пустоты зияли меж наполовину вырванных из земли корней. Словно надеялись перебраться подальше от обещающей смерть воды. Девочка ходила взад-вперед по мосту и выглядела так, будто умирала от скуки. Легкий ветер чуть шевелил ее длинные черные волосы, а полы длинного белого платья хлопали по худеньким ногам, когда она подпрыгивала у схода с моста и пускалась в обратный путь.

От моста расходились две дороги. Со стороны деревьев-беглецов был светлый день, а по другую сторону реки стелился туман, ничего не разглядеть. В конце дороги, что на ясной стороне, показалась фигурка. Завидев ее, девчушка застыла на месте, а после приосанилась и спустилась с моста со стороны гостя. Гостем оказался тощий мальчишка неопределенного возраста. Росту в нем было достаточно, но худая шея и тонкие светлые детские кудри выдавали, что зим ему было вряд ли больше, чем девочке.

Не дойдя до моста около десяти шагов, мальчишка остановился и настороженно зыркнул на девчушку. Одет он был просто: в замызганную рубаху и темные штаны не первой свежести.

– Ты чего здесь стоишь? – деловито осведомился мальчик, но голос дрогнул от волнения или, скорее, от страха.

– Жду, – тихо ответила девочка. Она с любопытством рассматривала мальчика, словно никогда не видела таких.

– Странный сон, – возмущенно продолжил ее собеседник, не обращая внимания на пытливый взгляд. – Мы же с мальчишками в реке купались. И тебя я никогда в деревне не видел. Не знал, что, бывает, снятся незнакомые люди.

– В реке купались? – удивленно спросила девочка и опасливо покосилась на бурные воды за своей спиной. – А в Смородине купаться нельзя. Папа сказал, что это река не для купания.

– Ну-у-у, у нас река не такая, – важно заявил мальчик. – У нас воды чистые, и мы в лапту придумали в воде играть. Точнее, это не совсем лапта, что-то похожее. Ай, долго объяснять, тем более девчонки в этом не понимают ничего.

– Я таких игр и не знаю, – задумчиво ответила девочка и неуверенно провела босой ступней по земле. – Интересно, это потому что я девчонка?

– Лапту не знаешь?! – вскрикнул гость, выпучив глаза. От удивления страх его улетучился. – Это же откуда ты?

– Тише, чего кричишь так громко! – испуганно заозиралась девчушка, но, кроме этих двоих, вокруг никого не было.

Девочка опасливо вглядывалась в туман по другую сторону реки несколько мгновений, а после облегченно выдохнула и повернулась к мальчику.

– Не кричу, не кричу, – буркнул малец, а потом вдруг, спохватившись, обтер ладони о штанины и, кашлянув, протянул руку девчушке. – Меня люди зовут Осьмым.

– Люди зовут? – удивленно спросила девочка, непонимающе глядя на ладонь мальчика.

– Да. Не ждешь же ты, что я с ходу таки прям тебе имя свое скажу, – отрезал он.

– Ах это чтобы Морена не нашла тебя, нужно давать каждому прозвище и не называть настоящее имя, – спохватилась девочка и, коротко рассмеявшись, добавила: – Я слышала что-то подобное.

От ее смеха глаза Осьмого расширились, и он некоторое время с потерянным видом смотрел на преобразившееся от улыбки лицо своей новой знакомицы. Но через мгновение лицо мальчика недоверчиво вытянулось, словно он только сейчас осознал сказанное. На девочку он старался больше не смотреть.

– Ты такая странная… Лапту не знаешь, – настороженно произнес Осьмой. – В каких краях ты живешь?

– Далеко от твоих, – заверила его девочка и тут же представилась, но руки в ответ не протянула. – А меня люди зовут… Зимой. Меня называют Зимой.

– Это потому что ты в сильные морозы родилась? – радостно угадал мальчишка, широко улыбнулся и снова во все глаза уставился на девчонку. – Я-то ведь тоже без загадки, восьмым по счету подошел в семье.

Зима, не слушая Осьмого, наклонила голову, будто прислушиваясь к чему, а потом взволнованно прошептала:

– Тебе пора уходить, уходить пора, – ее лицо стало испуганным, от приветливого выражения не осталось и следа.

– Что случилось? – нахмурился мальчик. Ему не нравилось, что Зима перестала улыбаться. Он почему-то хотел смотреть на нее снова и снова. – Не хочешь дальше говорить? А я думал, что мы почти подружились.

– Да, но сейчас тебе пора, ты больше не можешь здесь оставаться, – замахала руками Зима, избегая касаться Осьмого. Его протянутая рука так и осталась висеть в воздухе.

– И как же я, по-твоему, уйду из этого странного сна? Не хочешь дружить, потому что я мальчишка, да? – обиженно протянул Осьмой. Отдернув ладонь, мальчик сложил руки на груди и насупился. – Вот всегда с вами…

Но договорить он не успел, потому что Зима соединила ладони лодочкой и подула в сторону нового друга. Осьмой возмущенно вскрикнул, но сделать ничего не успел, растворившись в воздухе.

5. Год 43 от Великого Раскола

Руки укачивали меня почти с материнской нежностью. Покинув мир странного сна, я пыталась осмыслить, что происходит. Куда я ушла, почему не на холме, не вместе с ним? Вряд ли что-то заставило бы меня покинуть место захоронения добровольно.

– Она очнулась, – раздался мужской голос. Я где-то его уже слышала.

– Знаю, – я услышала женский голос и почувствовала его не только звуком, но и вибрацией у своего уха. Дернувшись, я распахнула сухие, без единой слезинки, уставшие глаза.

Меня ба́ила на руках эта вчерашняя странная девушка. Забыла имя… Она сидела рядом. Мои плечи покоились на ее коленях, а голова была крепко прижата к ее груди. Девушка обнимала меня закутанными в ткань ладонями и укачивала. Мне казалось, что в отдалении я даже слышу легкую мелодию колыбельной из моего детства. Я увидела только подбородок и чувствовала слои и слои одежды на девушке. Сквозь них утешающие объятия были почти терпимы. Не думаю, что выдержала бы сейчас прикосновение к коже. Это и в обычное время довольно неприятно с малознакомым человеком.

Зрение всё еще было нечетким после сна, я попыталась оглядеться, силясь понять, как сюда попала. Повернув голову, наткнулась на спутанные светлые волосы и внимательный взгляд желтых глаз. Эти волосы напомнили другие, и пальцы дернулись в память о маленькой ласке, которую я всегда могла подарить. Казалось, это было так давно. Смотритель продолжал буравить меня обеспокоенным взглядом.

– Я хочу вернуться туда, – мой голос по-прежнему был хриплым.

– Возможно, ты захочешь поесть и привести себя в порядок, – заметил смотритель. – Мы отведем тебя позже. Ты несколько дней провела в бреду. Не лучшее решение – возвращаться в ночной холод на погост.

– Я, Велес тебя забери, хочу вернуться, – зло сказала я. Кален поморщился.

– Отведу, – пропела девушка, ее живой голос начинал серьезно раздражать.

Она мягко отодвинула меня и поднялась со скамьи, на которой укачивала мое больное тело в своих объятиях. Ее движения были настолько уверенными и плавными, что я не сразу сообразила, что глаза невидяще смотрят в одну точку. Красивые глаза, но бесполезные.

– Я не думаю… – начал мужчина.

– Не уверена, что здесь подходят разумные доводы, Кален, – девушка всплеснула замотанными руками. Это было что-то странное на ее ладонях, раньше я такого не видела. Будто рукавицы, но облегающие каждый палец в отдельности. Еще мне явно было слышно, что она бормочет: «Велес тебя забери. Хм… Велес тебя забери».

Я ждала, пока она возьмет посох, с которыми обычно ходят слепцы, но она лихо развернулась и решительным шагом безошибочно проделала путь до двери. Скрипнули петли.

– Ты идешь? – она повернула лицо в мою сторону, словно отдав дань вежливости, потому что в ее случае это было бесполезное движение. Подскочив со скамьи, я пошатнулась, и пол вздыбился мне навстречу. Кален с готовностью протянул руку, но я шарахнулась от нее, словно испуганная кобыла. Вцепившись в бревенчатую стену дома, сделала несколько неуверенных шагов. Все тело налилось болью. Она не шла ни в какое сравнение с той, что терзала мое несчастное кровоточащее сердце, но всё же неприятно.

Мара уже скрылась на улице. Я силилась поспеть за ней. Она шла между валунами и камнями погоста настолько споро, что я не могла угнаться. Несколько раз ей приходилось ждать меня. Мое тело было слабым и не желало подчиняться, но девушка не торопила. Наконец спустя вечность мы пришли.

Я опустилась на колени, подползая ближе, обнимая возвышение земли руками. Одежда вновь пропиталась грязью. Холм земли был влажным, а у его основания собралась вода. Я словно сидела в луже. Но мне было всё равно.

– Дождь шел всё время, пока ты была больна, – тихо заметила Мара. – Можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется.

И я почувствовала, что она говорит не только о могиле, на которой я лежала.

Так потекли дни. Я приходила, ложилась на холмик и безучастно смотрела вдаль. Я вдыхала и выдыхала мелкими рывками, потому что всерьез опасалась, что при более глубоком вдохе края огромной рваной раны внутри меня лопнут, а еще больше боли просто не вынести. Я ненавидела время, которое неумолимо отдаляло от тех дней, когда у меня была жизнь.

К наступлению темноты приходила Мара и уводила меня в дом. Я даже помню лохань с горячей водой и чистую одежду, что порой появлялись, но в остальном – только пустота.

В один из дней, опустившись на любимый холм, я почувствовала, как острые холодные иглы впились в мою щеку. Удивленно подняв голову, я осознала, что все вокруг стало белым. Земля замерзла намертво, небо окрасилось в светло-серый, а нижние ветви елей, придавленные снегом, тяжело провисли почти до самой земли. Ветер был злым и время от времени швырял мне в лицо колючие пригоршни ледяной крупы. Когда Мара вернулась за мной в холодной темноте, я спросила:

– Какой сейчас день?

– Зимнее солнцестояние было сорок пять дней назад, – задумчиво промолвила она, – снег в этом году припозднился. Должен был давно уже лечь.

Осознание того, что уже наступил последний месяц зимы и с той ночи прошло три луны, напугало. Мне казалось, что, быть может, всего несколько дней отделяют меня от него, живого и смеющегося. Я попыталась воскресить в памяти любимое лицо и с ужасом поняла, что ничего не выходит. Жизнь утекала из меня, я переставала помнить. Я начала задыхаться, царапая лицо о тонкую кромку подмерзшего снега.

Мара присела рядом и ободряюще сжала мое плечо.

– Горе всегда крадет время, – проницательно заметила она.

– Что за прокля́тые штуки ты носишь на руках? – не знаю, почему вопрос вырвался именно сейчас. Прошло три луны, а я даже не помню, знает ли она хоть что-то обо мне.

– Это носит название «перчатки», Ягишна, – Мара произнесла незнакомое мне слово со смешком, немного напевно. Она знала мое имя, а не только то, что я имею привычку лежать на могиле и выражаться, как не пристало девушке из приличного рода.

6. Год 43 от Великого Раскола

Мара теперь следила, чтобы я меняла одежду на чистую каждый день. Скамья в углу избы, ставшая моей постелью, была прилежно застелена. Комья грязи, которыми я пачкала простыни прежде, исчезли. Я помогала Маре или Калену носить воду для мытья и нагревать ее на печи. Волосы теперь легко расчесывались, и я вновь стала заплетать их в косу. Но все мои дни принадлежали ему.

Природа за порогом избы неистовствовала. Стало так нестерпимо холодно, что каждый вдох отдавал острой болью. Мягкий снежный покров сменился ледяной коркой, и ветра пронизывали погост со всех сторон. Мара рассказала, что ветра дуют в разных направлениях и этих направлений много. Она говорила что-то про розу и ветер, но звучало как нелепица. Вообще-то как нелепица звучала добрая половина из того, что говорила эта девчонка. Как могут быть связаны розы и ветра? А вот связь времяпрепровождения на морозе и утробного надсадного кашля для меня была очевидна.

На исходе первого месяца весны, который сложно было даже отдаленно назвать весенним, кашель стал таким сильным, что очередным утром скрутил меня пополам и из горла вырвалось что-то мокрое, шлепнулось на оледенелую белую землю и окрасило ее ярко-красным. Я поспешно притоптала след, хотя Мара и не могла увидеть.

На следующий день у меня не получилось встать с кровати. Я в ужасе хрипела на подушках. Как же я доберусь до него, если не могу встать? Калена не было в избе – он занимался очередным захоронением. Люди ехали к нему, бывало, по нескольку дней, чтобы не предавать своих любимых огню, поэтому работы у него было в избытке. Мне думалось, старейшин поселений сильно заинтересовало бы количество тех, кто преступает закон и поклоняется павшему богу. Оказалось, традиции можно запретить – но не вытравить. Даже за сорок лет. Я бы посмеялась этой злой шутке, если бы мне не было так плохо. В избе была только Мара, возилась у печи. Когда я в очередной раз села, исходя по́том, она быстро подошла ко мне и мягко толкнула обратно на скамью. Я обессиленно повалилась, воздух со страшными хрипами выходил из груди. Но мне было не настолько плохо, чтобы жалеть себя.

– Я слишком долго терпела твое упрямство, – Мара бесцеремонно пихнула мне под нос чашку с вонючим отваром, – пей, из дома не выйдешь, пока не перестанет идти кровь.

– Ты проклятая ведунья, – прохрипела я между приступами кашля. Я не хотела лечения. Как она узнала про кровь?

– Как это узко и твердолобо, Ягишна, – насмешливо произнесла она. – Как по-деревенски – относиться с предубеждением к любому лечению. И тебе ли обвинять меня в ведовстве?

Ее слепой взгляд был совершенно невинным, но я отчетливо слышала, как именно она это сказала. Не обращая внимания на мои попытки сопротивляться, Мара ловко наклонила кружку, и теплая жидкость полилась по моему горлу, ободранному кашлем до ссадин. Тело предало меня и с радостью приняло лечение. Но слова Мары не давали покоя. Она меня не проведет. Все эти ее странные знания и умения вызывали тревогу, будто я что-то упускаю. Я усилием воли прекратила глотать варево Мары и вдохнула, чтобы возразить, но тут же поперхнулась и закашлялась.

– Ты… что-то ты… – я упрямо давила из себя слова, задыхаясь, но волны, которые принесло питье, уже подхватили тело и понесли по реке сна.

7. Год 25 от Сотворения Столпов

Мост и река Смородина ничуть не изменились. Зато девочка, всё так же босиком стоявшая посреди моста, уже стала девушкой и вошла в цветущую пору, когда приданое готово и вот-вот пригодится. Я чувствовала, что нахожусь прямо с ней, на мосту, но в то же время события происходили без меня, я только зритель, словно бы смотрящий сценку во время ярмарки. Лица девушки, как я ни старалась, разглядеть не получалось. Будто оно постоянно ускользало от взгляда. Волосы ее были шикарны: отросшие ниже колен, цвета воронова крыла, богатые и не убранные в косу, они рассыпа́лись по плечам, свободно падая вниз. Казалось, что девушка могла бы укутаться в них, как в покрывало. Она тряхнула головой, пуская блестящую черную волну по всей длине, и я залюбовалась.

Путник, спешащий по дороге к мосту, тоже казался знакомым. Это был возмужавший Осьмой. Ничего не осталось от тощего смущенного мальчишки. Светлые вихры превратились в пшеничную копну, плечи были широки, и сам он излучал уверенность и силу. Шаг чеканил четко, голову держал высоко и гордо. А светлые его глаза лучились восторгом и восхищением. Волосы Зимы не оставляли равнодушным и его. Он даже сбился с шага, когда скудные лучи солнца отразились в темных прядях.

Подойдя к кромке моста, он застыл, будто опасаясь ступать на доски.

– Ты принесла? – нетерпеливо воскликнул он, голос стал ниже, и в нем слышались нежные ноты. Это была далеко не вторая их встреча.

– Ты слишком часто приходишь, – голос Зимы воплощал само противоречие: радость и беспокойство. – Это может быть опасно.

– Они говорят, что я родился в рубашке, ха! – его голос так и лучился самодовольством. – Так ты принесла?

– Да, – Зима сделала шаг назад и, нагнувшись, повернулась с ковшом, в котором плескалась прозрачная жидкость, сверкающая так, будто в ней было само солнце. Это казалось удивительным в общей серости дня. Жалкие кроны деревьев у берега реки, словно почувствовав волшебную воду, потянулись ветвями в сторону Осьмого и Зимы. Река же, напротив, настороженно замерла, разгладив темные во́ды. Но эти двое ничего не замечали. Ни повисшей звенящей тишины, ни тревожной обстановки вокруг.

Осьмой стремительно сделал шаг на мост, отчего Зима взволнованно дернулась. Она поднесла ковш к губам парня, но было заметно, что они избегают касаться друг друга. Осьмой выпил жидкость одним большим глотком. Время на секунду замерло, а после словно пружину разжали. Река вновь вздыбила во́ды, а деревья испуганно отпрянули, страшась попасть под брызги Смородины.

– Как ты чувствуешь себя? – полюбопытствовала Зима.

– При смерти, – хохотнул парень, за что получил от подруги негодующий замах. Но она так и не решилась прикоснуться к парню, лишь сделала вид, что бьет его.

– Давай же, не бойся, – подбодрил он подругу, вытянув руку вперед.

Зима враз растеряла бравый вид и нерешительно переступила с ноги на ногу. Осторожно, словно к опасному зверю, приблизилась она к юноше. Ковш с глухим тяжелым звоном упал на доски моста, а Зима мучительно медленно протянула парню раскрытую ладонь. Девушка выглядела такой испуганной, плечи ее ходили ходуном. Осьмой, не выдержав напряжения, перехватил ее движение на середине и сжал ее руку, засмеявшись так радостно, как никогда никто не смеялся на этом мосту.

Зима тихо вторила ему мелодичным высоким смехом, чуть удивленным и радостным. Они застыли, глядя друг на друга, и наблюдать за ними в этот момент казалось почти неприличным – столько всего говорили их глаза.

– Я знаю твое имя, – нежно прошептал парень. – Я так…

Внезапно и без того бедный солнечный свет заслонила тьма. Сгустились тучи, и прогремел раскат. Зима испуганно вскрикнула, вскидывая голову к небесам. Грозному могущественному голосу, звучавшему отовсюду разом, вторили удары молний. Один за другим разряды били в мост, заставляя Осьмого и Зиму метаться из стороны в сторону.

– Что! Здесь! Творится! Моя! Собственная! Дочь! Как! Ты! Посмела!

Девушка согнулась и завыла, тряся в ужасе головой и прикрывая ладонями уши. Осьмой пытался поднять ее на руки, опасаясь очередной молнии. Казалось, что голос действует на Зиму гораздо сильнее, чем на него. Мост сотрясался, и воды Смородины поднялись дыбом, расплескиваясь далеко за пределы своих владений. Увидев, что несколько волн закатились на мост, Зима оторвала руки от головы и наконец выпрямилась во весь свой небольшой рост. Как бы это смешно ни выглядело, она пыталась закрыть своим телом юношу, хотя еле доставала ему до плеча. Во́ды реки забрызгали платье Зимы, прожигая в нем дыры, но не нанося вреда телу.

– Отец! Отец, перестань, прошу тебя! – закричала она, пытаясь заглушить раскаты грома. – Я готова понести наказание!

Тучи расступились, гром стих, и засияли яркие лучи солнца, под которыми река будто стала мельче, а деревья жадно устремились навстречу живительным лучам. Прямо с неба в сияющем свете спускался могучий мужчина, волосы и длинная борода его были белы, как легкие облака в погожий день, но до старца ему было далеко. Одежды его отражали свет солнца, но сияние это не распространялось дальше чем на локоть от мужчины. Смотреть на его лицо было почти больно. Виной тому был гнев, исказивший красивые черты и глаза, из расплавленного серебра которых вылетали искры. Мужчина сжимал золотой молот, а за спиной его висел колчан, наполненный сверкающими молниями, похожими на стрелы. Во всём этом сиянии и великолепии сложно было заметить спутника белобородого. Высокий и стройный, закутанный в темную накидку, второй мужчина казался совсем невзрачным. Вокруг него вилась тьма, закручиваясь в причудливые воронки, и лишь застежка под подбородком нет-нет да отражала сияние, исходящее от его величественного предводителя. Легким движением руки мужчина в накидке скинул капюшон. Показались рыжие волосы и красивое лицо, тонкие черты которого выражали смирение и сочувствие, но в зеленых глазах тлел нехороший огонь.

– Как ты посмела нарушить закон?! – прогрохотал мужчина в белых одеждах. – Ты-ы-ы! Предала наш род и дала смертному напиться Живой воды!

– Отец, – прорыдала девушка. – Это моя вина. Накажи меня, но отпусти его. Я умоляю тебя!

– Ты опозорила меня! – прорычал мужчина. – Где это видано! Никогда в мирах не случалось подобного! У тебя была простая задача! Пропускай себе смертных в мир Нави!

– Да кто ты тако… – со злостью прокричал Осьмой, кидаясь на сверкающего мужчину, и отлетел в сторону от одного только взгляда.

– Как ты смеешь, смертный! – голос громовержца вновь возвысился, земля затряслась.

– Перун, дорогой брат, эти двое не стоят того, чтобы так неистовствовать, – раздался вкрадчивый голос. – Уничтожать их смысла нет. Такое наказание никому не послужит хорошим уроком.

Вперед выступил мужчина с горящими зелеными глазами. Он сочувственно вздыхал, качая головой, и ходил из стороны в сторону, наблюдая, как девушка обнимает немного оглушенного парня.

– И что же ты предлагаешь, брат? – пророкотал громовержец. – Давно ли ты был на их месте?

– В том-то и дело, великий и всемогущий: побывав на их месте, я знаю толк в хорошем наказании.

– Продолжай, – снисходительно отозвался Перун, и глаза его загорелись опасным жадным огнем.

– Отдай их мне, о величайший из богов! – воодушевленно произнес его брат. – Смертный более таковым не является, а дочь твоя… с ее умениями может служить мне и вовсе бесконечно. Их страдания и мытарства в мире Яви будут хорошим уроком для прочих желающих преступить закон.

Перун задумчиво потеребил бороду, гнев его поутих, и взгляд расплавленного серебра безразлично скользнул по дочери и ее избраннику.

– Так тому и быть, Велес, – заключил громовержец, щелкнув пальцами. – И чтобы подальше от моих глаз. С годами я стал менее терпим к… неповиновению.

Он поднял молот и, кинув презрительный взгляд на Зиму, ударил орудием оземь. Громыхнуло в последний раз, и всё стихло. Тучи развеялись, и на мосту остались три фигуры.

– О дорогая моя Мара. Морена! – голос Велеса потерял фальшивые участливые нотки и теперь звучал насмешливо. – Человеческая любовь – очень сильное оружие и такая же сильная слабость. Разве ты этого не знала?

– Ты… ты рассказал ему, – слабо завыла девушка, пытаясь подняться. – Как ты мог… Ты обещал мне!

– О-о-о, я обещал. Досадно, – усмехнулся Велес. – А теперь мне несколько наскучили твои практически человеческие несдержанные повадки, поэтому перейдем к делу.

Осьмой и Зима, взявшись за руки, с тревогой слушали речи темного бога, но звучание их и смысл растворялись в шуме Смородины.

8. Год 43 от Великого Раскола

Из-за болезни я пропустила семь дней на погосте. Мара вела себя как ни в чем не бывало, а я так хотела вернуться к нему на погост, что думать о том вечере, когда подруга напоила меня отваром, совершенно не хотелось. Я почти убедила себя, что наша с Марой перебранка была плодом моего воспаленного лихорадкой воображения.

На восьмой день, выйдя из дома, я увидела бурую землю. Зима отступала. Снега́ таяли, образуя на крыше избы ледяные сосульки, которые плакали: кап-кап. Никто не хочет умирать, даже зима. Несмотря на холод, в воздухе пахло приближающейся весной. Ее дух был еле уловим, и вроде бы толком ничего не поменялось, но сердцем чувствуешь: изменилось всё.

Я заспешила на свое обычное место и, приблизившись, заметила, что холмик значительно просел. Опустившись на колени, я погладила ладонью землю. Мне не нравились любые перемены. Хотелось бы, чтобы все было как прежде. Я желала, чтобы ветра продолжали дуть с таким же остервенением, а злой колючий снегопад убеждал бы, что я не так далеко от той самой ночи. Одеревеневшие от холода пальцы напоминали бы, как я гладила его лицо в последний раз.

Просевший же холм доказывал: время никого не щадит. Время отбирает воспоминания безжалостно, словно палач равнодушно рубит голову с плеч. Безвозвратно. Мара больше не ходила за мной по вечерам, и я научилась сама возвращаться домой. Впервые назвала избу у погоста домом. Я еще раз произнесла это слово. С тревогой мелькнула мысль, что я не смогу гостить здесь вечно. Когда-то же придется уйти.

Я не имела представления, куда могла бы отправиться. Мое место было рядом с ним. Я не желала никакой другой жизни. И боль не ослабевала и не становилась легче. Раньше, в деревне, я часто говорила родственникам усопшего, что время сровняет боль, восполнит пустоту потери и станет легче. Но оказалось, что это ложь. Боль никуда не уходит. Просто учишься жить вместе с ней.

Я сбивчиво посчитала в уме. День весеннего равноденствия давно позади. Значит ли это, что скоро мне намекнут уйти и жить своей жизнью дальше? Они прогонят меня? Я боялась думать об этом и не находила смелости спросить прямо у Мары и Калена, сколько еще могу оставаться у них. Они молчали, и я, в свою очередь, трусливо избегала этой темы, хотя неизвестность была мучительной.

Еще через одну луну Мара удивила нас. Это случилось поздно вечером, когда Кален пил травяной отвар и смотрел в окно, думая о чём-то своем. Я лежала на скамье и наблюдала за Марой, разводившей в печи огонь.

И тут она сделала нечто поразившее даже меня. Отдернув руку, она проворчала «Проклятая горячая кочерга!» своим нежным музыкальным голосом, а сама кочерга с грохотом упала. Кален уронил кружку, вздрогнув, и развернулся на скамье, глазея на Мару с открытым ртом. Не надо далеко ходить, чтобы выяснить, от кого она понабралась. Я резко вдохнула, ожидая от него гнева. Я научила его милую подругу грязно выражаться.

Мара повернулась, безошибочно находя незрячими глазами Калена, и я увидела в уголке ее губ озорную ухмылку. Они замерли – девушка с хитрым выражением на лице, а парень – в недоумении приподняв брови. Я зажмурилась, не желая смотреть на их молчаливый диалог. Это просто нечестно. Она даже не может видеть его, но они всё равно делают это довольно часто. Застывают напротив друг друга, даже не касаясь. Разговаривая без слов. Это было настолько личным, настолько больным…

Кален хмыкнул. Мара залилась звонким смехом, заставив меня широко раскрыть глаза. Она хохотала, закинув голову, Кален сдержанно смеялся в ответ, и вдруг… левая часть моих губ поползла вверх, растягивая лицо в ставшую непривычной улыбку. Это натяжение мышц и всего тела было слабым, но всё же достаточным, чтобы края моей рваной раны, затянувшейся бурой коркой боли, лопнули – освобождая следом за смешком всхлип, а потом еще и еще. Через несколько мгновений я тряслась и рыдала, а Мара сжимала меня маленькими руками в перчатках, гладя по голове и напевая уже знакомую колыбельную. Так полились слезы.

9. Год 43 от Великого Раскола

Теперь я плакала почти постоянно. Любое событие, даже самое незначительное, вызывало бурю эмоций и потоки слез. Они лились, лились, лились. Казалось, это не прекратится никогда. Опухшими глазами я наблюдала за пробивающейся молодой травой на моем любимом месте погоста. Я рвала пучки и топтала. А после снова рыдала, уткнувшись лицом в холм, который и холмом теперь было не назвать. Земля стала ровной и почти вся зазеленела молодыми побегами. Но я знала, что он там, подо мной. Никакая проклятая трава и просевшая земля не изменит этого.

– Если ты будешь рвать траву, лето не передумает, – осторожно заметила работающая рядом Мара. Она рыхлила мотыгой землю, потому что хотела что-то посадить здесь. Цветы.

– Проклятье! Ты ведь слепая! Ты не должна вытворять эти штуки, – я все-таки вырвала еще один пучок травы и отшвырнула подальше.

– Проклятая слепая, – с удовольствием повторила девушка, ей ужасно нравились ругательные слова.

– Так Кален собирается меня выгнать? – я постаралась задать давно мучивший вопрос спокойно.

– Почему тебя должен выгнать Кален? – Мара бросила мотыгу и, подойдя ко мне вплотную, уселась рядом. Она толкнула меня плечом в плечо, выражая поддержку. – Мы сказали, что ты можешь оставаться столько, сколько тебе понадобится.

– Да, извини, – торопливо пробормотала я. Теперь меня затопило смущение.

– Тем более ты – моя первая и единственная подруга, – засмеялась она. – У меня никогда не было друзей, кроме Калена.

– Не думаю, что вас можно назвать друзьями, – поправила я. Она была странной. Неужели не понимала разницы?

– Да, да, не друзьями, – смешалась Мара. – Ты и Кален – это разное… разное.

– Это потому что вы пара, понимаешь, как… как муж и жена, – выдавила я.

– Муж и жена, – повторила она, и в ее голосе появились теплые нотки, почти запретные. – Муж и жена.

Какое-то время мы сидели в тишине. Я вдруг остро почувствовала, что лес вокруг погоста живет. Слышался стрекот цикад, шелест ветвей на ветру, запах проснувшейся от зимнего сна земли и смолы, текущей по нежащимся на солнце стволам. Я покосилась на Мару. Она подставила лицо ветерку и первым робким лучам тепла. Она была одновременно грустной и безмятежной. Я поняла, что знаю ее какое-то время, но только что у нас был первый разговор, близкий к нормальному. Какой же плохой подругой я была.

– Ты тоже моя первая и единственная подруга, – признание далось с трудом.

– Потому что с ним вы тоже были как муж и жена, – утвердительно кивнула Мара.

– Да, – прохрипела я в ответ.

– Как его зовут? – тихо спросила она.

И мне понравилось, что она использовала настоящее, а не прошедшее время, поэтому я ответила, с трудом выталкивая из себя родное имя:

– Владан.

10. Год 43 от Великого Раскола

Лето угасало. Зелень разбавлялась золотом и багрянцем, а иногда одинокий красочный лист прилетал, гонимый ветерком, на мое привычное место. Темнело еще поздно, но скоро день всё стремительнее пойдет на убыль. Уже идет, но обманчивое теплое лето держит в сетях, не дает поверить. Первая годовщина почти настигла меня, она буквально наступала на пятки. Невозможно поверить, что год вскоре кончится и начнется новый оборот.

Я возвращалась к дому глубокой ночью и думала, что найду темную избу, наполненную тихим дыханием двух спящих. Но, приблизившись, заметила свет лучины, и шаг поневоле стал энергичнее. Хотелось заварить травы и сгрызть сухарь, в животе заурчало при первой мысли о еде. За предвкушением трапезы я не сразу поняла, что внутри избы идет жаркий спор. Голоса отчетливо слышались даже на улице.

Я никогда не видела, чтобы они ругались, и не слышала споров. Это напугало. Просто не может такого быть. Кален никогда не повышал голоса, а Мара не умела сердиться. Ради богов! Они вели молчаливые разговоры, будто слова вообще были не нужны, – о каких дрязгах могла идти речь? Но сейчас именно это и происходило. Я подумала, что стоит развернуться и уйти, чтобы дать им немного уединения, но вдруг услышала свое имя.

– Это Ягишна должна решать, как же ты не понимаешь! – горячо вскрикнула Мара.

– Она не видит целостной картины, мы не можем поделиться с ней всей правдой, а потому должны молчать вовсе, – возражал Кален. – Ты знаешь, к чему это привело нас. Ты знаешь, что бывает, когда он затевает свои интриги.

– Да! Но я также знаю, что, если бы у меня был шанс вернуть тебя, – в отчаянии прокричала она, – я бы пошла на любые жертвы. Хочешь сказать, что не заплатил бы цену, если бы речь шла обо мне?

– Даже не задумался бы! – его голос звучал возмущенно. – Неужели ты думаешь…

Но я не стала слушать дальше. То, что она сказала, заставило меня решительно распахнуть дверь, и я ворвалась в избу.

– Что значит «шанс вернуть»? – меня не заботили какие-то приличия. Да, я подслушивала и неловкости не чувствовала. Мне казалось, что голос прогремит подобно голосу громовержца из моего сна, но крик получился визгливый, сорвавшийся. Меня трясло.

Они оба пораженно застыли. Мара выглядела более собранной, глаза же Калена бегали.

– Я не слышал, как ты подошла, – пробормотал он.

– Иногда, когда она хочет, ее никто не слышит, – заметила Мара. Ее голос звучал спокойно и ласково. Она обхватила ладонь Калена знакомым жестом, но я отмахнулась от вида его ладони и ее руки, облаченной в перчатку.

– Я хочу сейчас же знать, что вы от меня скрываете! – мой голос походил на крик.

– Действительно, Ягишна? – Кален пришел в себя, и в его голосе зазвенела сталь. – Ты требуешь раскрыть все секреты? Появилась здесь голью перекатной, привезя с собой… привезя его, – он споткнулся, но быстро взял себя в руки. – Никогда ничего не объясняла, и мы не задавали вопросы. Мы относились с пониманием и приняли тебя в свою семью. Такова твоя благодарность!

Я отшатнулась, словно он влепил мне пощечину. Жар бросился в лицо, а внутри разливалась паника. Он выгонит меня, снова близится осень, я не смогу жить рядом с погостом в своей телеге. Нужно было молчать. Я судорожно дышала, пытаясь усмирить свой гнев и не разжигать негодование Калена.

– Это было по-настоящему сурово, Кален, – пожурила его Мара совсем неуместным тоном. – Даже я почти поверила. Представь, как себя чувствует Ягишна!

Повернувшись ко мне, она подмигнула. Она подмигнула мне! В такой момент.

– Он просто хочет, чтобы ты уехала и была в безопасности, – заговорщицки зашептала она. – И, согласись, он заставил тебя чувствовать себя виноватой.

Кален судорожно вздохнул и опустился на скамью, спрятав лицо в ладонях. Его плечи вздрагивали. Я вообще перестала понимать, что происходит. Вид плачущего Калена серьезно меня испугал. И чувство вины запылало жарким костром внутри. Хотелось провалиться сквозь землю.

– Я… не должен был опускаться до таких слов и пытаться управлять тобой, Ягишна, – раздался голос парня, приглушенный ладонями. – Это именно то, что я ненавижу в нашей с Марой жизни. Нами всегда управляют.

– Я не понимаю, о чём ты, Кален, – старалась подбирать слова осторожно. – Но мне жизненно важно знать, что значит «шанс вернуть его», – а теперь я умоляла.

– Мы не можем рассказать тебе всё, – проговорила Мара. – Нас обязали хранить молчание против воли. Ты сможешь узнать всю правду только после возвращения… Владана. И, скорее всего, ты возненавидишь нас после этого.

– Никогда! – воскликнула я горячо. Думаю, это были самые яркие эмоции от меня за всё время нашего знакомства. – Я не могу представить, что может заставить возненавидеть вас.

– О, ты и половины не знаешь, – пробормотал Кален. – Мы – плохие… люди.

– Кален, – предостерегла его Мара. Она обратила ко мне лицо, и ее голос был извиняющимся: – Он прав, но я не хочу, чтобы он пострадал, сказав больше. Я не могу потерять его, он – всё для меня. Но он прав. Мы – плохие люди.

Я засмеялась. Я хохотала, и слёзы текли по щекам. Они выглядели несколько напуганными моей реакцией. Но я не могла остановиться.

– Сейчас… сейчас я покажу вам, кто из нас троих действительно плохой человек, – выдавила я и рубанула ребром ладони по воздуху, наводя мо́рок.

11. Год 42 от Великого Раскола

В избе царил удушающий жар, на скамье мучилась роженица. Ягишна, вся в испарине, устроилась в изножье скамьи, утешая кричащую женщину.

– Давай, Варвара, тужься – и дыши, дыши глубоко, не сжимайся, – она еще шире развела колени девушки.

– Я не могу, очень-очень больно, – плакала молодая роженица.

Вокруг сновали две женщины преклонных лет, родственницы будущей матери. Они неодобрительно косились в сторону Ягишны.

– Всё хорошо, давай, поднатужься, я уже вижу головку, – ободряюще улыбнулась молодая повитуха. – Всё будет в порядке, всё уже идет хорошо.

С последним надсадным криком Варвара вытолкнула из себя младенца. Ягишна ловко повернула ребенка в руках, пальцами очистив ротик и носик, и легонько похлопала малыша по спине, поворачивая лицом вниз. Раздался возмущенный детский вопль.

– Вот у нас какой крикун! – засмеялась Ягишна. – Богатырь будет!

– Ты матери-то его приложи да пуповину режь, – заворчала одна из пожилых. – Вертит его в своих ведовских руках туды-сюды не пойми для чего. У нас так не рожают, тащишь из своего гнилого рода свои обычаи.

Ягишна тяжело глянула на двух склочниц и поспешно положила младенца на грудь уставшей, но счастливой Варвары. Перетянув пуповину обработанной в вине пеньковой нитью, повитуха достала чистый, сверкающий новым железом нож.

– Чего удумала? Режь нашим! – закричала одна из родственниц. Они с Варварой были очень похожи с поправкой на пару десятков лет. Не иначе, мать.

– Все инструменты должны быть чистыми, – терпеливо объяснила Ягишна. – Это безопасно.

Растолковывая вещи, которые казались очевидными, повитуха быстро перерезала пуповину, после чего достала из корзины нечто обернутое чистой холщовой тканью и пристроила на живот роженицы. Улыбка Варвары была благодарной и извиняющейся, Ягишна утешительно сжала ее колено в ответ.

Мать девушки испуганно столкнула сверток с живота дочери. Покатившись по полу избы, холща безнадежно измаралась и развернулась, являя на свет кусок льда.

– Это что еще за шутки? – закричала женщина в ярости.

– Чтобы послед вышел легче, – торопливо проговорила Ягишна. – Но теперь нужно поискать новую чистую ткань.

Она принялась рыться в своей корзине, но испуганно вскинула голову, когда раздался сдавленный стон Варвары, а родственницы заголосили в две глотки:

– Кровь! Сколько крови!

– Разве так должно быть? – слабо вскинулась Варвара.

– Всё будет хорошо, милая, – попыталась успокоить ее Ягишна и, повернувшись к женщинам, злобно прошипела: – Вы можете умолкнуть, тупые деревенские бабы?

Мать роженицы и вторая женщина с криками и кулаками бросились на несчастную повитуху, разнося по избе вопли:

– Ах ты ведунья! Проклятье на нас насылаешь! Не тронь моих деток своими грязными руками! – мать теснила дородным телом Ягишну к выходу из избы. Вторая напирала следом, пытаясь вцепиться в косу девушки.

– Я могу… могу ей помочь, пустите… Пустите же, она может умереть, – пыхтя, отбивалась повитуха. Но тут тетка наконец добилась желаемого и, вцепившись в загривок Ягишне, за волосы выволокла ее из избы, со всей силой швырнув с порога. Девушка перелетела ступеньки бани и, прокатившись кубарем по земле, закричала от злости:

– Проклятье! Королобая[1] ты баба!

Вдалеке раздался громовой разряд, Ягишна вскинула руку и в обвинительном жесте ткнула в тетку пальцем:

– Ее смерть на тебе будет!

– Слышите, слышите, люди добрые! – заголосила та в ответ. – Проклинает на ходу эта ведунья. Она Велесу служит, она всех нас здесь изведет! Ах ты…

Зычные крики женщины разлетались на весь двор, привлекая внимание деревенских, но прервавший их вопль за считаные мгновенья собрал целую толпу.

– Доченька! Дитятко мое! Умерла! – надрывалась женщина в доме, плач перешел в вой. Из избы выбежала мать Варвары, разрывая на себе одежды и крича, словно одичавшее животное.

– Это всё ты! – брызжа слюной, выкрикнула обезумевшая от горя мать. – Это всё ты со своими ведовскими чарами!

Ягишна, вся перепачканная, пыталась встать, чтобы объяснить произошедшее, но вторая женщина со всего размаха пнула ее ногой, и несчастная вновь оказалась в пыли, на земле. Она захлебывалась слезами и между попытками встать бормотала: «Постойте, ее еще можно спасти», – но собравшийся народ зажимал девушку в кольцо, толчки с пинками летели уже со всех сторон. Чья-то рука вынырнула из мешанины тел и, схватив Ягишну за косу, поволокла по земле на главный двор. Толпа превратилась в живой яростный организм, она перетекала пугающим единением шагающих ног и причиняющих боль рук. Ягишна перестала понимать, что происходит, в глаза и рот забилась дорожная пыль, раздался треск рвущейся ткани, кто-то больно наступил ей на беззащитные пальцы, которыми она слепо шарила по земле. Наконец люди остановились и, единым стройным движением швырнув несчастную на землю, окружили ее, оставив той лишь маленький пятачок земли. Куда ни обращался взгляд Ягишны, лишь натыкался на полные ненависти, горящие злобой глаза. Эти люди знали ее с рождения, но сейчас готовы были разорвать голыми руками.

Внезапно гул возмущенных и раззадоренных расправой голосов смолк, раздался стук копыт и крики. На главный двор ворвались всадники на взмыленных конях. Было видно, что они спешили изо всех сил. Оба тяжело дышали, а кони храпели и вставали на дыбы. Толпа отшатнулась.

– Что здесь происходит?! – закричал один из всадников, проворно спешиваясь. Увидев оборванную избитую девушку, он в ужасе застыл на мгновение, а затем бросился к ней: – Ягишна! Душа моя, что с тобой?

Девушка в ответ только горше зарыдала.

– Что вы здесь устроили! – в ярости закричал мужчина. – Это вы с ней сотворили?

– Она Варвару убила своим ведовством! – раздался крик из толпы.

– Кто это сказал? – прокричал парень. – Выходи и говори открыто.

– Не надо, Владан, – прохрипела Ягишна, цепляясь за руку молодого человека.

Тот лишь молча помог ей подняться с земли и, приобняв, погладил по грязным спутанным волосам. Он гневным взором обводил деревенских. Некоторые, не выдержав, опускали глаза. Другие же лишь пуще злились.

– Кто будет выходить открыто и обвинять Ягишну перед лицом богов? – еще раз закричал парень.

Вперед выступил крупный рыжебородый мужчина с вилами в руках. Волосы его наполовину поседели, но он был крепок. Мужчина запыхался, он не участвовал в избиении повитухи, а примчался с поля, где готовил последние стога сена перед зимовкой.

– Я, Мстислав, отец Варвары, обвиняю эту ведунью, – он кивнул в сторону Ягишны, – в злокозненности. Она убила мою дочь! – после этих слов вновь раздались женские крики и рыдания, люд загудел с большей силой.

– Я понимаю твое горе и горе твоей семьи, – в голосе Владана слышалось искреннее сочувствие и переживание. – Но, Мстислав, будь же разумнее. Не пристало мужчине участвовать в столь постыдном действе. Как могла Ягишна убить Варвару? Ты знаешь, что роды не всегда заканчиваются благополучно, – он приложил ладонь к груди. – Мы скорбим вместе с вами. Но разве до́лжно поступать так с соплеменниками? – он прижал Ягишну ближе, девушка тряслась от пережитого ужаса.

– Она применяла свое чароплетство! – в круг выскочила тетка. – Эта твоя Ягишна – что ее бабка и мать. Все они были и есть Велесовы слуги! Я была в родильне! Мы с Радой видели всё! Ведунья прокляла мать и дитя, потому Морена забрала Варвару!

При имени богини смерти толпа испуганно стихла.

– Думай, чье имя кричишь, глупая баба! – замахнулся в ее сторону Мстислав. – Опять кличешь! Недостаточно на сегодня?!

Женщина вздрогнула, но через секунду принялась голосить пуще прежнего:

– Я правду говорю! Всё ее ведовские чары!

– Не ее ли ведовские чары помогли твоей старшей дочери, Людмила, в прошлом году благополучно разродиться двойней? – спокойно спросил Владан, но гул толпы заглушил его слова.

– Не твоя ли жена, Мстислав, приходит каждый месяц к Ягишне за снадобьем от боли в спине? – уже громче вопрошал юноша.

Люди не слышали его. То тут, то там раздавались крики:

– Велесово отродье!

– Мы все сгинем рядом с ведуньей!

Кольцо вокруг парня и девушки сжалось плотнее.

– Брат, – обернулся Владан ко второму всаднику. – Хотя бы ты поддержи меня, помоги вразумить их.

Но тот только опустил глаза. Селяне напирали, лошади заволновались, раздалось испуганное ржание.

– Я смотрю, крепко она тебя взяла, Владан, – прохрипел Мстислав. – Уже служишь ей всем своим нутром. Не зря с самого детства по полям да по лесам за ней бегал. Заманила она тебя!

– Ты же не можешь всерьез говорить об этом, Мстислав! – пытаясь перекричать толпу, убеждал мужчину Владан. – Ты родной брат моего отца, тебе ли меня не знать?

Ягишна настороженно вскинула голову к грозно сгустившимся тучам, дернув ноздрями по-звериному, и предостерегающе потянула парня за рукав.

– Владан, – прошептала она, – лучше уйдем…

В тот же миг Мстислав испуганно вскричал:

– Нет в моем роду бесовского отродья! – и метнул вилы прямо в грудь парню.

Владан, повинуясь природной ловкости, увернулся, и орудие, пролетев мимо, лишь распороло кожу. Парень удивленно уставился на свисающую лохмотьями с плеча одежду. Кровь гранатом брызнула наземь, льняная рубаха быстро напиталась красным. Ягишна закричала, небеса разверзлись – и грянул ливень.

Толпа обезумела. Вид ли крови раззадорил их или же испугало светопреставление, но вместе со стеной дождя на Ягишну с Владаном обрушилась ярость толпы. Повитуху оторвало от парня и понесло через людской поток. Удары руками, ногами и всем, что подвернулось, смешались в сплошную боль. Ягишна закричала и, с трудом вскинув ладони, толкнула воздух перед собой. Ближайшие к ней люди отлетели, сшибая напирающих сзади. Девушка с удивлением посмотрела на свои руки и попробовала еще раз. Толпу поволокло в разные стороны, освободив вокруг Ягишны небольшой пятачок земли. Она вскочила на ноги и, со всей силою выбрасывая ладони в стороны, выкрикивала:

– Владан, где ты?

Людей раскидало, главный двор освободился почти полностью. Лошади в испуге ржали и плясали, второй всадник пытался призвать свою кобылу к порядку и одновременно поймать лошадь без всадника. Несколько человек, упав, оказались на пути у животных. Начались толчея и неразбериха. Ягишна огляделась. Она всегда знала, что может творить мелкое ведовство, но большая волшба никогда не давалась повитухе. Взгляд Ягишны наткнулся на единственную одиноко лежащую фигуру внутри отвоеванного ею пространства.

– Владан, – прохрипела она и ринулась к парню. Она перевернула его и затрясла, повторяя имя, целуя его разбитые губы, ощупывая плечи. Кровь, было много крови, и больше ничего. Ни биения сердца, ни слабого вдоха. Внутри нее начал зарождаться крик. Это был настоящий животный вопль, идущий из самого нутра. Она кричала, кричала и кричала, закинув голову в небо, и в этом крике смешивались боль, ярость и ненависть. Мир застыл, лошади умолкли, люди онемели. Глаза девушки закатились, превратившись в пугающий слепой взгляд одних лишь белков, будто она смотрела внутрь себя. Стихия не смолкала, ливень бушевал, но люди не шевелились, зачарованно наблюдая за ведуньей. Она медленно поднялась на ноги и злобно улыбнулась.

Разведя ладони широко в стороны, она резко соединила их. Хлопок даже не был слышен, но больше трети людей повалились замертво, схватившись за сердце. Засмеявшись страшно и беззвучно, она щелкнула пальцами, и лошади пришли в движение. Селяне – те, кто продолжал стоять, – застыли, словно изваяния, но их глаза испуганно полезли из глазниц. Животные ринулись в толпу, вбивая людей копытами в землю. Лужи превратились в кровавое месиво, и тот, кто падал, уже не поднимался. Но Ягишна не удостоила убитых вниманием, она бесстрашно бродила среди управляемого хаоса и с интересом заглядывала в наполненные ужасом глаза тех, кто остался стоять без движения. Когда кровавая жатва была завершена, Ягишна недобро усмехнулась. Лошади послушно подошли к хозяйке и ткнулись мордами в раскрытые ладони девушки. Она ласково погладила кобыл по кру́пу и легонько шлепнула, отпуская. Они с диким ржанием скрылись в гуще леса. Ягишна повернулась к немногочисленным живым. Наклонив голову, она будто прислушалась, после чего пошевелила пальцами, и всё пришло в движение. Люди бросились врассыпную, наполнив воздух воплями ужаса. Девушка пару мгновений наблюдала за бегством, и лицо ее приняло почти умиленное выражение. Подняв руку, она потянула за невидимые вожжи, и людей протащило назад. Кто-то смог удержаться на ногах, кого-то поволокло по земле. А затем она вновь шевелила пальцами, и к людям возвращалась возможность двигаться. Народ кричал, визжал и в первобытном ужасе пытался бежать, не замечая, что топчет оставшихся в живых соседей. Ягишна повторила свою игру еще пару раз, после чего, скривившись, будто ей надоело, вновь развела ладони и соединила их с хлопком. Стало тихо. Ливень прекратился, и лишь крик одного человека разрывал окрестности. Девушка медленно приблизилась к корчащемуся на земле Мстиславу.

– Ты Велесово отродье, – хрипел задыхающийся мужчина. – Я всегда это знал!

Ведунья усмехнулась и сжала пальцы на горле мужчины, наблюдая страшным взглядом за гаснущей в его глазах жизнью.

Когда стихло, девушка поднялась, оглядела слепым взглядом всё вокруг. Найдя того, кого искала, она сделала два нетвердых шага в сторону любимого и упала на землю, словно срубленная сосенка.

12. Год 43 от Великого Раскола

Я перевела дух, возвращаясь в реальный мир. Мара рыдала в голос, захлебываясь слезами. На щеках у Калена я увидела мокрые следы. Уверена, они в ужасе от увиденного и теперь знают, какого человека пустили в свой дом. Я ждала страха, брезгливых взглядов и немедленного требования покинуть гостеприимный дом.

Но Мара бросилась ко мне и обняла, почти повиснув на шее. Я испуганно вздрогнула. Я не знала, могла ли она видеть морок, но услышала-то, находясь внутри видения, точно достаточно.

– Мне так жаль, Ягишна, – прорыдала Мара, – так сильно жаль. Как ты смогла пройти через это?

– Я… – трудно было подобрать слова. – Мара, люди по своей сути очень ведомые существа. Я поступила ужасно, уничтожив деревню. Где-то внутри меня живет настоящее зло.

Мара отрицательно покачала головой, продолжая плакать. Кален откашлялся, но его голос всё равно дрожал от… сострадания.

– Мы не думаем, что в тебе есть изначальное зло, – казалось, он тщательно подбирает слова. – Мы очень сочувствуем твоему горю, Ягишна. Ты не ужасный человек. Это была настоящая трагедия. Удивительно, что ты смогла справиться.

– Справиться? – я грустно усмехнулась. – Я умерла в ту ночь. Я хожу, дышу и даже испытываю чувства, но моя жизнь никогда не будет полной без Владана. Я знаю, что ты понимаешь меня, Кален. Я вижу, как ты глядишь вокруг, как внутри тебя живет тоска. И ты меняешься и выглядишь живым только в те моменты, когда смотришь на Мару, когда вы вместе. Представь, если кто-то отберет ее у тебя…

– Я бы этого не вынес, – еле слышно прошептал он.

– Тогда расскажите мне, что значит «шанс вернуть его»? – с мольбой попросила я.

Кален тяжело вздохнул и повернулся к Маре. У них опять была эта минута молчаливой беседы, и в конце концов его плечи устало поникли. Он сдался.

– Расскажи ей, – сказал он Маре, а потом повернулся ко мне: – Но ты должна знать: всё не то, чем кажется. Большего поведать не в силах, хотя и мы знаем далеко не всё. О чём-то догадались, что-то подслушали. Но полной картины происходящего нет. Скорее всего, всё обернется еще большей бедой, чем та, что уже случилась.

Хотелось рассмеяться. Что может быть большей бедой? Но я не стала спорить, опасаясь того, что Кален изменит мнение. Я дернула Мару за рукав, хотя она и не нуждалась в моей помощи, чтобы дойти до стола. Мы сели на скамьи друг напротив друга, Кален же принялся возиться у печи. Плечи его были напряжены, и я видела, что он приготовился внимательно слушать рассказ подруги. Но к столу он так и не подошел. Наверное, ему просто невыносимо было сидеть без движения.

– Есть один обряд, – не спеша начала Мара. – Мы знаем, что необходимо делать и что якобы это вернет из мира Нави того, кто дорог. Но это обряд крови, и нет никого, кто мог бы сказать, что будет после и какова цена.

– Я никогда не слышала об обрядах на крови, – нахмурилась я. – Звучит немного… жутко.

Кален лязгнул кочергой.

– В том-то и дело, – зашептала Мара, повернув голову в сторону парня. – Это волшба, которой раньше не было под солнцем. Неведомое. Что будет, если ты ее применишь, мы не знаем. Это… страшит нас. Вдруг нам совра… сказали нам неправду об обряде, чтобы заманить тебя.

– Откуда вы узнали об обряде? – осторожно спросила я.

– Мы не можем говорить про… это, – Маре каждое слово давалось с трудом. Я видела, что она на грани того, чтобы нарушить данное кому-то обещание. Я испугалась за нее.

– Хватит, – выпалила я. – Неважно. Я всё равно хочу попробовать. Даже если это ловушка.

– Думай, Ягишна, – Кален, казалось, был увлечен огнем в печи, но голос его прозвучал громко и ясно. – Ты неглупа. Догадаться несложно. Другое дело, что…

Он замолчал и задышал тяжело. Мара дернулась в его сторону, но он бросил притворяться, что занят делами, и сам подошел к столу. Кален осторожно положил ладонь на плечо Мары и ободряюще сжал.

– Но почему вы так долго молчали? Может, мы опоздали. Вдруг для обряда слишком поздно! – я испуганно вскинула глаза на Калена. – Такие вещи разве не лучше делать сразу после?

– Нет, – Мара отрицательно мотнула головой. – Ритуал необходимо провести в строго определенную ночь. И она вот-вот наступит – впервые с тех пор, как ты появилась у нас на пороге.

– Ночь нового оборота! – догадалась я.

И тут же вспомнила рассказы бабки о временах, когда эта ночь носила совсем другое название. Велесова ночь. Ночь Великого Раскола и возрождения новой жизни. Ночь падения Старых богов и одного молодого, чье имя сейчас под запретом. Имя, что шепчут лишь в проклятиях. В памяти всплыл предсмертный хрип Мстислава. Я погасила чувство тревоги, поднявшееся в груди. Мне дела нет, если все они были правы насчет меня. Да, павшего бога заперли в мире Нави, и мой род отрекся от служения ему в ночь после Великого Раскола. Мы не двинулись на север вслед за теми, кто отправился в изгнание. Но люди всё равно чуть что припоминали моей семье связь с Велесом. И если теперь мне нужно заключить договор с тем, кто уничтожил весь мир, но может вернуть Владана, то так тому и быть. Боялась я лишь того, что изгнанный бог не простит предательства моему роду и ничего не получится.

– Ты же понимаешь, что нельзя доверять его слову? – предостерег Кален, будто он смог прочитать все мысли на моем лице. – Результат… обряда… тебе… может… не понравить…

Слова давались ему с трудом, и мне не хотелось мучить его лишний раз.

– Странно, что вы служите ему, – удивилась я, приподнимая ладонь и не давая ему договорить. – Но предостерегаете от службы меня.

– Мы служим не по своей воле! – яростно выпалил Кален.

– Давайте обсудим всё это после… обряда, – примирительно предложила я. – Возможно, тогда вы сможете сказать больше?

– После обряда, возможно, ты больше никогда не захочешь видеть нас, – грустно пробормотала Мара.

Я не верила, что такое возможно. Судя по всему, я останусь в живых, а Владан вернется из мира мертвых. Большего нельзя желать. Их слова и предостережения просто не имели смысла.

– Что нужно делать? – спросила я, не обращая внимания на горестные вздохи Калена и виноватый вид Мары. Пока будет хотя бы один шанс вновь увидеть Владана, я готова отправиться хоть в саму Навь, коли потребуется.

– Для начала Калену нужно вернуть назад твою кобылу, – отозвалась Мара. – Он пристроил ее к кочевникам, что были неподалеку.

В этот момент я поняла, что за год даже не поинтересовалась судьбой лошади, с которой меня связывала та самая ночь.

13. Год 44 от Великого Раскола

В канун нового оборота я ходила из угла в угол по избе и в волнении заламывала руки. Могла ли я что-то забыть или упустить? Всё должно быть четко и в соответствии с правилами обряда, и мысли об ошибке допускать нельзя. За неделю до этого Кален отвез меня к заброшенному алтарю Велеса, и я впервые принесла жертву этому богу, о котором знала лишь из подслушанных разговоров бабки и матери. Кровь кобылы обагрила жертвенный камень, и последующее сожжение прошло даже быстрее, чем я ожидала. Тщательно собрав золу, я очистила лошадиный череп. А в нашей деревне шептались, что животное Велеса – козел. Ничего-то они не знали.

Близилась полночь. Я начисто вымылась и надела новое платье, которое мне справила Мара. Кто бы подумал, что слепые могут настолько аккуратно вышивать прекрасные узоры. Сама рукодельница сидела на скамье, терпеливо слушая мои взволнованные шаги.

– Кален будет с минуты на минуту, и мы в тот же миг отправимся на могилу, – в сотый раз произнесла подруга и похлопала рядом с собой. – Присядь ко мне. От твоего топота голова болит.

– Ладно, – согласилась я и упала к Маре. Но энергия бурлила внутри, и ноги против воли мелко подрагивали. Мара несколько мгновений размеренно дышала, после чего успокаивающе положила ладонь мне на колено. Я так удивилась, что перестала шевелиться вообще. Я ощутила необычный холод, исходящий от подруги. Кинула взгляд на руки – перчатки на месте. Без них я вообще ее не видела. Мы редко касались друг друга, я избегала контактов любыми способами, хотя случалось, что мы соприкасались. Но я не обращала внимания раньше, что тело Мары было таким холодным.

– Знаешь, – заговорила подруга, и серьезность ее тона заставила мое сердце сжаться. – Я скажу тебе одну вещь перед обрядом. Запомни ее и подумай. Еще не поздно отступить.

Я недовольно закатила глаза. Но, конечно, Мара не увидела этого, а потому продолжила:

– Часто нам кажется, что мы играем главную роль в жизни. Сами себе мы представляемся камнем, что летит в спокойную гладь мироздания, чтобы оставить на поверхности след, повлиять на события или изменить что-то. Но, как правило, заблуждаемся. Обычно мы – лишь круги на воде, что расходятся от камня, упавшего давным-давно.

– Я ничего не поняла, – мой голос прозвучал недовольно, потому что она говорила сущую нелепицу. – Это моя жизнь, и, конечно, я играю в ней главную роль.

Мара сокрушенно вздохнула и открыла рот, чтобы продолжить. Но дверь избы распахнулась, и показался Кален. Руки его были пусты, и на миг я испугалась, что ему не удалось добыть вереск для обряда.

– Я принес, – только и сказал он, даже шагу не делая на порог избы, и я с облегчением увидела лямки заплечной сумы, почти сливающиеся с цветом рубахи Калена.

Рванув со скамьи, я подхватила свой мешок, в который до этого тщательно сложила всё необходимое. Меня уже не интересовали тайные смыслы слов Мары. Всё перестало иметь значение. Обряд – вот что заботило меня.

Кажется, до могилы я бежала, несмотря на тяжелую но́шу на спине. Мара и Кален еле поспевали, Мара крикнула, чтобы я не спешила, но потом сдалась и прибавила шаг. Каждый из нас нес по лучине. А в суме Калена было еще очень много заготовок, которые он делал целую неделю и которых хватит, чтобы поддерживать огонь хоть всю ночь.

Добежав до привычного места, я бросила мешок к ногам и обернулась. Кален как раз подошел и, скинув свою суму с плеч, развязал ее и вывалил на землю пламенники. Втыкая их в землю, мы сделали идеально ровный круг. Он выступит символом огня, который необходим для обряда, и обеспечит нас светом.

– Начнем? – думаю, где-то глубоко внутри Кален надеялся, что я могу передумать.

Но я кивнула. Забрав у него пучок сушеного вереска, я шагнула в круг. У меня было всё, что необходимо. Перехватив поудобней горящую лучину, которую так и не выпустила из рук, я бросила взгляд на часть моей семьи, которая должна была остаться за кругом.

– Спасибо, – на всякий случай я решила попрощаться. – Что бы ни случилось, я останусь вам навсегда благодарна за эту возможность.

– Мы будем рядом, – прошептала Мара. – Помни, мы не желали зла, – в ее незрячих глазах блеснули слезы.

Глубоко вдохнув, я приступила к созданию круга огня, зажигая пламенники один за другим противосолонь[2]. Вторым по счету был соляной круг: белые крупицы падали на землю, словно снег.

Опустив пылающую часть пламенника в землю, я провела тлеющим, еще жарким углем третий круг. Вокруг плясали тени. Кален и Мара были рядом, но я чувствовала себя одной во всём мире. А больше – ничего особенного. Ни гнетущего чувства, что предаю богов, принося жертву тому, кто проклят. Ни вины за тайный обряд. Только страх, что ничего не получится.

Достав из мешка склянку, я пролила кругом воду, взятую из почти пересохшего пруда. Мертвая вода для павшего бога, четвертый круг замкнулся. Зачерпнув из мешочка пепел жертвенной лошади, я растерла его между пальцев и нарисовала пятый круг.

Остались воздух и земля – и круги будут замкнуты. Потом только кровь. Дрожащими руками не сразу получилось выбить искру, чтобы поджечь пучок трав. Рядом, дразня, горел уже недоступный мне огненный круг. С третьего раза травы занялись, и я приподняла руку с вереском. Пронося тлеющие травы по кругу, старалась не спешить, создавая неверный шестой круг стихии воздуха. И, наконец, зачерпнув могильной земли, я, двигаясь всё так же противосолонь, замкнула финальный, седьмой круг.

Преграды из проложенных кругов казались незначительными, но, встретившись поверх них с обеспокоенным взглядом Калена, сжимавшего в объятиях всхлипывающую Мару, я поняла, что они очень-очень далеко. Мара, словно почувствовав мой взгляд, отняла лицо от груди парня и ободряюще улыбнулась. Кален же выглядел настолько расстроенным, что мне это казалось просто несправедливым. Будто бы он не хотел счастья для меня.

Вернувшись к обряду, я достала череп лошади и поставила в середине внутреннего круга. Дело за главным. В кармане платья лежал наточенный нож. Опустившись на колени, я надрезала палец и начертила кровью Велесов знак на лобной кости черепа.

Верхушки деревьев зашевелились, лес взволнованно зашептал.

– Крови… – шумели деревья, и земля вторила им: – Крови…

Лезвие прошло вдоль предплечий легко, движение вызвало лишь короткую вспышку боли. Я наблюдала, как заструилась и закапала моя кровь с пальцев. Это было даже красиво. Красиво и жутко. Я подумала, это не займет много времени. Для верности провела ладонями по земле, позволяя крови свободно течь, впитываясь в почву. Еще, еще немного. Ветер задул яростными порывами, взметая мои волосы, огненный круг заплясал всполохами.

– Ягишна! – крикнула Мара, ее голос слышался издалека. – Хватит! Этого достаточно.

Но она была не права. Я продолжала, пока земля не прекратила требовать. А после, словно во сне, повторно приложила нож к предплечьям, но уже плашмя, и провела вверх. Порезы странным образом затянулись, а потом стих ветер и наступила мертвая тишина.

Должна ли я получить знак? Хоть какое-то небольшое подтверждение, что обряд удался или же… провалился.

Мара не знала, что случится после всех действий. Я ждала удара молнии или дрожи земли, но всё было тихо. Ну хоть что-нибудь…

Ты знаешь, знаешь ответ, Ягишна.

И я правда знала. Ответ был глубоко внутри меня, но это было страшно. Будто вернуться в ночь годичной давности и принять темную, злую, жестокую сторону меня. Воздух рывками вырывался из моей груди, сердце бешено стучало. Я должна принять это. Темная сторона меня – тоже я. Я сделала полный успокаивающий вдох и на выдохе вытолкнула внутренние оковы. Я обратила взгляд внутрь себя.

Какая-то часть меня корчилась, сопротивляясь. Часть, воспитанная бабкой. Трусость показать всем свою сущность. Стать той, кого боялись, презирали, преследовали. Но другая часть, гораздо сильнее и яростнее, рвалась наружу. Я – дитя этого мира, и миру придется смириться.

Ветер сотряс кроны деревьев. Земля содрогнулась. Молния ударила прямо мне под ноги.

Я чувствовала это.

Кровь стучала, толкалась во мне, ей в такт пульсировало нутро. Неведомая сила пробудилась в районе живота и потащила за собой, словно на крюке. Я была ничем. Я была всем. Каплей росы, стекающей по травинке; воздухом, жадно вдыхаемым норовистой кобылой в поселении далеко на севере; раскатами грома, сотрясающими небеса; кровью, медленно сочащейся в почву; огнем полыхающих лучин; деревом, растущим в лесу; сердцем – судорожно застучавшим после года молчания.

Я была повсюду в одно и то же время. Слишком много, слишком полно, слишком сильно. Казалось, еще секунда – и разорвет от всеобъемлющей мощи. Но, отзвучав каждой нотой, каждым запахом, каждым всплеском чувств, сила вновь сосредоточилась в районе живота и мирно, удовлетворенная, вздохнула. Внутри меня.

Открыв глаза, прислушалась. Я чувствовала его, слышала его. Владан звал, и мое бедное сердце радостно рвануло к нему. Подняв ладонь ковшиком, я поспешно зачерпнула воздух. И земля, повинуясь приказу, поднялась и, перелетев за пределы колдовского круга, упала, разлетевшись комьями грязи. Я посмотрела на любимое лицо, которое не видела так давно.

Он лежал там, в яме. Кожа была неестественно бледной в свете огня. Плечи всё так же широки, но фигура потеряла былую мощь. Будто какая-то часть тела растворилась, словно он голодал долгие годы. Но это всё еще был он. Волосы знакомо золотил свет огня, и я была почти уверена, что, несмотря на изменения, кожа по-прежнему сохранила россыпь веснушек. Это были его большие ладони и резкая линия подбородка.

Я легко взмахнула рукой, и он оказался прямо передо мной, но словно спал, стоя ногами на земле. Мне так хотелось услышать его голос, что в груди заныло.

– Владан, – тихо позвала я. При звуке моего голоса он широко распахнул глаза, и я с сожалением поняла, что из них исчез чистый цвет голубого неба, сменившись темнотой ночи. Но это всё еще был он. Его взгляд выражал доселе не знакомый мне вид голода.

– Ягишна, – пробормотал он родным голосом и потянул ко мне руки.

После чего обхватил мои плечи, склонил голову будто для поцелуя и впился в горло. Я не успела выдавить и звука от потрясения. Я почувствовала его холодные, как сталь, губы – и вот моя кожа уже надорвалась под напором его зубов. Кровь текла из меня в него, даря жизнь. Это и была цена.

– Ягишна! – я слышала крики Калена и Мары, которые будто находились на другом краю мира. Им ни за что не добраться до нас.

– Думаю, этого достаточно, Владан, – раздался незнакомый властный голос. Зубы тотчас исчезли с моей шеи, и я ощутила чувство потери. Жизнь и сила остались со мной. Я чувствовала себя слабее, но более живой, чем весь последний год.

– Ягишна, – голос Владана звучал умоляюще. – Прости, прости меня. Я не знаю, что это…

Он обхватил меня, сжимая чуть крепче, чем я могла бы вынести. Но я не собиралась жаловаться. Он выглядел страдающим, и мне это не нравилось. Протянув к нему руку, я постаралась пальцами разгладить морщинку между бровей. Кровь – это ничего. Для него не жалко и крови, и жизни.

– Со временем ты привыкнешь к жажде, – продолжил незнакомый голос.

Нехотя я оторвала взгляд от Владана и посмотрела в сторону говорившего. Это был высокий стройный мужчина в длинной накидке, держащейся под подбородком очень хитрой застежкой, яркой и сверкающей. В тонких, но мужественных чертах лица незнакомца было что-то хитрое и насмешливое. Рядом с ним плакала Мара, а Кален стоял с окаменевшим лицом.

– Наконец-то мы встретились, дорогое создание, – обратился мужчина ко мне.

– Кто ты? – я постаралась говорить с угрозой, чтобы этот незнакомец понял: могу сражаться. С новоприобретенной силой я больше не буду жалкой и плачущей девочкой в грязи.

– Разве не ко мне ты взывала с просьбой о нем? – усмехнулся мужчина, указывая на Владана.

– Велес, – прошептала я, но падать ниц не спешила. Определенно, сейчас стоит поговорить о цене, а потом решить, благодарить или проклинать павшего бога.

– Да, милое дитя, – напевно произнес он, и эта манера говорить кого-то напомнила. – Ты – один из моих любимых замыслов. Мою племянницу Морену и ее прекрасного друга, которого я зову Царем Кащеем, ты уже знаешь, – он любезно указал на Мару и Калена. – Они были неоценимо полезны для моего плана, – и добавил, насмешливо глядя на парня: – А ты всё костенее и костенее. Ужель Богиня Смерти готовит хуже матушки?

Кален дернулся к Велесу, но Мара повисла на нем, рыдая, и закричала мне:

– Ягишна… прости нас! Прости! Я так сожалею!

– Ох, она всегда так легко привязывается к… людям, – насмешливо прошептал Велес мне, но он был не настолько хорошим актером, как думал. В каждом его слове слышалась боль. – Тебе и правда не в чем винить наших голубков. Я их заставил. Морене было искренне жаль отнимать жизнь Варвары, а потом она рыдала как безумная, когда несчастный Кален-царь подзуживал толпу, опьяняя их жаждой расправы. Но такова их цена, что скажешь, – пожал плечами темный бог.

– Ты обманом добился нашей службы! – взвыла Мара. – Обманул меня и отца. А мы были семьей!

– Милая, кто виноват, что от добровольного участия ты отказалась, когда я предложил? – это был явно старый спор, и Велес выглядел скучающим. А я всё еще пыталась осознать, что во всём, что случилось со мной и Владаном, была часть вины Калена и Мары. И силилась разобраться, что именно это значило для меня.

– Ты замышлял против Верховного Бога и хотел, чтобы я помогала! – Мара была в ярости.

– Ой-ой, «замышлял против Верховного Бога», – передразнил ее Велес. Он хотел выглядеть иронично-веселым, но слова его задели. Я видела, как напряглись его желваки. – Этот Верховный Бог не моргнув глазом вышвырнул тебя из мира Прави. Даже не дал объясниться, насколько помнишь. А ты была его любимой дочерью. Хотя… у моего братца очень специфическое представление о любви. Этот Верховный Бог ослепил тебя в наказание и обрек на вечные скитания в мире смертных. И ты еще понятия не имеешь о других его поступках. Против этого милосердного и доброго Верховного Бога я замышлял? – невинно продолжил он.

Мара открыла и закрыла рот. Слезы всё еще текли по ее щекам. Это было похоже на семейную ссору – слишком человечно. Они оба страдали от сказанных слов, но не слышали друг друга.

– Достаточно, – рявкнула я, не осознавая, что подняла голос на высшее существо. – Не стоит при мне заставлять Мару плакать. Я могу разозлиться.

Да, она помогала ему против воли. Да, Кален и Мара служили Велесу. Но они заботились обо мне. Они были моей семьей.

– Она может разозлиться, посмотрите вы на нее! – пропищал Велес как будто моим голосом, после чего ледяным тоном продолжил: – Не стоит угрожать тому, кто в разы сильнее! Думаете, я здесь злодей?!

Он повернулся к Маре и начал надвигаться на них с Каленом, сопровождая каждое слово обвинительным жестом указательного пальца.

– Я говорил тебе: твой отец не тот, за кого себя выдает! – рыкнул бог. – Вся его власть построена на лжи. Весь его образ – обман! Я открыл тебе правду, а ты хотела донести на меня! Хотя я годы покрывал твою связь со смертным!

– Ты подставил нас! – с гневом выкрикнул Кален. – А потом заставил служить и совершать мерзкие поступки.

– Ты как был глупцом в своей смертной жизни, так и остался, – сокрушенно вздохнул Велес. – Кем бы ты был, смертный – восьмой сын? Я подарил тебе вечную жизнь. Ты уже тридцать лет как должен скитаться в мире Нави, а там, я уверяю, не сильно весело. А что груз бессмертия слишком тяжел – так об этом нужно было подумать до того, как хлебать Живую воду!

– Ты забрал мою душу! – закричал юноша, а Мара порывисто стиснула его ладони. Мне стало жаль их всех. Они были несчастны в своей злости и обидах.

– Ох, все души кому-то да принадлежат, – проворчал Велес. – Вон их души тоже мои, – он указал на нас с Владаном, который в ответ на эти слова крепче сжал мою руку. Еще немного – и сломает. Но я не собиралась жаловаться. – Не вижу, чтобы рыдали и рвали на себе волосы. Ты просто злишься, что пошла глупая людская молва, что твоя смерть в иголке. А иголка – в яйце. А яйцо-о-о… где? В медведе? Запамятовал. Но ведь и не я придумал эту дурную сказку, – хихикнул он, а Кален смертельно побледнел, и я наконец поняла смысл шуток Велеса. Этот чахнущий вид, изможденный взгляд… Он и правда похож на Кащея – костяного царя, про которого тут и там идет молва. Интересно, про нас с Владаном тоже придумают сказки? Ведь мы теперь тоже… бессмертные.

Да, мне было жаль их, этих человечных богов и полубогов, но не настолько, чтобы продолжать наблюдать за семейной склокой. Я хотела покинуть круг и ближайшие полвека провести с любимым, не отходя ни на шаг. Осталось только выяснить, как остановить его жажду выпить мою кровь досуха.

– Никак, – внезапно ответил Велес, словно прочитал мои мысли. – Иначе вас бы здесь не было, дети мои.

– Дети… То есть… то есть мы – твои дети? – я ничего не понимала.

– Я не являюсь вашим отцом в прямом смысле, – заметил Велес. – Но все вы – мои творения, и я создал вас не просто так. Всё это имеет смысл, и даже не такой уж подлый, как вы с Каленом думаете, Мара, – казалось, что он говорит искренне. – Я создаю семью, чтобы рука об руку править мирами.

– Свергнув Перуна, – ввернула Мара.

– Свергнув Перуна, – согласился бог. – Если бы вы увидели всю картину целиком – а когда-нибудь будете готовы увидеть, – тогда вы поняли бы, что Перун умеет лишь владеть, забыв о других. Думая лишь о себе. Такой бог уничтожит жизнь. Для него люди – лишь жалкие создания, которые служат его целям. Разве такого бога достойны миры и человечество?

Мара нахмурилась, а Кален серьезно задумался.

– Мое время сегодня заканчивается, – продолжил Велес. – Я не могу, подобно вам, жить в мире Яви. Соглядатаи, которых приставил ко мне Перун, не дремлют. Мне нужно собственное воинство, и вы станете моими руками, вы будете моими глазами. Пусть сейчас вами руководят страх и повинность. Но в один из дней вы разде́лите мои убеждения. В день, когда расскажу правду. А сейчас поговорим о служении.

Я перевела дыхание. Началось. Вопрос цены.

– Ягишна, – Велес повернулся ко мне. – Ты чувствуешь силу внутри. Я выбрал тебя как самую способную ведунью и с помощью обряда крови превратил в первую ведьму в мире. Бери учениц. Чем больше ведьм обучишь, тем проще будет управлять своей силой. Она уже не покажется тебе столь… всеобъемлющей. Понимаешь?

– Какова цена этой силы? – спросила я.

– Цена? – удивился Велес. – Свою душу ты отдала мне, когда выкосила деревню, заставив бедняжку Морену изрядно запыхаться. Вы – мои дети, повторю, и вы ищете мне последователей. Чем больше людей поклоняются мне, тем слабее Перун. Ты, Ягишна, будешь прародительницей ведьм.

Не так уж плохо, как я думала.

– Владан, ты – воистину редкое создание. Я знаю, что сейчас твоя тяга к крови почти невыносима, – продолжил наш новоиспеченный отец. – Но чем больше ты создашь детей ночи, тем легче будет подчинить жажду. Кровь отныне – твоя сила. Распоряжайся моим даром с умом. Создай большую армию, но обращай людей осторожно, дабы не превысить численностью, так скажем, кормовую базу, – закончил он, поморщившись.

– То есть моя цена – вечная жажда? – уточнил Владан.

– Да-да, а еще вечная жизнь, неуязвимость и несколько умений, из-за которых можешь страдать целую вечность, – ехидно заявил Велес.

– Для бога ты ведешь себя очень по-человечески, – удивился любимый. – У меня еще вопрос. Мы можем жить вместе с Ягишной, не разлучаясь?

– Это следующее мое задание, – ответствовал бог. – Вы с Ягишной отправитесь туда, где поклоняются другим богам, и будете жить и копить сведения. Пятьдесят лет в одном месте, сорок – в другом. Мы должны найти слабые места у союзников Перуна. Но это небыстрая работа. Впереди у вас много лет обычной жизни. Не привлекайте внимания, набирайте учеников и учениц в каждом поселении – но лишь среди надежных людей.

– Я, в свою очередь, хотела бы, чтобы Мара и Кален были рядом, – заметила я.

– Ягишна, неужели ты можешь простить нас! – закричала Мара и бросилась ко мне, ее брови жалобно подскочили. – По нашей вине тебе столько пришлось пережить. Я думала, ты возненавидишь нас!

– Возненавижу? – я искренне удивилась. – У меня никогда не получалось быть своей среди людей. Почти всю жизнь я получала лишь тычки и плевки. Кроме Владана, со мной почти никто не разговаривал – пока не прихватит хворь, конечно. Думаю, что Кален только пробудил настоящую сущность этих людей, Морена.

– Мне больше нравится, когда меня зовут Марой, – она снова мне подмигнула. Ее подмигивание могло стать моей любимой частью дружбы.

– Прекрасное воссоединение, – заметил Велес со смешком. – Тебе, дорогая племянница, предстоит продолжать свою работу. Хотя я понимаю, что она не всегда приятна. Калинов мост без тебя совсем не тот, – его голос вдруг стал серьезным. – Надеюсь, теперь можно, как это говорят люди, пойти на мировую?

– Я подумаю над этим, дядя, – осторожно сказала Мара.

– Если ты хочешь верных союзников, Велес, – решительно подал голос Кален, – я бы советовал строить отношения, исключающие издевательские прозвища.

– Как скажешь, дорогой зять, – примирительно поднял руки бог. – Для тебя есть особая задумка, связанная с небольшим моим культом на севере. Они хоронят своих мертвых внутри деревьев, ожидая, что я приду к ним и подарю новый облик. Разве не восхитительная фантазия! – восторженно заключил он.

Я хотела возразить: я хочу, чтобы Мара и Кален были недалеко, а не на севере. Но Велес, предугадывая мое недовольство, добавил:

– Вы не единственные создания, которым я хочу дать жизнь, – он повернулся ко мне. – И чем дольше разлука, тем радостнее воссоединение.

Я не знала, куда нам следует отправиться с Владаном в первую очередь, и вопросительно посмотрела на Калена. Тот пожал плечами, будто соглашаясь ехать куда скажут. Я не знала, готов ли он простить Велеса. Мне кажется, что двадцать лет вражды не растворяются в один миг. С другой стороны, Мара была их связующим звеном. Я не сомневалась, что подруга Велеса простит – если уже не простила. Да, нам еще много предстояло узнать, и сейчас все действия бога были сомнительными и недобрыми. Но всегда ли добро приходит в белой накидке, сверкающей чистотой? Может быть, иногда самые темные и ужасные события влекут за собой свет и благоденствие?

Я обвела взглядом новую семью. Мы все были странными в прошлых жизнях, отвергаемыми родными и односельчанами. И вот мы здесь, заплатив каждый свою цену, стали частью чего-то большего. Страдала ли я, жалела ли о потере человеческой сущности? Вряд ли. Я знала, что не каждому участнику нашего сговора этот переход дастся так же легко, но у нас есть время примириться с новой жизнью и с самими собой.

– Я должен покинуть вас, – заключил Велес. – Проще всего связываться через Мару. Я сообщу, если будут какие-то новости или изменения в планах. При каждой возможности я стараюсь обвести моих соглядатаев вокруг пальца, потому надеюсь на скорую встречу. Я ожидаю от вас великих дел, а от нашего замысла – справедливости.

С этими словами павший бог растворился в воздухе, а на горизонте занимался новый день, знаменуя начало моей новой жизни.

II. Первородный

1. Год 423 от Сотворения Столпов

Сверкающая колесница с белобородым мужчиной, правящим белоснежными лошадьми, выглядела донельзя неуместно в царстве серости и теней. Казалось, что само солнце посетило край, изголодавшийся по теплу и ласковому свету. Колесница катилась, и всё вокруг, едва попав в ореол сияния, преображалось. Деревья зеленели молодой листвой, примятая трава вспыхивала сочно и насыщенно, небо из пепельно-серого становилось ярко-голубым, а воздух – таким пронзительным и прозрачным, что можно было разглядеть пылинки, парящие в полуденном зное. Но как только колесница проезжала дальше, свет, что принесла, она увозила с собой. Краски меркли, деревья уныло роняли ветви, листья моментально жухли, сохла трава. Серые тучи заслоняли небо, в воздухе повисал липкий туман. В подземном мире нет места жизни. Лишь увядание и смерть.

Колесница всё катилась и катилась молнией света по бесцветному и унылому миру, пока не доехала до каменистого обрыва со скамьей на самом краю. На скамье сидел мужчина. Он выглядел куда моложе белобородого, был рыжеволос и красив той красотой, что мужчинам не свойственна, разве что высокородным. Но весь его образ был будто припорошен пеплом, скрадывая яркость волос и делая взгляд зеленых глаз тусклым и плоским. Рыжеволосый был облачен в черный плащ, который скрывал всю фигуру, и лишь камни на золотой застежке под подбородком, что складывались в узор, переливались всеми цветами, отражая сияние колесницы.

– Что ты там высматриваешь, брат? – недовольно протянул белобородый, остановив колесницу у обрыва. Мужчину покоробило, что его приближение не было оценено должным образом.

Рыжеволосый вздрогнул, будто всё это время пребывал вне своего тела, и медленно повернул голову. Его глаза на секунду зажглись яростным светом, но можно было предположить, что это лишь отблеск сияния брата коснулся жителя Подземного мира.

– Ты не забываешь своего павшего брата, друг, – молвил рыжеволосый с почтением, а после поднялся со скамьи и поклонился. – Благодарю за эту милость.

– Ну полно, – повелительно махнул белобородый, но глаза его сверкнули жаждой большего. – Столько лет прошло. Ты верно служишь. Да и, сказать по правде, я пристрастился к нашим неспешным прогулкам и беседам.

Мужчина соскочил с колесницы и приблизился к брату, который почтительно преклонил колено.

– Давай же пройдемся, – он поспешно похлопал рыжеволосого по плечу, безмолвно позволяя оставить условности. – Я хочу многое рассказать.

– Я в нетерпении, – сдержанно ответил его брат, распрямляясь и следуя за белобородым по тропе вдоль обрыва.

– Дела идут неплохо, – отвлеченно пробормотал белобородый. – Недавно совершал путешествие по миру Яви. Остановился в поселении на берегу моря, там последние сто лет обитает один из Молодых богов со своей избранницей…

– Должно быть, прекрасное место, – учтиво поддержал беседу рыжеволосый. Глаза его снова недобро сверкнули, но собеседник был слишком увлечен рассказом.

– Да-да, место и правда очень удачное. Быстро растет население, много подвластных душ, – скороговоркой выпалил белобородый. Серебристые глаза его зажглись жадным огнем. – И Молодой бог обзавелся женой.

– Вот так так, – протянул рыжеволосый, осознавая, к чему идет.

– Да, прекрасная Сва, – алчно прошептал белобородый. – Видел бы ты ее. Перья – что солнечные лучи. Лицо неописуемой красоты.

– И ты возжела… полюбил, – вовремя поправился рыжеволосый.

– Полюбил? – хохотнул его брат. – Можно и так сказать. Взял силой.

Желваки рыжеволосого заходили ходуном, но он сдержался.

– Вот как? – голос его звучал ровно. – Не будет ли… проблем?

– Да какие!.. – небрежно отмахнулся белобородый. – Я беру по праву сильного. Птенцов она назовет дочерьми Молодого бога.

– Даже так? – удивился рыжеволосый. – Времени даром не теряешь. Но ты уверен, что эта Сва сохранит всё в тайне? Я беспокоюсь за тебя, брат. Новые войны, ты знаешь, вспыхивают быстро, если какие-то сведения, даже ошибочные, окажутся не в тех руках.

– Ты прав, – белобородый внимательно вгляделся в лицо брата. – Стоит лишь вспомнить, как тебя обманул наш отец и прочие Старые боги.

Краска, какой бы скудной она ни была, схлынула с лица рыжеволосого. Он стал напоминать мертвеца, но лишь почтительно кивнул в ответ на лживые слова.

– Ты слишком милостив ко мне, – смиренно прошептал рыжеволосый. – И прочие предатели могут решить, что ты пощадишь любого.

– Ерунда, – легкомысленно фыркнул белобородый. – После последней войны никто не решится тягаться со мной. Всё пустое. Другое дело… поселения растут и начинают смешиваться. Путешествуют для обмена товарами, задерживаются в чужих домах, влюбляются, совокупляются. Так через лет двести наступит совершенный бардак. Мне это не нравится.

– Безусловно, это неудобно, – согласился его брат. – Хаосом сложнее управлять. Но людям нужны разные вещи и продукты для жизни – так уж глупо они устроены.

– Знаю-знаю, – нетерпеливо вздохнул белобородый. – Всё еще не избавился от своей странной увлеченности смертными, а? Хорошо помнишь их повадки.

– Память – всё, что мне остается здесь, – сдерживая ярость, рыжеволосый снова поклонился брату. – Хорошо бы тебе иметь подвластный клан, который будет заниматься обменом и торговлей по всему миру. Ты сможешь поселить этих людей в своих городах, и они будут всегда под присмотром.

– Ха! А идея хороша, – воскликнул белобородый, но сразу же нахмурился. – Но они разнесут ненужные знания, как заразу, по всем… повсюду.

– Заставь их молчать. Любыми способами, – как бы вскользь бросил рыжеволосый. – Скажем, наложим печать молчания… во время ритуального отсечения языка.

– Ни дома, ни собственной судьбы, ни семьи. Мотайся, перекати-поле, по мирам, служи богам, храни тайны… Да кто же захочет возглавить такой непривлекательный клан и будет верно служить?

– Тот, кто в еще худшем положении, – спокойно ответствовал рыжеволосый.

– Не хочешь ли ты сказать… – яростно сощурился блистательный Бог. – Наш отец останется здесь, проклятый и заключенный в тюрьму за свои злодеяния!

– Тут ты абсолютно прав, – послушно согласился рыжеволосый. – Но – просто предположим – если бы отец был при деле, скован обетом вечного молчания и под приглядом твоих жрецов в самом твоем поселении… Не было бы это бо́льшим наказанием, чем просиживать вечность во вполне себе удобной тюрьме, наслаждаясь спокойствием?

Белобородый недовольно поморщился, но его брат заметил, что зерно упало в благодатную почву, а потому замолчал и принялся ждать. Некоторое время братья вышагивали в полном молчании, немного натянутом, но не враждебном. Сделав большой круг по горному плато, боги вернулись к скамейке, у которой возвышалась сверкающая колесница. Запряженные в нее кони беспокойно били копытами, словно торопили хозяина пуститься вскачь.

– Твое предложение не лишено смысла, – белобородый наконец прервал молчание. – Все твои советы обычно играли мне на руку. Я подумаю и дополню эту идею своими собственными.

– Даже эта идея родилась благодаря тебе, брат, – учтиво поклонился рыжеволосый. – Я внес лишь малый вклад.

– Ну-ну, – буркнул сияющий бог, но весь его вид лучился самодовольством.

Больше не сказав ни слова, белобородый взлетел на колесницу и, стегнув лошадей, умчался в небесную высь. Солнце покинуло Подземный мир вместе с ним. Лицо рыжеволосого бога было искажено ненавистью, пока он смотрел вслед удаляющемуся брату.

– Отец, – почти неслышно прошептал рыжеволосый.

– Да, мой возлюбленный сын, – древний старик появился, казалось, из ниоткуда.

– Хорошо было слышно нашу беседу? – спросил его рыжеволосый.

– Да, – кивнул старик. – Почему он так откровенно делится с тобой всеми планами и рассказывает об отвратительных поступках, которые вершит?

– Кто же поверит павшему богу? – усмехнулся сын. – А говорить богу с кем-то да надо. Даже бессмертному тяжело жить, когда окружил себя теми, кто однажды уже сверг своего правителя.

– Доверие – вещь, незнакомая твоему брату, – сокрушенно прошептал Старый бог.

– Что есть, то есть, – согласился с отцом старший сын.

– Думаешь, он поддержит такую рискованную идею? – полюбопытствовал старик.

– Согласится, – усмехнулся рыжеволосый. – Слишком желает властвовать разделяя.

– Час отмщения близок! – вскричал Старый бог.

– Если бы это было так, отец. Если бы, – пробормотал сын. – До отмщения еще очень и очень далеко. Это лишь первый шаг. К счастью, я терпелив и у меня впереди целая вечность.

Рыжеволосый странным нежным жестом погладил застежку своего плаща, словно она была живым существом и могла почувствовать ласку.

2. Год 439 от Великого Раскола

Лес заговорил со мной, когда мне было двенадцать. Я знал, что стану вождем, с самого рождения, но услышал лес лишь в свою первую охоту. Даже сейчас я помнил всё так, словно это случилось вчера. Уже не мальчишка, но еще не мужчина, я крался по заснеженному лесу след в след за дедом, пытаясь запомнить всё, что он говорил. А еще больше силился приметить и запечатлеть в памяти то, что он не упоминал вовсе. Осторожность, неспешность, мягкая поступь. Дед двигался, не издавая ни звука. Я же ломился через лес с таким треском, словно бежало стадо зубров, хотя изо всех сил старался повторять движения деда и на моих ногах были прикопотки[3], дабы заглушить скрип снега под неловкими шагами. Как деду удавалось ступать без единого звука в обыкновенной обуви, я понять не мог. Он был великим охотником и вождем по праву. Кочевой образ жизни только с виду кажется легким, но, попробовав оседлости, я мог сказать, что кочевая жизнь – опасная. Постоянно начеку, в напряжении. Кому пожелаешь каждый день, до краев полный страха? Возможно, именно поэтому дед был слишком мягок с моим отцом, из которого не вышло ничего путного. Когда отец пропал, старика некому было сменить, и он слишком долго нес бремя власти. Даже будучи недостаточно опытным, я понимал, как это тяжело, в таком-то преклонном возрасте. А дед, как ни крути, уже считался старым. Пятьдесят – не шутки. Таких пожилых у нас было немного, и они жили в отдельном, самом большом чуме, были освобождены от дел, разве что иногда помогали с готовкой или несложными делами по хозяйству. Все уважали и почитали старших. Если ты сумел остаться в живых, значит, умен и хитер. Правда, к этому возрасту не все из них дружили с рассудком. Как мудрый и опытный человек может поглупеть? Это было для меня загадкой.

– Не переставай тренировать свой ум, Улак, – говорил мне дед. – В этом их беда. Ум – оружие воина, охотника и любого, кто хочет остаться в живых. Когда угасает ум, в теле не остается сил бороться за жизнь.

Я верил деду. Он единственный во всём поселении имел отдельное жилище и не лишился своего положения к такому преклонному возрасту. Да, плечи его были не так широки, как в былые годы, но поступь оставалась мягкой, голос – властным, а глаз – зорким. И дед всегда оказывался прав. Как только ум стариков притуплялся, следовала неминуемая смерть. Обычно глупая. По невнимательности.

Увлекшись размышлениями, я чуть было не налетел на спину деда, который замер на полшаге посреди оленьей тропы. Словно нутром почувствовав мой испуг, дед обернулся и пронзил меня взглядом. В его глазах не было недовольства или злости, но я всё равно поежился.

– На охоте думай лишь об охоте, – произнес он одними губами.

Я виновато кивнул и посмотрел туда, куда дед указывал пальцем. Кора у дерева была стесана, словно кто-то чесал свои рога на пути к поляне, где вдоволь росло лишайника. Дед сделал еще два шага и, присев бесшумно, приблизил лицо к земле. Лужа мочи растопила припорошивший землю снег, не успев подернуться льдом. Дед жестом велел следовать за ним и быть тише. Я старался изо всех сил, но навыков не хватало. Стадо кормилось, а значит, было начеку. Приблизиться нужно было чуть ли не нос к носу. Сегодня погода благоволила нам: облака заслонили луну, но снежный покров был настолько чист, что всё равно было недостаточно темно. Поверх наших шкур красовались выбеленные накидки. Мы сливались со слабо мерцающим снегом. И, конечно, крались с подветренной стороны.

Мне хотелось ухватиться за оберег и взмолиться Велесу о милости. Страшно оставить голодным всё поселение. Но я боялся сделать лишнее движение, чтобы не помешать деду. В этот самый миг внутри меня разлилось тепло, слух словно бы обострился, и я мог поклясться, что услышал хриплые вдохи и выдохи, поскрипывание снега под копытами животного, которое переступало с ноги на ногу, пока кормилось, и размеренное причмокивание. Мой слух, обоняние и зрение стали острее. Всё чувствовалось, будто тело настроилось и внимало лесу. Я видел, как ноздри деда, который дышал в такт с животным, дернулись и он с показавшимся мне оглушительным свистом выдохнул и превратился в живую статую. В этот самый момент ветви кустарника раздвинулись, показалась морда оленя. Животное размеренно пережевывало ягель, слегка торчавший изо рта, тянуло морду и мимоходом обрывало можжевеловые кусты. Я знал, что в следующий момент олень отодвинется и у нас будет лишь несколько секунд. К нашему счастью и к несчастью оленя, это не самое зоркое животное в мире – хороши у него только нюх и слух, и сейчас нас спасал легкий шелест ветвей на ветру и выгодное нам направление порывов холодного воздуха. Этот олень слишком увлекся, набивая брюхо, и отошел от стада, скрывшись от внимания сородичей.

Движение, которым дед вытащил лук, я даже не успел заметить. Вот олений нос шевелился, влажно поблескивая, а после морда повернулась влево, но вместо глаза животного я увидел лишь оперение стрелы, глубоко вошедшей в голову. Вот так быстро и ладно. Олень, не успев издать ни звука, повалился набок, сминая ветви. Дед, не теряя ни секунды и уже не таясь, подошел ближе и выстрелил второй раз – в сердце, чтобы наверняка. Самец издал слабый утробный рев и через несколько мгновений затих. Он был крупным; я бы даже сказал, огромным. Не похоже, что стадо голодало. Это удача. Послышался испуганный нестройный вскрик нескольких глоток, затем пара мгновений тишины, а после топот. Но это уже неважно, пусть бегут. Со всех сторон стадо окружали охотники. Быть может, животные неслись сейчас прямо на кого-то из соплеменников и сегодня повезет не только нам. Скорее всего, таков и был план.

Странная острота зрения пропала, и мир вернулся к привычным чуть приглушенным запахам и звукам. Я почувствовал потерю, но размышлять было некогда: нужно было мастерить волокуши, чтобы доставить тушу в деревню. Путь предстоял неблизкий. Дед тем временем опустился перед величественным животным на колени и попросил прощения, вознося также благодарность Велесу за ниспосланную пищу. На моей первой охоте не случилось ничего интересного. Позже я узнал, что и не должно было. Хороший охотник просчитывает все наперед, не оставляя шанса случайностям и неожиданностям. Только долгая засада, стальная выдержка и умение ждать. Охота не битва, незачем издавать боевые кличи. И чем быстрее ты убьешь животное и принесешь извинения жертве за отобранную жизнь, тем скорее боги снова обратят на тебя благостный взор. Мой дед умел убивать добычу быстро и стрелял точно, а также всегда искренне печалился об оборвавшейся жизни. Это я перенял от него. Мне даже не пришло в голову интересоваться, каждый ли вождь слышал лес или это только мой дар. Для меня связь с лесом по умолчанию была неразрывно связана с принадлежностью к роду вождей. Какой вожак без тайного знания?

Прошел не один месяц с первой охоты, прежде чем моя рука оборвала жизнь животного. И когда меня сразу же после этого вывернуло наизнанку, дед не стал браниться. Лишь положил руку на мое плечо и сказал, что, раз есть скорбь от убийства, душа моя жива. Без мяса поселение умрет от голода, а хороший вождь должен заботиться о своих людях. Мой дед был хорошим вождем и со всем рвением воспитывал достойного преемника. Я же боялся, что во мне больше от слабого отца, чем от стального деда.

Точно так же, как после первого убийства, меня мутило ровно через год, когда я готовился связать себя с дочерью шамана. Мне стукнуло четырнадцать, и было уже просто неприлично оставаться без жены. В тот день дед с усмешкой смотрел, как я содрогаюсь над ведром для помоев. Мне было совсем не смешно. Но дед шутил и подначивал, обещая, что ночь после обряда связывания гораздо приятнее убийств. Оказалось, дед не всегда прав. Улла, которой я не мог спокойно взглянуть в глаза с тех пор, как нам исполнилось по одиннадцать, была до того красива и надменна, что мне в голову не приходило свататься к ней. Мне вообще не хотелось свататься. Но наши судьбы были решены на собрании. Будущий вождь и преемница шамана – прекрасный союз для племени. Но я беспокоился не об этом. Она скорее отравит меня в первую же ночь, чем станет покорной женой. Улла была настоящей бестией. Каково же было мое удивление, когда, оказавшись в моем чуме, девушка залилась слезами, вздрагивая всем телом. Она повалилась на шкуры, а я стоял как дурак, не зная, с какой стороны подступиться. Я даже не думал, что она умеет плакать. И еще терзался мыслями, чем вызваны ее слезы – отвращением из-за выбора наших родичей или чем-то другим.

В ту ночь она так и уснула, обессилев от слез, а я сидел рядом, не решаясь приблизиться к шкурам и лечь с женой. Первые слова наедине мы сказали друг другу лишь через неделю. До ласк добрались лишь через год, а до постели – и того дольше. Я был терпелив. Хороший охотник всегда терпелив и бывает за это вознагражден. Это было и вправду лучше, чем всё, что случалось со мной прежде. После Улла долго смеялась и говорила, что в первую ночь у меня был такой испуганный вид, что она сразу поняла: я никогда не причиню ей вреда. И это правда. Я боготворил ее. Впервые взяв на руки сына, я вознес хвалу Велесу за продолжение нашего великого рода, но на самом деле больше всего меня волновало, в порядке ли моя жена. Но Улла была сильной – под стать правой руке будущего вождя.

На следующее утро после моей свадьбы у нас появился путник. Дед, увидев вошедшего в его чум для вознесения почестей странника, сам пал перед ним ниц. До этого я видел деда коленопреклоненным лишь во время молитвы.

– Кто этот человек? – спросил я, как только шаман увел гостя из чума деда, чтобы разместить Путешественника со всеми удобствами.

– Это не человек! – отрезал дед. – Нас почтил вниманием Старый бог, посланник воли сына своего Велеса, который призывает нас на службу. Скоро мы узнаем, что происходит во всём мире. А после нас ждут перемены.

Странник был нем и жестами объяснил, что его стоит звать Путешественником. Он принес сыпучие порошки, которые назывались специями и делали пищу ароматной и пряной. А еще дед вызнал у него, как изменился мир за долгие годы, которые мой народ провел на севере, в изгнании. В Столице научились усмирять молнию, сказал дед. Впервые в жизни я видел его таким радостным: он был словно юнец, смастеривший свой первый деревянный кораблик. Это изменит мир, уверял дед. Он говорил, что пришло время для служения истинному богу. Я недоумевал. Как можно изменить мир с помощью молнии? Неужто молния способна излечивать болезни, сделает очаги в домах безопаснее и развеет тьму ночи? Молния заставит коней скакать быстрее, а людей – быть более сытыми?.. Ерунда какая-то.

Когда странник покинул нас, дед стал задумчив. Мало говорил и всё чаще хмурился. А через несколько седмиц провозгласил на общем собрании, что мы больше не будем кочевать. Нужно пускать корни, объявил вождь. Мир ждут изменения, и мы должны быть готовы. Я ничего не понял из всех этих речей, кроме того, что привычная мне с детства жизнь теперь изменится. Так оно и случилось.

Но дед не был бы великим вождем, если бы не делал всё решительно и со знанием дела. Уже через пять зим никто и не вспоминал, что когда-то мой народ был кочевым. Мы словно приросли к земле, на которой обосновались. Я как будущий вождь был благодарен деду, что эту тяжелую ношу перемен он взял на себя. Потому что не был уверен, что смог бы перевернуть все традиции так же гладко и с наименьшими потерями.

В день, когда дед сделал последний вздох, я рыдал на плече Уллы, пока никто не видел. Но прежде провел прощание, собственными руками завернул тело деда в белую ткань и похоронил в дупле самого большого дерева Рощи Перерождения. Я попрощался с ним стойко, и голос мой в прощальной песне ни разу не дрогнул. Вождь не должен быть слабым в глазах своих людей. Улла же была не только женой, но и другом, с ней я мог быть мягким и дать слабину. Она умела ценить это. Мне уже девятнадцать, я стал взрослым мужчиной, охотником, потом отцом и, наконец, вождем.

Я ждал как положено, по традиции. Не верил, конечно, что даже такой великий вождь, как дед, сможет победить смерть и вернуться в обличии волка из-за черты. Никто еще не возвращался. Но в те дни мне хотелось верить. Кому, как не деду, быть Избранным из старых легенд. Но минуло девять дней со смерти вождя, и бремя власти перешло ко мне. Тяжелая ноша, которую трудно осилить одному. Улла была рядом, но порой я спрашивал себя: говорит ли во мне слабая кровь моего отца или же дед тоже постоянно мучился неразрешимыми вопросами и чувством вины?

Не был ли я слишком строг, рассудив ссорящихся соседей? Правильно ли распределил еду между жителями поселения в одну из самых лютых зим? Стоили ли голодные смерти нескольких слабых того, чтобы выжило все поселение? Не распространилась ли болезнь, выкосив всех младенцев, потому что я отказался перенести заболевшего сына из семейного чума в знахарский? Иногда эти мысли сводили с ума.

Но оказалось, что меня ждали такие события и деяния, после которых ответственность моего правления покажется легче перышка. Оказалось, я понятия не имел, насколько могут быть тяжелы последствия принятых решений и чувство вины. Там, дома, обнимая перед сном жену, я казался себе взрослым и мудрым. Но правда заключалась в том, что, разменяв третий десяток, я так и остался наивным юнцом.

3. Год 445 от Великого Раскола

Вокруг простиралась тьма. Ледяной воздух обжигал обнаженную кожу, и я, сколько бы ни всматривался в темноту, не мог разобрать, где нахожусь. Я ощупал голой ступней землю, в пятку впилась острая ветка. Неужели… неужели я среди ночи выбрался на улицу? Я ощупал себя, убеждаясь, что, кроме набедренной повязки, на мне абсолютно ничего нет. Насколько далеко от чума я ушел? Спутанные со сна мысли прояснились на холоде, но, как ни силился, я не мог вспомнить, какое время года сейчас. Слишком темно для зимней ночи, залитой снегом, и слишком холодно для лета. Что же было перед тем, как я провалился в сон? Я еще раз огляделся. Всё так же не видно ни зги. Я начал аккуратно продвигаться на ощупь, пытаясь понять, в какой части поселения нахожусь и как добраться до нашего семейного чума. Надо же! Никогда не ходил во сне.

На следующем шаге запнулся обо что-то и повалился вперед, врезавшись лбом в твердую поверхность. Из глаз полетели искры, и руки инстинктивно вытянулись. Я обнял ствол, кора была шершавой и холодной. В испуге я отдернул ладони, словно обжегся. Голова всё еще гудела. В поселении не было деревьев! Неужели я вышел из-под защиты ограждения?

В тот же самый миг тучи разошлись и луна осветила местность. Я в панике огляделся. Это был лес… Судя по всему, самая глухая его часть. Деревья росли довольно плотно, тут и там виднелись бугорки подтаявшего снега. Раздался шорох, а затем влажный чавкающий звук. Дерево, о которое я чуть не раскроил череп, заслоняло обзор, и я одновременно прижался к стволу ближе, но сместился вбок, чтобы видеть источник звука. Я был совершенно беззащитен. Если это дикий кабан, мне может не поздоровиться.

Но это был волк. Я облегченно выдохнул. Велес берег меня. Встретить волка – благословение: они всегда помогали моему народу. Мои плечи расслабились, и я присмотрелся внимательнее. Сильный самец, но один, без стаи. Зверь склонил морду к земле и пил, жадно причмокивая. Его шерсть была богатой – густой и темной, лапы – мощными, а тело – сильным. Нечасто встретишь такое красивое создание. Волк, словно услышав мои мысли, вскинул морду и посмотрел прямо на дерево, за которым я прятался. Из ощеренной пасти падали вязкие, почти черные капли. Сердце ухнуло прямо в желудок. Это была не вода. Под волком белели разорванные тряпки, а в них – младенец. Тельце младенца. Зверь рвал малыша на куски и питался.

Волк утробно зарычал и наступил передней лапой на ребенка. Младенец забрыкался и истошно заорал. Я дернулся, будто меня ударили. Не может быть, не может быть, не может быть… Ребенок всё еще… жив?

Зверь вновь склонил морду и принялся рвать несчастного на части. Ребенок захлебнулся криком и затих. Я, наконец преодолев ужас, рванул вперед, хотя и понимал: слишком поздно. Подскочив к зверю, впился в загривок в попытке оттащить от растерзанного младенца. Но мой взгляд упал на разорванные тряпки и остатки вышивки на них. Кулак, вцепившийся в жесткую шерсть, разжался, и, хватая ртом воздух, я повалился на землю. Точно такие узоры вышивала Улла на пеленках нашей дочери. Нашей… дочери… Я разинул рот, силясь закричать, только бы не слышать, не видеть, не знать… Последнее, что увидел, – обагренные кровью моего ребенка клыки, щелкнувшие перед самым лицом. Яростный страшный крик наконец разорвал воздух, а после… Темнота.

Я резко сел. Пот стекал ручьями, было невообразимо жарко. Я метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из лап зверя, пока не понял, что у волка не может быть прохладных нежных пальцев. Волки не напевают «ш-ш-ш-ш, Улак… тишетише». Но тело всё-таки вырвалось из нежной хватки, работая вперед головы. Я уже занял боевую стойку, пытаясь оценить соперника. С нашей постели на меня встревоженно смотрела Улла. Она была обнажена, волосы спутаны, а вокруг царила ночь. Воздух разрывали сдавленные хрипы, и лишь несколько мгновений спустя я понял, что именно я и дышу как загнанный зверь.

– Улак, – тихо прошептала Улла, протягивая руки ко мне. – Это всего лишь сон, дорогой муж. Вернись в мои объятия.

Я заозирался. Сын посапывал в кровати, он спал крепко, ночной переполох не разбудил его. Очаг тлел и давал слишком мало света, но я чувствовал, что дома мирно и покойно. Это был кошмар. Всего лишь страшный сон.

Содрогнувшись всем телом, я пополз на коленях к Улле и уткнулся лицом в ее выпирающий живот. Наша дочь еще даже не родилась. Это был только сон, глупый сон.

Но жизнь нашего племени научила, что сны вождя не бывают глупыми. И, задохнувшись, я прохрипел в беременный живот шамана нашего народа:

– Я видел волка… – не в силах выговорить слова, я затих.

– Продолжай, – мягко ответила жена, погладив мои волосы. Я почувствовал, как моя дочь дернула ножкой в безопасности материнской утробы. Маленькая пятка ударила меня точно в висок, а Улла зашипела, бормоча что-то о несносных девчонках.

– Волк причинил вред… нашей дочери, – выдавил я.

– Улак, – жена засмеялась. – Сегодня полнолуние – не время для вещих снов. А наша дочь еще даже не пришла в мир. Ее судьба ведома лишь богам.

Слова Уллы успокоили меня, но лишь немного. Я подтянулся и обхватил жену. Она поерзала, поудобнее устраиваясь в моих объятиях.

– Спи, – сонно прошептала она. – С нашей дочерью всё будет в порядке. Мы позаботимся о ней. Но наговор лишним не будет.

– Куда ночь, туда и сон, – скороговоркой пробормотал я, поглаживая живот Уллы. Я не так сильно верил в наговоры, как прочие в племени.

Жена быстро провалилась в глубокий спокойный сон. Как и в первую беременность, видения покинули моего шамана. Дарить новую жизнь – само по себе чудо. А как любила говорить Улла, она способна лишь на одно чудо за раз. Я поморщился, не желая вспоминать сон, но страшная картина так и всплывала, стоило лишь закрыть глаза. У меня никогда не было дара ясновидения, да и в поведении волка из кошмара не было никакого смысла. Абсолютно неправдоподобно, что животное могло напасть хоть на кого-то из нашего народа – тем более на беззащитного и маленького. Волки – священные животные клана. Они помогают и оберегают нас. Если повстречал волка в чаще – это благословение Велеса и большая удача. Чтобы волк загрыз невинного младенца, я и представить не мог. Скорее, зверь принес бы ребенка к поселению и оставил у ограды, если бы каким-то образом тот оказался ночью в лесу. И откуда только такие мысли, ставшие сном, возникли в моей голове?

До самого утра я не сомкнул глаз, снова и снова прокручивая в воспоминаниях кошмар. Было в этом что-то зловещее: сколько бы я ни гнал образы окровавленной морды зверя и растерзанного младенца, они вновь и вновь возникали передо мной.

Но стоило солнцу встать из-за холмов, вместе с ночью в небытие канули и все страхи. Уже к обеду я и не вспоминал о мрачном сне: слишком много дел и вопросов, которые нужно уладить. Природа готовилась заснуть до следующей весны. Начиналось время охоты. Мужчины во главе со мной готовились к долгому походу. Олени ушли еще севернее. Мы умеем охотиться на расстояниях, но в этот раз стада удалились уж слишком. Они скоро доберутся до края мира и свалятся в бездну. Я не хотел видеть черное ничто, о котором рассказывал дед. Да и людям это не нужно. Не у всех нервы настолько крепкие, чтобы заглянуть в вечную пустоту.

Севернее нас никого не было, и я полагал, что олени, прогулявшись до края, повернут назад. Иначе нам будет совсем нечего есть этой зимой. Я надеялся на инстинкты животных. Ни одна живая тварь не стремилась убить себя добровольно. За жизнь боролись. Поэтому мы двинемся на север и, преодолев половину пути до края, должны будем наткнуться на стадо.

Сейчас в наших местах обитали семь известных мне крупных семейств. Я выслеживал оленей летом, отмечал количество родившегося и пережившего первые месяцы молодняка. Некоторое время назад пришло в голову, что можно было бы отрезать самку и самца от стада и попробовать приручить их. Уже следующий помет мог быть куда более домашним. Иметь собственных оленей на случай неудачной охоты или трудной зимы – это ли не мечта любого вождя? А потому всю весну и лето я был занят, продумывая, как воплотить такой смелый план в жизнь. К следующему году я хотел своих оленей. Улла сказала, что это лучшая моя идея.

Но пока впереди длинный поход за мясом. Запасы поселения подходят к концу, и нужно поторопиться. Дома остаются женщины, старики, дети и юноши. Для защиты я всегда отряжал одного или двух воинов – немного, но до наших мест редко когда добирался кто-то. Ближайшее поселение в двух днях пути – и это если повезет с погодой. На крайний случай есть волкосо́бы. Каждый не уступает по силе хорошему бойцу. Я отказывался брать животных на охоту и воспитывал их охранниками. Решение спорное. Но загонять зверя с нашими мохнатыми друзьями мне никогда не нравилось. Собаки отвлекали меня, а потому, став вождем, я изменил привычный распорядок. Волкособы теперь были защитниками и помощниками. Мы давно ни с кем не имели ссор, но осторожность не повредит. К весне подрастут уже семь невест на выданье. Соседи соседями, а получить жену, не платя выкуп, иногда весьма заманчиво. Конечно, это лишь опасения и догадки, всерьез я не опасностей не ждал, иначе ни за что бы не оставил поселение и беременную Уллу.

Это была заурядная поздняя осень, нас ждала не слишком суровая зима, а охота обещала быть самой обычной. Поэтому я не беспокоился. Страх покинул меня с яркими солнечными лучами и казался теперь смешным, словно ночью я окунулся в детство, в безотчетный ужас темноты и всего необъяснимого. Но в темноте нет ничего страшного. Любого возможного врага я изучил вдоль и поперек и давно не боялся. Не успеет месяц народиться, как мы вернемся с большой добычей.

4. Год 445 от Великого Раскола

Лес встречал привычным и уютным шепотом. Если честно, раньше меня никогда не тянуло спросить у соплеменников, говорит ли лес с ними. Я был уверен, что слышать его может каждый. И все предыдущие годы, охотясь вместе, никогда не обращал внимания, как беспокойно ведут себя мои люди, едва ступив под тень чащи. Я подмечал любые изменения в их настроении, когда мы начинали приближаться к стаду. Слаженная работа на охоте – обязательное условие успеха. Но до самой охоты еще далеко, мы просто идем вперед, и я позволил себе побыть всего-лишь-Улаком-в-лесу. Думал о своем, слушал голос чащи… Взгляд случайно упал на лицо Со́лоха, второго охотника поселения, и с удивлением я обнаружил, что друг напряжен. Он тревожно вглядывался в просветы деревьев, прислушиваясь с таким усердием, что даже наклонил голову к плечу. Он был похож на белку, и я едва сдержал смех. Беспокойная белка. Неужели он не слышит, что на много верст вокруг – ни единой живой души? Лес приветствует нас, с радостью приняв подношение крови у корней старого дуба. Все оставшиеся дни пути я внимательно вглядывался в лица соплеменников. Насторожены, не расслабляются ни на миг. Не испуганы, но немного взвинчены, их тела – словно стрелы, уже вложенные в туго натянутую тетиву. Для них охота – полное опасностей испытание. Странно, но в тот же миг я припомнил, что если мы и теряли людей на охоте, то лишь после того, как разделялись для загонки стада. Никогда еще при мне в лесу не умер ни один охотник.

– Солох, – позвал я друга, когда мы расположились на ночлег. – Хотел спросить. В прошлом году мы потеряли двоих во время большой охоты?

– Точно.

– Я… – мне было непривычно делиться чувствами с кем-то, кроме Уллы. – Я вдруг понял, что за всё время не видел лично ни одного нападения и беды во время охоты.

– Так это всем известно, – усмехнулся Солох и сразу же кивнул в сторону охотников, тянущих жребий, кому заступать первому в ночное дежурство. – Все их молитвы с начала вылазки о том, чтобы попасть с тобой в группу.

– Что? – я спросил, просто чтобы заполнить повисшую тишину, хотя догадка уже оформилась в четкую мысль.

– Они верят, что для леса ты особенный. И лес сохранит тебя и всех, кто рядом, – Солох подтвердил мои предположения. – И, знаешь, так всегда и бывает.

Я потрясенно замолчал. Мои люди возносят молитвы, чтобы я взял их в свою группу, потому что хотят быть в безопасности? Верят, что моя воля и тайное везение сохранят им жизнь? И все эти годы я не догадывался, что мой голос и выбор – благословение для одних, а для других – повод начать молиться о выживании. Конечно, это суеверная чушь. Но хороший вождь должен ведать, во что верят и чему молятся его люди. Солох знал эту традицию, а я столько лет был слеп.

– Спасибо, что рассказал, – я пытался подавить недовольство самим собой, стараясь, чтобы голос звучал тепло и ровно.

Друг лишь усмехнулся и кивнул в ответ.

Конечно, я не собирался позволять глупому суеверию руководить своими поступками, но, когда пришло время разделяться, с раздражением заметил, что пытаюсь мысленно определить в свою группу тех, кто только недавно начал охотиться и был неопытен. Мне хотелось сберечь всех. Но неужели и я на короткий миг поверил в свою магическую связь с лесом? У всех нас равные шансы сохранить жизнь. И они зависят от наших умений. От выдержки, осторожности, терпения. А не от мистической связи с лесом. Я слышал лес и общался с ним, но всё объяснялось просто. Я принадлежал к роду вождей, за мной стояли поколения и поколения сильных умелых охотников, плюс собственное развитое чутье и смекалка. Вот что на самом деле есть связь с лесом. Мои же люди вкладывали совсем другой смысл. Будто бы лес выбрал меня. Допустим, я немного верил в это лет в двенадцать. Но я давно мужчина и вождь, и во мне прибавилось здравого смысла.

Я снова мысленно перетасовал людей и создал группы, которые будут равны по возможностям. Неопытные новички с матерыми охотниками. По одному быстрому бегуну – если придется гнать добычу. Почти все были меткими стрелками, но кто-то умел идеально выслеживать, другой мог подкрадываться к животным почти вплотную, третий – попадать точно в глаз даже с дальнего расстояния. Каждая тройка охотников включала людей с разными умениями, чтобы уравновесить шансы. И никакой магии – только навыки и опыт.

В этот раз в мою команду попал первоходок Йелле. На прошлой седмице ему сравнялось четырнадцать. Я в таком возрасте уже охотился полноценно, но его мать долго не хотела отлучать мальчишку от себя. Я не поощрял. Чем дольше он сидит в поселении, тем выше шанс, что из него вырастет трусливый мужчина. Но Йелле не производил впечатление напуганного юнца. Вокруг он смотрел с детским любопытством, а на лице застыл восторг. Я мог читать его как открытую книгу. Третьим в нашей группе был верный и надежный Осак. Один из самых уважаемых и старых охотников. Лицо его пестрело шрамами, он был молчаливым и неулыбчивым. Но не от злости – от жизненных тягот. В один год он схоронил всю семью, полегшую от незнакомого поветрия, и остался лишь с годовалой внучкой. Сейчас девочке шел восьмой год, и непоседливый ребенок – непростая ноша для такого почтенного возраста. Но Осак не допускал до девочки никого, участвуя во всех играх и проказах озорницы, и только в эти редкие моменты лицо его освещала кривая улыбка, будто бы превращая и без того неровную кожу в смятый тонкий лист веленя[4].

Я задумал, что мы втроем сделаем крюк к северу. Оставлю спутников на ночлег, а сам отслежу оленьи тропы. Если идти всем вместе, то наверняка – а Йелле будет издавать много шума. Осак же присмотрит за мальчишкой ночью. Мы двигались без длительных остановок до самой темноты. Я было думал, что Йелле будет жалиться и просить привал, воды или еды. Но парень шел, упрямо сжав губы, и, хотя веселости и энтузиазма на лице его поубавилось, я не замечал страдания или недовольства. Пожалуй, из него выйдет толк.

– Помоги Осаку расставить вежу, – я указал Йелле на старика, который уже принялся мастерить временное убежище, стоило нам сделать привал с приходом темноты.

– Добро, Вождь! – мальчишка так произнес мое звание, словно я не поселение небольшое возглавлял, а на троне в Столице просиживал. Впору смеяться, сколько в юнце почтительности. Ничего, корона с меня разом слетит, как только он увидит своего вождя, на корточках справляющего нужду, как все прочие.

Осак бормотал себе под нос наставления, но Йелле не переспрашивал его и даже в точности выполнял указания. Работа у них ладилась. Я расчистил место для костра и обошел кругом. Было сыро, и ветки будут больше дымить, чем греть, но и на том спасибо. Проследив, чтобы снега натопилось вдоволь, а костер было еще чем кормить, я засобирался в дорогу. Спутникам должно хватить всего до моего возвращения, чтобы не разделяться опытному и молодому в ночном почти зимнем лесу.

Я уже было открыл рот, чтобы дать последние указания, да так и застыл. Между деревьев, в метре над землей, горели два желтых глаза. Быть может, я долго смотрел на костер? Для верности сморгнул несколько раз и снова уставился в темноту. Костер нещадно чадил, мешая обзору. Йелле что-то рассказывал Осаку, но опытный охотник, увидев мое замешательство, закрыл мальчишке ладонью рот, а после приложил палец к губам. Йелле испуганно закивал. Я же смотрел кругом и видел соплеменников лишь краем глаза. Ничего. Темнота так и осталась темнотой. Я почти поверил, что мне показалось. Расслабив плечи, повернулся к Йелле и Осаку, желая успокоить их, и замер.

За их спинами стоял волк. И я бы хотел возликовать и преклонить колено перед священным животным, да только это был волк из моего сна. Огромный, черный, обнаживший клыки в угрожающем рыке. Время потекло словно густой отвар калины, настоянной в патоке. Я хотел быть быстрым, я должен быть быстрым. Мозг сопротивлялся, не в силах поверить, что оружие можно использовать против волка. Но тело знает лучше. Тело чувствует смертельную угрозу даже сквозь заветы предков.

Я прыгнул, кувыркнувшись через правое плечо. Прямо к вещевому мешку, рядом с которым торчало мое копье. Но волк бросился вперед одновременно со мной. Еще в движении я схватил копье и, мягко перекатившись по земле, вскочил навстречу волку – и одновременно услышал страшный хруст. Начало прыжка зверя я не видел, но, как только взгляд нашел черное мохнатое тело, я с ужасом понял, что не только люди умеют бить в полете. Волк еще только приземлялся на четыре лапы, а рядом с ним уже падал обезглавленный Йелле. Зверь одним безумным рывком оторвал голову мальчику! Осака окатило кровью, но старик не растерялся: откинувшись назад, покатился кубарем, сминая вежу и выламывая из-под основания шатра палку. Я метнул копье, но зверь, будто усмехнувшись, увернулся. Казалось, он не обращает никакого внимания на обходящего со спины Осака. Зверь смотрел мне в глаза, и во взгляде его я видел насмешку. Словно хищник потешался надо мной. Кто теперь добыча? – спрашивал он.

– Улак! – Осак привлек мое внимание коротким окриком, а следом прямо в раскрытую ладонь мне прилетела палка с обломанным острым концом.

Волк громко зарычал, щелкнув зубами. Теперь с его морды капала кровь, совсем как в моем сне. Осак, решив, что хищник отвлекся на меня, сделал отчаянный рывок. Я инстинктивно проследил за его движением взглядом, выдав старого охотника с потрохами. Осак тянулся к костру – выхватить горящую головню и ткнуть зверю в глаз, – но не успел. Волк прыгнул медленно, почти лениво, не сводя с меня взгляда. Он убил матерого охотника и неплохого воина – играючи, забавляясь, как забавляются щенки волкособов в шуточной борьбе. Только пасть зверя клацнула на горле Осака совершенно нешуточно. Волк перекусил шею охотника и отшвырнул тело. Матерый сильный охотник пролетел сажень, врезался с треском в ствол дерева и приземлился на снег бесформенной кучей, будто кто-то скинул на землю старую, потертую и оттого бесполезную звериную шкуру. Я остался один. Всё, что у меня было, – заточенная палка против острых клыков. Бесславная смерть. Для остолопа вроде меня.

Что это за чудовище? Убил двух детей Велеса, не моргнув и глазом. Неужели бог оставил нас?! Думать времени не было. Я пригнулся, изготовившись к прыжку. Бросок мы со зверем совершили одновременно, сталкиваясь в воздухе, и, сплетясь в клубок, полетели на землю. Я приземлился на спину, от удара вышибло дух. А после раздался тошнотворный хруст. Волк навалился сверху всем весом, вгоняя самодельное копье еще глубже в свое тело. Меня обдало вонью из пасти зверя, и на ладони, сжимающие палку, хлынула кровь. Я возликовал, проворачивая оружие, вкручивая его в плоть животного до основания. Но не учел одного: чем сильнее протыкала заостренная палка тушу волка, тем ближе его пасть была ко мне. Клыки сомкнулись на моей шее внезапно, а после была лишь боль. Я закричал и провалился в черное спасительное забытье.

Сознание возвращалось рывками. Просвет мысли на мгновение-другое, а потом снова пустота. В очередной раз придя в себя, я с усилием разлепил глаза. С неба валили крупные белые хлопья. Я глупо поморгал, сосредотачиваясь на столь обыденном событии. Очередной снегопад поздней осени. Справа раздался хрип. Умирал волк. Но и я умирал тоже. Жизнь горячими слабыми толчками выходила из меня с каждым ударом сердца. Я умру здесь, вдали от дома, и мое тело скроют снега́. Никто не обмоет меня, не завернет в саван и не поместит в дупло дерева, чтобы душа переродилась.

Я обречен на вечные скитания неприкаянного вдали от дома. Найдет ли мой смертный дух покой? Смогу ли я из царства теней наблюдать за рождением дочери, взрослением сына? Увижу ли, как волосы Уллы засеребрятся сединой? Почувствует ли моя семья, что я не покинул их?

– Улак, – раздался мелодичный голос, и я решил, что началась горячка. – Ну и забрался ты в этот раз. Насилу отыскали.

– Хватит, Мара, – ответил мужской голос. – Сейчас не время для шуток.

– Любое время подходит для шуток, когда проторчал в этом холоде четыреста лет кряду, – возразила девушка с досадой. – Иногда, милый, ты сущий зануда.

Меня подхватили сильные руки и потащили. Я хотел было выдавить название поселения и умолять отнести домой, но сознание снова ускользнуло.

Сильный болезненный шлепок по щеке привел меня в чувство.

– Наконец! – произнес мужчина. – Боялся, что мы появились слишком поздно.

Я с усилием сосредоточил взгляд на говорившем. Это был сухой молодой мужчина с выбеленными волосами. По его голосу мне показалось, что он гораздо старше.

– Откуда… имя мое знаете? – язык еле ворочался, но страх, что незнакомцы обладают тайным знанием имени, придал сил.

– Домой хочешь, Улак? – спросил мужчина.

Я кивнул и обессиленно прикрыл глаза, почти уверившись, что это не враги и душа моя спасена. Парень опять похлопал меня по лицу, и я нехотя снова приподнял веки. Пусть же оставит меня в покое, мне хочется спать.

– Живым домой хочешь? На своих ногах? – еще раз спросил голос, и, будь у меня силы, я бы засмеялся.

– Кален, – нетерпеливо проговорила девушка. – Он умрет, пока ты будешь ходить вокруг да около.

Моего лица коснулась рука, обернутая скользкой, приятной на ощупь тканью, легко погладив. Я не чувствовал кожи девушки, но на меня повеяло таким мертвенным холодом, что глаза против воли широко раскрылись. Словно ведро ледяной воды вылили на голову. Я смотрел на лицо этой Мары и не сразу смог собрать в голове, что к чему. Мысли путались, и она в первый миг показалась мне уродливой, но потом я понял, что всего лишь смотрю на нее вверх ногами.

– Есть обряд, что поможет остаться в живых, – скороговоркой произнесла девушка, губы ее быстро шевелились. – Но это страшная магия, ты станешь зверем. Бессмертным и беспощадным. Подумай, готов ли ты заплатить такую цену и служить своему богу вечно?

– Вы… вы слуги Велеса? – я не понимал точно, что она предлагает. Никто не оборачивается зверем. Это лишь легенда нашего племени.

– Ты теряешь время, Улак, – нервно пробормотала Мара. – Мы слишком долго тебя ждали, и я спрашиваю еще раз. Готов ли ты стать зверем и служить своему Господину вечность в обмен на жизнь?

Я вспомнил, как волосы жены струятся между моими пальцами. Как смеется маленький сын и как нетерпеливо дочь хочет войти в этот мир, толкая утробу матери ручками и ножками. Я не мог оставить свою семью, что бы ни стояло за этой сделкой. Неужели… легенды о превращении правдивы? Неужто мы утеряли наследие предков? И сейчас, здесь эти двое странных людей предлагают мне обратить легенду в явь?

– Я со… – рот не желал произносить длинные речи, а потому я собрал последние силы и прошептал: – Да…

Мужчина, которого девушка звала Кален, резко кивнул, и взгляд его желтых глаз потух. Я хотел спросить, чем его так расстроило мое решение, но не успел. Ладони исчезли с моего лица, сбоку завозились. Кален же достал непонятного вида кошель. И пока я пытался подивиться, до чего обыденно начался этот обряд – без песнопений и курения трав, – парень выудил из кошеля что-то металлическое и сверкающее. И воткнул мне прямо в грудь. До этой секунды я думал, что знаю боль. Боль идет с тобой рука об руку по жизни. И мгновение назад я умирал. Но сейчас наступила агония. Я закричал, а боль всё длилась, не прекращаясь. Когда словно вечность спустя наступило благословенное облегчение, я попытался приподнять голову. Но не смог пошевелиться.

– Что… что ты творишь? – прохрипел кто-то моим голосом.

– Тут придется немного потерпеть, – буднично заметил Кален, и боль вернулась.

Раздался странный хруст, и я почувствовал, как ребра распирает, будто их раздвигают неведомые силы. Боль пульсировала, стреляла, давила, лишая последних сил. Последнее, что увидел, прежде чем провалиться в зияющую черноту беспамятства, – окровавленные руки Калена, сжимающие пульсирующее человеческое сердце. Я хотел закричать, но тело обмякло, а глаза мои закатились.

Кажется, после такого я никогда не должен был прийти в себя. Но звуки начали снова проникать в голову, и именно возвращающийся слух вселил в меня надежду, что я еще жив. Я слышал плохо, словно приглушенно. Всё затмевал равномерный ритмичный стук. Он отдавался в ушах и каждой конечности, бил набатом.

– Мы успели? – взволнованно спросила Мара откуда-то издалека, и тут же я снова почувствовал ее ледяное и пугающее прикосновение.

«Как кожа может быть такой холодной даже через ткань?» – обескураженно спросил я сам себя. Но возможность вновь ощущать прикосновения дала мне веру в то, что худшее позади. Я справился с этим чудовищным обрядом.

– Впереди самое сложное, – ответил девушке Кален.

А мне захотелось заорать во всю мощь легких: «Это что, было только начало?!» Но я не успел, потому что набат в моем теле стих и накатила новая волна боли. О-о-о! Это была боль совершенно нового рода. Выкручивающая кости, выворачивающая нутро, скребущая когтями внутренние органы. Теперь боль кусала, рвала на части, перемалывала меня в мелкий порошок. Я не мог кричать, не мог дышать, не мог быть. Сознание расщепилось на мелкие осколки, и я решил, что вот-вот сойду с ума. Тогда раздался мелодичный нежный голос Мары.

– Давай я расскажу тебе легенду, – пропела она. – Хорошая история всегда может облегчить страдания…

5. Время Старых богов

Люди живут в опасном и непростом мире Яви и пересказывают из поколения в поколение легенду о Великом Расколе и Войне Богов, но мало кто знает, что же произошло на самом деле.

Началась эта история давным-давно, когда мир был цельным и бескрайним, и даже еще раньше. У Верховного Бога и Богини-Матери родились два сына в один и тот же день. И были они как две капли воды похожи друг на друга. Старшего близнеца нарекли Велесом, а того, что родился сразу после, – Перуном. Радовались Бог и Богиня славным сыновьям, и покой царил в мире богов.

Подрастали Молодые боги, и нельзя было разделить их ничем. Братская любовь горела в сердце Велеса. Сердце же Перуна было не столь щедрым на добрые чувства. Злился младший брат и порою ревновал старшего за ловкость в тренировках и легкость, с которой он овладевал божественным учением. А там, где посеяно зерно тьмы, прорастают богатые побеги истинного зла. Год за годом, столетие за столетием шутливо соперничали братья за первенство в играх и волшбе. Но если для Велеса это противостояние так и осталось игрой, то Перун к моменту вхождения в пору юности ненавидел брата всем своим почерневшим от злых намерений сердцем.

В ту пору немало народилось Молодых богов, и задумали Старые боги уйти на покой. Никто не выказывал сомнений, что Велесу по старшинству наследовать трон Верховного Бога. Именно старшему сыну желал передать отец Молот и Лук, в которых заключалась истинная сила. Но прежде отправил он сыновей и прочих Молодых богов в путешествие по миру людей. Юным небожителям следовало изучить смертных, понять страсти, что обуревают людьми, радости, которыми человеческий род живет. Взглянуть на мир, которым Молодым богам предстояло править, было необходимым условием.

Разошлись юные боги в разные стороны и отправились бродить по свету тридцать лет и три года. И кто знает, как повернулась бы судьба мира, если бы Велес не забрел в места, где теплое море ласкает погруженные в его воды ступни, а солнце жарко греет обнаженную кожу. Люди в этих землях вели неспешный образ жизни, читали поэмы, писали пьесы, изучали звезды. Обрабатывали почву, курили травы и всюду выращивали виноград, из которого делали изысканный хмельной напиток цвета крови. Задержался бог Велес в этом месте, по душе ему пришелся уклад жизни местных людей. И однажды в жаркий полдень повстречал он в поле смертную девушку, собирающую тра́вы.

Дева была настоящей жительницей этих земель. Пышная крепкая фигура, курчавые золотые локоны, спадающие до самых колен, да золотисто-карие глаза. Но не красота девушки пленила сердце бога, а веселый легкий нрав и доброе сердце. Впервые за свою долгую жизнь бог полюбил.

Прервал Велес исследование мира и остался с возлюбленной, позабыв о наказе, который дал ему отец.

Перун же исследовал мир жадно и со вкусом. Он выпивал все людские страсти, наслаждения, впитывал горести и печали, познал жажду власти над людскими душами. И без того порочное сердце бога налилось воистину черной злобой. Он никого не любил, а о светлых чувствах детства и отрочества позабыл вовсе. Лишь жажда обладать жгла душу Перуна. Обойдя все темные места мира, изучив таинства опасных ритуалов, Перун отправился на поиски Велеса. Каково же было удивление и презрение младшего брата, когда он застал старшего за вполне смертной жизнью. Долго следил Перун за Велесом и возлюбленной его Корой, и наконец коварный план созрел в голове младшего брата.

Перун дождался, когда странствия Молодых богов подойдут к концу, и объявился перед братом и женой его, фальшиво радуясь встрече после долгой разлуки. Обманом он заманил Велеса и Кору на пустынную возвышенность и заключил несчастных в ловушку. Сам же отправился к отцу и матери, облачившись в одежды Велеса, выдавая себя за старшего близнеца.

Так Перун солгал Верховному Богу и Богине-Матери и обманом заполучил Молот и Лук во время Обряда Посвящения. Наконец мечта алчного бога осуществилась: власть была в его руках, и он собирался править и наслаждаться каждым мгновением.

Но самое страшное ждало впереди. Велес и Кора, как ни старались, не могли выбраться из ловушки. Невидимые путы били и жгли их, стоило лишь коснуться стен призрачной тюрьмы. Слабая смертная Кора, носившая дитя Велеса, бросилась вперед, надеясь желанием жить сломить темную сущность ловушки. Бог не успел остановить возлюбленную, и разряд молнии жалящим ударом великой силы пронзил девушку, отбросив.

– Кора! – вскричал Велес.

Но было поздно. Девушка содрогнулась, из лона ее хлынула кровь. Велес кричал и звал на помощь, пока не сорвал голос. Кора истекала кровью на руках молодого бога. Когда умер их преждевременно появившийся на свет ребенок, девушка заплакала. Слезы скатывались по щекам Коры и падали оземь, обращаясь в прозрачные кристаллы. Кора желала попрощаться, бог же не хотел отпускать ее. Собрав все свои силы, он творил волшбу. Но его умений не хватило на сильную магию. Кора, вскинув окровавленную ладонь, нежно провела ею по щеке любимого, а после навеки закрыла глаза. Крик, которого никогда не слышали эти земли, разорвал небеса. Велес стенал, рычал и бросался на стены ловушки снова и снова, пока не выбился из сил.

Рядом с остывшими телами жены и сына и нашел брата торжествующий победу Перун.

– Брат мой, – молвил Верховный Бог, ловко прикоснувшись к оболочке ловушки извне, после чего та рассыпалась мелкими искрами. – Всего-то и нужно было, чтобы надежный человек или близкий друг начал искать вас с…

Перун небрежно махнул в сторону Коры, неспособный вспомнить имя простой смертной. Велес лишь безучастно наблюдал за братом, и тот насмешливо продолжил:

– Хотя постой… у тебя же нет друзей. Ты был слишком занят своей маленькой смертной, чтобы думать головой.

Велес с недоумением поднял взгляд на Перуна. Казалось, жизнь покинула молодого бога: глаза его были мертвыми и потухшими.

– Ну-ну-ну, – протянул Перун. – Девчонка не стоит такого внимания. Но ты должен признать: трон не может занимать слабый и никчемный бог, отдавший свою любовь ничтожному созданию.

Эти полные высокомерия и жестокости слова определили судьбу мира. Велес ничего не сказал в ответ брату, лишь поднялся с земли, похоронил жену с сыном и пустился в путь не оглядываясь. Но прежде, разгребая пальцами песок, он нашел слезы Коры, ставшие кристаллами, и собрал все до единой. Он уносил с собой память о светлых временах и жажду мести, навсегда омрачившую его душу.

Дойдя до чертога отца, Велес раскрыл обман Перуна. Старые боги были возмущены поведением самозваного Верховного Бога. Так завязалась вражда, которую смертные зовут Войной Богов. На стороне Велеса сражались Старые боги. Перун же привлек в свои ряды Молодых, пообещав разделить с ними власть над освободившимся миром. Битвы одна кровопролитнее другой гремели по миру целое столетие. Человечество пришло в упадок, вынужденное решать, чью сторону принять в битве. Война длилась и длилась. Десять кровопролитных десятилетий истощили мир.

Но всему в мире – хорошему ли, ужасному ли – приходит конец. И Война Богов закончилась. Это случилось в день Великого Раскола. На поле битвы собрались силы сторон. Бой не умолкал ни на миг. Но Перун, призвав тайные темные знания, сотворил колдовство, которого еще не видело небо. Это навсегда изменило облик нового Верховного Бога. Красота и молодость оставили его, волосы побелели, и он никак не напоминал себя прежнего.

Страшная магия, что выпустил Верховный Бог, была такой силы и тьмы, что поразила не только врагов его, но и земную твердь, воздух и всё сущее. На глазах обезумевших от страха богов и вопящих от ужаса людей мир начало разрывать. Жадная черная Бездна засасывала пласты земли, исчезали города, умирали народы. Большинство богов, Молодые и Старые, в попытках спасти человечество и мир сгинули в Бездне навсегда. Перун же, устрашившись мощи темного колдовства, попытался обернуть заклинание вспять. Но это было уже невозможно. Тогда, призвав на помощь оставшихся в живых врагов и соратников, Верховный Бог создал магический купол, который защищал оставшийся клочок земли от обступившей его Бездны, и сотворил Столпы, что держали купол и питали его жизнью и энергией.

Война была окончена. Почти всё человечество погибло. Велес и его отец – вот и всё, что осталось от армии истинного наследника богов. Перун и его Молодые боги пленили обоих и заточили в Подземный Мир – мир Нави. В разрушении мироздания Верховный Бог обвинил Велеса. И его возненавидели, последователи отрекались от него, культ стал запретным. Но не все смертные с легкостью перешли в новую веру, забыв заветы предков. Тех, кто воспротивился и остался верным Велесу, изгнали далеко на север, почти к краю мира и зияющей Бездне. Имя Молодого бога упоминали лишь в проклятиях.

Перун же и Молодые боги приступили к созданию нового мира. Так родилась Явь и до сих пор процветает под предводительством славного и милосердного Бога Перуна.

6. Год 445 от Великого Раскола

– Ты, Мара, излишне драматизируешь, – раздался властный мужской голос.

Я не узнал говорившего, но хотел было попросить его не мешать. Часть этой истории я знал с детства. Про двух братьев-богов, про Велеса, который вступил в войну с Перуном за право быть Верховным Богом. Но… что Велес по праву считался старшим, я слышал впервые. И об этой смертной девушке… Коре – тоже. А еще – что заклятие, разрушившее прежний мир, сотворил Перун. В наших легендах в Великом Расколе обвиняют Велеса, поэтому мы и были изгнаны на север. Не желали предавать бога, которого порицал весь оставшийся в живых люд.

– О-о-о, я еще не закончила, – голос Мары зазвучал насмешливо. – Конечно, великий бог Велес не сдался. Он укрепился в Подземном Мире, а дальше принялся хитростями избавляться от соглядатаев, которых подослал Верховный Бог, чтобы держать старшего брата в узде. И начал Велес с непокорной дочери Перуна…

– Вначале бог и правда хотел уничтожить девчонку, – небрежно продолжил мужской голос. – Но потом привязался к ней и смертному мальчишке, хоть они и оказались несносными, неблагодарными…

– Дядя – вот кто знает толк в драме, – засмеялась Мара. – Девчонка, со своей стороны, тоже не сразу, но привязалась к нему.

– Пожалуй, хватит историй на сегодня, – уже серьезнее продолжил мужчина. – Тем более наш Улак давно проснулся и с интересом слушает.

Мара замолчала. А я пытался осмыслить слово, которое они оба произносили. Что значит эта их «драма»? Но через мгновение на меня нахлынуло осознание. Я мог слышать. Чувствовал тепло кожей. Не ощущал боли. Дышал и, судя по всему, лежал на чём-то очень мягком.

– Открой глаза, славное создание, – приказал мужчина. И мои глаза поневоле распахнулись.

Я не привык, чтобы мне указывали, и хотел уж вскинуться, поставить наглеца на место, да так и застыл с открытым ртом. Мужчина был высоким и… я не мог подобрать слово. Не злым – но от него веяло силой. Волосы рыжие, словно пламя огня, а кожа белая, хотя даже не так. Он казался бледным, словно нечасто видел солнце. Больше я ничего разглядеть не мог, вся фигура мужчины была скрыта черным плащом, который был соткан словно из самой тьмы, и лишь сверкала застежка под подбородком. В свете костра она блестела золотом и каменьями, что отражали свет, который, преломляясь, переливался всеми цветами радуги. К нам часто захаживали Путешественники для обмена, и у Уллы было много драгоценностей, но я никогда не видел и даже не слышал о таком камне, что содержит все цвета сразу. Незнакомец чуть сместился, и сияние камней погасло. Они стали просто прозрачными. Не иначе колдовство какое. И тут я увидел, в какой именно знак складывается узор из каменьев. В знак Велеса. Удивление было так велико, что я вытаращился на застежку и, кажется, даже рот приоткрыл.

– Полно, мой мальчик, – мужчина небрежно махнул рукой. – Незачем пугаться. Тем более ты еще очень слаб. Не дело так волноваться.

– Я… – голос не повиновался, и я сглотнул. В горле пересохло. – Я не пугаюсь.

– Конечно-конечно, – поспешил виновато улыбнуться бог. Мне. Виновато. Улыбнулся. Бог. – Нечасто удается беседовать с правителями. Растерял деликатность.

Он снова сказал слово, которое было мне непонятно, и я начал потихоньку заводиться. Обычно так делают, чтобы унизить. Показать превосходство. «Прекрати, Улак! – одернул я себя. – Перед тобой бог!» Но злость никуда не уходила, лишь тлела внутри разгорающимися углями.

– Я вижу, что процесс уже начался, – Велес внимательно посмотрел на меня.

– Да, мы успели в последний момент, – неожиданно вклинился второй мужчина. Я завертел головой. Кален, до этого без движения сидевший на скамье, подал голос.

Наконец я смог разглядеть, где очутился. Судя по устройству комнаты – в очень маленьком чуме. Втроем мы еле вмещались, хотя, пожалуй, бог занимал места больше, чем любой смертный. Обстановка была приближена к привычной мне. Шкуры, очаг… Травы сушатся на веревках. Удивительно смотрелась лишь скамья – такие мы обычно ставим на улице, и то для удовольствия. Пришлый обычай. Его ввел мой дед благодаря Путешественникам. Именно из-за них все диковинки и новинки появлялись в поселении.

Мысли путались. Одна картинка в голове сменяла другую. Я удивился, что нигде не вижу Мару, хотя буквально недавно слышал ее голос. Это почему-то беспокоило меня, словно я потерялся во времени. Сколько прошло с тех пор, как я очнулся? А с момента нападения волка? Моя… моя семья. Мои люди.

– Где я? – прохрипел я, возвращаясь взглядом к богу. Безусловно, он здесь главный.

– В безопасном месте, – ответил Велес. Кален на эти слова недоверчиво хмыкнул.

– Мне нужно домой! К семье и людям, – я попытался сесть, но бог поднял руку ладонью вверх, и я будто на стену налетел, снова без сил повалившись на шкуры.

– Не самое умное решение сейчас, – тон бога не был властным, но я вдруг понял, что принимать решения по своей воле придется нечасто. – Ты опасен для простых людей, пока не научишься управлять своей силой.

– Что произошло там… с волком? – осторожно спросил я.

– Мы совершили обряд. Заметь: с твоего согласия, – ответил бог.

– Заметь: я не прошу свое слово назад! – я начал снова раздражаться. Злость красной пеленой застлала глаза. – Лишь хочу знать, что произошло!

– Ты принял в себя силу волка вместе с его сердцем, – объяснил Велес так, словно интересовался, не хочу ли я выпить отвар трав. – Теперь при следующей же полной луне ты переродишься. И обряд будет до конца завершен… мы так думаем.

– Вы… думаете? – с неверием спросил я. – Но точно не знаете?

– Ты первый в своем роде, – развел руками Велес. – Никто никогда не делал такого прежде.

– Я всегда буду… зверем?.. – убито прошептал я.

– О нет-нет-нет, – бог, взметнув полы плаща, устроился рядом с Каленом. – Позже, когда научишься владеть своей силой, сможешь превращаться по желанию. Именно так я задумывал. Но пока… боюсь, обороты будут спонтанными.

– Что? – незнакомые слова пугали и злили меня.

– Ты не сможешь управлять этим, – разъяснил Велес. – Пока не научишься брать злость и ярость, охватывающие тебя, под контроль. Не беспокойся, Кален и Мара научат. Мы слишком долго ждали подходящий экземп… достойного не для того, чтобы бросить его с этим один на один.

– Да уж, долго – не то слово, – хмыкнул Кален. – Четыреста лет тут торчали. Мара чуть с ума не сошла, но у нее хотя бы была другая… работа.

– Четыреста лет? – я помнил, что уже слышал это, но решил, что это была часть горячечного бреда.

– Да, ты оказался первым, кто откликнулся на Зов, – внезапно снова заговорила Мара.

Я не слышал, как она появилась, и повернул голову ко входу в чум. Несмотря на суматоху после битвы с волком, Калена мне удалось разглядеть, но Мару я не запомнил вовсе. Она была очень молода, черноволоса, маленького роста и одета не по погоде. Легкое белое платье развевалось, а на руках красовались перчатки. Я знал, что такие носят в Столице для красоты, – но зачем перчатки здесь? Глаза девушки смотрели прямо перед собой. Она была слепа.

– Вы пытались сделать это и до меня? – спросил я, хотя ответ был ясен.

– Конечно, не по лесам же мы здесь гуляли столько времени, – хихикнула она. – В такой-то холод.

– Некоторые, как твой дед, были глухи к Зову, – продолжил Кален. – Другие же, как твой отец, – слишком восприимчивы.

– Вы… знаете, что случилось… с отцом? – внезапно севшим голосом прошептал я.

– Да, – Кален отвел глаза. – Зов свел его с ума, и он шагнул за край.

– Что за Зов? – я не понимал значение, которое они вкладывали в это слово.

– Велес прислал нас сюда очень давно, – пояснил Кален. – И начал Зов. Вам, смертным, он кажется голосом леса. Ведь лес говорит с тобой, Улак.

– Лес говорил и с моим дедом, – буркнул я, не желая признавать, что в детстве думал, что голос леса слышат все. Да и вовсе не вкладывал в него что-то мистическое.

– О нет, – ухмыльнулся Кален. – Твой дед был просто опытным охотником. Ты первый, кто услышал Зов и остался в своем уме.

Я не знал, чего мне хотелось больше – засмеяться или ударить этого почти седого молодого парня. Во что я ввязался? «Что, Улак? – сказал голос деда в моей голове. – Думал, получишь назад жизнь почти у самой черты, а платить не придется?» Кроме как на себя, пенять не на кого. Раз они пытались столько лет, подходящий остолоп обязательно бы нашелся – вопрос времени. Если для них четыре столетия – лишь досадная задержка, они добились бы своего в любом случае.

– Так что мне придется делать? – я впился глазами в лицо Велеса. – Какова цена моей новой жизни?

– Ты мне нравишься, Улак, – засмеялся бог. – Не зря Зов выбрал тебя. Пока что тебе нужно понять природу своей силы. После мы создадим армию тебе подобных.

– Что? – сипло прошептал я, холодея от ужаса.

– А какой толк от одного создания, хоть бы и очень сильного? – Велес удивленно приподнял брови.

– Мы будем стеречь здесь людей… тысячелетиями? – я так и не понял, что он задумал.

– Нет, что ты, – благодушно усмехнулся бог. – Думаю, после тебя всё будет гораздо проще. Но мы увидим это… позже. А твоей задачей будет, как и обычно, вести людей за собой.

– В бой? – прошептал я.

– Не в тот бой, который ты представляешь, – загадочно ответил Велес. – Не все битвы ведутся на поле брани. Иногда война бывает… скрытой.

Я так ничего и не понял толком, кроме одного. Я нанялся на вечную службу к богу, о котором знал очень мало и поверхностно, хоть и поклонялся ему с самого детства, как и мой отец, и отец моего отца, и отец отца моего отца. Рвать на себе волосы было поздно: сделка совершена. Я дал слово, и мне его держать, дабы не опорочить честь рода. Но впереди много-много времени, чтобы разгадать все тайны и смыслы того, что сейчас непонятно. Я не хотел быть просто послушной куклой в чужих руках. Я желал знать, за что и против кого буду сражаться. Хотя, вспоминая легенду, рассказанную Марой во время моего бреда, начал догадываться. Но сейчас меня мало волновала судьба мироздания. Мои заботы были куда и куда мельче тех, что беспокоят богов. Но составляли весь мой маленький мирок.

– Я должен увидеть семью, – я постарался, чтобы голос звучал так же властно, как у Велеса. – Жена с ума сойдет, когда я не вернусь с охоты. Она должна знать, что я жив.

– После полной луны, – отрезал Велес. – Когда станешь безопасен для нее.

И как бы я ни хотел спорить, но безопасность Уллы и детей была на первом месте. С этого дня я начал делать зарубки на опоре чума, отмеряя дни до полнолуния и первого превращения.

7. Год 445 от Великого Раскола

Дни потекли один за другим, смазываясь в мутное пятно. Какое-то время (если судить по наступлению темноты, то прошло шесть дней) я промаялся на шкурах. Это нельзя было назвать болью: вряд ли после обряда неприятные ощущения тела могут принести мучения, но было неудобно ощущать себя беспомощным. Я исходил по́том, порой метался в бреду, страдая от наваждения, будто тело мое принадлежит кому-то другому. С рассветом кости начинало ломить, а мышцы деревенели. Бывало, я не мог пошевелиться несколько часов. Но вот лихорадка отступила, и на седьмой день я поднялся со шкур. Ноги мелко противно тряслись, и я сделал два неуверенных шага, после чего повалился на скамью.

– Привыкнешь, – пообещала Мара и протянула чашу с дымящимся питьем.

– Очень надеюсь, – я ненавидел ощущение беспомощности.

Травы оказались отвратительными, и я еле подавил рвоту после первого же глотка, хотя желудок был пустым: я не ел ничего тяжелее жидкой бурды, которую вливала мне в рот Мара, пока метался в горячке. Кален исчез. Я не спрашивал куда, а девушка не говорила. По ночам иногда я видел силуэт Мары, застывшей на скамье, и было неловко, что я занял их с Каленом постель. Другой в чуме не было. Но утром Мара всегда была бодрой. А пару раз, очнувшись от бреда среди ночи, я понимал, что и вовсе один в чуме. Тогда становилось не по себе. Не страшно, но… странно. Словно потерялся. Поутру это чувство исчезало без следа.

На удивление, выпив отвар, я почувствовал, как слабость отступила. Тело налилось силой, и я ощутил, что к жизни возвращается каждая часть моего естества. Казалось, я воспринимал отдельно кожу, жилы и внутренние органы, но в то же время чуял отклик всего организма. Как будто, слушая ритуальную песню, ты поглощаешь ее полностью, но одновременно умеешь разделить звучание разных инструментов и голосов. Это было необычно. Пугало и вдохновляло. Хотелось бежать, подпрыгнуть, посмотреть, на что способно мое новое, здоровое, сильное тело.

– Велес! – шутливо проворчала Мара. – Я теперь не заставлю тебя снова лечь, так ведь?

– Ни за что, – иногда я подозревал, что она лишь притворяется слепой. Но глаза ее всегда были пусты и неподвижны. Так играть невозможно. Неужели она настолько чувствует всё вокруг?

– Хорошо, – рассмеялась она. – Беги, но не ходи далеко. Ты знаешь…

Да-да, я мог быть опасен для людей. Я слышал это. Забывшись, махнул ей рукой на прощание и, как был – в набедренной повязке, – выскочил из чума. За неделю прилично похолодало, но я не ощущал себя замерзшим. Было жарко, даже горячо. С места я рванул вперед. Сначала старался бежать легко, но чувствовал себя до того хорошо, что через несколько мгновений понесся в полную силу. Мир вокруг был ясный и четкий. Несмотря на огромную скорость, я видел каждую веточку, слышал каждый шорох в лесу, чуял пряный запах подгнившей листвы и первых снегопадов, которые вот-вот обрушатся на землю. Это было непередаваемо – настоящее, ничем не замутненное ощущение единения с лесом.

Теперь я тренировался каждый день. Иногда бег занимал почти всё время светового дня. Но больше прочего нравилось нестись по лесу во весь опор ночью. Почти не хотелось спать, появился аппетит. Мара шутила, что я ем как молодой медведь. Кален вернулся, и с ним мы стали ходить на охоту. Я предпочитал плохо прожаренное мясо, которое сочилось кровью. Легко мог съесть зайца за раз, сам удивляясь своей прожорливости. Кален предположил, что теперь это моя норма.

– Улла свихнется, – хохотнул я. – Меня теперь не так просто прокормить.

– Подобных тебе больше нет, – сдержанно ответил Кален; чувство юмора у него было паршивым. – Мы не предполагали, что тебе будет нужно столько пищи. Но уж как есть.

Он был до тоски унылым и редко улыбался – только в присутствии Мары. Когда же мы были наедине, на охоте, лицо Калена почти всегда было печально. Я хотел было спросить его, почему так, но вспомнил жену, и желание говорить пропало. Я скучал по Улле, на сердце было неспокойно. Да, наша дочь должна была родиться лишь через три месяца, но всё же. Как Улла перенесла то, что я не вернулся с охоты? Она была сильной и никогда не сдавалась, я редко видел, чтобы жена плакала или беспокоилась. Чувствует ли она, что я жив и в безопасности? Должна! Я говорил с ней в своих мыслях день за днем, даже лежа в горячке. Молился, чтобы посетить один из ее снов и сообщить хорошие вести. Но беременность всегда мешала видениям Уллы, и оставалось только надеяться на связь наших душ и сердец. Она должна знать, что я жив.

Ответ я получил через седмицу, но совсем не тот, что ожидал. Мы с Каленом, как всегда, охотились. Мелкие пушные звери, не говоря уже об оленях, почуяли опасность вблизи нашего жилища и разнесли весть по лесу. Мы шли уже час, но вокруг не было ни души. Я знал это, и Кален знал, но всё равно упрямился и не желал идти дальше. В итоге, проспорив почти до обеда, мы таки двинулись в сторону юга. Оленей гнать сил не осталось, придется довольствоваться кем поменьше и завтра вновь отправляться на охоту. А то и вовсе сидеть голодными. Зверь внутри меня заворочался, и уснувшее было раздражение приподняло голову. Злость в эти дни накатывала нечасто, и то я справлялся с ней на удивление быстро, стоило лишь вспомнить жену или сына.

Мы крались на юг уже полчаса, когда я почувствовал биение маленького испуганного сердца. Опять зайчатина! Не самое любимое мясо. Но выбирать не приходилось. Я перешел на бег, Кален бежал следом. Он сильно уступал моему новому телу в скорости. Я уже видел зверька, хотя до него было далеко – стрелять не стоило и пытаться. Но за свистом ветра в ушах и жаждой добычи я не услышал еще два сердца, с грохотом гоняющих кровь. Когда до цели было локтей пятьдесят, прямо передо мной пронеслась стрела и вонзилась в мохнатое тельце. Мне казалось, что я слышал, как острие разрывает плоть. Голод заслонил разум, остались лишь инстинкты. Я готов был броситься наперерез соперникам, что отобрали добычу, – и краем сознания уловил знакомый запах дома. Выбросив левую руку, зацепился за тонкий ствол дерева и чуть не вырвал конечность из сустава – только бы остановить несущееся тело, озверевшее от голода. Пока я царапал ногтями кору, призывая разум не сдаваться зверю внутри, меня нагнал Кален.

– Тихо-тихо, – прошептал он мне на ухо, придавливая всем весом к несчастному стволу. Парень выглядел словно мешок костей, но оказался довольно сильным и смог сдержать меня.

Какое-то время мы молча боролись, но наконец мое тело сдалось здравому смыслу и напору Калена. Резко выдохнув через стиснутые зубы, я прислонился лбом к стволу.

– Всё в порядке… в порядке… – задыхаясь, прошептал я, но Кален не обращал внимания, всё еще наваливаясь и обездвиживая.

Лишь несколько мгновений спустя, когда мое сердце вернулось к нормальному ритму, друг отступил назад. Я перевел дыхание и прислушался. Мы остались незамеченными. Охотники были так увлечены сраженным зайцем, что не видели ничего вокруг. С удивлением я осознал, что они всего лишь юнцы и с ними нет никого из взрослых. Тот, что стрелял, не промахнулся ни разу. Нужно приглядеться к нему на ежегодных состязаниях. Неужели сбежали из-под надзора и принялись самовольно охотиться, чтобы впечатлить кого-то? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, перед кем обычно выделываются юнцы. Явно тут замешаны спор или девушка. Надрать бы им уши за то, что так рисковали. Я снова начал злиться, но тут смысл слов одного из них пробрался в мой одурманенный мозг.

– Значит, она при смерти? – спросил стрелявшего светловолосый паренек.

– Матушка говорит: если жена вождя не очнется, нужно выбирать опекуна, – бросил мальчишка с луком. Я видел, как шевелился пушок над его верхней губой, пока он произносил эти слова.

– Опекуна? – спросил белобрысый.

– Да, – закатил глаза стрелок. – Пока сын вождя не подрастет.

Он поднял тушку, вытащил стрелу и передал зайца младшему товарищу. Вытерев древко о штанину, лучник вернул ее в колчан, и они отправились дальше, пока я стоял и хватал ртом воздух. Что-то случилось с Уллой. Что-то очень плохое.

– Спокойно, – Кален поднял руки вверх, словно я был диким зверем, а он пытался то ли сдаться, то ли успокоить.

– Отойди, – тихо ответил я, но голос прозвучал глухо и угрожающе.

– Успокойся, Улак!

Я видел, что еще секунда – и друг снова навалится на меня, пригвоздив к дереву.

– Ты знал, что моя жена больна?

Лучше бы ему не врать.

Кален кивнул. Они знали – оба знали – и скрывали. «Потому что никакие они тебе не друзья, остолоп! – прозвучал внутренний голос. – Распустил нюни! А они просто используют тебя».

Я сделал обманный выпад и, когда Кален дернулся, чтобы утихомирить меня, побежал совсем в другую сторону. Сделав крюк, во всю мощь своего быстрого тела понесся к поселению. Улла пострадала или заболела. Она нуждается в моей помощи. Я не могу оставить жену без поддержки.

Кален что-то кричал вслед, но я не слушал. Главное сейчас – быть с семьей.

8. Год 445 от Великого Раскола

Я был у поселения в сумерках. Прокравшись вокруг ограждения, попытался подобраться к знахарскому чуму, что стоял у самой Рощи Перерождения. Не верилось, что Уллу выселили в общее жилище, но шкуры нашего шатра я нашел распахнутыми, а внутри никого не было. Неужели жители решили, что началось новое поветрие, и выставили чум моей семьи на очищение солнцем? Где же тогда сын?

Вокруг знахарского шатра сновали. Не заходили, но шастали мимо. Хотелось закричать, чтобы проваливали по своим делам, – тогда смог бы забраться внутрь без свидетелей. Конечно, что делать с теми, кто лежит на соседних шкурах с женой, я не подумал. Наконец шаги смолкли. Чуть позже показались юнцы, отнявшие мою добычу. Они были тяжело нагружены заячьими тушками. Упущенный мною зверек не был у них единственным – их охота удалась на славу. Мне же до голода не было дела. Сейчас волновала лишь Улла. Когда все собрались у костра на ужин, я решил рискнуть и пробраться к жене. Всеобщее молчание удивляло. Всё время, пока я наблюдал за знахарским чумом, никто ни разу не упомянул меня или Уллу. Не хотелось думать о самом страшном.

Оказавшись в чуме, принюхался. Заразой не пахло. В дальнем углу горел одинокий огонек, всё остальное огромное пространство погрязло во тьме. Я различил стук лишь одного взрослого сердца и одного детского. Они освободили для Уллы целый чум?! Немыслимо! Что здесь творится вообще?

Прекратив таиться в тени, я спокойно пошел на огонек, хоть и не нуждался в нем: мои глаза прекрасно видели и в темноте. Сын свернулся клубочком на соседней с матерью шкуре, и мне хотелось отлупить того, кто пустил ребенка в знахарский чум, но потом мой взгляд наткнулся на фигуру жены. Она лежала на спине под тонким одеялом из шерсти, которое я выменял у Путешественника и подарил ей на какой-то глупый праздник. Но шокировал меня не беспомощный вид лежащей без движения Уллы, а… ее живот. Он был до странного плоским. Нет-нет-нет, я не мог ошибиться с датами и опоздать к рождению дочери. Провел в бреду больше времени, чем думал? Кален и Мара запутали меня? Я был вдали от дома дольше, чем предполагал?

Опустившись на колени, я провел костяшками по влажной от пота щеке Уллы. Она вздрогнула, но не проснулась.

– Ш-ш-ш, Улла, – прошептал я, чтобы не будить сына. – Проснись, жена моя.

– Улак… – слабо пробормотала Улла. – Только не снова… Не сейчас…

Я настойчиво, но нежно потеребил Уллу за плечо. Очевидно, она мучилась дурным сном. Я мягко тряс ее, пока веки не приподнялись и мои глаза не встретились с рассеянным безжизненным взглядом жены.

– Улак! – шепотом закричала Улла, пытаясь сесть. Но тело не слушалось, и она лишь протянула руки, неожиданно больно вцепившись пальцами в мои голые плечи.

– Всё хорошо, хорошо, родная, – успокоил я, осторожно разжимая хватку ее пальцев, и сжал горячие мокрые ладони в своих. – Теперь я здесь. Я позабочусь о вас.

– Как ты… Они… – лепетала Улла. Я никогда не видел ее такой потерянной и беспомощной, сердце мое сжалось от тоски и боли.

– Не тревожься, душа моя, – позвал я ее, пытаясь освободить сознание жены из дурного сна. – Я рядом и заберу тебя отсюда.

Точнее, найду и убью того, кто запихнул совершенно больную Уллу в пустой, всеми покинутый чум. Еще и бросив с ней ребенка – будущего вождя племени! – и тем самым подвергнув его опасности.

– Ты не понимаешь… – медленно проговорила Улла, и взгляд ее прояснился. – Всё сбылось. Они были правы…

– О чём ты твердишь? – я не понимал ее сбивчивую речь. – Где наша дочь?

Жена, ничего не ответив, села. Действие далось с большим трудом, но она остановила меня жестом, когда я было кинулся помогать. Распрямив плечи, хоть и с усилием, она окинула меня внимательным взглядом. Я одновременно узнавал ее и не узнавал. Глаза Уллы, прежде смотревшие всегда с теплотой и любовью, были холодны, как черная промерзшая земля. Жена глядела на меня плоско, без жизни и огня.

– Значит, сбылось, – с обвинением сказала она.

– О чём ты? – я ума не мог приложить, что она имеет в виду. – О чём ты говоришь? Кто поместил тебя сюда? Где наша дочь?

– Наша. Дочь. Мертва! – отчеканила Улла. Каждое слово впивалось словно удар хлыста. Каково должно быть жене… Она просто потрясена и опустошена – вот откуда этот взгляд.

– О-о-о, родная, – я попытался обнять ее и подарить поддержку и утешение.

– Не прикасайся ко мне, – внезапно прошипела Улла, словно змея. – Это всё твоя вина! Я потеряла нашу дочь!

– Что?! – я в ужасе уставился на эту чужую женщину, что притворялась моей Уллой.

– Они нашли тело волка! – провыла Улла, и я испугался, что она разбудит сына. – Ты! Убил! Волка! Ты навлек на нас проклятие! Мы прокляты!

– Прекрати! – я обхватил ее плечи и встряхнул. – Волк напал первым! Он загрыз Йелле и Осака и разорвал мне горло!

– Неправда! – захлебывалась Улла. – Йелле и Осак убиты человеческим оружием. Ты сошел с ума! Убил товарищей, надругался над священным животным, навлекая проклятие на весь наш род!

– Улла! – ей было нужно прийти в себя, но я не мог дать ей пощечину. Я просто не мог поднять на нее руку. – Улла! Посмотри на меня! Это неправда.

Я заметил, что трясу ее как тряпичную куклу. Глубоко вздохнув, я выпустил жену из своей стальной хватки. Очевидно, всё, что ей сказали про смерть Осака и Йелле, – ошибка. Или ложь. Улла подняла заплаканное лицо.

– Посмотри, – прошептала она севшим голосом. – Вот он ты, живой. А вот я – потерявшая ребенка в ту же ночь, как ты пропал. Я думала… думала, ты тоже погиб. Но охотники сказали, что видели тебя, бегущего на север. Я не хотела… не хотела верить. И вот он ты…

Я опешил. Как такое может быть? Я помню, как волк сомкнул зубы на моей шее, как растерзал моих друзей. Помню Мару и Калена, их рассказ про обряд. Я не мог уйти с той поляны своими ногами. В ужасе я отшатнулся… Неужели… Может быть, Улла права. Я повредился умом? Придумал встречу с богом, убил своих людей, поднял руку на священное животное… Могло ли так случиться?..

Но тут я вздохнул и понял, что чувствую аромат мяса, которое едят у костра. Слышу, что сын во сне намочил штанишки, а Улла издает слабый запах страха. Тело отозвалось каждой частичкой, готовое бежать, защищаться, нападать. Всё это правда, здесь, со мной.

– Нет, Улла, – тихо и четко сказал я. – Не знаю, кто врет или со страху что увидел, но волк напал первым. Он убил Йелле и Осака и перекусил мне глотку.

– Ты… не убивал волка? – с надеждой прошептала жена.

– Убил, – нехотя сказал я, и она снова тихо завыла. – Но защищаясь. Животное было бешеным.

– И где твоя рана на шее?! – вскричала Улла, сын захныкал и заворочался, но не проснулся.

– Успокойся, – урезонил ее я. – Ко мне явился Велес и принял на службу.

– Велес? – Улла начала отползать от меня по шкурам. – К тебе явился бог?

– Понимаю, в это сложно поверить. Но я никогда не обманывал тебя. Бог явился ко мне и дал сердце волка вместо моего, которое остановилось.

В ответ Улла прекратила плакать и смертельно побледнела. А после повалилась на шкуры и начала вырывать волосы на своей голове, беззвучно крича. Почему она так? Я буду служить богу, которому мы поклоняемся, и смогу оборачиваться волком, как гласили легенды нашего племени. Отчего Улла так жутко откликается на мои слова? Я испугался, что жена повредилась рассудком от потери ребенка. Изо всех сил я пытался сдержать ее истерику, но она впилась пальцами себе в лицо. Мне стало страшно: она словно пыталась выцарапать свои глаза. Не выдержав, я силой оторвал ее руки и легонько шлепнул по щеке. Она расцарапала себе всю кожу, и теперь вместо слез по лицу ее текли тонкие струйки крови. Зверь внутри меня заворочался, требуя… Я отскочил от Уллы в испуге.

– Ты! – ткнула она в меня пальцем. – Мой отец был прав! Ты – погибель нашего народа!

– О чём ты говоришь? – с удивлением спросил я, всё еще пытаясь разобраться, чего требует зверь внутри. Кто-то из нас двоих точно сошел с ума. Разве она не слышала, что мне была оказана великая честь служить нашему богу?

– Отец предупреждал меня! – Улла всё больше впадала в неистовство. – Он говорил, что ты за создание, но я не верила!

– Что?! – всё вышло из-под контроля, я перестал понимать, о чём мы говорим.

– Моему отцу было видение, – выплюнула Улла. – Что ты уничтожишь наш народ. Убьешь священного волка, и проклятие погубит всех нас. Он устроил наш брак, чтобы я могла быть рядом и направлять тебя.

– Устроил наш брак? – потрясенно прошептал я. – Чтобы ты следила за мной?..

Всё было ложью. Вся моя жизнь – притворство. Все эти годы, наполненные, как мне казалось, любовью и смехом. Теплом. Чувством родства души.

– Ты… – я начал задыхаться. – Ты…

Ярость застилала глаза. Зверь внутри ворочался и нашептывал, что она лживая, подлая, искусная притворщица!

– Улак, – в ужасе зашептала эта женщина. – Я не верила ему… я…

Но зверь больше не слушал. Зверь повалил меня на спину и вырвался наружу. Часть меня наблюдала полную луну в верхнем стыке чума, другая же повторяла: «Рвать! Крушить! Убить!»

Извернулся. Под лапами человеческая постель. Шкуры добычи. Тепло. Тепло тут спать. Пахнет покоем. Смердит страхом. Сопят-сопят-сопят. Громкие. Вдалеке поют. И впиваются зубами в мясо добычи. Вонь! Мясо испортили. Мясо! Еда. Рвать! Крушить!

Женщина. Закричала. Визг. Утихомирить.

Прыжок. Зубами. Рвать. Еда! Мясо! Кровь!!

Лакать. Еще. Еще.

Крик. Детеныш. Детеныш. Детеныш.

Ползет навстречу. Рвать!

Нет!

Родной детеныш! Пахнет мной.

Назад.

Топот. Крики. Огонь. Огонь.

Толпа бежит.

Назад! Скрываться!

Женщина булькает кровью. Кровь! Лакать!

Нет!

– Волк… Улак… – булькает женщина, пока лапы несут меня прочь. – Волк… Улак…

Бежать. Скрыться. Больно!

9. Год 445 от Великого Раскола

Я очнулся на рассвете в овраге, полностью голый и вымазанный в крови, которая присохла к коже бурыми полосами, словно грязь – к шерсти пса, извалявшегося в луже.

У меня не получалось вспомнить, почему и как я ушел из чума после ссоры с Уллой. Острая боль от сказанных ею слов до сих пор жгла сердце. Но убегать в расстроенных чувствах было поведением не мужчины, а мальчика. Да, вначале наши отношения были устроены советом племени – экая невидаль. Но после прошло много лет в мире и покое, и пусть Улла и не любила меня так, как я ее, тем не менее я мог надеяться, что уважала и ценила. Мы дали жизнь двоим детям! Это не просто шутки…

И тут воспоминания обухом ударили меня по голове. Я закрыл лицо руками. Хорошо, что так и не встал, иначе точно бы повалился на землю. «Наша дочь мертва», – сказала Улла. Я прокручивал и прокручивал в голове то, с какой болью она выдавила эти слова, и сердце сжалось. Всё, что мне пришло в голову, – убежать, поджав хвост? Я должен был остаться и утешить ее. Понятное дело, она обезумела от горя. Улла была настоящей сумасшедшей матерью. Может быть, она и не любила меня, но ее любовь к детям не вызывала сомнений. Что же я за королобый осел? Бросил жену в непростое время!

С трудом, с третьей попытки, удалось сесть. Каждый сустав ломило. Нет, не скажу, что было больно: после обряда слово «боль» я не могу применять к таким незначительным неприятным ощущениям. Но ломота ощущалась даже после разминки. Словно перебрал вчера вина. Нашел тоже время напиваться с горя. Я готов был убить сам себя.

Наконец тело начало слушаться, и я огляделся. Как я мог остаться без набедренной повязки? На улице морозило, выпал очередной легкий снежок – предвестник наступающей зимы. Холодно мне не было, но разгуливать голышом по лесу и спать в овраге – не самое лучшее решение человека, который несет ответственность за семью и племя. Судя по деревьям, я не успел забраться в лес слишком глубоко и был недалеко от поселения. Лучше всего вернуться. Найти одежду, извиниться перед Уллой и попытаться разобраться со всем, что натворил.

«Мы теперь прокляты!» – прогремел в ушах голос жены. В голове вновь замелькали картинки вчерашнего вечера. Знахарский чум; сын, съежившийся в комок на шкурах; полное одиночество Уллы – в то же самое время, как вдалеке слышались оживленные голоса и смех общего ужина у костра; наша ссора, моя вспышка ярости…

Не тратя больше сил на восстановление памяти, я с места пустился бегом. К удивлению, у поселения оказался даже быстрее, чем рассчитывал. Утро только занималось, но было удивительно пустынно. Неужели без вождя люди совсем распустились? Почему никто не готовит завтрак, не хлопочет по хозяйству?

Я приблизился к жилищу нашей семьи. Если вчера оно выглядело распахнутым для проветривания, то сегодня я обнаружил его абсолютно пустым. Ни вещей, ни одежды – ничего. Словно там и не жили вовсе. Словно хозяева покинули этот мир навсегда и чум готовили к передаче другой семье.

Прокрался в центр поселения, к кострищу, хотя можно было идти не таясь: вряд ли бы меня обнаружили – на улице ни единой души и все чумы накрепко завешены.

Вместо дров, заготовленных для утреннего костра, в центре кострища был навален скарб. Приглядевшись, узнал шкуры из нашего с Уллой чума. Я запутался. Что тут творится? Уже не таясь, подошел и начал рыться в вещах. Нужно было прикрыть наготу, прежде чем выяснять, что произошло. Я искал одежду бездумно, отмечая, что в костер попали и драгоценности, и игрушки сына, и даже утварь. Словно хотели сжечь любое напоминание о нас. Стереть мой род с лица земли.

И тут раздались первые ноты прощальной песни. Я вскинулся, будто хлестнули плетью. Кто-то умер минувшей ночью?..

Вещи моей семьи в кострище и заунывные голоса, тянущие скорбные ноты, никак не желали сложиться в моей голове в единую картину. Ведь этого… Это не может быть правдой, так? Улла не могла… не могла оставить меня. Бросить в такой момент, когда мы ругались и… Ничего уже не исправить… К этому моменту я успел лишь натянуть штаны, а рубаха выпала из одеревеневших пальцев. Хотелось бежать, лететь к Роще Перерождения, но я лишь побрел в сторону песни, неловко переставляя ноги, будто пьяный.

Меня никто не заметил. Все пели, встав на колени и вознося хвалу Велесу. При очередном поклоне толпы поверх согнутых спин я увидел тело, и воздух вышибло из легких. Я еле удержался на ногах. Это была Улла. Но хуже всего было не то, что я увидел жену мертвой. Хуже-хуже-хуже всего был вид ее разорванного горла. Ее исхудавшее тонкое тело омыли, но рана всё равно выглядела жуткой. Жену загрыз дикий зверь. Дикий… зверь… Кто-то вроде волка…

«Волк… Улак…» – всплыл в моей голове предсмертный хрип Уллы.

Я попятился. Никто не обращал на меня внимания. Мир завертелся перед глазами: Роща сменялась картинками вчерашней кровавой расправы в знахарском чуме. Я пятился, пятился и пятился, пока не врезался спиной в дерево. Словно во сне, я развернулся и побежал. Лишь бы не видеть, не слышать, не знать. Но прощальная песня так и гремела в ушах, не смолкая ни на миг. Я бежал, силясь избавиться от звучания имени жены среди прочих мертвых, но погребальный вой плакальщиц всё звучал и звучал.

Пришел в себя я от крепкого тумака в лицо.

– Кален! – закричала Мара не своим голосом. – Полегче!

От силы удара я повалился наземь. Никогда бы не подумал, что тощий парень может так мощно дать. Звон в голове утих, и я заозирался. Как я оказался в их чуме?

– Пришел в себя? – спокойно спросил Кален, словно не он только что влепил мне от души.

– Я… – голос не слушался. – Как… здесь…

– Ты прибежал весь в поту, в крови, слезах и соплях какое-то время назад, – спокойно продолжил Кален. – Мы не могли привести тебя в чувство: ты бредил.

– Что случилось, Улак? – тихо прошептала Мара.

Она присела на корточки, чтобы быть вровень со мной. Выражение ее лица было полно печали, и мне казалось, что они оба уже знали ответы. Но это не мешало им испытывать сострадание. Я оглянулся на Калена. На нем была печать скорби, хотя голос звучал ровно.

– Случилось что-то непоправимое? – спросил друг.

– Я Уллу убил! – из моего горла вырвался вой пополам с воплем.

– Я говорил тебе… говорил… – Кален задохнулся, будто не мог продолжать, замолчал на секунду, а после закричал: – Ждать! Всё, что от тебя требовалось! Просто подождать!

Я ни разу не видел его таким полным… чувств. Словно это была его беда.

– Почему ты убил ее? – голос Мары дрожал от сдерживаемых слез.

– Мы ссорились… я… думаю, я обратился. И не смог сдержать зверя…

– Ты напал на нее в обличье волка? – внезапно голос Мары взлетел от радости.

– Да… – каждое слово будто вырывало кусок мяса из моей плоти. – Думаю… да. Я плохо помню.

Сердце обливалось кровью. Боль была такой, что все воспоминания об обряде померкли. Я чувствовал, как бьется в ужасе моя душа, раз за разом сгорая в огне стыда. Невыносимо. Хуже смерти, хуже агонии, хуже всего, что довелось испытать. Я хотел, чтобы это прекратилось. Я хотел исчезнуть, перестать существовать, превратиться в ничто.

– Я хочу умереть… – прошептал я, хватаясь за голову. – Как мне закончить всё это?

– Улак! – Мара протянула руку, но я отшатнулся и свернулся клубком на шкурах. Болело так сильно – хотя я не мог сказать точно, что болит. Любое движение, мысль, вздох приносили лишь новые волны боли. Я вспомнил, как дед говорил, что боль души не идет ни в какое сравнение с болью тела. Я никогда не верил. Самовлюбленный дурак.

– Я знал, знал, что так будет, – сокрушенно пробормотал Кален. – Он не сможет жить без своей семьи. И я упустил его!

– Мы не знаем, как всё будет, – Мара подскочила и начала ходить из стороны в сторону по их небольшому жилищу. Каждый ее шаг выводил мою боль на новый виток. Я еле сдерживался, чтобы не закричать в голос. Закрывая глаза, я видел лишь разорванное горло Уллы. «Это сделал ты!» – бил набатом голос в голове.

– Велес предполагал по опыту с Владаном, что, возможно… – наконец она остановилась и сказала осторожно: – Возможно, так передается дар…

– Дар?! – закричал я, катаясь по полу и пытаясь унять раскаленные угли в сердце. Но они всё жгли и жгли. Я вскочил. – Это проклятие! Никакой не дар! Улла была права! Мы прокляты!

– А если Улла… вернется? – спросил Кален, глядя на меня с жалостью.

– Ты думаешь… – я задохнулся. – Думаешь… я желал такой судьбы любимому человеку? Обращаться в опасного зверя?

– Со временем это можно будет усмирять, – Мара пыталась убедить меня, но, услышав мой яростный рык, поправилась: – Мы так думаем…

– Мы должны дождаться, вернется ли Улла, – примирительно сказал Кален. – Успокойся же, Улак!

Что он мог знать! Успокойся! Я представил бесконечную жизнь с тяжестью того, что сделал. Нестихающую боль в сердце год за годом. Чувство вины, бремя моего греха. Или еще хуже… Уллу, возрождающуюся из дерева Рощи страшным зверем. Кто станет следующим? Кто пострадает от нашего «дара»? Нет, я не хотел этого. Я не знал. Мне не вынести таких последствий своего малодушного страха смерти. Я проклял весь свой народ! Улла была права: я уничтожил нас. Мы все обречены.

– Я хочу разорвать договор! – выпалил я.

– Думаешь, это так просто? – усмехнулся Кален, и в его глазах я увидел отражение бездны. Будто он знал, о чём говорит. – Это не муха, от которой можно отмахнуться или которую можно прихлопнуть. Это, Велес тебя подери, навсегда. На-всег-да! Понятно тебе?

– Кален… – Мара положила руку ему на плечо, и парень умолк, пытаясь дышать ровно. Но я видел, что это дается ему нелегко. Если бы боль не жгла так сильно, то я бы даже посочувствовал.

– Должен быть какой-то… какая-то возможность, – я был готов умолять, ползать на коленях. – Если ты убьешь меня, то никто больше не пострадает. Это проклятие… дар… он умрет вместе со мной?

– Нет, мы не вправе дать тебе освобождение, – быстро ответила Мара. – Это не в наших силах…

– Но что-то сделать можно?

Она слишком поспешила с ответом. Что-то скрывает?

– Это, скорее всего, не спасет твою жену, если она вернется, – глухо пробормотал Кален. – Лишь принесет облегчение тебе самому. Однако дар – если он передается, как мы думаем, – будет жить.

– Но есть вероятие, что на мне это закончится? – с надеждой спросил я.

– Очень малый шанс, – нехотя отозвался Кален.

– Давай, – я подполз к нему на коленях. – Мы должны рискнуть.

– Кален, – предостерегающе прошептала Мара. – Велес может разозлиться.

– Всё пустое, – Кален махнул рукой. – Если она переродится, то нет разницы, здесь Улак или нет. Если же она умерла… посмотри на него. Он сломлен. Нам придется искать кого-то другого.

Они замолчали, а я тупо смотрел в пустоту, ожидая приговора. Внезапно меня пронзила новая боль, но не сердце и душу – а ввинчиваясь в кости. Почти облегчение. Я посмотрел на Калена – он шептал, глядя прямо перед собой.

– Мы оставляем за собой право вернуть тебя! – быстро выкрикнула Мара. – Когда – и если – понадобишься.

Я хотел было возразить, но она добавила еще поспешнее:

– Это будет очень нескоро.

– Мара, – Кален повернулся к ней, и боль исчезла.

– Ты можешь позволить себе роскошь сострадания, – прошептала она, распахнув слепые глаза еще шире. – Я же должна думать… о нас.

Он сокрушенно покачал головой, и, не успел я спросить, что значили ее слова, боль вернулась. Но я шагнул ей навстречу с радостью. Ощущал, как плоть моя плавится под силой заклятия, а мысли разлетаются и упрощаются, будто я вновь в волчьем обличье. Боль сердца утекает, ноша становится легче. Ярость и звериная злость не уходят, остаются со мной. Засыпают где-то глубоко, в самых костях.

– Надеюсь, там тебе будет покойно, – слышу последний шепот Калена и всхлип Мары, а потом просто перестаю быть. Не умираю, но растворяюсь.

III. Райские птицы

1. Год 834 от Великого Раскола

Очаг жарко пылал, а чум, хоть и стоял уединенно в лесу, выглядел давно обжитым. Много шкур на земле, надежные опоры. Это был дом, не просто временное пристанище. Рыжая девушка, удивительно красивая, зябко куталась в подобие шубы, а на ногах ее красовались отлично слаженные торбаса[5]. Но тем не менее рыжая тряслась от холода, будто стояла в легком платье на ледяном зимнем ветру.

– Как вы умудряетесь здесь жить столько лет? – сокрушенно спросила она, стуча зубами.

– Ты слишком изнежилась в безопасных землях Яви, дорогая Ягишна, – хохотнула в ответ вторая девушка. В отличие от рыжей подруги, она была одета до нелепого легко – в белое тонкое платье и летние черевички[6]. Длинные перчатки на ее руках смотрелись странно. Очевидно, они не для тепла – слишком блестящая и тонкая ткань.

– Ох, Мара, – прошептала рыжеволосая, и от одного взгляда на подругу ее передернуло. – Не всем же так повезло, как тебе.

Мара фыркнула. Она выглядела гораздо моложе подруги, почти девочка. И вела себя порой по-детски беспечно и неуместно, хотя разменяла уже несколько сотен лет. Ягишна не уставала удивляться, как Мара и Кален – такие разные люди (и можно ли их назвать людьми столько-то столетий спустя?) – жили душа в душу (и опять эти пустые человеческие слова), хотя были абсолютными противоположностями.

Легок на помине, в чум ввалился Кален, а за ним и Владан. И если первый запыхался, то любимый Ягишны, как всегда, был невозмутим и тащил огромную вязанку дров так, словно они весили всего ничего. Ягишна не удержалась и засмотрелась на Владана. «Никогда не надоест любоваться им, – подумала она. – Сколько бы ни минуло столетий».

Кален, заметив, что друзья играют в гляделки, лишь закатил глаза и, свалив кучу дров к очагу, в два шага преодолел расстояние до Мары. Он опустился рядом на шкуры и, как был – не снимая походного костюма, – потянулся к ней, прижав к себе, и заключил в объятия. Мара удовлетворенно вздохнула, невидяще смотря перед собой. Она безошибочным привычным движением умостилась в руках Калена, прижавшись спиной к его груди. В ответ он заключил любимую в объятия, переплетая пальцы в замок на ее животе.

– Ой-ёй, – поддел Владан, подмигивая Ягишне. – Вы как парочка подростков.

– Кто бы говорил, – буркнул недовольно Кален.

– А я и не отрицаю, – парировал Владан. – Это же только ты, дружище, вечно скорбен и напряжен, словно тебе палку засунули в…

– Так, – Ягишна оборвала явно нередкие дружеские подначки и, строго взглянув на Владана, сказала: – Он скоро будет здесь, а вы затеяли шуточки, словно пятилетки.

– А я, значит, для шуточек не гожусь? – раздался вкрадчивый голос от полога чума.

– Дядя! – воскликнула Мара, порываясь вскочить, но Кален не выпустил ее из объятий. – Проходи, пожалуйста. Мы тебя ждем.

– Да уж, смотрю, заждались, – иронично протянул мужчина, искоса глядя на Калена, который сморщился, будто съел что-то кислое. – Дорогой зять.

– Велес, – ровно поприветствовал Кален вошедшего.

Ягишна, поднявшись со своего места, шагнула к богу, и они тепло обнялись, а Владан с почтением поклонился повелителю. Кален чуть слышно фыркнул, но Владан и бровью не повел, сохраняя на бледном до белизны лице выражение глубокого почтения. Мара шикнула на Калена, и тот нехотя освободил девушку из кольца рук. Мара вскочила и с радостным вскриком бросилась на шею Велесу с такой силой, что бог покачнулся, а Ягишна едва успела ретироваться обратно на шкуры.

– Дорогая, – добродушно ухмыльнулся Велес. – Ну полно, полно. Твой муж сейчас зубы скрошит от такого теплого приема.

– Целых сто лет не виделись, дядя! – укоризненно воскликнула Мара, болтая ногами и не желая отцепляться от бога. – А тут скука смертная.

– Хорошо-хорошо, – Велес похлопал племянницу по спине, и она наконец удовлетворилась такого рода приветствием, расцепила руки и легко скользнула назад к Калену. – Теперь давайте о деле. У меня, как и обычно, времени не так много.

Веселость разом покинула чум. Ягишна выпрямила спину, приняв деловой вид. Владан вытянулся у входа, будто на страже. Мара и Кален продолжили свои объятия, но теперь был серьезен не только юноша, но и девушка.

– Расскажите о ваших успехах, дети мои, – попросил бог.

– Племя Уллы разрослось, – деловито начал Кален, не смотря на Велеса. – Они объединились со всеми кочевыми племенами севера. Теперь волкула́ки сильны как никогда. Боюсь, скоро скрывать большую популяцию станет проблемой.

– Не расплодились ли они излишне? – нахмурился Велес. – Не хотелось бы, чтобы из-за такой ошибки сотни лет кропотливого труда пошли прахом.

– Нет, – раздраженно ответил Кален. – Их не слишком много. Улла лично учит каждого обуздывать голод, и они не обращают всех подряд. Я лишь сказал, что они могут привлечь внимание в скором времени.

– Я тебя понял, – бог задумчиво посмотрел поверх голов собравшихся, будто мог видеть сквозь полог жилища. – Если всё пойдет по плану, этот вопрос вскоре решится. Владан…

Велес так и не присел и возвышался над сидящими Ягишной, Каленом и Марой. И даже высокий и широкий в плечах Владан казался рядом с богом сущим мальчишкой, хотя превосходил ростом своих друзей.

– Мы на сегодняшний момент оставили свои небольшие колонии в каждом поселении богов, – отчеканил Владан. – Они верны нам, умеют скрываться и смешиваться с людьми. Воспитывают детей в истинной вере. Жду сигнала к началу действий. Мы делали всё как ты велел.

– Все ли ведьмы соглашаются на союз с детьми ночи? – с любопытством поинтересовался Велес.

– Мы заметили, что они всегда тяготеют друг к другу, – ответила Ягишна и, помолчав, добавила: – Но не каждый раз вампиром становится мужчина, а ведьмой – женщина.

– Вот как? – Велес в любопытстве вскинул брови.

– Да, – Ягишна развела руками. – Но в итоге ведьмак всё равно склоняется к упырице. Удивительное явление.

– Не так уж оно и удивительно, – усмехнулся Велес, переведя взгляд с Ягишны на Владана и обратно. – Хорошо, я доволен вашими успехами. А теперь поведаю о своих. Простите мне мой скверный юмор, но птичка принесла мне на хвосте новость. Сва родила от Перуна выводок птенцов, а Даждьбог ни сном ни духом. По крайней мере, в это верит мой дорогой брат.

Мара после этих слов задохнулась.

– Он… возмутительно! – девушка беспокойно завозилась в объятиях Калена, но тот лишь погладил ее по плечу, нашептывая в ухо успокаивающие слова. Мара обмякла.

– Еще более возмутительно, – ответствовал Велес, – что птенцы эти были зачаты далеко не по обоюдному согласию.

У Владана заходили желваки, а Ягишна зло прищурилась.

– Оставьте, милые мои, – Велес сокрушенно махнул рукой. – Неужели вы думаете, что брат умеет отступать, когда хочет владеть чем-то… или кем-то?

– И чем могут быть полезны эти сведения? – безразлично спросил Кален. Казалось, лишь его не тронула судьба несчастной Сва.

– О-о-о, я расскажу тебе, дорогой зять, – протянул бог. – Настало время возвращаться из изгнания. Перун уже достаточно доверяет мне и готов сменить гнев на милость. Но каждому богу нужен город. Мне понравилось поселение Даждьбога. Рядом море, леса с лекарственными травами, есть достаточно места для погоста. Крайне удачное расположение, крайне.

– А куда же должны деться Даждьбог и Сва? – ехидно спросил Кален. – Так и уступят тебе свое место?

– Думаю, не уступят, – Велес соединил руки клином. Было заметно, что в тесном чуме ему неуютно. Он бы с удовольствием принялся ходить из угла в угол – так ему легче думалось. Но впятером здесь было тесно. Не то что ходить – просто сидеть без движения проблематично. Голос бога стал слегка раздраженным: – Но город останется без хозяина, когда их казнят.

– Казнят? – удивилась Ягишна. – За что же их казнить?

– Пока и правда не за что, – согласился бог. – Но именно над этим мы и поработаем в ближайшую пару десятков лет.

– То есть ты хочешь пустить в расход двух невинных богов? – уточнил Кален с иронией. – В своих целях?

– Поверь мне, Кален, – ровно ответил Велес, но лицо его окаменело. Он вцепился пальцами в сверкающую застежку своего черного плаща и процедил: – Среди Молодых богов нет невинных.

Кален стыдливо опустил глаза. Это была первая эмоция, которую он проявил за встречу. Ему было неловко, он знал, что ударил бога ниже пояса. Их противостояние с годами не утратило силы, но Кален уже не испытывал прежней ненависти к богу, а потому пожалел, что назвал невольных соучастников смерти Коры невинными. Среди Молодых богов и вправду не было тех, кто не запятнан кровью людей – а значит, и кровью любимой Велеса. Если бы кто-то причинил вред Маре, Кален уничтожил бы каждого, убил без жалости, растер в пыль. Он хотел было извиниться, но Велес, помолчав несколько мгновений, принялся рассказывать свой план. Из его голоса исчезли боль и гнев.

– Итак, – бог разве что пальцы не загибал, раздавая указания. – Мне нужно, чтобы вы снялись со своих мест и поселились в городе у моря. Но кочевать нынче не принято. Потому, прибыв в новое поселение, первое время не высовывайтесь – чтобы не возникали вопросы, кто вы и откуда идете… Затаитесь лет на десять-пятнадцать, пока к вам не привыкнут и не начнут считать своими.

– Как быть с Уллой? – обеспокоенно спросила Мара.

– Они пусть не заводят новых особей, – бросил Велес. – И сидят тише воды ниже травы.

– А наши лазутчики во вражеских городах? – спросил Владан.

– В поселении Даждьбога тоже есть свои люди? – внезапно спросил Велес.

– Да, – кивнула Ягишна.

– Отлично, – бог постучал указательным пальцем по подбородку. – Пусть они помогут вам освоиться, а остальные должны, как и прежде, ждать ваших указаний.

– Что дальше? – Кален, казалось, что-то прикидывает. – После того как станем своими?

– Дальше нужно проследить, чтобы Даждьбог узнал о Перуне и Сва, – задумчиво ответил Велес. – Если еще не знает. Как раз к этому моменту, как вы обоснуетесь в городе, птенцы войдут в силу. А потому, Кален, тебе придется потрудиться. Свести их с ума или убедить служить, наводя иллюзии тайного сговора с Даждьбогом, – решай сам. Мне дела нет.

Юноша окаменел, а Мара прижала руки ко рту, чтобы сдержать непрошеные слова.

– Всегда мне – самая грязная работа, – с му́кой прошептал Кален.

– Кто на что горазд, – жестко отрубил Велес, и это был первый раз за весь разговор, когда в чуме повисло нешуточное напряжение.

Ягишна, Мара и даже невозмутимый Владан с состраданием смотрели на бледного Калена. Тот, казалось, постарел разом на десяток лет. Но Велес был непреклонен.

– Это нужно сделать, – мягко, но требовательно сказал он. И Кален, погодя, кивнул.

Неожиданно бог склонил голову к плечу, словно прислушиваясь к звукам далекого эха.

– С сожалением вынужден вас покинуть, – торопливо пробормотал он. – Обсудим подробнее грядущие планы чуть позже. Отец призывает меня.

И, не сказав больше ни слова, Велес растворился в воздухе. Повисла тишина. Кален съежился на шкурах, уткнувшись в плечо Мары, часто задышал, а после, собрав ладонь в кулак, что есть сил ударил об пол. Земля содрогнулась.

– Тише-тише, – попытался вразумить его Владан.

– Ненавижу это! – провыл Кален.

– Милый, – Мара извернулась в его руках. – Ты знаешь, что Велес прав. Среди них нет невинных.

– А птенцы должны платить за грехи своих родителей? – спросил ее Кален.

– Нет, но… – Мара замолчала, не в силах подобрать слова.

– Почаще вспоминай, – в повисшей тишине голос Ягишны прозвучал очень громко, – что бо́льшая часть людей творит злодеяния очень даже с превеликим удовольствием и без твоей помощи, Кален. И ты еще даже не видел этих птенцов. Возможно, они все в своего папочку!

Кален сверкнул в ее сторону злым взглядом, но Ягишна лишь самодовольно сложила руки на груди и продолжила:

– А ты, часом, не забыл, что милостивый и справедливый Перун сделал с тобой и с Марой? – она ткнула в подругу пальцем, и Кален перевел смягчившийся взгляд на лицо Мары, находя ее слепые глаза.

– Давайте выдвигаться, – Владан откинул полог, и в чум ворвался холодный ветер, заставив Ягишну возмущенно зашипеть. Владан быстро задернул полог и бросил виноватый взгляд на девушку. Она в ответ лишь усмехнулась.

– Да, пора в дорогу, – согласилась Мара, обхватывая лицо Калена ладонями. – До поселения волкулаков большой крюк. Нам нужно предупредить Уллу о новом плане для стаи.

Кален на мгновение закрыл глаза, глубоко вздохнул и снова открыл. Что-то внутри него плавилось, ломалось и превращалось в нечто новое. Ему было тяжелее, чем друзьям, нести груз поступков, которые напрямую отражались на человеческих жизнях. Он не знал почему. Неужели столько столетий спустя он сам остался всего лишь человеком? Неужели груз бессмертия ему не по плечу?

2. Год 856 от Великого Раскола

Я смотрел на тело, распростертое внутри круга Столпов. Обнаженный, с обритой наголо головой и тонкой юношеской шеей, свернутой набок, мертвый парень напоминал беззащитного птенца. Образ дополнял широко раскрытый, словно просящий еды рот, подтянутые к груди коленки да изломанные руки, сложенные на манер крыльев. Противоестественная поза. Убитый лежал на боку, но обе руки было прекрасно видно со спины. Я понял, что их просто вырвали из плечевых суставов. Надеюсь, это случилось уже после того, как он умер. А еще были рисунки и письмена на алтарях богов. Кровью. Я поморщился. Отвратительно.

– Вот мерзавцы, – рядом возник Владимир. Сегодня он дежурил со мной в паре, и на вызов мы приехали вместе. Два часа на электромобиле по не самым лучшим дорогам кого угодно выведут из себя, но Владимир всегда был слишком эмоциональным.

– Мерзавцы или нет, они смогли проникнуть к Столпам незамеченными. – В этом преступлении было много тревожных фактов. – Как это могло случиться?

– Какие-то новые электронные штучки? – пожал плечами напарник.

– Нет таких электронных штучек, чтобы тебя не увидела ни одна живая душа, – недовольно буркнул я.

Проникновение к святыне мирового значения было первой проблемой. Но не единственной. Ритуальное убийство или же чудовищный акт вандализма – ни в первом, ни во втором варианте не было ничего хорошего.

Я проследил взглядом излом рук жертвы и пальцем в воздухе повторил очертание кровавого рисунка. Будто крылья и хвост. Я видел, как в моем воображении исчезают ритуальные руны и круг, замыкающий отвратительную композицию. Это буквально кровавое посмертное изображение птицы. Ерунда какая-то. Само тело распростерлось у подножия алтаря Верховного Бога. Судя по тому, что все остальные алтари разорены, идолы осквернены кровью и лишь жертвенник Перуна сияет первозданной чистотой и убранством, я склонялся к версии неизвестного ритуала. Слишком цинично и жестоко для вандалов.

– Не иначе сектанты головой поехали, – пробормотал Владимир, пытаясь зарисовать всё в точности. Очевидно, напарник пришел к тем же выводам.

– Сделай общий вид, а еще вариант без круга и рун. А сами руны в отдельности каждую, – попросил я и нехотя добавил: – Ума не приложу, я такого никогда не видел. Какая-то особо радикальная ветвь последователей Перуна?

– И они, определенно, практикуют запрещенные кровавые ритуалы, – Владимир проговорил фразу театральным шепотом, пытаясь выдать за шутку. Меня слегка раздражала его глупая бравада, за которой он пытается скрыть страх. Кивнув, я оставил Владимира и, войдя в круг Столпов, приблизился к телу. Хотелось посмотреть ближе. Я приготовился к смраду, но, на удивление, его не было. Металлический запах крови ощущался явно, но в остальном – лишь запахи ладана и воска с алтаря.

Я удивленно принюхался снова. Ничего. Парень был мертв давно. Это я понял еще в самом начале, быстро осмотрев сухие губы и помутневшую роговицу глаз. Сейчас же я пригляделся повнимательнее. Присел на корточки и аккуратно, чтобы не задеть письмена, наклонился. Под возмущенный возглас Владимира потрогал сначала изломанную руку, а после бедро. Умер шесть-семь часов назад. Почему не пахнет хотя бы естественными выделениями? Наклонившись ниже, я убедился, что, кроме крови, под телом ничего нет.

– Ты отойдешь от него?! – взорвался Владимир. – На язык еще попробуй, как двести лет назад.

– Он умер не здесь, – ответил я, игнорируя его истерику.

– А? – я заметил, что карандаш дрожит в руках напарника.

– Говорю, его принесли сюда сразу после смерти, часов семь назад, – я начал размышлять вслух. – Пока он был еще теплый. И придали вот эту птичью позу. А после разрушили остальные алтари.

– Давай без подробностей, – голос Владимира стал тонким, словно у юнца. – Дай мне просто закончить работу.

Да уж, как он работал следопытом с такими никчемными нервами? Явно безмятежный сон ему не грозит сегодня. А быть может, и во все ближайшие ночи. В его оправдание: с преступлением такого масштаба нам прежде сталкиваться не приходилось. Есть отчего кошмарами помучиться.

Лучшим решением казалось оставить напарника в покое, и я принялся молча рассматривать остальных идолов. Все они были обмазаны кровью, беспорядочные грубые разводы, без четкого рисунка. Целью, очевидно, было показать, что для преступников никакой ценности в этих фигурах нет. Почему же не тронули Перуна? Испугались Верховного Бога или поклонялись ему? Но в этом не было смысла. Перун и Молодые боги живут в согласии и мире, если верить легендам. Я взял себе на заметку поднять архивы, чтобы прояснить эти нюансы. Меня нельзя было назвать религиозным, а потому мои знания могут быть неточными.

Я ждал, когда Владимир закончит схему места преступления и за дело возьмутся потрошители. Двое приехали с нами и сейчас ожидали у Храма Жрецов. Это были новички на побегушках. Ни единого шанса, что настоящий потрошитель приедет сюда делать грязную работу. Хотя, как по мне, вся работа этого отдела была грязной.

– Готово, – наконец подал голос Владимир.

Поравнявшись с напарником, я заглянул в рисунок, который он повернул в мою сторону. Общий вид. Молча я ткнул в два участка, где он перепутал руны. Владимир поморщился и зыркнул волком. Я вновь показал ему жестом переходить к следующей схеме преступления. Он закатил глаза и перевернул страницу. Он только и думал, как сбежать побыстрее. На втором рисунке тоже были ошибки и неточности.

Владимир, уже не скрываясь, сверлил меня ненавидящим взглядом. Но я невозмутимо указал сначала на тело, а затем изобразил, как усиленно рисую. Сложив руки на груди, ждал, пока он закончит. Уверен, в душе напарник проклинал меня на чём свет стоит, но чхать я на это хотел. Его часть работы должна быть сделана безукоризненно, чтобы я начал делать свою. Так что может хоть дыру в моей груди просверлить злобными взглядами. Это не рядовая поножовщина или пьяная драка. Убийство, совершенное с особой жестокостью, продуманностью и цинизмом, – да еще и религиозной направленности! – у самого священного места нашего мира. Завтра это будет во всех газетах.

Напарник, недовольно пыхтя, доделал последние штрихи, и я протянул руку за схемой места преступления.

– Знаешь, – сказал Владимир, – я должен их зарегистрировать у дежурного. Утром все документы по делу будут у тебя на столе.

Он насмешливо кивнул, приподняв шляпу, и направился к Храму Жрецов, так и не отдав мне альбом. Он слишком истеричный для этой работы.

– Позови потрошителей! – крикнул я ему вслед.

Он ничего не ответил, и следующие несколько минут я размышлял, позовет ли он потрошителей или самому придется бежать за ними. Но вот вдалеке показались две фигуры. Они дымили папиросами и, подойдя к Столпам, бесцеремонно швырнули окурки под ноги и притоптали. Я неодобрительно покосился, но ничего не сказал. В нашем деле нечасто встретишь людей, что почтительно относятся к богам.

Как только тело перевернули на спину, ноги убитого нелепо разъехались, хотя руки продолжали сохранять прежнее положение. Но я даже не успел похвалить себя за верно определенное время смерти – взгляд застыл на груди жертвы. Прямо от ключиц, расходясь в стороны и соединяясь в районе грудины, до самого лобка шел точный ровный разрез. Я не заметил его раньше, потому что он был скрыт тенью. Аккуратные стежки. Будто его уже вскрывали. Неприятный холодок возник в районе желудка. Как я не заметил разрез раньше? Похоже на хорошую работу опытного потрошителя.

Парни тем временем погрузили тело на носилки. Молодые люди не выказывали никакого удивления, и я понял, что их еще ни разу не допускали до настоящей работы. Иначе бы шов не смог не вызвать у них подозрений – или как минимум привлек бы внимание. Или это равнодушие – притворство? Всмотревшись в лица коллег, заметил, что они молоды, практически дети. Дети, которые возят трупы. Практиканты или хорошие актеры?

Наконец один набросил на тело простыню, и, подхватив носилки, эти двое, тяжело пыхтя, короткими перебежками устремились назад, к Храму. Там нас ждал электромобиль. Я отправился за ними.

Жестом показав ждать, я проигнорировал недовольного Владимира, который нервно косился на тело, и устремился в Храм. Там меня ожидал Верховный Жрец, который и обнаружил мертвого парня. Допрос уже состоялся, и я лишь напомнил, что завтра его и остальных Жрецов, вплоть до учеников, ожидают в участке для уточнения деталей. Я не подозревал их всерьез, но повторно опросить был обязан. Также сообщил напуганному старцу, что они могут начинать омовение идолов и очистительный обряд. Все доказательства с места преступления собраны, схема сделана, нужно устранить следы святотатства до того, как подтянутся первые паломники.

– Не ездили бы вы, уважаемый, на этих богопротивных машинах в сердце веры Перуновой, – запричитал на прощанье старец. – Прогневается Верховный… Если уже не до конца разуверился в смертных.

– Отец, со всем почтением к вашей вере, но не могу же я, как двести лет назад, заставлять коней таскать мертвых и живых за тридевять земель, – я изо всех сил старался не раздражаться.

– Наказывают нас боги за гордыню, – Верховный Жрец осенил себя знамением Перуна. – Негоже божественную силу усмирять простым людям.

Еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза, я поклонился старику и сбежал по ступенькам к электромобилю. Это он еще наладонников не видел, а то бы сам пошел резать людей, дабы вернуть в лоно истинной веры.

Я обязательно дотошно допрошу каждого из жрецов – нельзя исключать их из списка подозреваемых. Обернувшись перед тем, как забраться в машину, я увидел, что Младшие жрецы уже суетятся с ведрами и тряпками, собираясь на место преступления.

Владимир занял переднее сиденье, и я с досадой понял, что придется ехать сзади, в компании одного из потрошителей и трупа.

Потрошители снова смолили и что-то оживленно обсуждали у электромобиля, но, лишь завидев меня, примолкли. Я подумал было, что никакие они не актеры. Напуганные мальчишки, которые пытаются сохранить лицо. Но решил не обманываться их невинным видом. Нельзя игнорировать необычные реакции свидетелей. Разве на учебе, хотя бы на схемах и рисунках, они ни разу не видели разреза потрошителя?

– Недавно в отделе? – небрежно поинтересовался я.

– Мое третье дело, – похвастался тот, что повыше.

– А у меня второе, – пробормотал коренастый.

Да уж, если они и вправду всего лишь невнимательные новички, не повезло ребятам. Только начали – и уже такое зрелище. Я внимательно пригляделся к ним. Бледные, но не блюют – знак крепких нервов или причастности? В первом случае у них есть все шансы задержаться в отделе. До конца практики доходят немногие. Если же мои подозрения верны, им предстоит много неприятных мгновений.

– В анатомичке бывали? – как бы между прочим спросил я, стоило нам тронуться в путь. Лучше подстраховаться и определить сразу: подозреваемые или салаги?

Оба с ужасом отрицательно затрясли головами. Впрочем, чего и следовало ожидать. Сначала таскай трупы пару лет, а потом, возможно, кто-то из потрошителей возьмет в обучение. Хотя бывало всякое, и новички попадали в анатомический кабинет, потому всегда лучше спросить и сохранить показания и первую реакцию в памяти. Но как же быть с теорией? Не слишком внимательно занимались на уроках? Я напомнил себе запросить данные об обоих по месту учебы.

Чем больше я думал об этом убийстве, тем меньше оно мне нравилось. Если в городе появилась радикальная секта, хорошего не жди. Даже если она малочисленная. Фанатики всегда доставляют уйму неприятностей. А эти были настроены очень и очень серьезно. Я представил завтрашнюю панику, которую газетные заголовки лишь подогреют. Всё будет зависеть от того, какие именно данные просочатся к писакам. Можно ждать чего угодно. От кричащих заголовков о том, что боги отвернулись от нас, до вполне себе безопасных статей о безбожности молодежи и ужасном варварстве.

Но тревожнее всего была мысль о том, что в этом ритуале содержалось послание. Я чувствовал это глубоко внутри. Прочие зовут это интуицией, я же всегда отмахивался и говорил, что это опыт. Но сейчас ощущение было почти мистическим. Это не просто преступление – это предупреждение.

Я презирал любые мистификации и религиозность, что граничила с помешательством. В юности мне хотелось доказать всем, что боги – выдумка, и я запоем читал легенды, хронологии и летописи и выписывал все несостыковки. Всё, что мог найти о вере в Молодых и Старых богов. Какая ирония. Но сейчас я всё равно – сквозь весь свой скептицизм и рационализм – ощущал неприятный холодок, разливающийся по телу. Чувство опасности было острым, хотя я не понимал, чего именно стоит бояться.

Я устало закрыл глаза, и память услужливо подбросила воспоминания о кровавых разводах, изувеченном теле и оскверненных идолах Молодых богов. Сомневаться не приходилось: в мире пробудилось нечто воистину зловещее. И это зло еще заявит о себе.

3. Год 857 от Великого Раскола

Следующие полгода показали, что чутье не подвело. Убийства повторялись. Но были и неожиданности. Кровавые ритуалы переместились в саму Столицу. Тела всегда находили вблизи храмов Перуна, реже – у отдельно стоящих алтарей, а однажды труп лежал прямо на жертвеннике в храме. Но это была совсем небольшая церква на окраине.

Каждый раз птицы. Я вернулся в некогда любимые и изученные до последней полки архивы библиотек, отыскал литографии и убедился, что это были не просто птицы.

Места преступления и тела стилизовали под популярные некогда изображения с представительницами давно забытого культа райских птиц. Гамаюн, Алконост, Сирин, Юстрица и теперь вновь Жар-птица. Я было надеялся, что после Юстрицы убийства прекратятся, но нет. Преступники пошли на новый круг. Всё те же пугающие птичьи позы и рисунки кровью, но самое неприятное скрывалось под точным разрезом, зашитым аккуратными стежками.

Вскрыв тело самого первого юноши, мы с потрошителем в ужасе застыли. Внутри были перья. Все внутренности извлечены, а перья уложены с осторожностью – ни одно не сломалось. Именно этим и отличались жертвы. Цветом перьев. Под стать им были нити, стягивающие мертвую плоть. К пятому трупу я перестал удивляться. Аккуратность, с которой всё было сделано, вызывала у меня тошноту.

Кроме самого трупа в птичьей позе, всегда присутствовали рисунки кровью. Когда убийства переместились в Столицу, кровавая мазня стала осмысленной. Всегда картины падения Молодых богов и возвышение над ними Верховного Бога, карающего и несущего смерть. Как ни силился я найти в религиозных книгах связь между Перуном и райскими птицами, ничего не удавалось. Во всех признанных трактатах об этом умалчивалось, но я откопал неканоничный текст, где упоминалось, что когда-то, на заре мира, Даждьбог взял себе в жены птицу Сва и она принесла ему многочисленное потомство, которое и стали звать райскими птицами. Но там ни слова не говорилось о Верховном Боге. Отложив на время религиозные тексты, я сосредоточился на уликах.

Первые два убийства повели меня по ложному следу. Жертвами были ослепительно красивые юноши. Тонкие черты лица, хорошее сложение. Даже смерть не могла отнять их странной, совершенно не мужественной красоты. Я сделал вывод, что преступники охотятся на мальчиков, не успевших окрепнуть и превратиться в мужчин. Но после появились девушки. И мужчины старше. Возраст, пол, тип внешности жертв невозможно было предугадать. Роднило их лишь одно. Они были слишком, почти нечеловечески красивы.

Я пошел дальше и отметил на карте места, в которых были найдены тела. Но и здесь не было системы.

Ясно лишь одно. Преступления совершены одной и той же группой. Предположительно, малочисленной и очень агрессивной сектой, поклоняющейся Верховному Богу – Перуну. Больше я не мог найти ни единой зацепки.

Приходили сводки из других поселений. Несмотря на строжайшую секретность, сведения о преступлениях всё же просачивались в народ. Поднимались волнения и беспорядки. Газетчики не церемонились и публиковали заголовки один громче другого. «Великий Перун карает богоотступников», «Кто же следующий?», «Наш мир проклят».

Одни бросились в храмы и истово молились своим богам. Другие закрылись по домам, хоть убийства и нигде, кроме Столпов и Столицы, не происходили. Были и те, кто игнорировал всеобщее мракобесие, продолжал жить прежней жизнью и даже критиковал религиозных представителей, ссылаясь на то, что слепая вера не доводит до добра.

Меня же это дело буквально лишало рассудка. Раз за разом я засиживался на работе допоздна, гоняя по синему экрану сетевика таблицы и схемы, пытаясь нащупать ниточку, которая приведет к разгадке. Нет преступников, которые не делают промахов. Каждый человек ошибается, и мне необходимо найти, где же эти спятившие мясники промахнулись.

Как они незаметно перемещали тела с места убийств к храмам, а в особенности к Столпам? Я предложил усилить патрулирование улиц. Каждый следопыт, даже самый опытный, получил дополнительные смены в нагрузку к основной работе. Теперь в участке меня ненавидели гораздо сильнее, чем прежде. Меня это удивляло. Почти у каждого следопыта были жены, подрастающие дети. Таких закоренелых холостяков, как я, в отделе было по пальцам сосчитать. Неужели они не хотели задержать убийц, чтобы не подвергать своих близких опасности?

Но патрулирование не принесло результатов. После я изучил календарь праздников, посвященных Молодым богам, надеясь найти связь с днями убийств. Но четких пересечений не было. В других поселениях вообще сняли надзор. После первого убийства там тоже работали патрули, но спустя два месяца тишины руководство решило перейти в штатный режим работы. Лишь ценой испортившихся отношений с вышестоящими я добился, чтобы в Столице сохранялось чрезвычайное положение. Вышестоящее начальство выражало недовольство, но, поглядите-ка, у нас каждый месяц новый труп! И я верил, что рано или поздно преступники совершат роковую ошибку, а потому писал рапорт за рапортом, прося усиление патрулирования. Меня – хоть и нехотя – послушали.

Сложно поверить, что люди, убивающие с такой непревзойденной жестокостью и методично соблюдающие ритуал, не склонны к определенной системе. Но по истечении шести месяцев я с неохотой признался себе, что рабочей версии нет. Я толком не знал, что делать дальше.

Вчера было совершено шестое убийство. Утром, выйдя на смену, я понял, что в анатомичке меня ждет новая Жар-птица. Захотелось что-нибудь разбить.

От дешевого кофе и самокруток, которые я скуривал одну за другой, тошнило. Еще сильнее тошнило от косых взглядов сослуживцев. Мне казалось, что сильнее ненавидеть просто невозможно. Как ладно они сплотились против меня. Полгода назад мой склонный к систематизации мозг называли надеждой участка. В конце концов, я был знатоком писаний и текстов. На меня полагались в этом вопросе. Но с каждой провальной идеей, с каждой дополнительной сменой и увеличившимися часами работы я превращался из блестящего следопыта в парию[7]. И началось всё с честного предположения, что столь четкий надрез мог сделать лишь опытный потрошитель или врачеватель.

Я превратился в следопыта, который подозревает своих. В Мстислава, который всегда задирал нос. В человека, который плюнул в колодец, из которого пьет.

Каждый мой промах в этом деле встречали злорадными усмешками. Словно мы не стремились задержать группу маньяков, которые убивают невинных людей, а соревновались в учебке, кто лучше справится с тренировкой. Мне хотелось закричать им, что это не игра. Погибли шестеро. Но я держал свое мнение при себе, чего не скажешь об остальных. Они говорили мне с осуждением: «Твои версии не работают, а в это время умирают люди». Бывшие приятели превратились в тех, кто, шепчась за спиной, обсуждает, по праву ли я занимаю место старшего следопыта.

Я всегда знал, что в отделе меня недолюбливают за излишнюю въедливость, отсутствие гибкости и неприятие слабостей, которые сослуживцы именовали мелкими. Я не спускал ни опозданий, ни уклонения от исполнения обязанностей, ни обычая принимать небольшие дары от потерпевших в знак якобы искренней благодарности. Я считал, что следопыт должен быть кристально честен и всегда чист перед собой и законом. Обычно я без тени сожаления выносил предупреждения и выговоры даже тем, к кому относился с большой теплотой. И постоянно старался собственным поведением показывать пример того, с какой строгостью каждый следопыт должен относиться прежде всего к самому себе.

И теперь они возвращали мне сторицей. Насмешливыми взглядами, ехидными ухмылками, пренебрежительными кивками. Но мог ли я винить их? Если бы сослуживцы ополчились пять убийств назад, у меня было бы право чувствовать себя задетым. Но сегодня я и сам задавал себе этот вопрос. Имею ли право занимать место старшего следопыта, если шесть тел спустя у меня нет ни единой зацепки, кроме очевидной связи с райскими птицами?

День за днем я оставался после работы, сидя в прокуренном кабинете, глотая остывший кофе, и думал. Вернулся ко всем религиозным текстам и перечитал их по три раза (хотя и так знал их почти наизусть), вертел зарисовки с мест преступлений, составлял схемы и таблицы. Не было зацепки – просто не было. Я не мог нащупать тайное послание, которое несли преступления. Был вариант, что убийцы не мыслят здраво, погрузившись в иллюзии о своем божестве. Но для сумасшедших они слишком расчетливо заботились о том, чтобы не оставлять следов. Ни единого волоска на теле жертвы и вокруг, ни отпечатка ботинка, ни следов борьбы. Ни-че-го. Невозможно, будучи сумасшедшим, четко и ясно представлять себе ход расследования и подчищать за собой следы с непревзойденной тщательностью.

И тогда я вернулся к подозрениям, связанным с четким надрезом на телах жертв. Один из преступников слишком хорошо обращался со скальпелем. Сложно сделать столь ровный разрез, не повторив похожее действие несколько десятков раз. Спятивший следопыт, примкнувший к секте или возглавивший ее? Потрошитель, не выдержавший нагрузки на работе? Мне ни за что не проверить в одиночку всех действующих следопытов и потрошителей даже нашего участка, не говоря уже обо всей Столице. Конечно, в первую очередь я изучил ближайшее окружение и тех двоих молодчиков, которые были со мной на первом убийстве. Но все они имели доказательства своей невиновности. Не подкопаешься. И я попросил выделить мне помощь для проверки всех работников. Внутреннее расследование.

В Управлении правопорядка мою версию приняли с такой враждебностью, будто я обвинял лично каждого. Посоветовали развивать линию сектантов, сошедших с ума или создавших новый культ. Я почти ожидал, что меня лишат должности. И, судя по всему, этот момент не за горами.

Время утекало, словно песок сквозь пальцы. Каждый новый день приближал нас к новому убийству, к новой жертве. И я ничего не мог с этим поделать. Прежде в Столице не происходило преступлений такого уровня. Это было нечто совершенно новое, непонятное и оттого пугающее вдвойне. Мысль об убивающем следопыте или потрошителе нагоняла страх на весь отдел, включая меня. Но из-за страха нельзя закрывать глаза на правду.

Я не знал, каким образом, но было нужно сузить круг подозреваемых и заручиться хоть чьей-то поддержкой. За мыслями я упустил, что очередная папироса окончательно истлела, осыпавшись пеплом у моей ладони, а ненавистный кофе остыл настолько, что покрылся тонкой пленкой. С удивлением я бросил взгляд на электронное табло и понял, что уже почти девять вечера. Можно и не уходить. Рабочий день начинался в пять утра. Но ночевка на стуле не самое лучшее решение: весь следующий день предстояло провести на ногах. Завтра моя дополнительная смена в патруле. Я спешно засобирался домой.

В участке было темно, все давно разошлись, и лишь дежурный одиноко сидел на посту, уставившись в наладонник. Увидев меня, он сдавленно охнул и попытался спрятать новую игрушку. Я лишь устало закатил глаза и попрощался кивком, толкая дверь участка.

Ночь встретила проливным дождем. Я задержался на крыльце, поправил шляпу и достал папиросу. Тело требовало свою порцию отравы, а курить на ходу под таким ливнем – гиблое дело. Я глубоко затянулся и привалился к двери участка. Вряд ли дежурный выскочит наружу, толкнув меня в спину. Можно и посмолить. Из-за стены дождя до дома придется бежать.

Внимание привлек теплый свет в окнах напротив участка. Мне всегда казалось, что это здание пустовало. Сколько месяцев прошло с тех пор, как я видел заклеенные газетой окна в пол? Не могу припомнить. Но сейчас стекла были чисто вымыты, горел теплый желтоватый свет, а в зале по паркету кружились пары. Конечно, мне было не слышно музыки, лишь шум дождя сопровождал людей, слаженно двигающихся в едином ритме. Я даже не знал, что там располагалась танцевальная студия. Живут же люди. Не беспокоятся о совершаемых ежедневно преступлениях. Игнорируют газетные заголовки. Не вздрагивают от кошмарных видений, лишь прикрыв глаза. Наслаждаются, смеются, танцуют. Не думают, что смерть может подстерегать их за ближайшим поворотом.

Проблеск изумрудного вырвал меня из пустых сожалений об утерянной беззаботности. Прищурившись, я пытался отыскать в толпе мелькнувшее секундой назад существо. Совсем с ума сошел! – повсюду мерещатся чертовы птицы. Но вот перья вновь сверкнули зеленым. И снова. И еще. Уловить что-то, кроме вспыхивающего тут и там красочного оперения, не удавалось. Приглушенно зазвучала музыка. Я завороженно смотрел и смотрел на проносящихся перед глазами людей, но не видел птицы, перескакивая взглядом от одного человека к другому. Где же… где же она? С досадой я протянул руку, стирая потоки дождя со стекла… Стоп! Я потряс головой, с удивлением понимая, что стою, прижавшись носом к окну танцевальной студии. Я даже не заметил, как вышел под проливной дождь и пересек дорогу. Вот была бы потеха! Мстислав Комаров сбит электромобилем у дверей участка.

Я отшатнулся, пока меня никто не заметил. Определенно, необходимо поспать: доработался до видений. Но прозвучали финальные аккорды мелодии, пары застыли в разных позах, и я наконец увидел ее.

Конечно, это была не птица. Всего лишь девушка, чье платье было сшито из изумрудной ткани, а подол струился сзади словно павлиний хвост. Но не вычурные и натуральные детали костюма заставили снова прильнуть к стеклу. Я увидел ее профиль, шикарную гриву рыжих волос, растрепанных после энергичного танца и вьющихся до самой поясницы, изящный изгиб спины – и не смог отвести взгляд. Она была прекрасной, словно богиня-искусительница. Ужасно пошлое сравнение, но другое не лезло в голову. Лишь сплошные банальности. Время остановилось, и я жадно рассматривал алебастровую кожу, тонкую щиколотку длинной ноги, которой она обвивала партнера, застыв в заключительном па. Она воплощала собой истинную красоту, словно остановившаяся и навсегда застывшая в своем величии богиня, почтившая простых смертных присутствием. Далекая, прекрасная. Неприступная и великолепная.

Конечно, это длилось лишь несколько мгновений. Вот хвост ее павлиньего платья колыхнулся, и она в легком прыжке отскочила от партнера. Я мог поклясться, что на один короткий миг она извернулась и бросила на меня пронзительный жаркий взгляд. В ужасе я отпрянул от стекла. Какой стыд! Стою здесь и пускаю слюни. Я был настолько смущен, пойманный за подглядыванием, что не нашел ничего лучше, чем, быстро развернувшись, припустить бегом. Дождь давно кончился, но я не сбавлял шаг до самого дома.

Этой ночью в моих снах не было ни единой птицы. Лишь горящие зеленым огнем глаза на прекрасном лице.

4. Год 857 от Великого Раскола

Мне удавалось избегать танцевальной студии около недели. Получалось без труда. Работы было невпроворот. И помимо чудовищных инсценированных убийств люди продолжали драться, пить, убивать друг друга сгоряча и умышленно, но без сектантских изысков. Я заметил, что свербящее чувство внутри, заставляющее искать разгадку странных повторяющихся птичьих тел, пропало. Нет, я всё так же тщательно выполнял свою работу. Сидел в архиве, сопоставлял схемы и даты в календарях. Я знал, что нам предстоит столкнуться со следующими трупами-птицами, если дело не будет раскрыто. Но всё это словно отодвинулось далеко-далеко. Все мои мысли занимала прекрасная танцовщица.

Я ругал себя на чём свет стоит. Надо же! Красивой мордашки никогда не видел, что ли? Поплыл от одного взгляда. Взрослый мужик, а слюни распустил словно молокосос. Мне было стыдно, но подавить эти мысли усилием воли не выходило. Поэтому я стал пользоваться запасным входом в участок и обходить танцевальную студию за версту, чтобы случайно не столкнуться с девушкой.

Но судьба распорядилась иначе. Очередное убийство произошло почти вслед за предыдущим. В этот раз парень. Птица Гамаюн. Слишком быстро после Жар-Птицы. Неужели промежутки между преступлениями стали сокращаться? По какой же логике? Я вновь окунулся в дело со всем рвением. В участке будто преисподняя разверзлась. Все слетели с катушек. Руководство неистовствовало. Я чувствовал, что вот-вот полетят головы. Газеты трубили на каждом углу о несостоятельности системы правопорядка. Сверху летели и летели распоряжения, и теперь-то начальство требовало проверять всех. Смены патрулирования снова увеличили, но теперь я не имел к этому никакого отношения. Сложно поверить, что всего с одним дополнительным убийством всё так сильно изменилось. Я недоумевал. Пока не узнал, кто именно стал новой жертвой.

Сын Верховного Судьи. Да уж! Шесть человек погибли страшной смертью, и, когда я взывал о помощи в расследовании, меня превратили в изгоя. Но стоило пострадать кому-то сверху, переполошились все. Теперь проверяли каждого следопыта и потрошителя, а также врачевателей, которые проводят иссечения и удаления, то есть владеют искусством точного надреза. И даже мясников не обошли стороной – они тоже вскрывают животных твердой рукой. К основному вороху работы прибавилась еще гора. Допросы, проверка фактов и показаний, бумажная работа. К концу этой безумной недели я и думать забыл о танцевальной студии, а запасным входом в участок пользовался, чтобы избегать газетчиков, которые ополчились на всех следопытов города, словно каждый из нас своими руками резал невинных юношей и девушек. Оказалось, что предыдущие полгода писаки демонстрировали нам лояльность, но уж сейчас, «когда ни один житель Столицы не может быть в безопасности», они нашли тех, кто «выполняет свою работу спустя рукава».

Отшвырнув газету, я обхватил голову руками. Казалось, я чувствовал, как болит мозг. А сегодня еще два допроса по делу сына Судьи. Я покосился на часы. Четверть девятого. Безумно хотелось спать: уже вторые сутки на ногах без отдыха. Сил почти не осталось. Сетевик издал надсадное гудение. Пришло письмо по внутренней сети. «Пожаловала подружка птенца». Я поморщился. Даже по служебной защищенной сетке не стоило обмениваться такими сообщениями. Насколько нужно быть безмозглым, чтобы не понимать этого. «Пригласи ее», – отбил я дежурному, с такой злостью ударяя по клавишам, словно это они виноваты.

Через несколько минут дверь распахнулась, и Семён – сегодня была его смена на посту – провел свидетельницу в мой кабинет. Я заканчивал оформлять бумаги по последнему допросу и, не отрываясь от работы, кивнул коллеге. Еще пара секунд, и буду готов начинать новую беседу. Семён молча вышел, закрыв за собой дверь. Краем глаза я видел, что девушка переминается с ноги на ногу. Ужасно невежливо, конечно, с моей стороны. Я поставил точку и поднял взгляд, чтобы поприветствовать ее. Да так и застыл.

Это была она. Но одновременно и не она. Куда-то подевались стать и огонь. Девушка передо мной скромно смотрела под ноги, волосы были тщательно заплетены в две тугие косы, ни единого волоска не выбивалось. Ладони она сцепила в замок прямо, нервно переплетя пальцы. На ней было строгое, наглухо закрытое длинное платье. Но это она… я был почти уверен.

Прошло не меньше минуты, пока я разглядывал ее, раскрыв рот. В горле пересохло, и я зашелся кашлем, а девушка испуганно вскинула на меня глаза на мгновение, после чего снова уставилась в пол.

– Добрый вечер, – поприветствовал ее я, стараясь говорить сдержанно, хотя эмоции так и рвались наружу. – Старший следопыт Комаров.

Жестом я пригласил ее сесть на стул, приставленный с другой стороны моего рабочего стола. Она снова бросила на меня испуганный взгляд и засеменила к указанному месту. Ее движения были робкими и суетливыми, никакой величественной статности, которую я видел в танцевальной студии. Я вновь на секунду засомневался: она ли это?

Девушка молчала, и я просмотрел бумаги по делу убитого. Так, подругой жертвы указана…

– Милослава, верно? – я постарался добавить душевности в голос. Всё-таки она потеряла близкого человека.

– О… н-н-нет-нет, господин Комаров, – заикаясь, пробормотала девушка. – Милослава – это подруга Богдана.

Я недоуменно нахмурился. То ли дежурный что-то напутал, то ли ошибка в документах.

– А вы? – задал я наводящий вопрос.

– Мы с ним были партнерами по танцам, – выдавила девушка и вскинула на меня глаза.

Теперь-то я понял, что это точно была она. Но как сильно отличалась эта скромница от той, что величаво скользила по паркету танцевальной студии. Будто два разных человека. Мне это не понравилось. Притворяется? Есть что скрывать? Я внимательно осмотрел ее. Очевидно, девушка напугана. Глаза покрасневшие, словно от долгих слез. Кожа бледна, хотя рыжеволосые всегда бледны. Пальцы нервно цепляются за длинную юбку.

– Ваше имя? – я порадовался, что голос ровный. Не заметил, чтобы она узнала меня. Да и успела ли в горячке танца рассмотреть соглядатая сквозь залитое дождем стекло? По крайней мере, я не видел и проблеска горящего огнем взгляда, который мне почудился тем вечером. Лишь страдание и нервозность.

– Пава… – тихо ответила она, но потом, резко вздохнув, выровняла дыхание и добавила чуть увереннее: – Павлина Павлова.

Я замаскировал смешок кашлем. Вот откуда павлиний костюм. Очень образно. Я пролистал документы и наконец нашел запись следопыта, выезжавшего на сбор сведений о свидетелях. «Павлина Павлова – вместе занимаются в танцевальной студии. В день смерти убитый на занятиях не появился. П. П. в момент совершения преступления имеет доказательства невиновности. Допросить как свидетеля», – почерк у следопыта был корявым, я еле разобрал. Ну-ну, сразу, на первом же допросе, железные доказательства невиновности? Нигде подтверждения этим строчкам следопыта я не нашел. Что же, поверил ей на слово и не подкрепил никакими бумагами? Халтура! С другой стороны, как эта маленькая хрупкая девушка совершала бы те зверства? Они не каждому физически здоровому взрослому мужчине под силу. Многие жертвы были крупнее нее. Но, опять же, убийства совершались в группе. И она вполне могла быть ее частью. Я понимал, что следопыт провел опрос поверхностно. Конечно, никто не стал бы так подставляться и убивать человека из своего ближайшего окружения, так что всерьез я ее не подозревал. Но привычка отрабатывать все версии победила.

– Что ж, Пава, – я снова посмотрел в глаза девушке. – Почему же Богдан танцевал с вами, а не с Милославой?

– Она совершенно… – Павлина сбилась, но тут же продолжила: – Бодя говорил, что у Милы совершенно нет чувства ритма.

– И что же? – я прищурился. – Она совершенно не ревновала вас к жениху?

– Бог с вами! – хохотнула девушка, но нахмурилась, словно осознав всю неуместность веселья. – Простите, мне всё еще сложно поверить, что Боди нет… Мила приходила почти на каждое занятие. Мы с ней очень подружились. Не было никакой ревности.

Я сделал пометку, чтобы проверить эти слова. Значит, об убийстве из ревности и инсценировке речи не шло. Версия подражателя была очень слабой. Я задавал вопросы больше из принципа. Без сомнений, это была та же рука, что оборвала предыдущие шесть жизней. Некоторые подробности преступлений не были известны даже вездесущим газетчикам. Так что я почти облегченно отбросил версию случайного убийства и подражания ритуалу.

– Как часто проходили ваши танцы? – я продолжал задавать уточняющие вопросы по инерции; допрос должен быть проведен по всем правилам, независимо от моих личных суждений.

– Дважды в неделю, – ответила Павлина.

– В отчете указано, что в участок звонил некто Смирнов Владан Владимирович, – я нахмурился, вчитываясь в записи. – Богдан не явился на танцы всего раз, а вы подняли тревогу уже спустя два часа после занятий?.. И почему не сами? Зачем попросили это сделать прохожего? Поясните, будьте добры.

– Бодя никогда не пропускает танцы, – подробно начала Павлина, не замечая, что говорит о покойном так, словно он лишь отлучился на время. – И сначала я не слишком переживала. Встала в пару с новичком. Но под конец занятия появилась Мила. Оказалось, они договорились с Бодей встретиться ближе к окончанию занятий. В честь годовщины они планировали ужин на подворье. Это было слишком не похоже на его поведение: он никогда не забывал о важных событиях. Мила пыталась писать ему в разных болталках, но его наладонник не отвечал, а в сети Бодя был три часа назад. Это тоже не похоже на него. У Милы была настоящая истерика, она начала рыдать, и я заразилась ее тревогой. Мы сходили в несколько мест, где обычно бывал Богдан, а потом наладонник Милы разрядился. И пришлось воспользоваться… автоматом. Но у Милы была такая истерика, что она не могла позвонить сама. Пришлось попросить проходящего мимо мужчину.

– А почему не позвонили сами? – мне стало казаться, что я задаю абсолютно ненужные вопросы, лишь бы продлить беседу. Звук ее голоса и застенчивый взгляд зеленых глаз будили во мне странное чувство. Не то, что я испытал, глазея на нее во время танца. Совсем другое. Но следующие слова девушки настолько ошарашили, что я так и не нашел названия этому новому чувству.

– Я не умею, – просто сказала она.

– Простите? – глупо спросил я. Она не умеет пользоваться телефоном? Что за бред? Даже дети умеют. Понимаю, если бы такая новомодная штука, как наладонник, вызывала проблемы. Но старые телефонные автоматы, натыканные по всему городу и отживающие свой век в государственных учреждениях? Ими умели пользоваться все. Хотя… Моя подозрительность вернулась.

– Мои родители не одобряют этого, – тихо проговорила Павлина, вновь опустив глаза в пол.

А я начал внимательно ее разглядывать по второму разу. Прическа скромная, лицо без румян и других красок, которые часто обожают привлекательные женщины. Ногти на руках коротко подстрижены. Никаких украшений. Ну и, конечно, это строгое закрытое платье. Она из религиозных. Заворочалось нехорошее предчувствие. Как-то не вязался образ полуголой богини танцевальной студии с этой скромницей, нервно заламывающей пальцы.

– Как случилось, что девушка из религиозной семьи танцует в очень откровенном платье с сыном Верховного Судьи дважды в неделю?! – рявкнул я, пытаясь напугать ее.

И мне удалось. Глаза ее в страхе расширились, а подбородок затрясся. Но ответ Павлины немного сбил меня с толку.

– О-о-о, прошу вас! Не рассказывайте моим родителям о танцевальной студии! – в ее голосе слышались слезы. – Они отберут это, отберут – как и всё остальное!

– Сколько вам лет? – я сменил тон и направление расспросов.

– Двадцать пять, – пробормотала она, сокрушенно качая головой, словно ее жизнь рушилась.

– Разве, будучи совершеннолетней, вы не имеете право самостоятельно выбирать, как проводить свой досуг? – я добавил удивленных ноток в голос, хотя понимал уже, к чему она ведет.

– Только не в моей семье, – убитым голосом ответила она. Я судорожно пытался придумать, как узнать, ходит ли она в традиционную церковь или нет. Вдруг в дело замешана ее семейка? С этими фанатиками никогда не разберешь.

– Какой приход посещаете? – закинул я удочку.

– Главный Храм, – казалось, она немного напугана тем, как скачут мои вопросы. Но отвечала четко и не мялась. – Мои родители очень строгие, и если откроется, что я так обманула их доверие… Для меня это может плохо кончиться.

Главный Храм, значит.

– И как поживает отец Велимудр? – невинно спросил я.

– Простите, – вот тут она замялась. – Но в нашем Храме нет Жреца с таким именем. Мой духовный отец – Миролюб. Я не знала, что появился новый Жрец.

С главой крупнейшего храма Столицы – Миролюбом – за эти полгода я познакомился прекрасно. И, конечно же, в их приходе не было и не предвидится никакого нового Жреца. Я ослабил хватку. Судя по всему, она из традиционной религиозной семьи. И даже если они поехали головой на почве ярого соблюдения устаревших правил о воздержании от передовых технологий, вряд ли глубоко верующая семья примется убивать в храмах имени своего Бога.

– Как же вы оправдываете свое отсутствие в столь поздний час? – примерно в это же время я видел ее танцующей в прошлый раз, а потому решил, что сегодня она пропускает занятие танцев, чтобы дать показания.

– Сказала им, что помогаю в приюте для бездомных, и отец дал разрешение на поздние смены. Я и правда работаю в приюте, но лишь днем, а вечера – для танцев, – еле слышно прошептала Павлина, после чего подняла на меня широко распахнутые глаза: – Я ужасный человек. Потакаю своим прихотям и слаба в вере, но я не делала ничего плохого.

С сожалением я осознал, что был слишком груб. Она прекрасно поняла, что попала под подозрение. Возможно, мои коллеги правы и я просто в какой-то момент превратился в машину для раскрытия преступлений, утратив напрочь любые человеческие чувства. Еще раз внимательно взглянув на ее бледное, осунувшееся от переживаний лицо, я неожиданно – даже для самого себя – спросил:

– Быть может, вы согласитесь поужинать со мной на следующей неделе?

5. Год 857 от Великого Раскола

Весна ворвалась в Столицу неожиданно и рьяно. Не верилось, что еще неделю назад деревья были голыми, с чуть наметившимися почками. В этом году было непривычно тепло. Пронзительное бескрайнее голубое небо. Яркие лучи солнца, которые отражались в водах каналов. Город сверкал, словно позабыв о своей обычной серости. Природа будто вторила моему безудержному счастью. А счастлив я был до неприличия. До такой степени, что завел привычку напевать под нос что-то бессмысленно-веселое.

Мир перестал казаться жестоким, беспощадным и пустым. Не может быть пустой жизнь, в которой есть место такой любви. Я буквально пари́л. Конечно, немало способствовало приподнятому настроению и то, что за последние два месяца сумасшедшие сектанты поутихли. Никаких птичьих трупов. На раскрытие убийства сына Судьи были брошены все силы, но мы не особо продвинулись. Это дело было словно заколдованным. Но ничто, даже выволочки от начальства, не могло испортить мне настроения. Коллеги в участке начали поглядывать на меня с нескрываемым изумлением. Теперь я почти всегда приходил на работу в хорошем настроении, и даже проступки следопытов и потрошителей, которые раньше выводили меня из себя, стали казаться мелкими и ничего не значащими.

Секрет моего перевоплощения и любви к ближним был прост. Я был по уши влюблен. И взаимно. Хотелось обнять весь мир. Быть добрым, великодушным и понимающим.

Последние два месяца были раем на земле. Я и прежде влюблялся и пытался строить отношения. Но такое со мной было впервые. Я знал, что Пава предназначена мне свыше. Это моя судьба. Я любил ее так сильно, что порой казалось, меня вот-вот разорвет от эмоций. Когда не получалось сдержаться, я хватал любимую в крепкие объятия и принимался кружиться вместе с ней. Иногда это случалось на улице, и на нас оборачивались прохожие. Но я не чувствовал смущения. Я хотел кричать о своей любви на весь мир. Пава лишь звонко хохотала, обнимая меня в ответ.

Конечно, мы не могли проводить вместе очень уж много времени. Моя работа предполагала сильную занятость, да и родители любимой никуда не делись. Пава забросила танцы, и у нас были романтические свидания по вечерам дважды в неделю. И порой нам удавалось прогуляться днем или в выходные. Несколько раз мы ходили в театр и на концерт. Но, если честно, мне вовсе не нужны были светские мероприятия. Мне хотелось времени наедине, как во время вечерних свиданий. За приготовлением совместного ужина, за домашними делами, в тепле и неге моей прежде холостяцкой квартиры. Теперь же это было уютное гнездышко, где никто не мог помешать нам любить и быть счастливыми. Пава смогла с легкостью и ненавязчивостью наполнить это холодное и пустое пространство теплом, превратив его в нечто большее. Дом, в который хочется возвращаться.

Конечно, она бывала у меня лишь дважды в неделю. Конечно, она никогда не оставалась на ночь. Ровно в девять вечера она поднималась с постели и начинала быстро одеваться, приводя себя в порядок. Часа хватало, чтобы собраться и проводить ее до дома родителей. Точнее, до аллеи, где меня никто не увидит из окна. К сожалению, их квартира располагалась на той же стороне, что и вход в дом. Поэтому всё, что мне оставалось, – поцелуй украдкой под тенью деревьев и болезненный укол в сердце, когда ее фигурка скрывалась за тяжелой дверью… Всегда оборачиваясь и посылая мне воздушный поцелуй, прежде чем исчезнуть в парадной.

Иногда мы спорили. Я хотел представиться ее строгим родителям. У меня были серьезные намерения, я не какой-нибудь подлец, желающий воспользоваться доверием Павы. Но она говорила, что еще не время.

– А когда будет время? – настойчиво спрашивал я.

– Послушай, – в который раз уговаривала она, жалобно сдвинув брови. – Я только-только на этой неделе рассказала, что познакомилась в приюте с приличным молодым человеком. Будет странно, если я приглашу тебя в гости сразу. Отец может неправильно меня понять.

Я был согласен с ее доводами, но слишком нетерпелив. Потому что я купил особую ленту. Может быть, кому-то покажется идиотизмом покупать свадебную ленту[8] через два месяца после первого свидания, но я знал, что хочу жениться на ней. Знал так же четко, как то, что небо голубое, а трава зеленая. И хотел, чтобы Жрец в Главном Храме связал нас на всю жизнь. Я, тот, кто презирал устаревшие ритуалы и условности, мечтал о традиционной свадьбе.

Конечно, после того, как однажды я увидел Паву с синяком на скуле, рисковать безопасностью любимой не хотелось. Ее отец был крут нравом. Меня переполняли гнев и ярость, хотелось вытрясти из него душу. Никто не смеет причинять моей Паве боль. Но она убеждала и уговаривала меня, что покинуть семью она сможет только выйдя замуж. И поскольку ошибки допустить никак нельзя, мы должны быть осторожными. Она хотела, чтобы я произвел на отца наилучшее впечатление. Иначе он никогда не даст согласия на наши отношения.

Поэтому мы двигались неспешно. Продумали легенду о знакомстве в приюте, когда я якобы допрашивал свидетеля одного из преступлений, а у Павы в этот день была смена. Три месяца назад она сказала отцу и матери, что я стал приходить раз в неделю и помогать ей с добровольной работой. И что я тоже из очень религиозной и строгой семьи, но живу на другом конце города и посещаю другой приход.

– Месяца через полтора я надеюсь вскользь упомянуть, что ты просил передать просьбу о совместном ужине с моими родителями, – бормотала Пава, самозабвенно целуя меня. У нас оставался всего час, готовка была забыта, на плите что-то подгорало, а любимая срывала с меня рубашку, усевшись прямо на обеденный стол.

Знал бы ее злобный отец, что нам уже ни на что не нужно разрешения. Но Пава не хотела открытого конфликта и предпочитала всё сделать тихо, но по-своему. Ей хотелось вырваться из-под надзора, но они всё же были ее семьей. Тем более она была очень привязана к матери и ей рассказала о нас больше, чем отцу. Конечно, не всё. Но по большому секрету раскрыла, что влюблена в меня и хотела бы, чтобы я обратил на нее внимание.

Мне отчасти претил весь этот обман. Но за время наших отношений я выслушал столько подробностей об оборванной дружбе, не сложившихся отношениях любимой с приятелями, соседями и даже коллегами, что мне было искренне жаль мою Паву. Однажды отец заставил ее сменить место работы трижды, пока не убедился, что на девушку не оказывают «пагубного влияния» безбожники. Я представлял, насколько трудно жить с таким постоянным давлением со стороны родного человека. И был готов к любым планам и хитростям, чтобы в итоге мы были вместе. Если необходимо притворяться благовоспитанным, верующим и чопорным мужчиной, который придирчиво выбирает себе пару, то я сделаю это. Ради нее я готов на всё.

Иногда, в особые моменты, еще не успев прийти в себя от бурных ласк, Пава начинала плакать.

– Милая, ну что с тобой? – я протягивал руки, и она падала в объятия, всхлипывая и причитая.

– Я так люблю тебя, что мне страшно, – шепотом признавалась она.

– Чего ты боишься? – послушно спрашивал я, хотя этот разговор велся не впервые.

– Что всё это закончится, – скулила она мне в грудь, после чего рыдала так надсадно и горько, что я пугался каждый раз.

– Никто – слышишь! – никто не сможет нас разлучить! – клялся я, вкладывая в свое обещание всю силу чувства. Я молил всех богов – Старых и Молодых, – чтобы у меня получилось бороться за нее до конца. Никакой строгий отец нам не преграда.

– Спой мне, – просил я, чтобы отвлечь любимую от грустных мыслей.

И она пела. У нее был высокий чистый голос. Не идеальный, но пела она всегда с душой. Когда мы только познакомились, она знала лишь религиозные песни и гимны. Но после посещения театров и концерта репертуар Павы расширился. Она запоминала песни быстро, с первого раза. И пела искренне и честно, словно распахивая душу. Иногда от ее пения у меня увлажнялись глаза, и я сильно стеснялся таких моментов, чувствуя себя далеко не мужественным. Но не мог не просить ее петь.

До назначенного Павой ужина у родителей оставался ровно месяц, и в теплых весенних сумерках я пришел к зданию приюта, чтобы встретить ее после дневных часов добровольческой работы и провести время вместе. Сегодня был вечер свиданий, десятый по счету. Я ждал уже пятнадцать минут на ступенях приюта, но любимой всё не было. Может быть, что-то задержало ее, хотя раньше такого не бывало. Еще через пятнадцать минут я заволновался. Получасовое опоздание – не совсем типичное поведение для моей девушки. Поразмыслив, я решил всё же зайти в приют и узнать. Возможно, случилось непредвиденное и сегодня она поменялась сменами с кем-то. Связь у нас, к сожалению, была односторонняя. После самого первого свидания я научил Паву пользоваться уличными телефонами, но она могла лишь позвонить мне на службу – в моем кабинете был аппарат – либо прислать через оператора связи сообщение на мой наладонник. Но сообщений не было, и Пава не звонила сегодня.

Я решительно преодолел несколько ступеней крыльца и толкнул дверь в помещение. Пахло медикаментами и старостью. Чуть прелый душок плохо вымытых тел с едва различимыми аммиачными нотками. Я поморщился. Несмотря на грязную сущность моей службы, к смраду я так и не привык. Как же Пава здесь работает? Нужно иметь большое сердце, чтобы проводить много времени со стариками.

Оглядев длинный пустой коридор с высокими потолками, я приметил пост главной сестры в самом конце. Хотелось как можно быстрее преодолеть расстояние, но коридор казался бесконечным. Некоторые двери в палаты были плотно закрыты, другие же распахнуты настежь. Я старался не смотреть по сторонам, но то и дело цеплялся краем глаза за тела на койках. Воздух был спертым, ни дуновения. Хотя ничего удивительного. Пожилым людям вредны сквозняки.

Сестры на посту не оказалось, и пришлось ждать. Наконец из третьей по счету палаты справа показалась дородная женщина в аккуратном белом халате.

– Время посещений закончилось, – устало, но беззлобно произнесла она, не дав мне открыть рот.

– Простите, но я ищу свою… подругу, – начал объяснять я. – Она работает у вас. Мы договорились встретиться после ее смены, но я не дождался.

Сестра зашла за стойку и начала перебирать тетради, которые лежали на столе.

– Да где же он… – бормотала она, перекладывая бумаги с места на место, после чего пожаловалась: – Не могу найти журнал дежурств. Как фамилия подруги? Возможно, я видела ее сегодня.

– Павлова, – подсказал я, и женщина, замерев на секунду, вскинула на меня встревоженный взгляд. Я занервничал.

– Вы друг Павушки? – озабоченно спросила она, и сердце мое ушло в пятки от предчувствия беды.

– Д-д-да… – сказал я внезапно севшим голосом.

– Дело вот в чём, – затараторила сестра, – Павушка сегодня не вышла на смену, чего с ней не случалось ни разу, понимаете?

Внутри у меня всё сжалось, но я отогнал дурацкие мысли. Ну, это несерьезно. Что угодно могло случиться. Может, у нее в семье какие-то неурядицы или появилось неотложное дело. Незачем обмирать от страха. Но я ничего не мог с собой поделать. Тревога поселилась глубоко внутри.

– …и вы, наверное, в курсе сложной ситуации в ее семье, – продолжала главная сестра. Я понял, что пропустил начало фразы, погрузившись в безотчетный страх.

Не успел я ничего ответить, как наладонник в кармане завибрировал как сумасшедший. Я хотел было продолжить разговор с сестрой, но вибрация всё не прекращалась. Извинившись, запустил руку в карман и увидел шесть сообщений, одно за другим всплывающие на экране. Буквы складывались в слова, которые я надеялся больше никогда не видеть: «СРОЧНО! Всем явиться в участки! Обнаружен еще один труп. Дело ритуальных убийств. Жертва – девушка».

Я сорвался с места и побежал. Сестра что-то кричала вслед, но я не слушал. В голове стучало «нет-нет-нет!». Этого не может быть. Только не это. Страшные мысли набатом бились в моей несчастной голове. Я практически сошел с ума от ужаса.

Я бежал и молился. Молился и бежал.

6. Год 857 от Великого Раскола

Три дня без сна. Казалось, потерял рассудок. Когда первый ужас отпустил и мысль, что новая жертва не была моей Павой, укоренилась в сознании, я попытался взять себя в руки. Но это было почти невозможно. Личность последней погибшей так и не удалось установить. Заявление о пропаже не поступало, я начал подозревать, что девушка приезжая. Из-за несовершенного сообщения между городами я боялся, что пройдет немало времени, прежде чем опознаем очередную жертву сумасшедших. Переезды были большой редкостью, и предстояло сделать запросы во все поселения, чтобы понять, в какую именно семью пришло горе.

Мысли с работы перескакивали на Паву, мешая сосредоточиться на деле. Я ходил на танцевальные курсы, еще несколько раз в приют, но там она не появлялась. Тревога грызла изнутри. Что это? Неловкое прощание? Она просто бросила меня? Или пропала и ей грозит опасность? Но время шло, а новых жертв не было. Я не знал, что и думать. Самым неприятным открытием было, что Пава солгала мне. Когда я бросился к дому, где якобы проживали ее родители, то и не думал, в какое неудобное положение могу поставить любимую, если с ней всё окажется в порядке. Мной владел безотчетный страх за ее жизнь. Но всё же хватило мозгов, совершая поквартирный обход знакомого уже здания, притвориться, что делаю это по служебной необходимости. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что ни в одной из квартир не проживает и никогда не проживала семья Павловых.

Не знал, что и думать. Пава беспокоилась, что я могу без ее ведома отправиться на разговор к отцу? Почему она скрывала свой настоящий адрес? И как теперь узнать, не случилось ли с ней что-то плохое? Я места себе не находил, сердце сжималось от боли и неизвестности. Что же это? Похищение или безмолвное прощание? Мы не ссорились; неужели, если бы Пава захотела прекратить отношения, даже не сказала бы мне? Не мог поверить! Поэтому оставались лишь страх и догадки.

Запрос в другие участки тоже ничего не дал. Я несколько раз изучил протокол допроса, который вел в первую нашу личную встречу. Конечно, все данные с документов Павы были тщательно переписаны мною. Но оказалось, что я слишком уж распустил слюни, ошарашенный своими чувствами, и адрес записал некорректно. Как я за два месяца не удосужился сопоставить адреса – по которому провожал ее и который указал в документах допроса, – ума не приложу. Улицы из документов не существовало вовсе. Что я за невнимательный идиот!

С небывалым рвением я отдавал почти все силы работе. Я должен поймать и остановить этих сумасшедших убийц. В свободное же время обходил все адреса по улицам, схожим по звучанию с той, что я указал в протоколе. Я намеревался найти Паву. Если с ней всё в порядке и она просто не хочет меня видеть – что ж! Но сердце подсказывало, что любимая в беде. Не такова она была, чтобы оставить меня без объяснений.

Возможно, ее деспотичный отец заставил бросить работу в приюте, посадил под замок, а она не смогла уведомить меня. Звонила на работу, но я тем временем ждал у приюта? Или же она заболела и сейчас дома терзается, почему не могу найти ее, раз у меня были рабочие данные адреса. Я клял себя за невнимательность. Но был готов на любые упреки и поиски, лишь бы с Павой ничего не случилось. Если… нет – об этом даже думать не мог. С ней всё в порядке, просто мы затерялись в большом городе. Я найду ее. Сектанты не похищают своих жертв и не держат у себя. Я напоминал себе об этом снова и снова. Они убивали быстро и жестоко. Порой человека даже не успевали объявить в розыск, а изуродованный труп уже тут как тут.

Поэтому я вытеснял все тревожные мысли, погрузившись в расследование с головой, а в выходные бегал по адресам, сжав под мышкой свернутые карты города. Так прошло две недели. Конечно, по ночам я пытался спать, но то и дело просыпался от кошмаров. Даже и не знаю, что было лучше. Первые три дня без сна в тревоге и страхе – или же эти две недели, которые превратились (страшно сказать) в рутину.

Человек привыкает ко всему. К волнению и беспокойству за любимых. К боли и напряжению. Но хуже всего – неизвестность. К этому привыкнуть никак не удается. Но шли дни, новых жертв не было, и ужас притупился. Я всё больше думал, не оставили ли меня в дураках.

Быть может, я ей надоел и она не знала, как объясниться? Боялась, что я, точно как ее отец, устрою безобразную сцену? Как узнать, что с Павой всё в порядке, чтобы не вздрагивать от ужасных видений ее растерзанного тела по ночам? Сколько понадобится времени, чтобы обойти все адреса в Столице? Я не знал.

Но узнать предстояло.

На исходе третьей недели поисков я уже по привычке обходил адреса в самом удаленном от участка районе города. Время близилось к девяти вечера, и я решил, что пора прекращать стучаться в чужие квартиры. Слишком поздно для служебного визита, коим я прикрывался каждый раз. Покинув дом, где мне в очередной раз не повезло, я слепо шел вперед, погрузившись в мысли о Паве. Я задумался так крепко, что чуть не врезался в фонарный столб, который, казалось, просто вынырнул навстречу. Успел увернуться в самый последний момент и остановился. Нет, так дальше не может продолжаться. Я почти не спал, плохо ел и совсем сдал за этот месяц. Но осталось не так уж много адресов – всего один район. И моя надежда найти Паву еще тлела. Внутренний голос, который я всеми силами старался заглушить, тихо говорил, что с ней, скорее всего, всё в порядке. Она просто ушла. Но мириться с этим не хотело сердце, хоть разум и призывал к здравомыслию.

Внезапно кончились силы, и я привалился к злосчастному фонарному столбу. Это надо прекращать. Достав папиросу, я прикурил и глубоко затянулся, пытаясь прийти в себя. Нужно отправиться домой и хорошенько выспаться перед дежурством. Так будет лучше всего. На улице было тихо и практически безлюдно, поэтому нежный напевный голос, который раздался где-то вдали, я услышал очень хорошо. Сердце остановилось, замерло на секунду, после чего пустилось галопом. Казалось, грудная клетка взорвется. Ну приехали! Теперь у меня галлюцинации от недосыпа и нервного перенапряжения?

Но пение послышалось снова. И снова. И снова. Никакого сомнения: это не мираж, это – на самом деле. Следующие несколько минут я бессмысленно метался между домами, пытаясь выйти на голос. Где же она? Где?!

Наконец, запыхавшись от бега из стороны в сторону, я едва не проскочил двор-колодец. Пение раздавалось именно оттуда – никаких сомнений. Я было рванул через арку, надежда увидеть любимое лицо билась в такт обезумевшему сердцу. Но тут к девичьему пению присоединился еще один звук. Я будто на стену налетел. Мир замер для меня. Мужской смех.

На ватных ногах я отошел к одной из стен арки, меня словно оглушили, но если бы. Я слышал, как они смеются, и смеются, и смеются. Повинуясь рефлексам, которые привила работа, я прокрался ко входу во двор, оставаясь в тени арки. Что, интересно, я полагал увидеть? Всё и так было ясно.

Она напевала и кружилась в объятиях чужого мужчины. Бодра и весела. Они были одни во дворе, и я понял, что кто-то из них живет здесь, потому что никто не заходит в чужой двор, чтобы потанцевать. А Пава тем временем продолжала вполголоса напевать песенку, кружась вокруг смеющегося парня. У нее была другая стрижка и совсем непривычная мне одежда. Волосы стали короче и развевались вокруг лица. Юбка – не короткая, как в танцевальном классе, но и не длинная – струилась вокруг стройных ног. Пава смеялась открыто, забрасывая голову, – даже призывно, я бы сказал. Я никогда не видел ее такой. Это была чужая Пава. Но это была она.

И тут они остановились, склонили головы друг к другу и поцеловались. Не то чтобы уж очень страстно, но мое несчастное сердце разбилось на части. Я сделал шаг назад, утопая в проеме двери в парадную. Мне хотелось кричать. И ударить. Это была новая, ни с чем не сравнимая боль. Я думал, что еще больше боли просто невозможно вынести, пока не услышал слова, произнесенные тихим девичьим голосом:

– Хочу познакомить тебя со своими родителями…

Не знал, что душа может так болеть. Оглушенный, растерянный, страдающий, я прослушал продолжение разговора. И когда две фигуры направились в сторону арки, лишь хорошая подготовка тела помогла глубже вжаться в проем, ниже надвинув шляпу. Но они легко пробежали мимо, даже не заметив меня.

И вот тут мной овладела ярость. Чистая и незамутненная, граничащая с ненавистью. Я удивлялся сам себе. Да, мое умение любить сильно поражало меня самого, но эта сила ненависти и злости уже граничила с помешательством. Моя разумная часть убеждала оставить всё как есть. Разве я не убедился, что она в порядке? Но другая, гораздо бо́льшая и мощная часть меня требовала новых доказательств. И я тихо пошел следом.

Очевидно, во дворе-колодце жил парень. А сейчас она вела его туда, где живет со своей строгой религиозной семьей. Мне бы остановиться и подумать, почему на ужин с родителями приглашают спонтанно и в десятом часу, но ревность и злость за́стили глаза. И я просто следовал за парочкой, скрежеща зубами и сжимая кулаки от ярости каждый раз, как они останавливались обняться или обменяться поцелуями. Не знаю, кого я ненавидел в этот момент больше. Ее или самого себя.

Мы уже на окраине города. Я был обескуражен: неужели Пава живет в столь неблагополучном районе? Здесь даже храма поблизости нет, а она говорила, что дом недалеко от прихода. Всё ложь. Все эти месяцы всё было одной бесконечной ложью, не иначе! Злость снова затопила меня, и я чуть не пропустил, как парочка свернула за последний дом на окраине.

Я остановился. Дальше был большой пустырь и заброшенные строения. Здесь планировали построить спальный район с очень высокими домами, каких в Столице еще не было, но потом не сложилось, и правительство прекратило выделять средства на проект. Место стало пристанищем бездомных, преступников и других неблагонадежных… граждан. Мне приходилось бывать здесь. Но что в заброшенном районе делают Пава и этот юнец?

Я нерешительно замер в тени последнего жилого дома на окраине. Внутри шевельнулась тревога. Две фигуры продолжали двигаться по пустырю в том же темпе, что и прежде по улицам города. Я удивился, что парень не выказывал никакого беспокойства. Он всё так же счастливо смеялся и периодически останавливал Паву, чтобы обнять и поцеловать. Будто они всё еще во дворе его дома и не происходит ничего странного. Пава же нетерпеливо тянула его вперед, словно торопилась.

Пока они не скрылись в заброшенном квартале, я даже не мог последовать за ними. Пустырь, конечно, не был освещен, но привыкшие к темноте глаза подсказали мне, что я буду как на ладони. Зато, когда они скрылись из виду, я припустил бегом через пустырь, надеясь, что меня не заметят.

Заброшенные многоэтажки образовали большой четырехугольник с несколькими недостроенными гигантами внутри огромного двора. Приближаясь к двум домам, стоящим под углом друг к другу, я увидел просвет, создающий что-то вроде прохода на территорию заброшенного района, и сбавил скорость. Дыхание сбилось, и в оглушительной тишине и темноте я старался быстрее прийти в норму, боясь, что меня услышат. Странно, но обычно такое шумное и живущее своей ночной жизнью место пустовало. Ни костров в железных баках, ни громких криков – ничего. Я пытался вспомнить, когда в последний раз нас вызывали сюда на беспорядки, но на память ничего не приходило. Всё-таки это был не мой район, а всех городских следопытов собирали на места преступлений, только если случалось что-то громкое и значимое. Однажды здесь произошла драка бездомных, которые не могли поделить территорию. Тогда в конфликте было замешано более пятидесяти человек, поэтому город подтянул силы из участков, не относящихся к этому району. В другое же время я бывал здесь, только разрабатывая версию преступления и когда нужно было получить информацию от не слишком благополучного слоя населения. Но в последний раз такое случалось более года назад. Я не мог подумать, что за год город потерял всех бездомных. Значит, они переместились в другое место? Что же здесь делает Пава? Неужели ее семья живет в заброшенном доме? Возможно, она стеснялась показывать мне, где именно находится ее дом? Может ли быть, что ее родители настолько безумны, что проповедуют полное отречение от мирских благ?

Терзаясь вопросами, я перебегал от одного заброшенного здания к другому. Упустил. Не был уверен, двинулась ли парочка дальше или же скрылась в одном из недостроев двора. Решение нужно было принимать быстро, иначе я рисковал никогда не узнать, что же происходит на самом деле.

Я просто вертел головой во все стороны, прислушиваясь к звукам вокруг и побуждая чутье следопыта подсказать хоть какую-то идею. Остаться или бежать дальше? Но тут краем глаза зацепил всполох света. Повернувшись, вгляделся в окна на высоте, но огонек, вспыхнув, быстро погас. Будто кто-то прикрыл его ладонями. Впрочем, мне было достаточно и этого. Я понял, какой сектор дома мне нужен. Огонек показался на одном из верхних этажей.

Ворвавшись в недостроенную парадную, я пошатнулся. Пол местами был провален, и пробираться к лестнице предстояло по бетонным перекрытиям. А потом – на верхние этажи по крутым лестницам, огибающим шахту лифта. Это новомодное введение для высоких домов тоже не прижилось. Добежав разом до третьего этажа, я начал останавливаться на каждой площадке и прислушиваться, иногда высовывая голову в жадную пустоту шахты. Внезапно раздался протяжный страшный крик на одной ноте, отражаясь от каменных стен и разлетаясь во все стороны. Я вздрогнул так сильно, что чуть не свалился вниз, в темноту. Отшатнувшись, первым делом пытался вспомнить, сколько этажей уже преодолел. То еще падение было бы. Но потом замер. Кто кричал? От испуга я не мог припомнить, женский это был крик или мужской.

Еще быстрее я полетел вверх, внимательно осматривая каждый этаж. Ступая на предпоследнюю лестницу, услышал хруст. Пришлось присесть на корточки, чтобы разглядеть, что это. Глаза привыкли к темноте, да и луна неплохо освещала через ощерившиеся оконные проемы всю лестницу. Тонкие ветки. Еще под ногами шуршали листья. Странно. Чем выше поднимался, тем больше этого добра стелилось передо мной. В какой-то момент ветки стали толще и, сплетаясь, образовали своеобразный ковер. На следующем лестничном пролете они превратились в крепкие, но гибкие стволы, что поднимались по стенам, превращаясь в необыкновенный и жуткий кокон-туннель. В голове вспыхнула страшная догадка, но не успела оформиться в четкую мысль. Мой взгляд уперся в горящие зеленым огнем глаза Павы.

– Ты всё-таки нашел меня, – она стояла на последней ступени седьмого этажа среди сплетенных ветвей и листьев, и по рукам ее густо стекала темная кровь.

7. Год 857 от Великого Раскола

Я потерял дар речи. Просто тупо смотрел, как на изящных тонких пальцах, которыми она гладила когда-то мое лицо, повисает красная капля, медленно наливается и, отрываясь, падает в ветви. Кап. Кап. Кап. Время будто застыло. Растянулось. Я всё смотрел и смотрел, и между нами повисла тягостная напряженная тишина. Меня заворожили эти капли, я не мог заставить себя оторвать взгляд и снова встретиться с глазами Павы.

– Жа́ра! – раздался властный голос позади Павы, и мы оба вздрогнули, а глаза наши снова встретились.

Она смотрела на меня со смесью сожаления и обреченности, огонь в глазах потух. Оглянувшись через плечо, она застыла на мгновение, после чего плечи ее поникли, словно признавая поражение. Повернув лицо вновь ко мне, она была уже совсем другой.

– Я хотела, чтобы ты жил, – тихо прошептала она.

Мне хотелось спросить, что бы это значило, но слова застряли в горле. Глаза Павы снова загорелись странным зеленым огнем, и она поманила меня пальцем. Тело, повинуясь ее жесту, сдвинулось с места. Руки перебирали ветви-перила, а ноги послушно поднимались, шагая по ступеням. Всё ближе и ближе к ней. Я уже всё понял, но не хотел верить. Меня просто одурачили. Но как? Как… она это делает? Я попытался сопротивляться и прекратить восхождение по этой страшной лестнице. Но напрасно. «Стой!» – кричал я. Но ни звука не вырвалось из плотно сжатых губ. Что… что она со мной делает?

Мне показалось, что прошло несколько часов, – так мучительны были эти движения против воли. Наконец я оказался лицом к лицу с девушкой, которую любил и совсем не знал. С убийцей. Она наклонила голову, будто прислушиваясь, хотя вокруг царила полная тишина.

– Ну-ну, – ласково сказала Пава, прикоснувшись кровавой ладонью к моему лицу – так же нежно, как гладила прежде. Я почувствовал, как остывшая кровь размазывается по коже, и испытал глубокое отвращение. Хотелось поднять руку и вытереть лицо, но я не мог пошевелиться.

– Мы не убиваем, – продолжила Пава убаюкивающим мягким голосом. – Мы освобождаем.

Мы?

Конечно же, безмозглый дурак, преступников несколько. Она всё-таки оказалась сектанткой-сумасшедшей. Вместе со своими набожными родителями. Живут в ужасном месте и творят жуткие ритуалы.

– Жара! – снова раздался голос, но другой. Более высокий, с капризными нотками.

Должно быть, Пава – это не настоящее ее имя. Ленту он свадебную купил, предложение собрался делать. Каким же идиотом нужно быть, чтобы так попасться. А теперь ловушка захлопнулась. Она заманивала всех своих жертв, соблазняя? Даже девушек?!

Пава – или правильнее теперь говорить Жара? – взяла меня за руку и повела по туннелю из ветвей и листьев. В нос ударил смрад, но я не мог пошевелиться, чтобы прикрыть лицо ладонью. Как можно жить при таком запахе? Внезапно стены коридора расширились, и мы оказались будто бы в комнате, но похожей на большую сферу, в два человеческих роста, из всё тех же ветвей. Я пытался увидеть как можно больше, но апатия и подавленная воля мешали. Я заметил, что мне совсем не страшно. Исчезли ярость, ревность, злость. Мне словно удалось взглянуть на всю картину со стороны. И тут я увидел тело.

Парень, который полчаса назад обнимал, смеялся и любил, лежал на полу, внутренности его были раскурочены, и я не сомневался, что разрез был тонким и точным. Его тело походило на выпотрошенную куклу. На лице застыл ужас, рот распахнут в крике. Вязкий медный запах крови перебил даже стоящую повсюду вонь.

– Надо же, – раздался ехидный голосок, почти детский. – Любовничек пожаловал в Гнездовище!

Я почувствовал, что хватка сознания чуть ослабла, и завертел головой. Откуда голос? Но в ту же секунду Пава рванула в угол и зашипела там кому-то:

– Мала́ еще клюв разевать, – в ее голосе слышалась злость.

Раздалось странное не то квохтанье, не то ворчание, и Пава, сделав шаг из угла, вновь развернулась ко мне. И тут я увидел их. Решил было, что это четыре ребенка, но, когда пригляделся хорошо, меня передернуло от отвращения. Это были молодые женщины. По крайней мере, они были больше похожи на женщин, чем на то, чем хотели казаться. А казаться они хотели птицами. Тело каждой было изломано и искорежено до неузнаваемости. Ноги искривлены так, что все четверо не могли стоять прямо, а сидели на каких-то дощечках. Вот одна из них, в наряде из ослепительно-белых перьев и с короной на голове, оттолкнулась от пола рукой и покатилась ко мне, скрипя деревянными колесиками. Захотелось попятиться. Без сомнения, эта считает себя Алконостом. Несмотря на то, что ноги неестественно вывернуты и сложены на дощечке, выше пояса она выглядела почти обычной. И очень похожей на Паву. Красивая. Тонкая шея, покатые плечи, изящные руки.

– Не бойся, милый, – проворковала она, и я почувствовал, как чужая воля, сильнее прежней, обволакивает меня. Сразу же стало спокойно, а тело расслабилось. Показалось даже, что смогу сделать шаг, если захочу. Но не хотелось: голос белопёрой девушки меня заворожил.

– Жара слишком топорно выполняет подавление, но теперь тебе не будет страшно. Ты в надежных руках.

Раздался клокочущий смех в четыре разных голоса. Я заметил, что Пава, или, как они звали ее, Жара, не смеялась.

– И больно будет только в конце, – злобно прошипел незнакомый голос, и, отодвинув изломанной рукой белую девушку-птицу, показалась еще одна.

Эта была уродлива. Сложно определить, сколько же ей лет, и я даже был не уверен, что это женщина. Но именно ее голос был властным. Травмы и увечья гораздо сильнее, чем у той, что я про себя окрестил Алконостом. Одна рука заканчивалась страшной культей, а вторая была вывернута и неправильно срослась. Ее перья были бурыми, а голову венчал замысловатый капюшон, будто из змеиной кожи. Рот был измазан кровью. Я содрогнулся от догадки. Вот и Юстрица.

В остальных я без труда узнал Сирин и Гамаюн. Наряд-оперение и короны из металла в цвет создавали вполне узнаваемые образы. Они были совсем молоденькими и сошли бы за девочек. Девочек, которые умеют убивать и пить кровь. Обе были измазаны жадным красным с головы до ног, будто полностью влезли в нутро своей жертвы. Они все просто сумасшедшие. Я перевел взгляд на Паву. Чужая воля не мешала вертеть головой. Но только я попробовал вскинуть руку за электропистолетом, тут же меня словно каменной плитой придавило.

– Но-но-но, – пропела Алконост, и я снова обмяк. – Мы же к тебе со всей душой, как к дорогому гостю.

– Ала, прекрати! – голос Павы дрогнул. Я не заметил, чтобы она наслаждалась всем этим так, как ее сестры.

– А ты, значит, Жар-птица… – обвиняюще прохрипел я, как только снова смог говорить.

– Зачем ты меня искал?! – внезапно с болью выкрикнула Пава, ее глаза налились слезами. – Я хотела, чтобы ты жил!

– Хватит! – прошипела Юстрица, обращаясь к Паве. – Он пришел, и он должен быть принесен в жертву! Я и так слишком долго потакала твоей слабости.

Пава, уже не скрываясь, плакала, и я заметил, что Гамаюн и Алконост смотрят на сестру с сочувствием. Боже мой, что здесь происходит? Может, не все они сумасшедшие? Одна властная и тронутая на религии дура держит в ежовых рукавицах остальных сестер? Может, я смогу переманить или переубедить хотя бы нескольких?

– В чём смысл вашего жертвоприношения? – спросил я. Отчасти чтобы потянуть время, но отчасти мне было действительно интересно. Главное – завязать разговор. Чем дольше говоришь и общаешься с человеком, тем тяжелее оборвать его жизнь. Он перестает быть случайной жертвой и обретает личность. И уже не так-то просто поднять нож и ударить.

Но я упустил, что Пава заманивала жертв долго – очевидно, по той же схеме, что и меня. И близкие отношения не мешают ей участвовать в убийствах остальных.

– Отступник! – презрительно выплюнула Юстрица. – Неужели ты думаешь, что кто-то что-то будет тебе объяснять!

– Юстра, я тебя прошу! – снова заплакала Пава.

– Ты всегда была тряпкой! – гаркнула Юстрица. – Разбирайся с ним сама. Птички, пора заканчивать трапезу.

Старшая решительно покатилась в угол Гнездовища, обе младшие двинулись следом. С нами осталась лишь Алконост, и я чувствовал, что она держит мое сознание, хотя и не так крепко, как в тот момент, когда я пытался достать пистолет. Я хотел было задать еще вопрос, но раздались чавкающие звуки, и я с отвращением понял, что моя догадка подтвердилась. Они съедали внутренности и выпивали кровь жертвы. Мерзость! Я судорожно разглядывал Паву. Неужели и она?..

– Я не питаюсь… – устало сказала она, снова читая мои мысли. – Питаться могут лишь инициированные птенцы.

– Пава… – снова начал я, но она подняла ладонь, и голос опять изменил мне. Она глубоко вздохнула несколько раз, закрыв глаза, но наконец успокоилась. Веки ее приподнялись, и меня вновь сковал гипнотический зеленый огонь. Алконост кивнула и удалилась вслед за сестрами.

– Меня зовут Жара, как ты уже понял, – начала она ровным голосом. – Ты также познакомился с Юстрой, Алой, Сирин и Юной. Мы – райские птицы… Те из нас, которые прошли инициацию. Мы служим нашему отцу и посвятили свою жизнь борьбе.

– Какой борьбе? И зачем… – упрямо захрипел я, – …зачем убивать?

– Чтобы питаться, – просто ответила Жара. – И чтобы получить силы. Каждый птенец, конечно, кое-что умеет даже до инициации, – она указала рукой на себя. – Но после Первого Полета нужно питаться, чтобы летать и обрести силу. Мы должны сражаться с врагами отца и победить.

Я слушал ее, и у меня волосы на голове вставали дыбом. Какая-то мелкая секта, где девочек скидывают с высоты, ломая им все конечности, а после они должны есть человеческие внутренности и совершать ритуалы, якобы чтобы получить магические силы. Магические. Силы. Боже мой. Какой бред. Но как же тогда она держит мое сознание и волю? Обычное внушение! Гипноз! Магия? Сказки для малышей! Я испугался, что она сейчас прочтет мои мысли, и тогда мне точно не поздоровится. Жара выглядела напряженной и вслушивающейся, но ничего не говорила в ответ. В голове у меня была совершеннейшая каша. Так может она читать мои мысли или нет? Магия, райские птицы, наговоры, подавление сознания, убийства, ужасная кровавая трапеза, это чудовищное гнездовище. И в центре всего этого кошмара – девушка, с которой я хотел провести всю свою жизнь.

– При чем здесь Верховный Бог? – выпалил я, едва Пава раскрыла рот. Продолжать говорить – вот моя цель. – Райские птицы – дочери Даждьбога. Зачем же вы приносите жертвы во славу Перуна?

– Не твоего ума дело, жалкий смертный, – невнятно рявкнула из угла Юстрица, и я понял, что рот ее забит. Мерзость. Пава виновато потупила взгляд, и я понял, что больше она не скажет ни слова.

Я с тоской осознал, что скоро умру. Конечно, мысли о смерти посещали меня время от времени. Такая уж работа. Но, оказавшись здесь в окружении сумасшедших сектанток, я понял это четко и ясно. Что мой момент наступит сейчас, в ближайшие минуты. Я подивился, как мало чувствую по поводу скорого конца. Может быть, сознание выталкивает страх или же мне помогает Жара, подавляя ужас силой своего дара…

– Как ты избежала?.. – я попытался сказать длинное слово «инициация», но это было слишком сложно. Я вновь почувствовал перемену чужой воли, как в самом начале. И понял, что Алконост уже закончила кормиться.

– Оказалась самой слабой в выводке, – презрительно выдала Юстрица, подкатываясь к Паве. – Не смогла шагнуть из Гнезда.

Они сделали всё это с собой сами. Они еще более ненормальные, чем я думал.

– Ты же не такая, – горячо зашептал я Жаре, по ее лицу снова лились слезы.

– Они моя семья, – ее голос дрожал. – Я была рождена для этого.

– Так! – решительно припечатала Юстрица, снова выезжая на середину гнезда. Она повернулась ко мне и злобно зашипела, с каждым словом делая небольшой толчок рукой в мою сторону. – Ты недостоин узнать истинный замысел отца! Ты всего лишь пища, жалкий человек. Убить тебя – это и не жестокость вовсе, а милость. Это всё, что тебе суждено узнать! А ты! – Юстрица крутанулась на дощечке и ткнула в Жару искривленным пальцем: – Хватит тянуть время! Делай свое дело. Пора бы уже решить, кто ты такая!

Жара задрожала под взглядом сестры. Я не видел выражения лица Юстрицы, но девушка, которую я одновременно любил и ненавидел, мгновенно изменилась. Полыхнул магическим зеленым огнем взгляд, и под одобрительный смешок злобной сестры Жара двинулась ко мне. Я застыл в ужасе. Вот теперь стало страшно. Но Жара лишь ласково подтолкнула меня, и я вдруг осознал, что секунду назад стоял, а теперь лежу на спине на чем-то мягком. Казалось, эти ветки должны впиваться и колоть, но мне было хорошо и уютно.

Жара склонилась надо мной, занося руку. И я увидел, что ее изящные пальцы удлиняются, превращаясь в страшные когти. Не нужно никакого ножа, когда ты сама по себе оружие. Я мог поклясться, что вижу, как за спиной девушки распахнулись два оранжево-красных крыла, а черты лица заострились и сделались хищными. Я попытался отползти. Этого не может быть, не может быть. Просто дурной сон. Она смотрела на меня, как зверь смотрит на добычу.

– Спой мне… – взмолился я, чувствуя дыхание смерти на щеке.

Она вскинула голову, будто очнувшись ото сна. В глазах на мгновение мелькнуло узнавание, и на кончиках ресниц повисли прозрачные слезы, в которых я увидел отблеск свечи.

– Мне очень жаль… – пропела она. А после была только боль. И чей-то протяжный долгий крик.

IV. Чемпионы

1. Год 857 от Сотворения Столпов

Компания была небольшой, но все лица собравшихся выражали одновременно тревогу и жадное любопытство, которое они безуспешно пытались скрыть. Сложно сказать, что это за помещение: всё вокруг наполнено белесым туманом и едва видным свечением, словно встреча проходила вне времени и пространства. Все нервно перешептывались, но не слишком часто. На всякий случай раз в несколько минут кто-то из группы оглядывался по сторонам, проверяя, не пришло ли время сменить любопытство на раболепие.

Но, конечно, за сплетнями и пересудами они всё проморгали. Громовержец появился будто бы из ничего и некоторое время, грозно нахмурившись, разглядывал сподвижников, пытаясь углядеть эмоции и мысли, которые появляются на лицах глупцов, когда они думают, что на них никто не смотрит. Неясно, принесло ли наблюдение за Молодыми богами нужный результат Верховному Богу, но внезапно он открыл рот, и его голос громким властным эхом прокатился повсюду:

– Братья! Сестры! Не могу сказать, что рад вас видеть!

Боги вскинулись, незаметно отодвинулись друг от друга на безопасное расстояние, будто бы не стояли кучкой до этого момента и не шептались.

– Слава тебе, Повелитель миров! – раздался нестройный хор голосов, и каждый преклонил колено.

Верховный Бог недовольно оглядел это представление и, помрачнев еще больше, небрежно махнул рукой – мол, полноте, поднимайтесь.

– Как я и сказал, сегодня у нас нерадостный повод для встречи, – голос громовержца сделался мягким и перекатывался, как раскаты далекого грома, вселяя обманчивое чувство безопасности.

Собравшиеся вжали головы в плечи, все как один. Они слишком хорошо знали своего повелителя. Верховный Бог обвел сподвижников тяжелым взглядом, задерживаясь на каждом. Никто не мог вытерпеть тихого гнева, что плескался в серебристых глазах повелителя. Молодые боги виновато отводили глаза, будто бы каждый лично провинился перед громовержцем.

– До меня дошли слухи, что по миру Яви прокатилась череда ужасающих преступлений, – продолжил Верховный Бог. – Преступлений не слишком простого толка. Может, кто-нибудь слышал об этом… Например, прекрасная Сва?

– Я… – красивая белокожая богиня подняла затравленный взгляд на повелителя и тут же отвела глаза. – Ничего не слышала такого…

Крылья, что Сва покорно сложила за спиной, вздрогнули, но не раскрылись. Высокий статный бог с золотыми, словно само солнце, волосами, что обнимал Сва, нахмурился.

– Неужто… – прищурился Верховный Бог. – А давно ли ты видела старших своих дочерей?

Златовласый бог побледнел и сжал кулаки, Сва же только судорожно сглотнула и ничего не ответила.

– Видимо, давненько… – внезапно рявкнул громовержец. – А то бы знала, что почти все они мертвы!

Сва страшно – по-птичьи – закричала, крылья ее раскинулись во всю длину, разметав Молодых богов, что неосторожно выбрали место рядом с богиней, и лишь обнимающий ее муж остался на ногах, хотя его и откинуло от Сва. Но златовласый бог смело шагнул к деве-птице и крепко обхватил ее, стремясь утихомирить истерику. Он бросил гневный взгляд на Верховного Бога.

– Не гневайся, солнцеликий брат, – насмешливо протянул Перун. – Две из них таки выжили, чтобы рассказать очень интересную историю.

Сва затихла в руках бога-мужа и затравленно посмотрела на громовержца. Лицо ее заливали алые слезы. Златовласый что-то успокаивающе зашептал ей на ухо, и через пару мгновений богиня сложила крылья и успокоилась.

– Вот и славно, – казалось, Верховный Бог наслаждался разворачивающейся перед ним сценой, а потом бросил куда-то в пустоту: – Приведите их…

Из белесого тумана показались две фигуры. Вначале казалось, что это взрослый и ребенок, но вблизи стало ясно, что это две девушки. Одна из них была нечеловечески прекрасной, стройной и рыжеволосой. Вторая же ехала на деревянной дощечке на колесах, была искалечена, страшна и угрюма.

– Жара, Юстра! – снова забилась богиня Сва в руках златовласого мужа. Тот сжимал жену лишь по инерции, раскрыв рот и наблюдая, как девушки, словно заколдованные, подходят к Верховному Богу.

– Да, вот это встреча! – преувеличенно радушно вымолвил громовержец. – Будто бы давно не виделись, да? Какая ложь!

Он повернулся к девушкам. Глаза рыжеволосой красавицы были пусты, а изувеченная гневно и презрительно щурилась, глядя на Верховного Бога.

– Говори! – приказал он.

Искалеченная злобно зыркнула и упрямо поджала губы. Рыжая смотрела прямо перед собой, абсолютно отстраненная. На мать они даже не взглянули, да и та застыла в полном шоке, перестав выкрикивать имена дочерей, словно не понимая, что здесь происходит.

– Повтори то, что рассказала мне и моей Богине! – грозно повторил Верховный Бог.

Пленницы молчали. Одна угрюмо и с ненавистью, вторая равнодушно.

– Хорошо, – Бог наклонил голову, окинул взглядом пленных дев и повернулся к Молодым богам. – Дорогая, тебе придется вновь помочь мне.

От сбившихся в кучу Молодых богов отделилась фигура статной черноволосой женщины. На слове «дорогая» она бросила на Верховного Бога гневный яростный взгляд, но тот примирительно ей улыбнулся. На Богине была светлая тога, подчеркивающая фигуру, а гладкие волосы были убраны в сложную прическу. Она имела вид одновременно покорный и своевольный. Возможно, последнее удавалось ей из-за горящих праведным огнем черных глаз. Пальцами она перебирала длинную нить, по инерции наматывая ее на запястье и разматывая вновь, как умелая пряха, которая без работы не знает, чем же занять руки.

– Муж мой, – поклонилась она, а после, повернувшись к пленницам, сверкнула очами и промолвила обвинительно: – Говорите правду.

– Мы совершили всё во имя отца нашего… – одеревеневшими губами начала та, что носила имя Юстрица.

– Нет, – поморщился громовержец. – С самого начала!

– С самого начала, – в приказном тоне повторила его жена, глядя в глаза Юстрице.

– Мы росли в поселении нашего отца и матери, – послушно заговорила изувеченная, лицо ее разгладилось и стало даже отчасти милым. – Детство было наполнено любовью и миром. Но когда мы вступили во взрослую пору, то отец рассказал нам о страшном происшествии. Бог-громовержец возжелал нашу мать и взял ее силой. Отец сказал, что мир не будет в безопасности с таким правителем. И мы задумали свергнуть Верховного Бога.

– Ложь! – взревел златовласый. – Что ты делаешь, брат? Какую силу применяешь на моих дочерях?

– Твоих дочерях? – вкрадчиво прошипел громовержец Молодому богу, а после, повернувшись к девам, спросил: – А знали ли вы, что Даждьбог не является вашим отцом?

– Нет, – всё так же ровно и умиротворенно пропела Юстрица. Видно было, что мыслями она не здесь, а погрузилась глубоко в прошлое. – Отец сказал, что мы должны опорочить имя Верховного Бога и развязать новую войну между Молодыми богами, а после отойти в сторону и пожинать плоды.

– Это правда? – спросила Богиня в светлой тоге рыжеволосую красавицу Жару.

– Правда, – безучастно произнесла она, глядя прямо перед собой.

Сва снова яростно заклекотала по-птичьи, а муж ее взревел, но Верховный Бог пригвоздил их яростным взглядом к месту, и оба умолкли так, словно вокруг них не стало воздуха. Они возмущались и призывали услышать их, еще не до конца осознавая, в чём их обвиняют. Но холод в глазах повелителя сказал им, что это не недоразумение. Встреча богов была назначена специально для этого. Здесь идет не разбирательство. Это суд.

– Что случилось дальше? – спросил в повисшей тишине Верховный Бог пленниц.

– Мы незаметно перебрались в Столицу, – послушно продолжила Юстрица. – Убивали людей якобы во славу Перуна. Кормились, чтобы получить силы. Порочили имя Верховного Бога, оставляя трупы и послания о гибели Молодых богов на алтарях Перуна.

Дева-птица будто не замечала, что Верховный Бог стоит рядом, и говорила о нем так, словно не видела перед собой.

– Что же помешало вам осуществить план? – допытывался Верховный Бог, пока остальные Молодые боги застыли, раскрыв в изумлении рты.

– Идиотка Жара влюбилась в жертву, – ответила Юстра, и впервые с начала рассказа в ее голос проник гнев. – Убила его, а потом свихнулась и перебила почти всех птичек. Не дала кормиться. Еле удалось унять.

Наступила гробовая тишина. Сва тихо подвывала на груди мужа, кудри которого померкли, а кожа из золотистой стала мертвенно-бледной. Богиня с нитями, спохватившись, повернулась к Жаре.

– Всё так и было? – спросила она у девушки.

– Так всё и было, – ровно произнесла рыжеволосая, глаза ее смотрели куда-то внутрь.

– Хорошо, можете возвращаться в заточение, – небрежно кивнул Верховный Бог, и девы растворились в воздухе, так и не взглянув ни на мать, ни на отца.

– Итак, братья и сестры, – продолжил громовержец светским тоном, словно обсуждая планы на выходные. – Вы сами всё слышали. Но эта история куда подлее и злее, чем кажется. Наш солнцеликий брат не просто задумал измену и умерщвление своего рода, но решил проделать всё это руками… – да уж, извините мне этот оборот, – руками моих собственных дочерей!

В толпе Молодых богов зашептались, косясь на богиню с нитями.

– Да, – как ни в чём не бывало продолжил Верховный Бог. – Нас с богиней Сва связывала нежная дружба когда-то, и жена моя простила мне эту слабость. Что же касается бога Солнца…

– Всё это неправда! – воскликнул златоволосый в отчаянии. – Девочек оговорили, они не в себе! Не понимают, о чём свидетельствуют! Брат, ты же видел их. Может, это чьи-то злые козни. Я никогда не замышлял против тебя!

– Таки никогда? – преувеличенно невинно вскинул брови громовержец. – Даже когда узнал о моем выводке у Сва?

– Да, я знал, что птенцы твои, – с достоинством ответил бог солнца. – Но любил девочек как своих. Сва не даст мне солгать.

– Неужели ты думал, – голос громовержца начал наливаться гневом, – что я не проведаю твоих низких подлых замыслов? Неужели думал, что буду голословно обвинять тебя в измене?!

Все боги съежились в страхе, даже Богиня слегка вжала голову в плечи. Все знали крутой нрав повелителя. С двумя отступниками было всё решено.

– Я провел тщательнейшее расследование, – продолжал греметь Бог, начав увеличиваться в росте. – Все слова птенцов правдивы, а факты лишь подтверждают их! Из-за личной обиды ты подло замыслил свергнуть меня, вызвать раздор среди ни в чём не повинных братьев и сестер, развязать войну, чтобы Молодые боги поубивали друг друга. О чём ты думал? Миры и так уже настрадались! Ты!.. Ничтож… – лишь огромным усилием воли Верховный Бог оборвал свою гневную речь, вздохнул, пытаясь взять в себя в руки, и продолжил уже спокойным, почти безразличным тоном, на глазах уменьшаясь: – За измену, совершенную при отягчающих обстоятельствах, приговариваю тебя и всех твоих сподвижников к смерти.

Молодые боги сдавленно ахнули. Никто не ожидал такой суровой кары. Сва без чувств упала, но никто не бросился помочь ей подняться. От златовласого бога и богини отшатнулись, словно одно прикосновение к этим двоим могло замарать.

– Но… – выдавил златовласый бог. – Ты же… не можешь же ты…

– Увести, – властно махнул рукой громовержец, глаза его угрожающе сверкнули.

Стоило Сва и ее мужу раствориться в воздухе, как Верховный Бог перевел тяжелый взгляд на остальных и удовлетворенно заметил, что все боги в ужасе. «Хорошо, – подумал он. – Так и должно быть. Страх – верное оружие!»

– Пошли прочь, – небрежно обронил он и, как только последний из богов скрылся, негромко позвал: – Брат!

В тот же миг из молочного тумана ступила тень. Мужчина казался сгустком тьмы в этой подсвеченной белизне. Полы черного плаща развевались, словно от порывов ветра, хотя никакого ветра здесь не было, а рыжие волосы блестели в свете дня.

– Всё еще носишь это? – неодобрительно спросил громовержец, указав пальцем на сияющую цветными переливами застежку черного плаща под подбородком рыжеволосого.

– Да, как память, – смиренно ответил его брат.

– Память о чём? – недовольно спросил Верховный Бог.

– О том, что привязанность к ничтожным смертным дорого стоит, – ровно ответил темный бог.

– Вот уж не ожидал от тебя такое услышать, – хохотнул громовержец.

– Учусь на своих ошибках, – скупо улыбнулся рыжеволосый.

– Я благодарен тебе за помощь, – сменил тему Верховный Бог. – Кто знает, куда бы коварный замысел завел Сва и этого идиота.

– Рад услужить, мой господин, – темный бог поклонился.

– Подумываю, что за столько лет изгнания и верной службы… – начал громовержец, но брат перебил.

– Прости мою дерзость, Верховный, – еще раз поклонился рыжеволосый. – Я долго думал…

– И о чём же? – громовержец нахмурился, то ли недовольный тем, что его перебили, то ли из-за произнесенной фразы.

– Как предотвратить заговоры и измены, – осторожно ответил темный бог. – Это лишь первый звоночек. Кто знает, что может прийти в голову завтра кому-то из этих лентяев.

– Так-так, – Верховный искоса бросил взгляд на брата.

– И я подумал… что можно объявить состязание… турнир между богами. Победителю достается власть над мирами до следующего состязания.

– Что?! – взревел повелитель. – Да как ты смеешь…

– Дорогой брат, дорогой брат, – примирительно подняв руки ладонями кверху, ответствовал рыжеволосый. – Ведь я не сказал, что у кого-то из Молодых богов действительно будет шанс победить.

– Продолжай, – недовольно буркнул громовержец, хотя успокоился не до конца, всё еще раздраженный дерзостью брата.

– Конечно, победа почти всегда будет за тобой… – продолжил темный бог, но только Верховный Бог раскрыл рот, чтобы вновь поставить на место зарвавшегося брата, как тот выдал: – Или же за верным тебе сподвижником. Таким образом, власть всегда будет в твоих руках, а Молодые боги всерьез решат, что могут рассчитывать на победу в этом турнире.

– Но… как быть с мирами? Они и без того разрушены. Да и при бойне не избежать человеческих жертв. Разве такое развлечение придется по вкусу смертным? – нетерпеливо спросил Верховный Бог, не замечая, что уже всерьез обдумывает предложение.

– О-о-о, я уверен, что обязательно что-нибудь придумается, – с почтением ответил его брат.

– Я хотел сегодня обрадовать тебя, сообщив важную новость об освободившихся городах солнцеликого, – хохотнул громовержец, внезапно обретая отличное расположение духа. – А вместо этого ты порадовал меня отличной идеей.

– Всё, чтобы услужить моему великому брату, – поклонился темный бог, но глаза его недобро сверкнули. Впрочем, увлеченный мечтами о новом витке своей власти, Верховный Бог ничего не заметил.

2. Год 1897 от Великого Раскола

Я сижу на дереве, высоко-высоко, среди желтеющей листвы. Мечтаю улететь отсюда, словно быстрокрылая птица, или упасть прямиком на острые камни, которыми моя младшая сестра выложила «город» внизу, среди кряжистых корней.

Еще не поздно. Время до полуночи есть. Я смогу избежать неприятной участи, что маячит впереди.

Легко соскальзываю со ствола, но мгновение невесомости, которое должно смениться стремительным падением, обрывается. Будто обладающая своей собственной волей, рука цепляется за первую попавшуюся ветку, уверенно, со знанием дела. Ноги, несмотря на неудобный подол понёвы[9], споро перебирают по стволу, и тело вновь обретает опору вопреки моему желанию.

Это всегда здесь, делает меня чуть более ловкой, немного сообразительнее, слегка удачливее прочих.

Я тяжело вздыхаю. Незачем обманывать себя. Осталась только я, остальные мертвы. Теперь это никуда не денется.

Ненавижу свою жизнь.

– Ма-а-арья! – мать кричит, стоя в дверях летней кухни. Холода уже близко, но она по привычке готовит завтрак на свежем воздухе. После Велесовой ночи это будет невозможно, придется перебраться в тепло. Без меня.

Я не вижу мать воочию, но могу представить легкую морщинку между бровями. Она недовольна тем, что не нашла меня в кровати поутру. Впрочем, когда дело касается меня, она всегда недовольна.

Мне даже не удается винить ее, хоть чувство горечи от равнодушия нестерпимо. Но так лучше. Не прикипать. Не стоит дарить любовь ребенку, который либо умрет, не перешагнув порог четырнадцатилетия, либо погибнет в битве. Поэтому здесь всё просто. Держи на расстоянии вытянутой руки – и будет не так больно.

– Ма-а-арья! – вопль матери оглушителен, и я проворно перебираю руками и ногами, неосознанно желая угодить.

– Иду! – кричу я, чтобы быть услышанной. Насколько громко нужно закричать, чтобы тебя услышали?

– Сегодня твоя очередь помогать с завтраком, – недовольно ворчит мать, как только видит меня. – А ты опять, словно сорока, по деревьям скачешь, – она хмуро окидывает меня взглядом, и я остро чувствую выбившуюся из понёвы рубаху, растрепанные косы и неуместность босых ног.

– Прости, – привычно выдыхаю я, но она уже не слушает меня.

– Мамочка! – в кухню влетает младшая сестра. Братьев пока не видать: наверное, еще дрыхнут.

Я почти беззвучно скриплю зубами, стараясь подавить раздражение. Пряди ее коротко стриженных волос торчат в разные стороны, на ней джинсы, и, хоть на них и вышит знак рода, это новые модные джинсы, ткань для которых закупалась у народа Макоши, с которым мы вроде как… соперничаем? Я же должна носить эту дурацкую понёву, никогда не стричь волосы и соблюдать традиции. Какое лицемерие!

Мать с сестрой щебечут, весело переговариваясь, и первая, ласково одернув одежду младшей, дарит ей утренний поцелуй. У меня никогда не было утреннего поцелуя. Как и любого другого.

Я не слушаю, о чём они говорят. Совершенно бездумно тянусь к ножу и шинкую овощи для салата. Сестра тайком от матери достает наладонник и загружает страницу в сети, чтобы обменяться последними новостями со своими друзьями. Велес! Почему она прячется? Этот наладонник – родительский подарок на ее последний день рождения!

Вот как низко мы пали в своем лицемерии. Перуновы штучки могут появляться даже в доме избранных, но мы всё еще готовим Чемпионов, чтобы принести их в жертву. Красота.

Сестра забирается на стул с ногами и, прекратив таиться, перебирает пальцами по экрану. Я вижу, как значок молнии на задней стенке ее гаджета ярко переливается. Не сдержавшись, фыркаю, и сестра, смутившись, прячет устройство в карман кофты с капюшоном. Поглядите-ка, кофта с капюшоном, на которой вышито витиевато – могу поспорить, что она купила это на международной ярмарке, – «Не для тебя моя тыковка зрела». Я закатываю глаза: это даже не смешно.

– Молоко кончилось, – мать недовольно цокает языком. – Марья, возьми денег и сбегай до рынка.

Я без споров хватаю кошель и, едва вырвавшись с летней кухни, припускаю бегом. На полпути к рынку понимаю, что забыла обувь, но это уже неважно. Ноги безнадежно грязны, остается только следить, чтобы не ступить во что-нибудь эдакое. Ветер приносит свежий соленый запах моря, и сердце ноет. Хочется на всё плюнуть и сбежать на побережье.

Несмотря на раннее утро, небольшой рынок уже заполнен торговцами и покупателями. Кишит, как живой муравейник. Тут и там раздаются дружелюбные голоса, но стоит им завидеть меня, как смех стихает, разговоры приглушаются и я вижу опасливый, но почтительный кивок в мою сторону. А вот это уже смешно. Серьезно, многие ли подростки могут вызвать такую реакцию у взрослых? Мне хочется привычно закатить глаза, но взгляд цепляется за яркую вспышку. Успеваю с раздражением подумать, что Перуновы диковинки уже в открытую таскают по улицам, когда тело против моего желания цепенеет, а я так и застываю на месте с поднятой для очередного шага ногой.

Это не знак Перуна. Взгляд скользит по изогнутым рогам и запавшим глазницам человеческого черепа. Я не сразу осознаю́, что это золотой перстень на обтянутой черной перчаткой руке. Тело наливается странным теплом, и я продолжаю завороженно смотреть, не в силах оторвать взгляд и желая никогда не видеть.

На самом деле проходит всего лишь мгновение, но для меня время растягивается и длится-длится-длится. Я вспоминаю все мои опознавательные знаки, которые должна бы носить, но не ношу. Они надежно спрятаны в сундуке под моей кроватью, и сейчас я испытываю странный укол вины из-за этого. Мне хочется увидеть, что за человек носит мой знак, но тело не слушается, и всё, что я вижу, – это рука с перстнем, сжимающая стакан из самой знаменитой кофейни в городе.

Из оцепенения меня вырывает удар такой силы, что я, нелепо взмахнув руками, падаю прямо в дорожную пыль. Чудненько!

Тело, врезавшееся в меня, почти заваливается сверху, но в последний момент вижу ладони, погрузившиеся в грязь по обе стороны от моих коленей. Вздернув голову, натыкаюсь на ярко горящие серые, почти серебристые глаза. Если бы мальчишка мог убивать взглядом, я была бы уже мертва. Хочу извиниться, но испуганно дергаюсь, пытаясь отодвинуться, и сразу же ругаю себя за это. Дурацкие предрассудки, впитанные с молоком матери. Его голова наголо обрита, дорожный плащ плотно застегнут, а губы плотно сжаты. Путешественник. Настоящий Путешественник.

– Смотри, куда прешь! – выпаливает он яростно, и я в шоке раскрываю рот.

Его язык на месте! Путешественник, который может говорить?! В голове кружится вихрь мыслей. Но пока прихожу в себя, он подскакивает и исчезает, даже не предложив мне помощь. Поднявшись, растерянно смотрю по сторонам. Его нигде не видно, а остальные заняты своими делами. Они не заметили, что сейчас произошло, или делают вид, что не заметили? Но… Путешественник, который произнес слово, должен был вызвать переполох. Ведь так?

Потрясение настолько велико, что топчусь на месте еще минут десять, совершенно забыв о молоке.

К вечеру мне нет дела до таинственных перстней с рогами и мальчишек-грубиянов. Всё это вылетает из головы. Я перебираю вещи, укладывая в мешок. Их не так много: две понёвы, несколько длинных рубах, одна укороченная – единственное отступление от традиционной одежды, позволенное мне, – и пара платков. Обвожу взглядом свою девичью[10], немного страшась того, что больше не придется сюда вернуться. Наш дом довольно современный, а кухня так вообще обставлена по последней моде – с ледяным шкафом и стиральной машиной, а вот моя обитель осталась более… природной. Исконной. На полу приятная ноге необработанная доска. Конечно, она уже затерлась и обрела гладкость, и я обожаю чувствовать ее босыми ногами. Вся мебель тоже деревянная, украшения и ткани живые. На изголовье кровати рогатый знак Велеса – мой знак. Нательные обереги и символы из сундука перекочевали в мешок, решаю надеть их позже, перед самым… отбытием.

Цепляюсь взглядом за милые сердцу безделушки, которые больше не пригодятся и потому останутся здесь. Интересно, моя девичья превратится в усыпальницу, когда я погибну, или младшие братья будут кидать монетку, кому достанется большая ненужная уже комната?

– Марья, – за дверью раздается голос отца. – Пора…

– Уже иду, – стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. С достоинством.

Проводить меня приходит совсем мало людей. Они хотят пусть немного, но быть причастными к Игре. Хотя я просто перехожу на обучение к наставнику – ничего такого. Кроме того, что с сегодняшнего дня буду жить в темном зловещем поместье, про которое в городе ходят легенды уже целые века. И Велес его знает, что в нем творится. Старшие говорили, что буду учиться повелевать моими тайными силами, которые помогут в Игре. Но серьезно – магия? Вот уж три раза ха-ха. Всё это старые сказочки. Бойня есть бойня, даже если она вроде как ритуальная. Надеюсь, что меня научат хотя бы обращаться с оружием.

У дома уже толпятся человек тридцать. Здесь только истинные последователи. Я благодарю всех богов, что проводы на церемонию Обряда отменили, оставив лишь проводы в наставничество. Судя по записям в Летописи, раньше к началу Игры собирались все жители города. Мне уж точно не хочется, чтобы меня провожало больше пятнадцати тысяч человек, надсадно воя ритуальные песни.

Я призываю свое жалкое тело перестать трястись от страха и собраться. Возможно, то, что ждет впереди, не так уж жутко.

Процессия, торжественно движущаяся в сторону Поместья Ужасов, как называют это величественное строение дети, вызывает у меня нервный смех. На дворе девятнадцатый век, границы между народами почти стерты. В нашем поселении, Велесгороде, проложена ветка Перуновой колесницы, в каждом доме проведено электричество, идет торговля между городами. Наши знахари, выучившись, уезжают в другие города и поселения, открывают там лечебницы, и их услугами пользуются. И даже, страшно сказать, разрешены и заключаются международные браки. Но все эти изменения не касаются Игры. Даже самые прогрессивные борцы за объединение народов соглашаются, что традиции Игры должны быть неизменны. Десять мертвецов раз в пару сотен лет – не такая уж большая цена за привычную жизнь. И овцы целы, и волки сыты, как любила говаривать моя бабушка. А еще ее любимым занятием было пугать меня сказочками о страшных неспокойных временах до Игры и более строгих правилах жизни, когда Игра только появилась. Раньше я думала, что бабка была свидетельницей этих событий, но потом научилась считать и рассердилась на себя. Надо же быть такой дурой!

Мы всё идем и идем, ноги начинают болеть. Могли бы поехать на электромобиле или, на худой конец, на повозке, но… традиции. От этого слова меня тошнит лет с пяти. До тринадцати, пока не стало ясно, что я наиболее живучий претендент в Чемпионы, даже дома мне полоскали мозги умеренно. Но вот после… Когда мои братья и сестры по избранности начали умирать словно мухи, тут-то за меня взялись всерьез. И вот я здесь, топчусь в пыли, тащу тяжелый мешок, тогда как можно было бы нейлоновую сумку взять. А рядом – несколько десятков фанатиков, включая, конечно, моих родителей.

Ограда поместья вырастает передо мной совершенно внезапно, несмотря на ярко горящие факелы в руках у провожающих меня. Ворота мощные, кованые, но в то же время изящные. Я сразу узнаю́ работу детей Сварога, без них тут не обошлось. Хочется фыркнуть, что даже в сердце Игры всё пропитано лицемерием. Но я напугана, потому что сразу за воротами начинается растительность настолько густая, что ничего не разглядеть.

Створки, на вид тяжелые и неподъемные, плавно и совершенно бесшумно раскрываются. Я пытаюсь убедить себя, что это в любом случае электрический привод. Но стадное чувство сильнее, потому что все, кто меня окружает, испуганно-восторженно вздыхают и осеняют себя знаком Велеса.

Мы ступаем на широкую дорогу, и я понимаю, что территория поместья огромна. Парк вокруг больше похож на лес. В темноте не могу распознать, что за деревья тут растут, но выглядит это не как сад, а как чаща. Хотя ближе к особняку она обрывается, открывая пространство с фигурами животных, будто бы вырезанными из кустов. Я такого никогда не видела! Горят старомодные газовые фонари, и в их тусклом свете вижу красивый ухоженный двор и даже что-то походящее на вход в лабиринт из живой изгороди.

Слишком быстро мы оказываемся у дома. Он огромный, действительно гигантский, и полностью сделан из камня. Я озираюсь, забыв о достоинстве и приличиях. Насчитываю три этажа, большие окна от пола до потолка – застекленные! Велес, да этот дом вместил бы половину нашего Велесгорода. Даже не знаю, сколько он может стоить… Витиеватые каменные узоры, колонны и лестница. Просто широченная! Я начинаю считать ступени и сбиваюсь, потому что горожане, до этого с любопытством глазевшие вокруг вместе со мной, испуганно затихают.

На верхней ступени стоит женщина, хотя, могу поспорить, секунду назад там никого не было. Ее волосы такие же длинные, как у меня, а платье простое, но не традиционное, а скроенное на современный манер – с треугольным вырезом воротника и более пышной юбкой. Тем не менее все острые рогатые знаки Велеса находятся на привычных местах – по подолу, рукавам и вороту, но знаков рода я не вижу. В ее наряде гармонично сочетаются современный крой и дань прошлому, он очень красив, и мне кажется, что ткань переливается, а не выполнена из грубого небеленого льна. Мои понёва и рубаха, которые как раз на ощупь довольно неприятны и в детстве всегда царапали мою нежную кожу, кажутся тряпьем по сравнению с ее простым, но притягивающим взгляды нарядом. Она босиком, и почему-то эта деталь вселяет в меня немного оптимизма. Рядом с ней величественно высится ужасно бледный мужчина, но выражение его лица спокойное, я бы даже сказала – дружелюбное.

Снова перевожу взгляд на женщину, еле заметно она улыбается мне уголком рта, отчего ее глаза вспыхивают, а вся она будто обращается в цвет. Взгляд сверкает зеленым, волосы же в огне лучин отливают медью, вышивка на платье переливается золотом. Я завороженно смотрю на нее, не в силах оторвать взгляд.

– Добро пожаловать домой, Марья, – говорит моя наставница.

Я продолжаю смотреть, но кто-то настойчиво тычет мне в спину, понукая. И я послушно ступаю на лестницу. Шагаю на ступеньку, а потом еще на одну и еще выше. Никто не говорит мне «прощай», и я даже не знаю, где родители в этой толпе, исполняющей Песню Проводов. Я просто иду наверх, и мой взгляд прикован к этим двум странным людям.

3. Год 1898 от Великого Раскола

Мои босые ноги двигаются бесшумно, я так и не привыкла ходить в обуви, да здесь никто и не требует. Я собираюсь совершить налет на кладовую. Не то чтобы я голодала – больше изнывала от скуки. Я здесь уже год, и весь этот год был наполнен бесконечными книгами. Теория магии – три раза ха-ха, травы и растения, устройство человеческого тела – все эти знания вливались с таким усердием и скоростью, что порой казалось, я лопну, словно новые слова и умения ворочаются внутри и никак не могут ужиться. Иногда я ехидничаю про себя, что большая часть информации совершенно бесполезна и устарела и всё это можно бы пропустить. Больше всего нравятся яды и то, насколько, оказывается, уязвимо человеческое тело. Теперь я знаю тысячу и один способ, как убить противников на ристалище. Мне всё еще нелегко понять, что моя рука должна отнимать жизни. Но тут принцип прост: ты или тебя. Я подбадриваю себя этими мыслями, но потом со стыдом вспоминаю единственный тренировочный поединок. Это был позор. Я даже не смогла замахнуться, когда на меня летели три человека, и бой оборвался, так и не начавшись. Больше мы к этому вопросу не возвращаемся, и это беспокоит. Они ставят на мне крест? Почему весь год я только и делаю, что зубрю книжки? Из физических упражнений остался только бег по утрам в чаще. Но разве можно считать это подготовкой? Каждый раз, проснувшись, обещаю себе задать все мучающие вопросы за завтраком, но трусость берет верх. Я точно не знаю, чего именно боюсь. Услышать, что мои догадки верны?

Крадусь мимо залы и вижу, что из-под двери пробивается свет. Они еще не спят. Надо бы вернуться позже, не хотелось бы быть пойманной за никому не нужным воровством. Но ноги сами несут к двери, и, приблизившись, замираю.

– …он должен приехать! – голос наставницы обеспокоенный. Она никогда не волнуется, и нотки озабоченности в ее тоне заставляют меня задержать дыхание.

– У него сейчас сложное время, – раздается мелодичный голос в ответ. – Ну ты знаешь…

– Сколько еще он будет хандрить, Мара? – раздраженно вмешивается знакомый мужской голос. – В последнее время приступы тоски случаются всё чаще. Должен ли я поговорить с ним?

– Ну не всем так легко дается бессмертная жизнь, – неизвестная Мара старается звучать ядовито, но в голосе скользит беспокойство. – Вы с Ягишной никогда не могли понять этого, Владан.

– Возможно, в первые триста лет было непривычно, – коротко, но невесело хохочет моя наставница, и я задыхаюсь от удивления. Триста лет? Это же не всерьез?

– Ну конечно, – живо откликается Мара, и я жду, когда она оборвет глупую шутку. – Ни в первые триста, ни в последующие никаких неудобств не было. Вы оба никогда не переживали.

И пока Ягишна бормочет «было бы из-за чего», в диалог вступает еще один голос.

– Калену необходимо быть здесь, дорогая, – говорящий мужчина произносит слова без напора, но я слышу силу и власть в его голосе. – К началу практической части обучения.

– Он будет, – обещает Мара. – Просто не сейчас.

Ее голос дрожит, и она чуть слышно добавляет:

– Иногда только лишь любви недостаточно, чтобы оставаться счастливым.

Повисает напряженная, давящая тишина. Я не понимаю смысла этого разговора и уже было решаю, что ничего интересного в нем нет, как властный мужчина резко меняет тему.

– Как продвигаются дела у Чемпиона? – только лишь по голосу неясно, к кому он обращается.

– Бездарно, – бормочет Владан.

– Впечатляюще, – в ту же секунду заявляет Ягишна.

– Надежда есть, – ответ Мары запаздывает на секунду.

– Очень интересно, – задумчиво тянет мужчина. – А главное – единодушно.

Последнее слово заставляет их всех почему-то рассмеяться, но смех быстро обрывается.

– Она даже не верит в то, что делает, – отрывисто произносит Владан. Его голос не злой, но я чувствую обиду в его интонациях.

– Она не верит в Игру? – я не вижу, но могу представить, как брови незнакомца ползут вверх, настолько у него удивленный тон.

– Уж в Игру она верит, – заверяет его Владан. – А вот в свою силу – нет. И совершенно безнадежна в ближнем бою.

– Многие не верили в свою силу до последнего года обучения, – говорит Мара. – Ты знаешь, что с этим будет всё в порядке.

– Они не верили, – упрямо отвечает Владан. – Но хотели ею обладать. А эта – не верит и не хочет!

– Ее зовут Марья, – мягко поправляет его Ягишна, и я благодарна ей, хотя почему-то понимаю, что «эта» не было оскорблением.

– Просто раз за разом одно и то же! – раздался резкий короткий грохот и следом мелкое дребезжание, будто Владан ударил кулаком по столу. Я в шоке: ни разу не видела от него хоть какого-то проявления эмоций. – Они не до конца верят в себя, а потому нам никогда не одержать победу.

– Хм-м-м, порой мы всё же побеждаем, – вкрадчиво заверяет его загадочный незнакомец. – А в этот раз предстоит много сюрпризов…

– О-о-о, почему опять тайны, – стонет Мара. – Дядя…

– Дорогая моя, – в голосе мужчины теплый смешок. – То, что знают двое…

– Знает и свинья… – повторяют они хором, но каждый на свой лад, будто старую шутку.

– Мы приблизились к завершающему этапу нашего плана, а потому главные подробности я предпочту держать пока что при себе, – продолжает незнакомец. – Вам же предстоит вложить в Марью знания и понимание, что ей подвластно практически любое колдовство. И научить ее этой силой управлять. Я же сделаю всё остальное…

Я пялюсь на приоткрытую дверь. Потом начинаю пятиться, не слушая дальше. Они говорят о колдовстве. Серьезно? Я в сумасшедшем доме, заперта с безумцами, которые верят, что боги действительно наделяют Чемпионов своими силами. По мнению наставников, в день Обряда Велес покинет мир Прави и подарит мне на время Игры силу, равную своей. Я не знаю, почему так шокирована. Это поместье – оплот веры и практически святилище. Но до этого момента Ягишна и Владан казались настолько нормальными, насколько можно вообще быть нормальным в этом мире. Оказалось же, книги о магии и колдовстве были не просто частью теории; полоумные люди в поместье всерьез полагают, что через несколько лет я начну колдовать, а мальчик на другом краю мира – метать молнии, в соседнем поселении появится повелитель огня, а девочка, поклоняющаяся Макоши, оплетет своими нитями всё вокруг, свяжет нас узами и похоронит под тяжестью грехов?

Дурдом какой-то!

4. Год 1899 от Великого Раскола

Я прячу длинные волосы под шапку тонкой вязки. Это непросто – точно так же, как раздобыть эту шапку в горе барахла, которую я нашла на чердаке, изучая поместье. Так же непросто, как проложить в чаще тропинку, которая будет видна только мне и на которую смогу возвращаться снова и снова.

Я не выходила за ворота поместья вот уже два года. Ягишна и Владан не запрещают, но расписание занятий очень плотное. К теории прибавилась практика ближнего боя. Владан оказался наставником-извергом. Ягишна будто уступила свое место ему. Мы меньше читаем, остались только прогулки в чаще, сбор растений и трав да изготовление зелий. Всё остальное время я бегаю, прыгаю, стреляю из лука, самострела, толкаю ядро, учусь метать копье и даже тяжелый диск, дерусь на коротких мечах и мечах полуторных. Однажды мы пытались использовать двуручный, но оба признали эту затею безнадежной.

Занятия наполнены по́том, болью и иногда кровью, но Владан неумолим. Кажется, он никогда не устает, двигается быстро и выверенно. Я каждый раз удрученно думаю, что мне ни за что не достичь его высот, сколько лет я бы ни потратила. После тренировок еле успеваю добраться до постели и засыпаю мертвым сном. Думать некогда. И только в короткие прогулки по чаще с Ягишной, когда она подолгу молчит, я предаюсь размышлениям. Чтобы изготовить зелье, требуется наивысшая сосредоточенность, не до раздумий. Зато я в таком совершенстве научилась различать и правильно срезать растения, что во время прогулок голова заполняется непрошеными мыслями, которые в итоге собираются в задумку. И вот тревога и неуверенность в своих силах ведут меня сначала на поиски одежды, которая скроет мою внешность, а после – в ночную чащу, где я раз за разом пытаюсь проложить тропку.

И вот я стою перед зеркалом, сворачивая длинные пряди, пытаясь спрятать их под шапкой. На ногах, должно быть, впервые в жизни брюки, и я чувствую себя, с одной стороны, неловко, но с другой – очень защищенной. И сразу понимаю, почему эта вроде бы мужская одежда так полюбилась женщинам нашего поселения.

Придирчиво оглядев себя в отражении, остаюсь довольна. Не беру ни свечу, ни лучину. Слишком рискованно – тем более я прекрасно вижу в темноте. Дом тих, никаких таинственных визитеров и загадочных разговоров за прикрытыми дверьми. Никем не замеченная, пробираюсь на улицу. Половицы не скрипят; петли, словно только-только смазанные маслом, бесшумно открывают путь на свободу. Я благодарю дом, нежно прикасаясь к стене. Но сразу отдергиваю руку и смеюсь над собой. Да-да, ополоумевшая Марья-затворница так одичала, что беседует с неживыми предметами.

Дорога по чаще всегда занимает разное время, и эту загадку я пытаюсь разгадать который месяц, но безуспешно. Поэтому просто пересекаю двор и, поравнявшись с первыми деревьями, начинаю бежать. Тренировки с Владаном дали хороший результат: как бы быстро я ни бежала, дыхание не сбивается, а сердце стучит ровно. Хоть тело и стало сильнее и выносливее, бег я ненавижу всей душой. Но именно сейчас испытываю некоторую радость, смешанную с волнением. Столько часов подготовки и возможность выбраться наконец из дома – всё это наполняет меня гордостью, окрыляет. Честно говоря, даже не знаю, запретна ли моя идея, но интересоваться у наставников не хочется. Где-то глубоко внутри чувствую, что откровенность ни к чему хорошему не приведет. Сомневаюсь, что поиски другого Чемпиона придутся по душе Ягишне и Владану. Да и что бы я им сказала? Мне так одиноко, что хочется просто поговорить с кем-то, кто загнан в те же чудовищные условия и тоже готовится убивать себе подобных?

Ограда, как и всегда, вырастает внезапно. Еще одна странность чащи. Можно плутать здесь целый день, находить поляны, ягоды, травы, но так и не дойти до ограды, а можно совершить пятнадцатиминутную пробежку и налететь на высокие кованые пики, не успев притормозить. Сегодня мне везет.

Погладив ограду кончиками пальцев, я пытаюсь сделать то, чего раньше не совершала, – проскользнуть между прутьями. На глаз расстояние между ними позволит телу пройти, но, попытавшись быстро юркнуть на ту сторону, я чувствую сопротивление. Может, рубаха за что-то зацепилась. Проверяю – но нет. Стараюсь протиснуться медленнее, и ограда будто разжимает тиски. Я за пределами поместья.

Голова слегка кружится оттого, что дерзость моя осталась безнаказанной. Я на свободе! На секунду мелькает глупая мысль, что могу сбежать, идти куда заблагорассудится. Но я одергиваю себя. И куда ты подашься, Марья? Домой? В Велесгороде каждый – а в особенности родители – притащит меня волоком назад, а на род будет наложен позор. В любом другом поселении или городе я буду вечным изгоем, запятнавшим свой народ. Возможно, в Столице я и смогла бы затеряться, но жизнь без родовой грамоты, без возможности открыть свою личность… Я отмахиваюсь от этих мыслей. Просто глупые малодушные порывы.

Чтобы отвлечься, снова припускаю трусцой. Во время бега все мои мысли только и заняты тем, как правильно поставить ногу и как отвратительно быстро выступает пот и, собираясь в крупные капли, струится по лбу и спине. Не понимаю, как можно любить физические упражнения. Но я держу эти мысли при себе. Потому что сильное тело – единственное, что может помочь выжить. А потому я, сцепив зубы, прилагаю усилия и внимательно слушаю Владана, что бы он ни объяснял. Но в глубине души я понимаю, что со мной что-то не так: собирая травушки и создавая яды, в Игре не победить.

Наконец оказываюсь на центральной площади. У нас немногие заведения работают круглосуточно. И хотя сейчас не так уж и поздно для поселенцев, но кофейни и харчевни закрываются или уже закрыты, большинство вывесок и окон темны, но та, что нужна мне, переливается яркой – и, конечно же, электронной – вывеской: «Сетевой терем. Добро пожаловать. Мы открыты».

Воровато оглянувшись, понимаю, что никто на меня не смотрит. Подросток, желающий провести время в сети, консервативные родители, не разрешающие сетевик в доме, – вот что они думают, глядя на меня. Отлично.

Юркнув внутрь, спускаюсь по ступенькам и попадаю в комнату, наполненную последними изобретениями Столицы. Тут самые новые модели сетевиков – не тот старичок, что стоит в доме родителей. И их тут много. По-настоящему много.

– Эй, чего виснешь, платить будем или как? – из растерянности меня вырывает мужской голос.

От неожиданности подпрыгиваю и разворачиваюсь. За стойкой сидит молодой человек, возможно, ненамного старше меня. Он смотрит недовольно и насмешливо, постукивая по плакату с расценками. Я быстро отсчитываю купюры, которые дадут мне час в сети, и застываю, не зная, что делать дальше.

– Тринадцатый, – бросает парень, но, наткнувшись на мой недоуменный взгляд, насмешливо произносит по слогам: – Три-над-ца-тый се-те-вик. Под но-ме-ром три-над-цать.

Кровь приливает к лицу. Разве можно быть большей дурой? Только сейчас замечаю, что все сетевики помечены цифрами. Добравшись до номера тринадцать, сажусь в кресло и смотрю в погасший экран.

Это не должно быть сложно, да? Моя сестра умела обращаться с этой машиной лет с пяти. Замечаю кнопку прямо под экраном, она горит красным огоньком. Оглянувшись, вижу, что парень занят своими делами, роется в наладоннике. Зачем ему наладонник, если рядом столько сетевиков? Бред какой-то. Глубоко вдохнув, тыкаю пальцем в кнопку и задерживаю дыхание.

По экрану начинают ползти цифры и символы, я пугаюсь, что всё пропало. Но не успеваю окликнуть молодого человека, как загружается рисунок, который я пару раз видела мельком дома. Хочется смахнуть пот со лба, я тихо выдыхаю и начинаю изучать экран. На нем разные мелкие значки, и один из них изображает паутину. Думаю, это и есть сеть. Хватаю мышь уверенным движением – моя сестра всегда так делает. И даже младшие братья. Но оказывается, что всё не так просто и мышь очень нежная. Водить нужно аккуратно, чтобы поймать стрелку на экране. Наконец поддается. Нажимаю на значок паутины, но ничего не происходит. И тут вспоминаю двойные клацающие звуки, которые всегда раздражали, когда кто-то из младших сидел весь вечер у сетевика. Клацаю дважды, и – ура! – выскакивает страница поиска.

Я набираю «боги и богини» и в ужасе смотрю на количество результатов, которые выдает сеть. Думаю, что «Всемирная энциклопедия» содержит самые достоверные сведения. Я привыкла полагаться на книги, а это самое близкое к названиям книг из того, что выдала сеть. Однажды в Летописи я прочитала, что во времена до Игры в ходу были аппараты, которые позволяли услышать голос собеседника. Мне показалось это выдумкой. Последнее новшество – сеть и наладонники – лучший способ общения. Зачем кому-то нужно слышать голос из какой-то коробочки? Так что даже Летопись может преувеличивать, чего уж говорить о писанине в сети.

Следующий час пролистываю подробности о богах, Игре и сказы. Конечно, большинство из этого я видела в Летописи, поэтому целые абзацы просто пробегаю глазами. Они в целом копируют мою книгу Событий. Но есть и кое-что новое. Современные сказы. О том, что богов до сих пор видят тут и там обычные смертные. Сначала читаю с интересом, но потом решаю, что всё это выдумки, придуманные пользователями социальных сетей.

Ради интереса подробнее изучаю страницу Велеса, хотя логичнее было бы изучать страницы противников. Но все эти данные я знаю наизусть и, кроме дурацких баек, не нахожу ничего нового.

Сворачиваю энциклопедию и думаю несколько минут. Как мне найти других?

Поразмыслив, забиваю в строке поиска: «как чемпиону найти друзей». Я почти не надеюсь ни на что. Но выскакивает одна-единственная страница. Сначала радуюсь настолько сильно, что прыгаю на стуле, не думая о том, смотрит ли на меня парень за стойкой. Но потом замечаю, что страница создана два года назад и нет никаких колонок с записями или доступных рассказов от хозяина. Просто профиль с заголовком «В шкуре Чемпиона». Словно человек захотел завести дневник в Сети, но потом бросил затею. Упрямо щелкаю на имя создавшего эту страницу, и выпадают варианты: «поставить „нравится“», «написать сообщение», «пригласить в друзья».

Я нейтрально выбираю второе и почти без надежды пишу короткое сообщение, которое отнимает у меня пару минут, потому что буквы на клавиатуре расставлены в совершенно глупом порядке: «Привет! Может ли Чемпион подружиться с Чемпионом?»

Я удовлетворенно вздыхаю и думаю, что можно наведаться сюда через неделю, проверить: вдруг всё же этот таинственный Чемпион появляется в сети. Резкий звук заставляет меня вздрогнуть, и на экране я вижу цифру 1 рядом с конвертом переписки. Прошло меньше минуты, а я уже получаю ответ. Дрожащими руками клацаю на конверт и вижу слово «Привет».

5. Год 1900 от Великого Раскола

Я пла́чу по вечерам уже неделю. Желательно при свидетелях. И это определенно имеет эффект. В первый вечер зрителей нет, и я быстро утомляюсь, но на второй день, завидев мои мокрые глаза, Владан хмурится. На следующий день в вечерней зале появляется Ягишна и наблюдает, как я рыдаю у камина. Она молчит и ничего не говорит, и я пугаюсь, что мой замысел раскрыт, а для нее всё очевидно. Но нет, она начинает заглядывать ко мне после ужина, когда у меня есть свободное время. Надо же, спустя три года изнуряющих тренировок у меня есть свободное время по вечерам. Каждый раз, заслышав ее шаги, я начинаю громко всхлипывать. Через неделю она не выдерживает.

– Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем. Что тебя тревожит? – тихо спрашивает она, перекладывая травы на столе и не поднимая взгляда.

– Я… – становится стыдно, но отбрасываю глупую эмоцию. – Скучаю по родным. Мы не виделись три года, я даже не знаю, как сейчас выглядят мои младшие братья.

Серьезно, а как они сейчас выглядят? Понимаю, что всё это время мысли о семье не так уж часто посещали меня.

– О… – казалось бы, Ягишна испытывает облегчение. – Я не знала, что вы были так близки. Прости, что не поинтересовалась раньше.

– Могу ли я увидеть их? – надежда в моем голосе сквозит неприкрытая, потому что мне действительно важен ответ.

– Да, не думаю, что это проблема, – спокойно отвечает наставница, и я подскакиваю с кресла с таким энтузиазмом, что она смеется. – Это не тюрьма, Марья. Я просто думала, что у тебя нет необходимости контактировать с миром извне.

О, здесь она ошибается!

– Я могла бы посетить их, завтра как раз начинаются выходные, – как будто небрежно предложила я, делая вид, что дата не настолько важна. – Могу остаться на ночь в своей старой комнате.

– Хм… – Ягишна замолчала на мгновение, и я затаила дыхание. – Почему бы и нет… Но ты не должна рассказывать ничего… из того, что узнала здесь. Для их же безопасности.

Я усиленно киваю. Мой вид отчего-то смешит наставницу, и она несколько секунд рассматривает меня, наклонив голову. Слезы мои высохли, и я чуть не подпрыгиваю на месте от нетерпения. На самом деле хочется броситься на шею Ягишне, но я не думаю, что это будет уместно. Поэтому всего лишь хлопаю в ладоши и собираюсь было бежать к себе в комнату, чтобы упаковать дорожный мешок.

– Разве твои родные не пойдут на празднование Майской ночи? – внезапно останавливает меня голос наставницы.

– Ой… – я делаю вид, что совершенно забыла, что за выходные грядут. – Даже не знаю… А это важно?

– В целом нет, – помедлив, отвечает Ягишна. – На дневные празднества и тебе не мешало бы сходить.

– Я не люблю появляться на общих гуляниях, – и я даже не кривлю душой, отвечая так.

– И тебя можно понять, дорогая, – мягко отвечает наставница. – Люди порой такие люди. Ну, беги собираться. Ах, постой…

Испуганно замираю. Ягишна тянется к сундуку и, без усилий отбросив тяжеленную крышку, выуживает кожаный мешочек.

– Вот, возьми, – протягивает его мне наставница. – На леденцы и гостинцы домашним.

Мой рот против воли раскрывается, но Ягишна подходит и кладет мешочек мне в ладонь. Он тяжелый.

– Спасибо, – шепчу я, не зная, куда деть глаза. Она лишь ободряюще улыбается и дергает меня за кончик косы.

Пересекаю залу и скрываюсь за дверью. Проницательный взгляд Ягишны преследует меня даже в коридорах. Мне стыдно, что я обманула ее, но оно того стоит! Идея Марфы сработала на все сто. Мы дружим в сети почти год, и я никогда не думала, что иметь подругу – такое счастье! Она никогда не была враждебно настроена, как, казалось бы, должен вражеский Чемпион. Наши отношения начались с обмена осторожными сообщениями, с кружения вокруг да около, но мы стали настоящими подругами. С ней я могу говорить обо всём. Будто нет ничего, что нас разделяет. Ее терзают те же страхи и мысли, что и меня, чувство ненужности и одиночества. Но теперь мы не одни. Мы есть друг у друга. И кого волнует, что будет, когда начнется Игра, – сейчас мы собираемся знатно повеселиться!

Мне кажется, у Марфы гораздо более живой темперамент, нежели у меня. Мы не говорим о тренировках и подготовке к Игре, но я понимаю, что она тоже не общается с внешним миром. Не знаю, сколько у нее наставников, но, будь их хоть десять, они никогда не станут с ней друзьями: сложно подружиться с теми, кто готовит тебя убивать или быть убитым. Я мало страдаю от вынужденного затворничества, но вот Марфа… Почти в каждом сообщении она жалуется на несвободу. По ее словам, место, где она находится, сродни клетке. Именно поэтому я соглашаюсь на это озорство. Чтобы порадовать ее. И, конечно, чтобы увидеться.

На следующее утро еле запихиваю в себя завтрак, от волнения всё внутри сжимается и подташнивает. Ягишна прощается со мной по-доброму, желая прекрасно провести время. Владана нет, но по утрам его никогда нет: он вроде как любит поспать далеко за полдень, именно поэтому все наши тренировки случаются глубокой ночью или ближе к вечеру. Когда как. Наставница провожает меня до ворот, по главной дороге, и кажется, что хочет обнять меня. Но это мимолетное чувство; она лишь поправляет мне лямку дорожного мешка и советует быть осторожнее. Я киваю и еще долго оборачиваюсь и машу ей. Она стоит у ворот, пока не скрывается из виду.

Едва дорога делает поворот, я начинаю идти быстрее, почти бежать, но ноги путаются в понёве. Велес, как я до этого жила? Кто бы знал, что юбки могут быть не очень удобными, хотя, скорее всего, всё дело в многослойности. На мне вновь полный традиционный наряд с расшитой символами Велеса рубахой и понёвой со знаками рода, и три слоя ткани мешают бежать свободно. Я не думаю, что могу опоздать, потому что расписание колесниц помню прекрасно. В праздничные дни они ходят гораздо чаще, нежели в обычные. В уме еще раз пересчитываю деньги. Выходит, что на поездку у меня уйдет весь мешочек Ягишны. Но я не жалею.

Сначала хочу переодеться в укромном месте за полустанком, но потом понимаю, что тогда придется пройти в своем привлекающем внимание виде по главной площади, а мне это совсем не нужно. Схожу с дороги в лесок и, скинув кучу юбок, надеваю привычные темные брюки и светлую рубаху. Вещи чистые и приятно пахнут, я заранее позаботилась об этом. Последними прячу в мешок кулон со знаком Велеса и поясок из кожи, который ношу на голое тело, как оберег. Не хочу, чтобы сегодня на мне было что-то из штучек, принадлежащих Игре. Волосы укладываю на современный манер, подвернув косу три раза и заколов в замысловатый пучок, чтобы скрыть длину. Марфа очень долго рассказывала мне про прическу, и я лишь надеюсь, что всё правильно поняла. Зеркала нет, но, кажется, выходит недурственно. На мне брюки, что уже никак не свяжет меня с привычной всем Марьей. А прическа отвлечет внимание от лица. Главное – вырваться за пределы поселения. Туда, где меня никто не знает.

После преображения снова тороплюсь, но вспоминаю о прическе и продолжаю путь гораздо медленнее. Выхожу к городу. Людей очень много, но я бесстрашно ныряю в толпу. Никто не оглядывается, не смотрит с опаской и даже не кивает. По всему поселению раскинулись лавки торговцев, тут и там продают разноцветные леденцы, сладкую вату, вареную кукурузу, глиняные магниты с символом Майской ночи, панамы, шейные платки и даже вышиванки[11] со странными надписями. Задерживаюсь у одного из лотков. Прикидываю, купить ли вышиванку, на которой написано «Я пережила Майскую ночь. А ты?», но тогда может не хватить денег в Столице, и я останавливаюсь на дешевых темных очках. Быстро расплатившись, цепляю их на нос и чувствую себя более защищенной. Девушки вокруг на новый лад подвязывают рубахи на талии узлом; я, присмотревшись, делаю такой же на своей рубахе и закатываю рукава. Идеально. Теперь меня даже мать родная не узнает.

На секунду думаю: может, и правда нужно навестить родных, – но почти сразу отбрасываю эту мысль. Они даже не пытались ни разу справиться обо мне за эти три года. Вряд ли стоит ожидать бурной радости, если появлюсь на пороге дома. Скорее, они испугаются, что я сбежала и могу опозорить семью.

Подхожу к полустанку и понимаю, что людей уже очень много, но очередь двигается быстро. Мне не хватает места в колеснице, но зато, когда, шипя, подъезжает следующая, я самая первая. Двери бесшумно открываются, и на меня веет холодом, несмотря на жаркий день. Я проворно забираюсь по ступеням и восхищенно оглядываюсь. Колесница слегка гудит: возможно, всё дело в электрическом рельсе, к которому она прикреплена крышей. Внутри мягкие сиденья друг напротив друга. Я сажусь рядом с окном и вижу, что снаружи, ближе к середине колесницы, к ней приделан и крутится большой вентилятор, стилизованный под колесо. Конечно, сейчас таким образом с помощью электричества выводится теплый воздух, чтобы внутри сохранялась приятная прохлада. Но я читала, что когда-то, до электричества, передвигались именно на подобных повозках, четыре таких колеса на каждую. Современные колесницы оставили внешне похожими на старые, чтобы новый транспорт скорее прижился среди народа. Но тут они ошиблись. Люди у нас не выносят и малейших изменений.

Подходит извозчик, и я протягиваю деньги. У него похожая на наладонник вещица. Взяв деньги, мужчина нажимает что-то, и устройство выплевывает кусочек бумаги. Я стараюсь выглядеть невозмутимо, когда беру билет, но кажется, будто это настоящее чудо. Стоит ли говорить, что я никогда не выбиралась за пределы Велесгорода и внутри меня сейчас смесь восторга и ужаса. Думаю, сию же секунду все вокруг догадаются, что я ни малейшего понятия не имею, что делаю. Но, оглянувшись, вижу: многие в колеснице впервые. Может, потому, что билеты дорогие или поводы для путешествий – редкие. Да и куда путешествовать? Международные ярмарки проводятся лишь дважды в год и до сих пор не до конца приняты старейшинами нашего поселения. А больше и некуда – и незачем – ездить, не вызывая открытого неодобрения.

Люди вокруг не скрывают чувств и эмоций. Когда все шестнадцать мест заняты и билеты оплачены, раздается невидимый голос, заставляющий подпрыгнуть на месте несколько человек, считая меня:

– Следующая остановка – Столица.

Колесница плавно трогается с места и, набрав скорость, скользит по рельсу легко и ровно. Удивительно! Едем часа два, и, когда двери колесницы распахиваются во второй раз, меня захлестывает гул, напоминающий взбудораженный улей. На главной площади поселения было людно? До этого момента я просто не представляла, что такое «людно».

Не успеваю спуститься со ступеней колесницы, как меня подхватывает людской поток. Это настоящая огромная станция, крупный узел, связывающий все города. Я вижу много по-разному одетых людей, а шум и гомон стоят просто оглушительные. На секунду поддаюсь панике и делаю безуспешные попытки вырваться из моря людей. Вцепившись в кошель на поясе, рвусь из толпы, приходится отчаянно толкаться локтями. Вокруг странный запах, словно съедобный, но слегка отвратительный. Похоже пахла сковорода, когда я однажды забыла ее на плите, налив лишь растительного масла.

Наконец беспорядочный поток выплевывает меня. Прижимаюсь к холодному камню здания станции и тяжело дышу. Марфа сказала, что будет ожидать меня у башни с часами, и я шарю взглядом по сторонам в поисках огромного электронного табло. Увидев цель, с ужасом понимаю, что придется преодолеть большой пролет, битком набитый людьми, снующими туда-сюда. Они напоминают сельдей в бочке, которым тесно; бьют хвостом – но ничего не поделаешь: выбирать не приходится. Набрав в легкие побольше воздуха, рвусь в бой. Чем быстрее начну этот путь, тем скорее он закончится.

Меня сдавливают со всех сторон. Я удивляюсь, как все эти люди могут так спокойно выносить такой тесный контакт тел. Когда добираюсь до нужного места, опять не сразу могу выбраться из толпы, хотя старалась идти с самого края.

Марфу я узнаю́ сразу. Как и было в сообщении, на ней красные широкие штаны и белая кофта. Одежда расшита яркими узорами, но не похоже, что это символ рода. Я вижу цветы и зеленые побеги. Ее светлые, почти льняные волосы заплетены в косу и витиевато уложены вокруг головы, а на щеке красуется завораживающий мак. Кажется, это тоже вышивка, но вряд ли. Никто не вышивает на коже, какая ерунда. Я осторожно подхожу к ней и трогаю за плечо.

– О святая Макошь! – кричит она, подпрыгивая и оборачиваясь одновременно. А после громко визжит, накидываясь на меня с объятиями. – Марья!

Я угадала правильно: она очень живая и громкая. Не представляю, как с таким темпераментом она выносит строгие правила тренировок и затворническую жизнь. Пока она тискает меня, то отодвигая и рассматривая, то снова обнимая, я пытаюсь вставить хоть слово между ее радостными возгласами.

– Привет-привет, – бормочу я, неловко посмеиваясь.

– Ох, извини, – она наконец успокаивается. – Я просто счастлива тебя видеть. Боялась, вдруг ничего не получится.

– Всё прошло благополучно, – замечаю я и снова во все глаза рассматриваю мак на ее бледной коже. Нет, точно не вышивка.

– Я нарисовала его краской, – она проводит по щеке, заметив мой взгляд.

Смущенно киваю, размышляя, почему эти румяна такие стойкие. Вся краска для лица, что продается в нашем поселении, ужасно нестойкая, и ею подводят глаза и губы. Щеки тоже, но еле заметно, не так, как Марфа.

– Я так рада, что ты приехала! – снова визжит подруга. – Нам предстоит знатно повеселиться!

И мы веселимся. Кажется, впечатлений этого дня хватит на всю мою жизнь. Мы катаемся на всех каруселях на ярмарке, хохоча как сумасшедшие. Я ем такое количество сладкого, что кажется, будто во рту всё слиплось. Мы даже играем в игры и водим хоровод. Я понимаю, что вокруг много представителей разных народов, в основном молодежь. Всё выглядит настолько дружелюбным, что я удивляюсь, неужели мы и правда враждуем, а Игра – это явь. Кажется, что границы давно стерлись.

Я думаю, что этот день – лучшее, что случалось со мной. Но потом наступает ночь. Когда ложатся сумерки, в небо взмывает огонь высоких костров, появляются торговцы согревающими напитками, вокруг зажигаются электрические фонарики, делая очертания всех и каждого мягкими, а люди пускаются в неистовый пляс.

Я выпиваю уже вторую чарку горячего вина, когда Марфа вырывается из хоровода и подскакивает ко мне. Она разрумянилась, и волосы растрепались, но цветок на щеке всё так же свеж.

– Эй, – она смеется, вытягивая у меня из рук чашу. – Полегче с этим.

Я упрямо вырываю чару назад, и Марфа ухмыляется. Ждет, пока допью, и тянет меня в хоровод. Я чувствую прекрасную легкость, все заботы отступают. Я больше не Чемпион – просто девушка, сбежавшая из дома, чтобы попасть на празднество вместе с подругой.

Я замечаю его не сразу, но узнаю в мгновение. Он стоит немного в стороне, но внимательно смотрит на танцующих. Круг за кругом я натыкаюсь на его горящие серебром глаза. Они холодные, но в то же время обжигают. Пламя костра бросает отблески на гладко выбритую голову. Я сбиваюсь с шага. Теперь он не сводит с меня взгляда, губы упрямо сжаты, а к чаше с питьем, которую он сжимает в руках, даже не притрагивается. Я спотыкаюсь еще несколько раз и вижу, что уголок его рта слегка приподнимается. Смеется над моей неуклюжестью?

Я резко выхожу из танца, и Марфа, бросив на меня недоуменный взгляд, смыкает руки с моим бывшим партнером по хороводу. Танец продолжается.

На заплетающихся ногах иду к нему. Продолжает сверлить взглядом. Приблизившись, вытягиваю из напряженных мужских пальцев чуть теплую чарку и выпиваю в два больших глотка, нагло ухмыльнувшись ему в лицо. Откуда только смелость взялась?

Мы стоим друг напротив друга, и мне хочется сказать ему что-то грубое, но я просто рассматриваю острую линию челюсти, широкие плечи и мужественное лицо. Если бы не глаза и не гладко выбритая голова, то вряд ли я узнала бы его. Мне интересно, по-прежнему ли он – говорящий Путешественник. На месте ли его язык?

Я не успеваю ничего спросить, потому что он поднимает руку и скользит пальцами по моей щеке, после чего, обхватив прядь моих выбившихся волос, трет их между пальцами. Я приоткрываю рот, желая сказать, чтобы он прекратил, но не могу. Краем глаза вижу, что некоторые уже разбились на пары и принялись за то, для чего и нужна Майская ночь.

Следующее, что я чувствую: его горячая ладонь обхватывает мою, и он тянет меня в сторону от танцующих, костров и огней. И я следую за ним.

6. Годы 1901–1902 от Великого Раскола

Это наша четырнадцатая встреча. Я считаю их все. Мы заняты обычно тем, чем занимаются парень и девушка, оставшись наедине. Нам не до разговоров. Он не интересуется, почему я могу видеться только по ночам, а я не терзаю расспросами его. Но когда пламя страсти угасает и, обретя освобождение, мы лежим обнаженные и блестящие от пота в свете очага, разговоры неизбежны. И беседовать с ним – одно удовольствие. Он привозит мне подарки – мелочи, диковинки, порой настолько удивительные, что я не понимаю, в какой части мира он их находит. Сегодня это роза из металла и бутылка чего-то темно-красного.

– Роза прекрасна, – шепчу я, трогая твердые лепестки, которые никогда не увянут. Мне жаль, что она будет покоиться на дне моего вещевого мешка. Некоторые из его подарков – вроде новых вещиц – можно было надевать на встречи, но другие, менее практичные, редко выбирались из-под груды моих пожитков.

– Это очень тонкая работа, – усмехается он. – Настоящая редкость.

– Дети Сварога очень талантливы, – замечаю я, но он не продолжает, и понимаю, что дальше говорить не стоит. Я захожу на опасную территорию: интересоваться чужими культурами у нас не принято, даже стыдно и считается почти ненормальным. Мое любопытство может быть подозрительным, а сам он очень скуп на подробности своего служения. За два года наших встреч урывками я узнала не так много нового о культе Путешественников. О других народах он тоже не распространяется.

– Не понимаю, почему люди вынуждены до сих пор враждовать, – осторожно продолжаю я. Мне так хочется выяснить хоть что-то, пока он не скован обетом молчания. Любые знания о других поселениях.

– Явной вражды больше нет, – нейтрально подмечает он. – Иначе не было бы международных ярмарок и… прочего.

И всё же немного узнать удалось. Кое-что из рассказанного я понимала и прежде, до другого додумалась сама, а некоторые знания почерпнула из его слов, небрежно брошенных то тут, то там. Путешественники были торговцами. Их задача – обеспечивать города теми товарами, которых в этих землях от природы не существует. В наш Велесгород везли вино из Колядограда, шкуры и мясо – из Зева́н (хотя каждая семья держала куриц, а порой даже корову, но разделывать туши и обрабатывать шкуры умели только тамошние жители), строительные материалы и металл – из Сварожича, изысканные ткани – из Макоши, и так далее, и так далее. От нас по всему миру разлетались лекарства, перевязочные материалы и – вместе с нашими лекарями – секреты бальзамирования тел. Весь этот глобальный обмен был бы невозможен без Путешественников. Они – нейтральная сила и, поклоняясь своему богу, ни с кем не враждуют. В Игре не участвуют, но и помочь со сведениями о других городах никому не могут. Именно поэтому они – молчаливый культ. Чтобы чужие тайны остались тайнами.

В один из вечеров, услышав от своего Путешественника, что в момент посвящения учеников в служителей на каждого накладывается магическая печать, обрекающая на немоту, я усмехаюсь и задаю каверзный вопрос:

– Для чего тогда отрезать язык?

– Традиция, – невесело усмехнувшись, бурчит он.

– Ненавижу всё это лицемерие! – рявкаю я, и он удивленно смотрит на меня. Откуда ему знать, что тупые правила непосредственно касаются и моей жизни. – Если бы не Игра и никчемные традиции, то покой и нормальная жизнь царили бы в каждом поселении мира!

– В каждом поселении ми-ра? – усмехается он, сделав странный акцент на последнем слоге, и его глаза насмешливо загораются.

Он произносит это настолько чудно́, что хочется спросить, что имелось в виду. Но, потянувшись ко мне, он гладит мое голое бедро, и на следующие полчаса я забываю обо всём на свете.

Пробираюсь в поместье перед рассветом, немного хмельная после вина и любви, безуспешно пытаясь спрятать розу в складках юбки. Прокручивая в памяти ночь, напеваю под нос и не сразу замечаю стоящую на верхней ступеньке Мару.

– Надеюсь, ты принимаешь лунные травы, – замечает она, и я, испуганно ахнув, спотыкаюсь на нижней ступени, но Мара продолжает как ни в чём не бывало: – Не поедешь же на Игру с ребенком в животе?

Во-первых, я не королобая и, конечно, принимаю лунные травы. А во-вторых, какого Велеса она торчит ночью на лестнице?

Мара пугает меня до чертиков. Последний год она проводит с нами и пытается рассказывать мне разные былины и сказочки, но этот ее слепой взгляд, который, кажется, видит всё на свете, мне выносить настолько тяжело, что ее общества я избегаю. Стараясь не смотреть на нее, делаю вид, что не расслышала вопроса.

– Хорошо, что ты так быстро нарядилась для особого гостя, – как ни в чём не бывало продолжает она. – Меня послали за тобой.

Киваю по привычке, всё еще с колотящимся бешено сердцем из-за того, что меня застукали, но потом вспоминаю, что она не может меня видеть.

– Да, уже иду, – поравнявшись с ней, так и не решаюсь взглянуть в пугающие глаза.

– Розу лучше положить сюда, – она останавливается перед дверью общей залы и показывает на массивный шкаф с полками. – Нам не нужны лишние расспросы.

Так я и знала: никакая она не слепая! Просто у нее какие-то странные глаза. Но тут же вспоминаю, как она всегда смотрит перед собой, никогда по сторонам, и взгляд ее неподвижен. Жуть!

Мара толкает тяжелую дверь, и я вхожу в залу следом. Огонь в камине жарко пылает, и за столом сидят Ягишна, Владан и два незнакомых мне мужчины. Один высок, сухопар, бел и напоминает высушенную кость. Мара торопливо подходит к нему, садится рядом и берет за руку. Мужчина будто наливается красками рядом со своей слепой подругой, открывает глаза, и в них я вижу боль напополам с жизнью. Наверное, это Кален. Они очень странная пара, и я нехотя перевожу взгляд на второго мужчину и застываю. Не могу перестать смотреть: меня окутывает мягкий кокон, а кулон и пояс, которые я ношу на теле, теплеют.

От него веет силой и властью. На нем современная черная одежда, но на мгновение она обращается волчьей шкурой. Я испуганно моргаю – и мираж растворяется. Волосы гладко зачесаны и падают на воротник рубахи, которая похожа на черную гладь озера. Именно из такой ткани носит платья Ягишна. У горловины рубашки, будто узел нашейного платка, сверкает застежка. Она кажется золотой, но со странным отливом. А прозрачные камни, каких я в жизни не видела, складываются в знак Велеса. Очень странное украшение. Я всё смотрю и смотрю на эту брошь, но мужчина медленно поднимает знакомый стакан из кофейни и подносит к губам, делая глоток. И мой взгляд перескакивает на его руку, туго обтянутую черной перчаткой. Рогатый перстень на пальце блестит золотом. Чувствую запах кофе.

Я раскрываю рот, но ничего не говорю. В зале тишина, все взгляды направлены на меня.

– Здравствуй, дитя! – голос смутно знаком, я уже слышала его. – Счастлив познакомиться наконец со своим Чемпионом.

Я понимаю, что так и стою с открытым ртом, как дура, и потому смыкаю челюсти с такой силой, что зубы лязгают друг о друга. Потом пячусь и нервно смеюсь. Это шутка? Розыгрыш? Вроде как посвящение такое?

– Я говорил, что она не верит, – бурчит Владан, но Ягишна шикает на него.

Они сумасшедшие. Все. Не удивительно, что мы проваливаем каждую Игру. Они же сами верят в то, что говорят. В магию.

– Почему бы тебе не подойти и не присесть? – голос того, кто ведет себя как Велес, звучит вкрадчиво.

Я нехотя делаю шажок. А какой у меня выбор? Если распсихуюсь и убегу, игнорируя этот балаган, от Игры это не спасет. Подойдя к столу, я хочу сесть подальше от них, но мужчина отодвигает стул рядом с собой.

Я присаживаюсь и расправляю плечи.

– Позволь, мы закрепим знакомство рукопожатием, – предлагает лже-Велес, протягивая ладонь.

Нехотя отвечаю на его предложение, и, как только наши руки соприкасаются, их обволакивает темный сгусток, будто накрепко связав нас. Я испуганно вздыхаю и хочу вырвать руку, но не могу. Чувствую… нечто странное. Будто от него ко мне через рукопожатие перетекает непонятная энергия. Хмель быстро слетает, тело наполняется силой, и во мне возникает ощущение, что могу достать звезды с неба, повелевать ветром, пустить реку вспять или разжечь из маленькой искры огромный костер…

– Думаю, на сегодня достаточно, – мужчина разрывает контакт, и я чувствую необычайную… потерю.

Всё просто. Теперь я сошла с ума вместе с ними. Мне конец.

– Пока ты пытаешься придумать разумное объяснение тому, что сейчас произошло, – говорит мне Владан, – предлагаю обсудить дальнейший план подготовки.

– До́лжно переходить к следующей ступени, потому что до Игры осталось не так много, – мягко продолжает Ягишна. – Ты готова познакомиться со своим главным оружием.

– Магией? – я хочу, чтобы вопрос вышел язвительным, но получается что-то вроде испуганного писка.

– Да, Марья, – голос Мары звучит, словно она поет. – Магией!

– Конечно, полную силу Велеса ты получишь только в день Обряда и на время Игры, – зыркнув на Мару, продолжает Ягишна. – Но сейчас он может с тобой делиться крупицами силы для тренировок. Это соответствует правилам подготовки Чемпионов, и Велес будет присутствовать, чтобы контролировать магические потоки.

– Ага… – с одной стороны, хотелось засмеяться, с другой – было уже не смешно.

– Своей магией мы делиться не можем, но каждый из нас одарит тебя оберегом для Игры, – снова вступил в разговор Владан. – Кален!

Костяной юноша дергается, будто просыпается. На протяжении всего разговора он перебирает пальцы Мары, которую я впервые вижу без перчаток, и смотрит в никуда. Но как только Владан окликает его, он сосредотачивает свой взгляд на мне.

– Да… – шелестит он. – Я приготовил кое-что.

Он делает несколько уверенных движений руками. Я завороженно смотрю, как из ниоткуда возникают мелкие косточки. Они парят в воздухе совершенно самостоятельно, и мне хочется себя ущипнуть. Кости плывут ко мне, и я еле держусь, чтобы не убежать с воплями как можно дальше. Но застываю на месте, а чьи-то останки (и надеюсь, что животного, а не человека), опоясывая мою руку, соединяются в изящное плетение. Похоже на украшение, но я чувствую злую животную силу, пульсирующую в нем.

– Разрушив браслет, – без выражения объясняет Кален, – призовешь волкулака. Он будет один, но это самый сильный волкулак этого мира. Он будет сражаться за тебя, пока не умрет.

Я хлопаю глазами. Волкулак? Он шутит? Этот безразличный парень – повелитель сказочных существ? Но не успеваю я сказать и слова, как Мара, потирая руки, восклицает:

– Жаль, я могу наделить тебя лишь частью своего дара!

Девушка не делает абсолютно ничего. Никаких движений, взмахов – просто вокруг моей руки возникает сгусток темноты, как и при рукопожатии с… Велесом. Темнота змеей оплетает запястье, и рядом с костяным появляется черный гладкий браслет. Похож на зеркальный камень. От него веет холодом и смертью.

– Если разрушишь браслет, – буднично заявляет Мара, – следующий, к кому прикоснешься, умрет.

Я в ужасе смотрю на нее. Она подмигивает. А я думаю, насколько имена Мара и Морена связаны. В этой компании она, определенно, самая опасная. Кажется, ее забавляет мое глупое молчание. Я трогаю два браслета на левой руке, стараясь понять, реально ли то, что сейчас было, или это смутные видения. Но браслеты реальны.

Как и магия, видимо. Правда, Марья?

Владан невозмутимо достает тонкий кинжал из внутреннего кармана жилетки, я шарахаюсь, но он делает надрез на своем запястье, и кровь течет в воздух. Не вниз, как потекла бы кровь любого человека, а вверх – тонкой струйкой, словно заговоренная, подплывая ко мне. Я напрягаюсь и вспоминаю древние байки про тех, кто не спит по ночам, выглядит слишком бледным, обладает силой и скоростью, а еще… пьет кровь. Я, Велес Всемогущий, провела четыре года в одном доме с упырем, и он учил меня драться. Вспоминаю, сколько раз на тренировках у меня кровили ссадины и порезы и мне становится нехорошо. Он мог сожрать меня в любой момент! Струйка крови Владана тем временем оборачивается вокруг моего свободного запястья и превращается в браслет, который напоминает безделушки для детей, что продавали на международной ярмарке, – пластиковые браслетики, светящиеся в темноте. Только мой похож на стеклянный, и свет от него идет не слишком явный.

– Не переживай, он не настолько хрупкий, каким кажется, – успокаивает Владан, и я вздрагиваю. Совершенно не помню, способны ли упыри читать мысли. – Разрушив браслет, сможешь внушить людям поблизости всё, что захочешь, и заставить их сделать то, что тебе надо.

– Итак… – начинает Ягишна.

– Я тоже желаю одарить моего Чемпиона, – весомо перебивает ее Велес. Все четверо, даже Мара и безразличный до этого Кален, удивленно смотрят на мужчину, и я понимаю, что этого не было в плане.

Велес обхватывает мое запястье, и я чувствую жар. Когда отпускает, рядом с алым браслетом Владана возникает еще один, словно мне на руку повесили побрякушку из чистого золота.

– Для красоты, – улыбается бог. – И для равновесия. Не разрушай его.

Я вопросительно смотрю на Ягишну. Ничего не случилось, но чувствую себя вымотанной так, будто мы тренировались последние шесть часов.

– От меня не будет браслета, – смеется наставница. – Я дам тебе кое-что более долговечное, но не сегодня. Это отняло у тебя слишком много сил.

И она права. Весь следующий день провожу в постели. Меня лихорадит, а браслеты жгут кожу, и лишь к вечеру жар утихает. Поднимаюсь с кровати на трясущихся ногах. Ничего не хочется, но я должна сходить в сетевой клуб. Конечно, я не смогу рассказать Марфе обо всём, что случилось, и в какое безумие превратилась моя жизнь. Но мне необходима дружеская поддержка. Недели через две мы должны были встретиться с моим Путешественником. А Марфа всё это время прекрасно выполняла роль связного. И она должна сказать ему, что наши отношения невозможны впредь.

7. Год 1903 от Великого Раскола

«Серьезно, твой женишок замучил! Он уже раза три караулил меня на рынке и в поле. Почему ты просто не скажешь ему правду, Марья? Быть Чемпионом не стыдно. Я всегда готова тебе помочь, но уж очень жаль бедного парня, он страдает, ха-ха, ты – сердцеедка! А он такой симпати-и-ичный! Могу взять его на себя! (Это шутка.)»

Смотрю на сообщение от Марфы. И не знаю, что ответить, кроме как «прости». Полгода спустя он всё еще пытается увидеться. С самой Майской ночи, когда побег Марфы в Столицу разоблачили, ей разрешили иногда участвовать в торговле тканями и сборе урожая. Дали ей немного свободы, чтобы уберечь от побегов на дальние расстояния. Но Марфа удивилась решению наставников. Зато теперь мы использовали ее послабления для связи с моим Путешественником. Через Марфу он передавал записки, а я писала ответ через сеть, чтобы подруга сообщила моему парню место новой встречи. Когда я оборвала связь, была уверена, что он вначале разозлится, но быстро забудет. Поди, у него в каждом городе такая дурочка есть, утешала я себя. Но даже полгода спустя он преследовал Марфу, пытаясь увидеться со мной и объясниться. Но я хочу обойтись без прощальной встречи. Мы оба знали, что это закончится. Его ждет посвящение, и – даже если отбросить меня – он навсегда изменится. Разве он не понимает этого? А учитывая, что к концу этого года я, скорее всего, буду мертва, продолжать видеться и вовсе бессмысленно.

Мне хочется рассказать Марфе о магических тренировках и о браслетах. И о тех заклинаниях стихий, которые раскрыла Ягишна. Это очень сложное колдовство. Наставница говорит, что до меня силы природы никому не подчинялись, кроме нее самой. Но я благоразумно умалчиваю о новых умениях в переписке с Марфой и отвечаю только:

«Увидимся завтра на Обряде. Желаю тебе удачи. Ненавижу эту дурью Игру».

Закрываю паутину и выключаю сетевик. В последний раз оглядываю клуб. Вряд ли вернусь.

Всю ночь не сплю – слишком нервничаю. Ягишна передала мне все знания и навыки и даже больше. Это и был ее подарок. По силе мы с ней очень схожи. Да, я – ведьма, кто бы мог подумать. И магия существует, и всё это никогда не было бабкиными сказками. Волшба дается легко, будто я всегда знала и умела это, но забыла. А потому заклятия и наговоры осваиваю быстро. Но Ягишне подвластно почти всё колдовство, которое только можно вообразить. Я же… узконаправленная ведьма. Обычно Чемпионы Велесгорода владеют силами целительства и разрушения. Мне же вдобавок досталось умение управляться с водой, огнем, воздухом и землей. Именно на это и надеются мои наставники. Вот мое главное оружие. Таких сильных ведьм, говорит Ягишна, не было за всю историю Игры. Мне кажется, она гордится мной; а я чувствую, что, овладев необычными умениями, стала на нее походить. Наставники всерьез рассчитывают, что мне удастся одолеть Чемпиона Перуна. Только я не понимаю: для чего? Зачем менять устоявшееся мироустройство? Нет, жить хочется, но сами правила Игры вызывают недоумение. Если Велес выиграет в этот раз, где гарантия, что следующий Чемпион тоже принесет ему победу и что за две сотни лет мир удастся изменить, направить в нужное богу русло?

В конце концов я склоняюсь к тому, что мне нет дела до будущего и замысла богов. Я просто хочу спасти свою жизнь. И поэтому буду бороться.

Утром нахожу всех в полном сборе в большой зале. Даже Кален здесь. Они могут сопровождать меня к Столпам, но на самом Обряде присутствуют лишь Чемпионы и боги. Возможно, когда-то Игра собирала зрителей, но сегодня лишь жрецы ожидают последнего Чемпиона, который должен вернуться к Столпам, когда уничтожит противников. Мы все знаем правила. Избегать городов и поселений, не допускать боя при мирных жителях – за нарушение этого правила Чемпиона казнят. В остальном время Игры не ограничено. Сумеешь укрыться и переждать самую мясорубку – больше шансов остаться в живых. Только убежать не получится: Игра всё равно найдет.

– Как ты себя чувствуешь? – из раздумий меня вырывает вопрос Ягишны. Она стоит очень близко, тревожно всматриваясь в мои глаза. Я так сильно погрузилась в мысли, что пропустила момент, когда она возникла передо мной.

– Всё хорошо, – отвечаю я. – Я бы сказала, прекрасно!

– Чем скорее отправитесь в путь, тем быстрее доберетесь до Столпов, – хлопнул в ладоши Владан. Я впервые вижу его на ногах в такую рань. И мне интересно, будет ли он сопровождать меня.

Но, конечно, нет. Он не выходит из-под тени лестницы. На прощание он сжимает меня в неловких объятиях и шепчет: «Помни, чему я тебя учил». После чего перемещается в тень. Солнце сегодня светит очень уж ярко – видно, что ему неприятно. Я не особо вслушивалась в сказания об упырях. Они совсем не выносят солнечного света или же просто… испытывают неудобство? Надо было лучше слушать на занятиях!

Столько мыслей крутится. Я цепляюсь взглядом за то, что всегда считала обыденным. Узна́ю ли я когда-нибудь историю чащи, живого лабиринта и все тайны, которые скрывает поместье? Или я вижу всё это в последний раз?

Ягишна не торопит меня, хотя Мара уже в повозке, подставляет лицо солнцу и улыбается своим мыслям. Кален остается с Владаном и лишь кивает на прощание. Его тайна мне тоже интересна, и я бы жадно слушала подробности их долгой жизни, чтобы впитать и запомнить.

Наставница ждет у повозки, и я понимаю, что время прощания вышло. Забираюсь, чуть не споткнувшись о большой сундук. Думаю, что там доспехи и оружие. И я рада, что не придется всю дорогу ехать в полном облачении. Я бы чувствовала себя глупо.

Ягишна легко запрыгивает следом, и кобылы трогаются, словно повинуясь безмолвному приказу. Конечно, проще было бы взять электромобиль – но как мы можем появиться на Игре внутри изобретения детей Перуна? Перемирие забыто. Скоро быть бойне.

Мы трогаемся в путь к Столпам. Это огромные возвышения в удаленности от всех городов и поселений. Священное место. Место, где боги сходят в наш мир. У самих Столпов живут лишь жрецы. И, конечно, у Столпов проходит Обряд.

Мы едем долго. Нужно успеть к закату, и времени еще достаточно. Мы не спеша обедаем, и Мара с Ягишной пытаются проговорить со мной всевозможные варианты.

– Думаю, тебе нужно сразу же укрыться и переждать основной бой, – заявляет Мара. – Не высовывайся.

– Я согласна, это верная мысль, – соглашается Ягишна. – Попытайся навести морок.

– Она не сможет обмануть Чемпиона Зева́ны, – возражает Мара.

– Да, но остальные-то не увидят ее. А один Чемпион, которого не обмануть мороком, – ничто по сравнению с толпой, – в словах Ягишны есть правда.

– Да, но когда они, объединившись, создадут дружину, будет сложнее, – замечает Мара. – И если ты скроешься, то тебе непросто будет получить хоть кого-то в свою команду. Плюс не стоит забывать, что Чемпион Зеваны могла уже подготовить почву для союза. Тогда она раскроет Марью своей дружине.

Да, конечно, до Игры нельзя вступать в сговор и союзы, но Ягишна рассказывала мне, что такие случаи бывали. Я думаю о Марфе. Мы можем объединиться, но что делать, если мы обе останемся последними? Отвратительно. Решаю, что не нужны мне никакие временные союзники.

День утекает сквозь пальцы. Мы беседуем, пару раз останавливаемся, чтобы поесть и размяться, иногда подолгу молчим.

Столпы видим издалека, потому что они стоят на большом холме. Хотя это даже не холм – будто земля вздыбилась, а мощные каменные тела исполинов прорываются из-под нее. Они выглядят пугающими и величественными. Завороженно смотрю на этих гигантов, пока повозка, дернувшись, не останавливается.

– К сожалению, мы не можем сопровождать тебя дальше, – негромко говорит Ягишна. – Но у нас достаточно времени для подготовки.

Я оглядываюсь, но не вижу транспорта других Чемпионов. Уверена, они тоже прибыли заранее, но то ли холм устроен так, чтобы нам не было видно друг друга, то ли мы находимся слишком далеко.

Ягишна принимается споро разгружать сундук. Мара же, достав из складок платья красивый гребень, ловко перемещается мне за спину и начинает нещадно драть мои растрепавшиеся в долгой дороге волосы.

– Ай! – возмущаюсь я. – Поосторожнее там.

Даже повелительнице Смерти не стоит вырывать мне волосы накануне ритуальной битвы. Мара лишь хмыкает. Думаю бросить на нее сердитый взгляд, но понимаю, что бесполезно. Скоро волосы расчесаны, и она принимается плести традиционные косы, которые любому расскажут обо мне всё: о моей ведьминской сущности, умениях и какому богу я принадлежу. Косы обязательны только во время Обряда; после начала Игры я смогу распустить их, но это не сильно собьет противников. Мой доспех сам за себя скажет, кому я служу. А дальше догадаться о моих силах не составит труда. Чемпион Велеса – всегда ведьма или ведьмак, а наша сноровка в заклинаниях разрушения будет видна в первом же бою. Но я первая ведьма-Чемпион, у которой помимо обычного набора еще и способности к управлению стихиями. Так что рисунок моих кос не до конца раскрывает меня перед противниками. Впрочем, мы никого не обманываем, укладывая волосы традиционно: косиц для непривычного дара еще не придумали. И тут меня посетила неприятная мысль. Чемпионы же будут и после меня… Возможно, появится еще один стихийный умелец? Придумают ли Жрецы новую прическу для таких, как мы?

Когда Мара заканчивает, я трясу головой и чувствую легкость. Странно, будто воло́с стало меньше. Спрыгнув с телеги, разминаюсь и делаю несколько пробных резких движений. В бою замысловатая прическа может мешать, но всё в порядке.

Ягишна протягивает мне штаны и полукафтанье. Одеяние соткано вручную моей наставницей с надлежащими заговорами. Сам нагрудник, поножи и наручи выделаны из кожи. Владан забил буйвола, обработал шкуру, а Ягишна наложила чары. Несмотря на кажущуюся хрупкость, этот доспех пробить не так просто. Моя сила природная, а потому и материя всех частей доспеха должна быть под стать.

Постепенно каждый кусочек моего тела оказывается сокрыт, только шлем пока не надеваю. Его – только перед самым объявлением начала Игры, а во время Обряда все мы должны быть с непокрытыми головами.

Я не знаю, как выгляжу, но чувствую себя легко и хорошо. Доспех сидит словно вторая кожа, я не чувствую давления или тяжести, а золотой цвет ослепляет. Уверена, краска наносится с помощью колдовства, потому что не представляю, как можно сделать одежду настолько идеального цвета.

Я готова, и Ягишна смотрит сначала на заходящее солнце, а после сверяется с часами – старинными, механическими; никто в нашем поселении такими давно не пользуется.

– Две минуты, – шепчет моя наставница, а Мара напряженно молчит. – Ты можешь начинать подъем.

Внезапно она неловко притягивает меня и стискивает в объятиях.

– Помни наставления, – торопливо шепчет она. Я никогда не видела ее такой взволнованной. – Не ввязывайся в главную битву!

– Не забывай о браслетах, – напутствует Мара.

Я киваю и, нехотя отвернувшись от них, начинаю восхождение. Кажется, что иду долго, но время будто растягивается, замедляясь. Я оборачиваюсь только раз, в середине пути, не увидев у подножья холма ни души. Как это?

Но тут меня отвлекает смутное чувство, будто я иду в воде. Сопротивление небольшое, но приходится толкать себя вперед. Кажется, что пути нет конца, я иду и иду, а Столпы всё так же далеко. Начинаю переживать, что могу не успеть к началу. Первый Чемпион в истории Игры, который опоздал на Обряд! Позору будет…

Налегаю на невидимое препятствие с удвоенной силой, но скорость моя от этого не меняется. Ругнувшись под нос, осекаюсь. Не хватало еще злословить в священном месте.

Неожиданно – не успеваю понять как – Столпы выскакивают на меня, словно я переместилась на большое расстояние за мгновение. Желудок подпрыгивает к горлу, и я радуюсь, что последний раз ела довольно давно. Перед глазами плывет. Не до конца придя в себя, оглядываюсь. Справа от меня стоит Марфа, уперев руки в колени и тяжело дыша. Откуда она появилась?

– Вот это прогулочка, – хрипит она, пытаясь выровнять дыхание. Ее облачение ослепительно белое, на левой щеке – идеальная лилия, рисунок струится по шее и исчезает под доспехом. Интересно, всё ли ее тело расписано?

Слева с невозмутимым лицом стоит крепкий парень. Он смотрит прямо перед собой, будто здесь больше никого нет. По тугим косам и мерцающим, словно водная гладь, доспехам я понимаю, что это Чемпион Стрибога. Его подбородок высоко вздернут, волосы лежат неровно, будто вечно волнующееся море. Могу поспорить: его глаза переменчивы, подобно цвету морских глубин.

Других Чемпионов не видно, но между Столпами мелькает яркая вспышка серебра, и я понимаю, что именно там Чемпион Перуна. Интересно, он уже предвкушает победу?

Из мыслей вырывает нарастающий гул. Он заставляет сердце тревожно сжаться и учащенно забиться. Приходится напрячь всю силу воли, чтобы не броситься бежать. Звук страшный и пульсирующий. Слышу, как вскрикивает Марфа, а Чемпион по левую руку издает невнятный возглас.

Между Столпами появляется Верховный Жрец. Никаких искр и пламени, удара молнии или других штучек. Он просто возникает ниоткуда. И это пугает гораздо больше. Гул становится нестерпимым, а воздух наливается странным напряжением. С ужасом оглядевшись, понимаю, что не вижу ничего вовне – только Чемпионы в круге, Столпы и Верховный Жрец. Всё остальное подернулось радужным сиянием, и уже непонятно, стоим ли мы, подвешены в воздухе или несемся по кругу.

Верховный Жрец когда-то служил Перуну, конечно. Теперь он возглавляет Храм у Столпов и делает это уже довольно давно. Раньше я думала, что, когда умирает один, нового переизбирают в Главном Храме. Но теперь, зная, что моим наставникам больше тысячи лет, думаю, что Верховный Жрец может быть даже старше. Его лицо хранит печать покоя, глаза пусты, он будто смотрит внутрь себя. Он не приветствует нас и не смотрит в нашу сторону, даже Чемпиона из своего клана не замечает. Он ждет, хотя я не понимаю чего.

Когда я уже не могу терпеть гул и неопределенное положение тела, Верховный Жрец открывает рот и начинает ритуальную песню. Песнь Игры. И я понимаю: не будет приветствий и пожеланий – мы просто очередные кролики на убой. Этот старец живет слишком долго, чтобы запоминать нас, сочувствовать нам или произносить напутственное слово.

Песнь становится громче. Еще громче. Теперь она заглушает гул. Вокруг бушует энергия, и я понимаю, что вот-вот появятся боги, чтобы передать нам силы. Я уже не вижу вообще ничего. Кажется, тело сейчас взорвется от перегрузки.

Внезапно, будто разрезая реальность, заслонив Верховного Жреца, прямо передо мной появляется Велес – словно из невидимой двери. Я почти могу разглядеть, откуда вынырнул мой бог, но видение ускользает, будто я смотрю только краем глаза и не могу ухватить сути. Велес выглядит совсем не таким, как я привыкла. Выше пояса он обнажен, на плечи наброшена мохнатая шкура, он бос, волосы длиной почти как у меня, а лицо густо покрывает блестящая борода. Кажется, что прямо из головы растут изогнутые рога. Он настолько не похож на себя самого, что я ищу, куда же он спрятал привычный стакан из кофейни.

А еще он не улыбается, его брови нахмурены, а взгляд настороженный. Он протягивает руку и открывает рот, чтобы что-то сказать, но внезапно раздается дикий крик.

Я испуганно озираюсь, но ничего не понятно. Так должно быть?!

Велес с силой притягивает меня и совершает ритуальное пожатие рук, после чего я перестаю существовать. Я раскрываю рот, но кричать нет сил. Это больно. Энергия бьет в меня. Сила. Власть. Могущество. Водоворот боли захлестывает, и я не вижу ничего, даже широко распахнув глаза.

Вдруг контакт обрывается, и на меня вновь обрушивается вопль. Точнее, теперь это целая какофония из криков, воплей и стонов. Я в ужасе оглядываюсь, подозревая, что остальным Чемпионам передача сил далась не так легко. Слева от меня лежит, нелепо завалившись набок, Чемпион Стрибога. Я понимаю, что он не дышит. Я не вижу этого, не слышу, но чувство внутри меня говорит, что там нет жизни. Я не вижу ни богов, ни других людей – лишь одну смерть.

– Марья… – слышу голос своего повелителя.

Повернувшись к Велесу, я в ужасе кричу. Из его груди торчит, сверкая, молния.

– Разрушь браслет, если попадешь в опасность… – хрипит мой бог, и сияющий клинок разрубает его пополам, взорвавшись снопом искр.

Следом из той же невидимой двери шагает мужская фигура, и я отшатываюсь, словно в бреду. Невозможно… Его глаза мечут молнии – в прямом смысле; он облачен в серебряные доспехи, а бритая прежде голова украшена платинового цвета волосами, сплетенными в незнакомые мне символы и знаки. Но в руках он сжимает меч, искрящийся разрядами молнии.

Он проходит было мимо меня, замахиваясь, чтобы отпихнуть, когда в глазах мелькает узнавание. В шоке он застывает, и мы смотрим друг на друга долю секунды, пока воздух вокруг продолжает сотрясаться от криков боли, воплей ужаса и стонов мольбы.

Это мой Путешественник. Он взмахивает мечом, и я интуитивно вжимаю голову в плечи, но одним четким и резким движением он загоняет оружие в ножны, и разряды, разрывающие воздух, исчезают.

– Уходим! – громогласно кричит он, оглянувшись. После чего хватает меня за руку и тянет на себя.

– Марья! – слышу крик Марфы и понимаю, что она умирает. Так кричат, только прощаясь навсегда.

Неосознанно я выбрасываю свободную руку назад и в тот же миг чувствую, как в нее вцепляются изо всех сил две ладони. Они мокрые и скользкие, но держатся крепко.

Нас начинает закручивать в водоворот.

– Отпусти ее! – приказывает он мне, сверля яростным взглядом.

Но я не отпускаю. Его глаза снова полыхают молниями – почти как в первый день нашей встречи. Мне кажется, я вижу ненависть. Но не могу отпустить Марфу. И не отпущу.

Вихрь закручивает нас, набирая силу. Я полностью теряю понимание, вращаемся мы сами или мир вокруг. Скорость возрастает. Кажется, этому не будет конца. Не выдерживая напряжения, тело предает меня, и я погружаюсь в непроглядную черноту.

V. Эра рыбы

1. Год 1903 от Восхождения Фараона

В подземелье было сыро и прохладно, хотя на поверхности царила удушающая жара. Белобородый бог сидел на каменной скамье, угрюмо глядя перед собой. От его былого помпезного вида не осталось и следа. Одежда оборвана, на лице виднелись порезы и кровоподтеки. Бог надсадно дышал, словно получил удар несколькими мгновениями назад, хотя рядом с ним никого не было. Каменный мешок, в котором он пребывал, был отрезан от остального подземелья металлической оградой, от которой Верховный Бог старался держаться подальше.

– О, смотрю, ты уже познакомился с моей ловушкой, – раздался насмешливый голос по другую сторону решетки. Белобородый бог вскинул голову в гневе.

– Ты! – он вскочил на ноги и обвиняюще ткнул пальцем в черную фигуру, но не приблизился, оставаясь на безопасном расстоянии от преграды. – Жалкий, ничтожный кусок…

– Ну что ты, разве можно так выражаться, когда с нами дамы, – говоривший сделал шаг почти вплотную к решетке, и показался темный бог, за которым стояла бледная черноволосая слепая девушка.

– Дочь, – потрясенно выдохнул Верховный Бог.

– Дочь? – хохотнула девушка, лицо ее искривилось в непривычной гримасе презрения. – Надо же, почти две тысячи лет не вспоминал обо мне, а тут – «дочь».

– Так ты с ним заодно? – выплюнул белобородый бог. Он казался искренне оскорбленным.

– Давай подумаем… – слепая начала демонстративно загибать пальцы, задумчиво перечисляя: – Ты разрушил мир, обманул всех, изгнал меня за якобы страшный проступок, хотя сам делал вещи и пострашнее… ах да! Чуть не забыла. Ослепил меня в наказание и не хотел меня знать… хм, хм…

– Будет тебе, дорогая, – приобнял ее за плечи темный бог. – Нужно быть снисходительнее к павшим врагам.

– Павшим? – прошипел Верховный, лицо его исказилось от злости, став почти безобразным. – Когда сюда прибудут Молодые боги, вас ждет смерть. Я даже не дам вам права защищать себя на суде.

– Защищать себя? – хохотнул его брат. – Что-то не припоминаю, чтобы ты давал слово богу Солнца и Сва. К тому же никто не придет к тебе на помощь!

– Что это значит? – требовательно спросил белобородый.

– Все Молодые боги мертвы, дорогой отец, – Мара сложила руки на груди и приподняла бровь, вперив в отца слепые глаза.

– Мер… мертвы? – казалось, впервые на лице Верховного Бога проступило недоумение. – Мер. Твы.

– Так как тебе моя ловушка, брат? – насмешливо поинтересовался рыжеволосый бог. – Успел оценить? Давным-давно меня научил делать такую один бог, которого я считал с детства самым верным другом.

– Ох, – закатил глаза Верховный Бог, словно запамятовав на мгновение, что теперь он не повелитель, но пленник. – Ты всегда был таким слабым. Неужели так и не забыл свою смертную девчонку?

– Ее. Звали. Кора! – выплюнул Велес. – И теперь я достаточно умен, чтобы лишить тебя всех сподвижников. Так что устраивайся поудобнее – как-никак, место в первом ряду. Сможешь наблюдать, как отберу твою власть во всех мирах. А ты ничего не сможешь сделать и подохнешь как пес, когда все последователи отвернутся от тебя и перейдут на сторону Единого Бога.

– Единого Бога?! – взревел белобородый. – Ты заплатишь за это! Только я выберусь из этого заточения – и ты заплатишь!

– Извини, но проблема в том, что тебя некому выпустить, – сочувственно прошептал темный бог. – А ты, надеюсь, хорошо помнишь устройство этой ловушки. Хорошего представления… брат.

С этими словами рыжеволосый бог отвернулся, но, помедлив, уточнил у Мары:

– Хочешь еще поговорить с отцом?

– Не помню, чтобы у меня был отец, – пожала плечами девушка и, подхватив под руку темного бога, растворилась вместе с ним в непроглядной черноте подземелья, оставив Верховного в полном одиночестве и бессильной ярости.

– Почему не осталась сказать ему что хотела? – спросил рыжеволосый, как только они вышли на свет.

– Это потеряло смысл, – пробормотала Мара, ежась под беспощадно обжигающими лучами солнца.

– Что это значит? – нахмурился темный бог.

– Знать, что он повержен… – начала Мара, наматывая прядь волос на палец. – Думала, это принесет мне освобождение. Но на деле я не почувствовала… ничего.

– Милая, ты пугаешь меня, – нахмурился бог.

– Я так устала, дядя, – тяжело вздохнула Мара, и рыжеволосый с тревогой отметил, что прежде полностью черные волосы племянницы блестят полосками седины. – Разве месть не утомительна?

– Не понимаю, о чём ты.

– Ты чувствуешь триумф? – вдруг любопытно спросила Мара.

– Я… – темный бог запнулся и быстро проговорил с излишней уверенностью: – Да, чувствую. Я шел к этому две тысячи лет!

– Тогда ты не поймешь… – Мара вдруг растеряла всё любопытство и погрустнела. Девушка повела головой, словно могла видеть бескрайние песчаные холмы. – Терпеть не могу бывать в этом мире.

– Из-за Калена? – хмыкнул бог.

– Конечно, – улыбнулась Мара. – Всё в моей жизни из-за Калена и благодаря ему.

– В тебе слишком много от меня, дорогая, – темный бог погладил племянницу по голове. – Искренне хотел бы назвать тебя своей дочерью.

Мара с благодарностью потянулась к мужчине и, крепко обняв, поцеловала в щеку нежным дочерним поцелуем. Несколько мгновений две темные фигуры так и стояли, обнявшись под палящим солнцем, после чего, отстранившись, бог произнес:

– Давай я провожу тебя к Столпам. Они вот-вот будут здесь, тебе нужно успеть вернуться в Явь.

2. Год 1903 от Восхождения Фараона

Когда сознание возвращается, ощущаю жар. Он повсюду. Лежу на чём-то горячем, воздух вокруг раскален, и даже сквозь закрытые веки вижу, насколько ярок солнечный свет. Голова раскалывается, а тело ломит, как несколько лет назад, когда я только начинала тренироваться. Осторожно отворачиваюсь от палящих лучей и приоткрываю один глаз. Рядом лежит Марфа – я всё так же крепко держу ее за руку. Пальцы свело судорогой, и я не уверена, что смогу их расцепить. Лицо подруги мертвенно-бледное, но я чувствую жизнь. Неподалеку слышатся злые голоса. Снова закрываю глаза и слушаю. Один голос хорошо знаком. Это мой Путешественник. Хотя… получается, он и не Путешественник вовсе, а Чемпион Перуна, но… как? Я сосредотачиваюсь на ругани. Ругается только один. Он в ярости, выкрикивает совершенно непонятные слова. Второй голос не узнаю́, но он гораздо спокойнее, словно пытается урезонить разошедшегося сына грома.

Почему я не понимаю их?

Меня отвлекает пробуждающееся сознание Марфы. Я чувствую: она ранена и истощена. Стараясь не шевелиться, пускаю силу от себя к ней, чтобы залечить ее раны. Когда врачующие заклинания почти закончены, Марфа издает громкий болезненный стон, и злой голос смолкает. Я открываю глаза и через секунду вижу над собой сердитое лицо, которое прежде любила гладить кончиками пальцев.

– Если твоя подруга не сможет идти, мы бросим ее здесь, – говорит он недовольно.

– Она не ранена, – шепчу я в ответ неожиданно сиплым голосом.

– Много крови, – замечает он, будто это единственное, что он может мне сказать.

– Это не ее кровь, – аккуратно толкаю сознание Марфы, и она осторожно расцепляет наши с ней ладони, слипшиеся от крови и сведенные судорогой. Думаю, полностью излечила ее.

Хмыкнув, он слегка отодвигается, и в поле зрения попадает еще один человек. Это точная копия моего Путешественника, но в более привычном мне виде. В плаще и с бритой головой. Секунду ошарашенно перевожу взгляды с одного на другого, после чего в ужасе пытаюсь отползти. Они совершенно одинаковы. Это волшебство мне незнакомо, я не знала, что дети Перуна умеют… так. Это противоестественно!

Внезапно второй говорит на странном грубом языке несколько слов с вопросительной интонацией. Чемпион Перуна что-то бурчит в ответ и, резко развернувшись, уходит.

Я продолжаю ползти, пока не натыкаюсь спиной на тело Марфы, которая обхватывает меня сзади. Хоть я не вижу ее лица, но понимаю, что она в таком же шоке.

– Что это за колдовство? – от страха ее голос звучит тонко, почти как писк.

– Эй, спокойно, – бритоголовый демон присаживается перед нами на корточки. Даже звучание его голоса в точности повторяет того… другого. Я связалась с демоном… Какая жуть, Марья!

– Это никакое не колдовство, мы просто братья.

Я гадаю, кто из них приходил ко мне. Для чего им было нужно это?

– Братья не бывают одинаковыми настолько… – беспомощно бормочу я, в смятении прокручивая в голове всё то, что я говорила в наши встречи, и всё то, что мы… делали.

Раздается мягкий утешающий голос, но я снова не понимаю ни слова. Резко обернувшись, вижу еще одного молодого человека. Слава Велесу, он не является копией этих двух. Его глаза спокойного голубого цвета, а волосы мягкими волнами спускаются на плечи, за густой бородой прячется добрая улыбка. Он успокаивающе повторяет что-то, подняв ладони вверх, будто уговаривает и объясняет одновременно, но я не понимаю его. Внезапно он хмурится и, потянувшись к нам одновременно, обхватывает меня и Марфу чуть повыше запястья. Я чувствую энергию, словно меня окатили водой, – и вот его речь складывается в слова.

– В вашем мире, возможно, это не распространено, – голос незнакомца добрый и звучит приятно, словно журчание ручья. – Но в Мидгарде близнецы не являются чем-то особенным.

– В каком «нашем мире»? – я понимаю слова, но смысл ускользает. – Я не знаю, где Мидгард. Чемпион Перуна живет в Столице.

– О, всё немного сложнее, – мягко улыбается парень.

– У нас нет времени болтать! – это снова один из демонов… братьев. Тот, что с длинными волосами. Он снова сердито смотрит на меня, будто я совершила предательство. – Нужно отправляться в путь.

– Ладно тебе, Петрус, – утихомиривает его двойник. – Видишь, твоя подружка вот-вот с катушек слетит.

Тот, кого назвали Петрусом, темнеет лицом, и я почти чувствую, что небеса сейчас разверзнутся и ударит гром.

– Если ты забыл, дорогой братец, – Чемпион Перуна цедит с ненавистью, сдерживаясь изо всех сил, – кое-кто оказался слабым звеном в этой цепочке, – он тычет в моего недавнего собеседника, но тот и бровью не ведет, рассматривая голубыми глазами бескрайнее небо. – И теперь в любой момент всё может полететь в тартарары!

Повисает молчание. Этот длинноволосый, чемпион Перуна… Петрус… или кто он там, ведет себя будто главный. Но остальные не выказывают должного почтения. Это путает меня.

– Выдвигаемся! – не терпящим возражений голосом рявкает Петрус, разрывая тишину. – Мы с пленным – впереди! – рычит он. – Иешуа пусть сопровождает девушек, – он бросает взгляд на продолжающего смотреть в небо парня. – А ты, Андрис, следишь, чтобы этот блаженный ни на шаг не приблизился к проклятому Ньёрду! – он смотрит своему двойнику прямо в глаза.

Длинноволосый тыкает пальцами по сторонам, раздавая команды. И когда упоминает пленника, я слежу за движением его руки и замечаю вдалеке группу людей, которые переминаются с ноги на ногу, будто кого-то ждут. Среди них есть связанный человек – должно быть, это и есть Ньёрд. Больше ничего разглядеть не успеваю, потому что Петрус резко разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа.

– Да-да, понял! – бормочет ему в спину двойник, а после делает непонятный мне жест. По тому, как быстро и неловко он посылает движение в сторону своего брата, я понимаю: это что-то неприличное. Кто же из них главный? Но вот бритоголовый оборачивается к нам и как ни в чём не бывало говорит:

– Андрис – это я. А это – Иешуа, – он указывает на голубоглазого. – А ты, должно быть, Марья! – Андрис произносит мое имя странно, на свой манер, произнося букву «р» грубо. – Я сто-о-олько о тебе слышал!

– А я – Марфа, – внезапно легкомысленно хихикает подруга, заставив меня дернуться. – Я Чемпион Макоши, а ты?

– Думаю, Иешуа расскажет лучше, – отвечает ей парень. – Но говорить придется в пути, чтобы мы не отставали от первой группы. Они уже половину Долины пересекли. Нужно торопиться.

Я так поражена, что даже не замечаю, где мы находимся. Оглядевшись, понимаю, что повсюду песок. Он похож на песок с побережья нашего поселения, но гораздо более горячий и будто твердый. Куда ни глянь – повсюду горы и горы песка. Я никогда не видела такого места на карте нашего мира. Попытавшись подняться, понимаю, что ноги вязнут по щиколотку, но дальше встречают сопротивление твердой земли. Дышать трудно, а если взглянуть вдаль, то воздух будто шевелится.

– Вам нужно освободиться от доспехов, – замечает Иешуа. – Слишком тяжелые. Не сможете идти.

Я не чувствую тяжести, но Марфа стонет и начинает с облегчением сдирать с себя наручи, поножи и нагрудник. Я молча повторяю за ней. Хочу спросить у нее, доспехи всегда были ей в тягость или что-то не так с ее силой, – но слишком много лишних ушей. Когда Марфа хочет оторвать рукава у полукафтанья, чтобы было прохладнее, Иешуа останавливает ее.

– Нет, – тихо говорит он, тронув ее за плечо. – Солнце сожжет твою белую кожу.

Он роется в заплечном мешке и достает нам по обрезу легкой ткани.

– Обмотайте голову и лицо, – он показывает на себе, как это лучше сделать. – Это защитит от солнца и песка.

Андрис повторяет движения Иешуа, и я понимаю, что для него так вязать ткань не в новинку. Он кивает нам, показывая, чтобы мы двигались вперед, и чуть погодя следует за нами, отставая на пару шагов.

Мы идем медленно, и, хотя вокруг бескрайний песок, я чувствую, что идем вверх. Постепенно Марфа начинает отставать, но, сравнявшись с Андрисом, придерживается его скорости без проблем. Я хмыкаю: эта девчонка нигде не пропадет.

– Не знаю, с чего начать, – говорит Иешуа, его голос приглушен тканью. – Потому что плохо понимаю, что именно тебе известно. Может, ты спросишь то, что тебя интересует в первую очередь, и постепенно я смогу рассказать все?

– Где мы? – выпаливаю я, потому что мы как раз взошли на песчаный хребет и открылось еще больше песка – до самого горизонта. В нечетком мареве я вижу далеко внизу, впереди, людей, движущихся плотным кольцом. Мы отстаем от тех, кто ушел с Чемпионом Перуна, но не сильно.

– Если говорить в целом, то мы в мире Нового Царства, – с готовностью откликается Иешуа. – А если в частности, то конкретно сейчас мы в Долине Цариц.

– Я ничего не понимаю. – Яснее не стало.

– Дело в том, что твой мир не единственный, – кажется, теперь Иешуа чувствует себя более уверенно.

Открываю рот, а потом закрываю. Что можно сказать на такое? Очевидно, он и правда блаженный.

– Я расскажу всё так, как нам рассказывали Петрус с Андрисом, – поспешно уточняет Иешуа. – Когда-то мир был цельным и бескрайним. Это было очень и очень давно. Но боги, погрязшие в битвах и войнах, почти полностью уничтожили человечество и землю. В одном из самых крупных сражений мироздание не выдержало и раскололось. Погибло очень много не только людей, но и самих богов, и мир начало разрывать на части. Опомнившись, боги объединили усилия и смогли сдержать разрушение. Заклятием они создали Столпы. Столпы держат частички мироздания вместе, но мир не стал цельным, как прежде, а стал больше похож на лоскуты, соединенные несколькими большими иглами. Столпы – место силы и то последнее общее, что есть у наших миров. Мы так близко друг к другу, но так далеко. Мы разобщены, потому что миры не пересекаются. Из одного в другой попасть можно только там, где они соединяются. Но никто не знает об этой силе Столпов. Никто, кроме богов и Путешественников. Для обычного человека Столпы – святыня и место поклонения, но никак не портал. Не знаю, понятно ли я рассказываю?

– Эм-м-м, да-да, – бормочу я. – Всё вроде как понятно, но… но… Частично эта былина есть в наших Летописях. Только там нет ничего про другие миры.

– Потому что о том, что миров несколько, знают лишь боги и Путешественники, – терпеливо повторил Иешуа. – Иначе зачем лишать Путешественников возможности говорить?

– Я…

И правда, зачем? Затем, чтобы они вечно хранили тайну, – вот зачем, Марья!

– Но зачем скрывать это? – мямлю я.

– Разве ты не захотела бы посетить другой мир? – усмехается Иешуа. Я, будучи всё еще ошеломленной, неопределенно пожимаю плечами. – Ну так я тебя уверяю: многие захотели бы. С годами в мирах сформировался совершенно разный уклад. В моем процветает рабовладельческий строй. Твой по сравнению с моим развит на много тысячелетий вперед. Петрус говорил, что у вас есть разные вещи, которые питаются молнией. Думаю, именно из-за наших различий боги и захотели держать людей разных миров подальше друг от друга. Может, им было интересно смотреть на разные пути развития человечества.

– Так… и что это за пути развития? – я всё еще пытаюсь уложить в голове то, что он рассказал, но мысли скачут.

– Давай лучше по порядку, – предлагает Иешуа, и я киваю. За разговором идти не так сложно, поэтому готовлюсь слушать и понимать.

– Сохранить удалось четыре мира. Сейчас мы в Новом Царстве. Твой мир называется Явь. Петрус с Андрисом – из Мидгарда. И есть еще Империя, – называя каждый мир, Иешуа загибает пальцы. Я быстро повторяю про себя названия. Новое Царство, Явь, Империя и… Он продолжает: – Игра существует в каждом мире, но правила везде разные. К этому я еще вернусь. Самое главное: в каждом мире боги именуются по-своему, но это одни и те же боги, понимаешь?

– То есть боги путешествуют между мирами, проводят Игры, властвуют над людьми и диктуют свои порядки, правильно? – уточняю я.

– В целом да, – смеется он. – Немного обобщенно, но верно.

– То есть Петрус – Чемпион Перуна из другого мира? – спрашиваю я.

– В его мире бог грома зовется Тором, – замечает Иешуа. – У нас же этого бога зовут Аммон, а в Империи – Зевс. Но в общем да: Петрус – Чемпион бога грома из мира Мидгарда.

– И у каждого бога по четыре Чемпиона? – я уже поняла это, но на всякий случай уточняю.

– Да, всё верно. По одному Чемпиону в каждом мире.

– Чей Чемпион ты? – интересуюсь я, пытаясь запомнить всё, что он мне говорит.

– Чемпион Себе́ка, – Иешуа оттягивает ткань, и я вижу, что на шее у него чернеет рыба. Этот рисунок не похож на нательные цветы Марфы. Рыба менее искусна и сделана простыми линиями, будто чернила на коже. – Бог пресных вод. У вас он повелевает также морями и ветром. Петрус называет его Ньёрдом.

– А мы – Стрибогом… – бормочу я, вспоминая мертвого Чемпиона в красивом доспехе, погибшего у Столпов.

– Сейчас имена богов не важны, – замечает Иешуа. – Да ты их и не запомнишь все. Я расскажу суть. В нашем мире Чемпионами становятся рабы, в Мидгарде Чемпионов готовят в специальных местах и право быть Чемпионом – ценность и гордость для рода. В Империи из Игры сделали настоящее зрелище, полюбоваться на бойню приходят тысячи тысяч людей, а сами Чемпионы – родные дети богов.

– Что?! – услышав это, я застываю как вкопанная.

Иешуа мнется:

– Да, в мире Империи принято… так скажем, богу или богине выбирать иногда себе смертных. От таких союзов и рождаются их Чемпионы. Самое здоровое отношение к Игре – на мой взгляд, в вашем мире. Вы будто воспринимаете ее как меньшее зло, как необходимость сдерживать жажду власти богов, их воинственность и стремление властвовать над душами.

– Самое здоровое отношение к Игре?! – возмущенно шиплю я. – Чемпионы рождаются в Великую ночь, их рождение предсказано Жрецами. Вот только многовато претендентов получается!

– Не понимаю… – хмурится Иешуа.

– В каждом поселении в Великую ночь появляется на свет около десяти-пятнадцати младенцев, – устало объясняю я. – Но к четырнадцати годам, когда нужно быть готовым для наставничества, все лишние оказываются мертвы. От каждого культа остается только по одному Чемпиону.

– Их убивают? – в голосе Иешуа я слышу ужас.

– Нет, – расстроенно бормочу я, жалея, что вспомнила. – Обычно это происходит… само собой. Несчастные случаи, плохо закончившиеся проказы, словно… выбраковка судьбы.

– Я не знал об этом… – виновато шепчет он. – Прости…

Я пожимаю плечами. Разве мы должны просить прощения друг у друга? Он был рабом; меня, словно свинью, готовили на убой. В ответе за это совсем не люди, а… боги.

Мы долго идем в тишине, и я пытаюсь уложить в голове всё то, что он рассказал. Получается, раз в двести лет проходят четыре Игры, и после боги заняты дележкой миров, чтобы править. Также боги наблюдают за развитием каждого мира, привлекая к своему культу всё больше и больше последователей. Расплачивается за этот порядок небольшая кучка якобы избранных.

– Как вы разрушили Игру? – спрашиваю я.

– Как ты заметила, Петрус и Андрис внешне одинаковы. В их мире таких детей зовут близнецами, – замечает Иешуа. Новое для меня слово он произносит не в первый раз, но я до сих пор ежусь от того, насколько спокойно он говорит об этой странности. – Петрус поступил на службу Тору, а Андрис был предназначен О́дину. Вы называете культ Одина «Путешественники», и это верно. Они странствуют между мирами, торгуют и молчат о том, откуда появилась та или иная диковинка. Однажды ради смеха Петрус и Андрис поменялись местами, и никто не заметил. Но Петрус, узнав о разных мирах, захотел разрушить божественную власть. Долгие годы он и Андрис собирали сподвижников среди Чемпионов. Он преследовал одну-единственную цель – убить богов.

– Но… почему? – недоумеваю я. – Зачем ему это?

Боги и вправду неплохо устроились. Да, я всей душой ненавидела Игру и необходимость принести свою жизнь в жертву, чтобы всё шло по-прежнему в мире. Но… убивать!

– Мидгард – очень жестокое место, – объясняет Иешуа. – Петрус и Андрис потеряли всю семью из-за Игры. Они хотят мстить.

– Что случилось с их семьей? – в ужасе шепчу я.

– Это не моя история, – качает головой он. – Тебе нужно спросить у Петруса.

– Почему ты пошел за ними? – я уже догадалась, но хочу услышать это от него.

– Чтобы освободить мой народ от рабства, – объясняет Иешуа.

Некоторое время молчим. Судя по количеству людей, что идут впереди, у Петруса немало сподвижников. Каждый преследует свою цель, и у каждого – своя причина идти за ним. В голове складывается более-менее четкая картинка. Петрус, притворяясь Путешественником, годами, перемещаясь между мирами, ищет последователей. Если бы я рассказала ему, что я – Чемпион, он бы позвал с собой? Есть ли у меня причина уничтожать богов? Если честно, нет. Слишком страшно от того, что наступит после. Вдруг станет гораздо-гораздо хуже? Но вот я здесь. Как непредсказуемы задумки судьбы… Я скрывала свою суть от Петруса, но всё же не умерла у Столпов, случайно оказавшись в сердце восстания. Но случайно ли?..

– Почему вы ругались с Петрусом? – вспоминаю, как очнулась, и решаюсь спросить.

– Я подвел его, – глаза Иешуа наливаются печалью. – Мой бог всё еще жив.

– К… как… что значит «всё еще жив»? – заикаюсь я. – Вы уже убили остальных?

– Да, – бормочет он, пряча глаза. – Такова и была задумка Петруса. Убийство в момент передачи сил. Но я не смог убить своего бога, и мы взяли его в плен, чтобы посмотреть, как можно обернуть мою оплошность на пользу делу.

– Но… как… – вспоминаю предостережение в глазах Велеса. Мой бог не просто повержен, но… мертв? Целый ворох мыслей взрывается в голове. Что стало с домом… С миром Яви? Как там Ягишна и Владан? Как отразилась смерть богов на Маре? Что теперь – когда стало ясно, что Игра не состоялась, – творится в Велесгороде, жива ли моя семья? Страх пронзает сердце, словно острая игла. В ушах начинает стучать, а сердце наливается болью.

Но если в Новом Царстве всё в порядке, возможно, и с Явью ничего плохого не случилось? Но кто знает, всё ли на самом деле в порядке в Новом Царстве…

– Здесь всегда столько песка? – наверное, мой вопрос немного неожиданный, потому что Иешуа нервно смеется.

– Да, – уверяет меня он. – В моем мире много песка.

– Как ты думаешь… – начинаю я и замолкаю. – Там… дома… всё ли в порядке?

– Думаю, да, – мягко замечает он. – Боги мертвы, но миры продолжают существовать. Может, их держит нечто более сильное…

Я пожимаю плечами, размышляя над его словами, но понимаю, что Иешуа не смотрит на меня. Проследив за его взглядом, замечаю, что люди впереди остановились. Ждут нас или сделали привал? Мы нагоним их, но, судя по расстоянию, не скоро. Местность немного изменилась. Цвет остался прежним, но за разговором с Иешуа я упустила, что песок стал более твердым, а песчаные холмы превратились в плотные невысокие горы, будто уложенные слоями. Они все еще похожи на песок, но, дотронувшись, убеждаюсь, что на ощупь го́ры словно камень. Между горами есть четкая тропа, похожая на ручеек, который пробивает себе путь. Получается, я не заметила, как мы шли вниз, спускаясь в эту расщелину. Иешуа нерешительно замирает и оборачивается на Андриса и Марфу. Они, весело болтая, приближаются. Да, непохоже, что у них состоялся такой же тревожный разговор, что у нас. Марфа не выглядит взволнованной или обеспокоенной. Наоборот, когда они подходят, я вижу, что глаза подруги весело блестят, а Андрис не сводит с нее взгляда. М-м-м. Ну ясно.

– Что-то случилось? – увидев наши хмурые напряженные лица, Андрис немного волнуется.

Марфа беспечно ковыряет носком твердый песок и даже не смотрит по сторонам. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она витает в облаках. Мне хочется ее стукнуть. Как можно в такой непростой ситуации быть настолько беспечной?

– Они остановились, – Иешуа машет рукой в сторону шедших впереди.

– Да, – спокойно замечает Андрис. – Мы уже в ущелье, скоро выйдем к резиденции.

– Резиденции? – хоть я и понимаю его, но слово мне незнакомо.

– Жилищу, – поясняет Андрис. – Месту, где будем базироваться и где ждет наш могущественный покровитель.

Я хмурюсь от этих новых подробностей.

– Что за покровитель? – уточняю я.

– Ты же не думаешь, что всё это, – Андрис указывает рукой на нас по очереди, – можно было провернуть без поддержки?

– И? – сама не понимая почему, я тревожусь. Звучит так, словно это провернули с нами.

– Не беспокойся, – Андрис замечает мое состояние. – Петрус встретил этого человека много лет назад, он полностью на нашей стороне, что неоднократно доказывал поступками и поддержкой.

Я молчу и замечаю, что не одна волнуюсь. Глаза Иешуа перестали быть небесно-голубыми, потемнев до оттенка грозового моря. Напоминаю себе, что расслабляться нельзя. Меня посещает мысль: всё, что я узнала, может и не быть правдой. А что, если мне рассказывают только то, что я должна услышать? Но тут же обрываю себя. Совершенно точно, что я и Марфа оказались здесь случайно. Поэтому если кто и обманут, так это выжившие Чемпионы, которые затеяли переворот. Обещаю себе оставаться бдительной.

– Насколько близко я могу подойти к пленному, чтобы не навредить делу еще больше? – тревожится Иешуа.

– Не беспокойся, – пожимает плечами Андрис. – Держись так, чтобы твой бог не смог дотянуться до тебя. Иначе потеряешь силу.

Мы продолжаем идти все вместе. Андрис хоть и возобновляет тихий разговор с Марфой, но больше не отстает, шагает вровень с нами. Когда мы преодолеваем очередной поворот, мне удается разглядеть девятерых. Петрус стоит во главе, заметно, что он предводитель. Или считает себя таковым. Но остальные, видимо, полностью согласны с его ролью. Чуть поодаль от Петруса застыл человек, а вокруг него – тесным кольцом, словно охраняют, – другие люди. Подойдя еще ближе, начинаю различать оковы. Не понимаю, из чего они, но перевязь оплетает тело мужчины, а к его охранникам тянутся длинные плети. Они обездвижили его и ведут будто на семи поводках. Практически чувствую, как рядом вздрагивает Иешуа, увидев то же, что и я. Задумываюсь, что, возможно, странные оковы принадлежат этому миру и Иешуа знаком с ними лучше, чем ему бы хотелось. Охранников семеро. Пять парней и две девушки. Чемпионы. Не удается их рассмотреть, потому что взгляд всё время возвращается к пленному богу. Прежде я не видела богов, кроме Велеса. И, конечно, мне любопытно.

– Почему они не убьют его? – внезапно интересуется Марфа, чуть запыхавшись, и Иешуа дергается, словно от удара.

– Когда мы убили наших богов, то потеряли всю силу, – объясняет Андрис, не сбавляя шага. – Петрус не предполагал этого. Теперь, думаю, он размышляет, как можно употребить на благо нашего дела то, что Иешуа сохранил силу… Себека.

– Да уж, – соглашается с ним Марфа. – Это может пригодиться.

Я помалкиваю. Они потеряли силы, и Марфа ведет себя так, будто понимает, о чем говорит Андрис. Наверное, всё-таки их разговор в пути не был полностью легкомысленным. Я удивляюсь, насколько спокойной и собранной выглядит подруга. Ей было гораздо проще это принять?

Смотрю краем глаза на Иешуа. Он задумчиво глядит вдаль, совершая странные движения кистью, даже не осознавая этого. Вдруг над его указательным пальцем начинает закручиваться очень маленький вихрь. Выглядит как воздушная воронка, только из воды.

– Эй, хватит, – окликает его Андрис, пока мы с Марфой завороженно пялимся на воронку, сбиваясь с шага.

Иешуа вздрагивает, приходя в себя, и воронка распадается, обрушившись на землю. Вода моментально впитывается в иссушенную почву.

– О, – смущенно бормочет Иешуа. – Извини. Я слегка нервничаю.

Марфа с интересом смотрит на Иешуа, и я понимаю, что она тоже потеряла силу. Тогда почему я чувствую, как внутри меня бурлит энергия? Значит ли это…

– Стойте! – одновременно кричат Петрус и Андрис. Я даже не удивляюсь такой слаженности, просто останавливаюсь.

– Ближе не подходите! – повелительно гаркает Петрус, и мне хочется закатить глаза.

Но вместо этого использую перерыв и их перекрикивания, чтобы получше рассмотреть Стрибога… точнее, Себека. Он кажется старым. Наверное, из-за длинной белой бороды и волос, пышных, словно морская пена, волнами спадающих до самого пояса. Глаза бога закрыты, а губы плотно сжаты. Несмотря на возраст, он очень красив и не потерял величественного вида даже в оковах. Облачение его невзрачно, присуще скорее простолюдину, чем богу. Когда-то светлый, но запачкавшийся от долгого пути подпоясанный халат, из-под которого выглядывают штаны. Стрибог бос, руки связаны перед собой, а тело оплетают кожаные плети. Они крепкие, держат, но не причиняют боли, как мне кажется.

Перевожу взгляд на охранников. Я видела богов вражеских Чемпионов лишь на литографиях в Летописи; самих же Чемпионов, кроме Марфы, не видела вовсе, а Чемпионы из других миров – и вовсе немыслимо. Они выглядят примерно моими ровесниками, и думаю, что это объяснимо. Игра проходит в одно и то же время во всех мирах, а значит, и Чемпионы рождаются примерно одновременно. По крайней мере, в одном десятилетии. И они действительно все молоды. К тому же сильный разброс в возрасте был бы несправедлив. Чем старше ты, тем больше времени на подготовку к Игре. Мой взгляд падает на девушку. У нее смуглая кожа, и она не так сильно закутана в ткань, как мы. Я понимаю, что Новое Царство – родной ей мир. На шее красуется простой рисунок, похожий на тот, что я видела у Иешуа. Но не рыба, а роза. Девушка не смотрит на меня, а сейчас и вовсе отворачивается.

– Это Шошанна, – шепчет рядом Иешуа. – Мы с ней были дружны в детстве, а потому она присоединилась к восставшим.

Я не успеваю ответить: отряд впереди приходит в движение. С сожалением понимаю, что не успею рассмотреть остальных. Провожаю удаляющиеся спины, с тревогой размышляя: есть ли здесь еще хоть кто-то из Чемпионов моего мира или они все… убиты? Замечаю, что у троих из отряда волосы обстрижены до затылков. Это пугает: неужели они подверглись наказанию перед Игрой? С другой стороны, у Путешественников и вовсе принято брить голову наголо. Кто знает, возможно, в других мирах Чемпионы могут носить волосы так, как им вздумается. Скорее всего, мы с Марфой единственные представители Яви. И, учитывая, что мы оказались в этом тайном сговоре против богов случайно, мне становится интересно, имеют ли Петрус и Андрис что-то против моего родного мира. Или их покровитель?

За размышлениями я даже не слушала, о чём договорились Петрус и его двойник.

– Давайте привал, – выдыхает Андрис, и они с Марфой идут к небольшому углублению в скалах.

– Я всё прослушала, – шепчу я Иешуа.

– Ждем, пока они дойдут до резиденции, – торопливо объясняет он. – Когда решат, как быть с Себеком, сможем отправиться следом. Петрус пришлет за нами.

Я киваю, и мы следуем за Марфой и Андрисом. Они уже успели устроиться настолько удобно, насколько это возможно. Углубление скрыто от палящего солнца, и Марфа радостно разматывает ткань, освобождая волосы и лицо. Андрис откровенно глазеет на нее. Но потом, спохватываясь, очень знакомо краснеет и начинает рыться в заплечном мешке. Это так странно. Он меня совсем не знает. Но так сильно похож на Петруса. И поэтому мне кажется, что я помню наизусть каждую его черту, каждую частичку. Даже не верится, что не его руки обнимали меня и не его обритая макушка покоилась на моей груди.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я Андриса, усаживаясь подальше от них с Марфой.

– Так, – задумывается он. – В нашем мире не принято отмечать это, но, если не ошибаюсь, в прошлом сезоне сравнялось двадцать шесть.

– А тебе? – спрашиваю я Иешуа. Петрус и Андрис старше нас с Марфой, но в пределах десятилетия, как я и думала.

– С тех пор, как я появился на свет, река разливалась двадцать семь раз, – отвечает он.

– Мы самые молодые, Марья, – хихикает Марфа. И Андрис заинтересованно смотрит на нее.

– Мне двадцать один год, – поясняет подруга. – А Марье… Святая Макошь! Марья! Тебе же вчера сравнялось двадцать!

– Да, точно, – пожимаю плечами я. – Упустила из виду. Готовилась умереть, знаешь ли.

Мы все нервно смеемся и смущенно замолкаем. Андрис готовит скромный перекус. Из мешка достает что-то напоминающее шкуру животного. Откупорив, начинает пить, и я понимаю, что там хранится жидкость. Пьем по кругу. Всего лишь вода, но приятная и живительно омывает мое пересохшее горло. Дальше хрустим сухарями, которые Андрис также извлекает из мешка, и допиваем. Предлагаю оставить на потом, но Андрис успокаивает, уверяя, что есть еще. После еды молчим. Марфа сооружает из мешка Андриса что-то вроде подушки и, устроившись под боком у парня, сразу же засыпает. Я поражаюсь ее невозмутимости. Андрис несколько минут пораженно и с глупым видом наблюдает за моей подругой, но скоро сон настигает и его. Он откидывает голову назад и чуть похрапывает. Уверена, ему не очень удобно, но он не двигается.

Я устала, но сна ни в одном глазу. Мысли бродят в голове, никак не желая утихомириться. Столько новых подробностей, рушащих привычное устройство мира. Или теперь правильнее говорить – миров? А еще беспокоит, что будет дальше. Что за сила придет после богов? Как теперь будет складываться жизнь всех людей? Что за игру затеял Петрус? Какие цели он и его сподвижники преследуют? Кто этот покровитель, к которому мы направляемся?

И, главное, как я сохранила силу? Я видела, как погиб мой бог – взорвался искрами, уничтоженный молнией Перуна. Убедившись, что все мои спутники пребывают в царстве сна, я изучаю свое тело и сравниваю с Марфиным. Непростое путешествие по иссушенной солнцем земле никак на мне не отразилось, чего не скажешь о подруге. Лицо ее закрыто, но вокруг глаз – воспаленное покраснение. Кожа на кистях стала сухой и потрескалась, а если прислушаться, то я могу чувствовать, как пульсирует боль в ее стертых до крови ногах. Она ни разу не пожаловалась, но я чувствую ее страдания.

Осторожно приблизившись к подруге, кладу ладонь на ее лоб и понимаю, что моя кожа прохладная и гладкая по сравнению с кожей Марфы. Снимаю все ее неприятные ощущения, и подруга начинает дышать ровно и размеренно.

– Не стоит делать это настолько явно, – слышу я шепот и испуганно оглядываюсь.

На меня смотрят совершенно не сонные глаза Иешуа. Я отдергиваю руку от Марфы, судорожно пытаясь придумать объяснение. Но он молча прикладывает палец к губам, предлагая секретам остаться секретами, и снова закрывает глаза. Я ползу на свое место и всё оставшееся время напряженно жду, пока мои спутники насладятся сном.

За нами присылают, когда солнце уже давно закатилось за горы и начинает сгущаться тьма. Приближающуюся тень удается заметить не сразу. Когда девушка возникает у нашего пристанища, то тяжело дышит. Я понимаю, что большую часть пути она бежала.

Это не смуглянка с розой на шее, а вторая. Ее волосы короткие, даже короче, чем носят мужчины в моем мире, она высокая, с крепкой фигурой. Несмотря на подступающую темноту, замечаю, что ее кожа золотистого цвета, а глаза темные, как два жука, живо блестящие на красивом лице.

– Ох, простите, что так долго, – выпаливает она, пытаясь отдышаться. – Разгорелись нешуточные дебаты.

– Всё в порядке, – успокаивает ее проснувшийся Андрис. Я замечаю, что во сне Марфа придвинулась к нему еще ближе и парень немного смущен. – Мы отдохнули и набрались сил.

Нашу провожатую зовут Иоанна, она из мира Империи. Пока мы в темноте следуем за ней по ущелью, в котором внезапно стало очень холодно, я пытаюсь узнать о незнакомом для меня месте. Она была Чемпионом Зеваны, точнее Артемиды – именно такое странное имя носит богиня охоты в мире Империи. Даже не сразу удается выговорить: до того непривычно перекатываются во рту звуки. Игра в мире Империи проходит с помпой (это новое слово, означающее торжественность). Я украдкой разглядываю Иоанну. Трудно поверить, что в ней течет кровь ее богини. То есть девушка и сама наполовину богиня. Почему же она тоже потеряла свою силу? Пришлось ли ей убить свою мать? И почему она пошла на это? Во мне бурлит огромное количество вопросов, но я не решаюсь их задать… пока что.

К резиденции подходим в полной темноте. Ночь в этом мире кажется непроглядной и густой, будто можно потрогать воздух руками. Я вижу сплошную каменную ограду, высотой в два, а то и в три моих роста. А вот ворота в ограде сделаны уже из металла. Иоанна издает крик, похожий на клёкот, и створки тяжело расходятся. За ними два незнакомых парня, очень похожих на нашу провожатую.

– Долго же вы, – добродушно замечает один. – Мы уже с голоду умираем.

Иоанна разводит руками, и мы проходим в большой внутренний двор. Ворота запираются, мне приходится сощуриться, чтобы увидеть очертания большого дома, но наша провожатая со спутниками двигаются легко: они хорошо знают это место. Хоть отсутствие света мешает, но я ориентируюсь в темноте, а Марфа, кажется, совсем нет. Она пару раз запинается, словно не различает вообще ничего, и я вижу, как смыкаются руки. Даже не удивляюсь. Андрис решил помочь беспомощной Марфе и бережно ведет ее вперед. Мы заходим в здание не через главный вход, а сбоку, через небольшую дверь. Оказавшись внутри, я слепну на секунду от ярко горящих свечей и лучин. Но глаза быстро привыкают, и, пока Марфа растерянно моргает, я оглядываюсь. Мы на большой кухне. Успеваю заметить огромный котел над огнем и длинный деревянный стол. Вокруг на скамьях сидят уже знакомые мне парни и девушка с розой на шее. За узким концом стола, будто во главе, сидит Петрус, а прямо напротив – хозяин поместья и таинственный благодетель. Стараясь сохранить невозмутимый вид, я смотрю в плещущиеся золотом глаза Велеса и понимаю, что по-другому вряд ли могло сложиться.

3. Год 1903 от Восхождения Фараона

В полной растерянности стою посреди комнаты, которую мне выделили в этом огромном доме. Совместный ужин не принес ясности, я молча ела, слушала и запоминала, наблюдая за бывшими Чемпионами, Петрусом и главным героем всего действа – Велесом, который умирать и не думал.

После того, как меня и Марфу представили хозяину поместья, он больше на нас не взглянул. Очевидно, что с Петрусом они хорошо знакомы, но последний и понятия не имеет, кто его давний друг.

На утро назначается общий сбор, и после ужина все расходятся. Петрус сдержанно мне кивает и удаляется с Велесом. Молчаливые слуги провожают нас с Марфой в покои, которые расположены недалеко друг от друга. Подруга сразу же бросается изучать свою комнату и несколько раз забегает ко мне с восторженными воплями о том, что прямо в комнате есть уборная (я убеждаюсь, что и в моей тоже), а ее шкаф забит вещами под завязку (в свой даже не смотрю). Дальше Марфа бросается принимать ванну с ярко пахнущими солями и маслами, а я запираюсь на ключ, притворившись, что собираюсь спать.

Думаю, что же предпринять дальше. Стоит ли пойти поискать Петруса или бога, которому до недавнего времени поклонялась. Я понимаю, что здесь происходит не совсем то, что объяснял Иешуа.

– У тебя слишком напряженное лицо, – раздается за спиной, и мне интересно, как он может это видеть. Но ведь он бог. Видит больше, чем простые смертные, появляется из ниоткуда, ходит неведомыми тропами.

Я оборачиваюсь, но не знаю, стоит ли преклонить колено.

– Давай без этих условностей, – величественно машет рукой Велес и, пройдя по комнате, усаживается в кресло у окна. Он очень похож на того бога, которого я привыкла видеть в поместье Ягишны и Владана, но всё же отличается. – Здесь я всего лишь меценат, который благоволит повстанцам.

Я не совсем понимаю, что именно значат эти слова, но в целом догадываюсь. Конечно, его Чемпион из этого мира был устранен как досадная помеха, чтобы не признал в таинственном благодетеле своего повелителя. Или же Велес умеет менять личину? Богу должна быть подвластна такая малость.

– Ты неплохо держалась за ужином, – продолжает Велес. – Я в тебе не ошибся. Но наверняка у тебя есть вопросы.

Осторожно киваю и неопределенно пожимаю плечами.

– Что-то ты излишне молчалива, – усмехается бог. – Слишком много впечатлений?

– Вопросов слишком много, – осторожно говорю я.

– О, милая, – вздыхает Велес. – Вопросы есть у всех и всегда. Но я расскажу только то, что тебе следует знать. Конечно, мне на руку было бы, чтобы тебя здесь не было, но… я стал сентиментален, – бог пожимает плечами. – Да и девочка к тебе привязалась. Не хотелось разбивать сердце Ягишны. Очень надеюсь, что не пожалею о своем решении.

В голосе бога нет и намека на угрозу, но сердце пропускает удар.

– А… моя подруга? – в страхе шепчу я.

– Пока ничего не знает, – отвечает Велес. – Ее пребывание здесь не будет омрачено.

Я медленно киваю. Бог говорит, что всё спланировано давным-давно. Многобожие слишком задержалось в мирах, и Игра стала варварским развлечением. Он желает положить этому конец и объединить людей.

– Пришло время одного бога, – замечает он, соединив пальцы клином, – Единственного Бога во всех мирах.

– Но как же быть… с богом Иешуа? – спрашиваю я.

– Не забегай вперед, – журит меня Велес. – Это обсудим завтра. А сейчас я хочу убедиться, что мы на одной стороне.

Снова киваю. Из страха, но не только. Он хочет позаботиться о людях, он сохранил мне жизнь и положит конец Игре. Достаточно причин, чтобы быть на стороне Велеса. Но я напоминаю себе, что слепо доверять нельзя никому.

– Почему Себек, – имя незнакомого бога сложно произносить, слишком непривычно, – полностью потерял свою силу, а ты, поделившись со мной, всё так же силен?

– Я делился с умом, – усмехается Велес. – У Иешуа гораздо больше силы, чем у тебя.

Я удивленно вздыхаю, не понимая, как можно вынести еще больше, но бог продолжает:

– Он совсем не умеет этим даром управлять… да и сравнивать ваши силы не совсем правильно. Это сложный вопрос, не забивай голову. Пользуйся осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Я рад, что мы смогли понять друг друга, – Велес, загадочно улыбнувшись, растворяется в воздухе, оставив меня в полном одиночестве.

Утром настает время еще одного объяснения. Петрус врывается без стука, почти в тот же момент, как решаю выйти к завтраку. Дверь так резко и неожиданно распахивается мне навстречу, что еле успеваю отскочить. Он без приглашения проходит в комнату и запирается на ключ. Мы смотрим друг на друга и молчим. Он не так сердит, как днем ранее, и больше похож на моего Путешественника из прошлой жизни. Хотя с волосами видеть его всё еще непривычно. Он скользит по мне взглядом, задерживаясь на браслетах вокруг запястий. Да, когда мы проводили время, будучи обнаженными, было не так сложно.

– Ты не говорила, что выбрана Чемпионом, – голос Петруса звучит обвиняюще, хотя я вижу, что он пытается сдерживаться.

– Не то чтобы мы уделяли много времени разговорам, – увиливаю я. – Да и ты не был до конца откровенен.

Я чувствую, как между нами вырастает стена. В действительности мы не так уж хорошо знаем друг друга.

– Спасибо, что спас меня, – говорю я, чтобы хоть что-то сказать. Но я действительно благодарна.

– Я… – он запинается, и его глаза теплеют. – Разве я мог поступить иначе?

Пожимаю плечами, и Петрус еле заметно вздрагивает.

– Прости, что вчера был настолько груб, – продолжает он. – Всё пошло не по плану. В том числе и из-за меня. Я поставил под угрозу всю операцию.

– Извини, что нарушила твои планы, – я не хотела, но в голос просачивается яд.

– Я не имел в виду… – Петрус обрывает себя и хмурится.

Помолчав несколько секунд, он набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает, после чего говорит, и в его голосе слышатся просительные нотки:

– Как думаешь… мы могли бы начать заново?

– Мы могли бы попробовать, – примирительно отвечаю я.

– Да… – подхватывает он, протягивая мне руку. – Как насчет… Меня зовут Петрус. Приятно познакомиться.

– Марья, – невольно улыбаюсь в ответ, легко пожимая его ладонь. Он не отпускает мою руку, переплетая наши пальцы.

– Скажи… – осторожно продолжаю я. – Тогда… в детстве, на рынке в моем городе, я встретила… тебя? Это был не Андрис?

– Это был я, всегда был я, – усмехается Петрус. – Вначале мы менялись с Андрисом не слишком часто, но когда появилась ты… Всё стало сложнее.

– Как так вышло? – его слова лишь раззадоривают мое любопытство.

– Ну… В моем мире, когда рождаются близнецы, одного отдают в услужение клану Путешественников, – не спеша рассказывает Петрус. – Мы не были особо близки с Андрисом, но однажды случилась странная вещь.

Петрус хмурится, словно вспомнил что-то из далекого прошлого, о чём давно забыл.

– Странная вещь? – не выдерживаю я.

– Да, – задумчиво тянет Петрус. – Я встретил бога в Академии Чемпионов. Это был не Тор, а я, кроме громовержца, других небожителей никогда не видел. Этот бог беседовал со мной как с равным. И мы заговорили о близнецах. Он сказал, что с нами всегда непонятно. Порой даже родители не поймут, кто есть кто. Можно легко поменяться.

– Ничего себе, но… как же быть с внешностью? Волосы… и прочее?

– Удивительно, но я спросил то же самое, – смеется Петрус, проводя пальцами по моей щеке. – И бог ответил, что кланом Путешественников заправляет старик, который очень любит розыгрыши и знает множество фокусов.

– Что? – удивленно выдыхаю я. – Один из богов посоветовал тебе, рискуя жизнью, пойти на обман, а другой бог твой обман покрывал?

– Да, Старый бог Андриса и вправду был страшный весельчак и сильно отличался и от Тора, и от того… кто мне рассказал о близнецах, – отвечает Петрус. – Думаю, старцу было скучно. Он научил нас многому, хотя, как и все Путешественники, был немым.

– Вот это история!

– Да уж, – Петрус становится серьезным. – Но самое странное, что я никак не могу вспомнить лица того первого бога, который и придумал эту идею с подменой.

М-м-м, зато я его лицо помню отлично. Но молчу. Петрус размышляет еще несколько мгновений, а потом широко улыбается.

– Есть еще вопросы? – мне кажется, он дразнится.

– Тысяча! – восклицаю я. – Но прямо сейчас я умираю с голоду.

– Тогда можно ли проводить тебя на завтрак, Марья? – шутливо поклонившись, спрашивает Петрус.

– Конечно, – я киваю с делано высокомерным видом, и, не выдержав, мы смеемся.

Петрус распахивает дверь, вытягивая меня в коридор. Мы спускаемся к завтраку в миролюбивом молчании, взявшись за руки, и я думаю: возможно, не всё потеряно. Мой добрый Путешественник и воинственный Чемпион грома могут уживаться в одном человеке.

Сейчас довольно светло, и на ходу я с интересом оглядываюсь. Все поверхности выполнены из гладкого камня разных цветов. Должно выглядеть неуютно, потому что материал этот довольно холодный и безжизненный, но почему-то, напротив, обстановка полна тепла. Возможно, всё дело в светлых цветах разных оттенков песочного. Не удержавшись, провожу ладонью свободной руки по стене. Камень приятный на ощупь. В коридорах, которые мы пересекаем, стоит очень красивая мебель с подушками, будто вшитыми в деревянный каркас. Все ткани сияют необычным, едва видным светом, а еще вокруг много живописных картин и небольших предметов разного цвета. Сильнее всего поражает полностью золотая статуя у подножья лестницы, ведущей на второй этаж.

Завтрак накрыт не на кухне, а в общей зале. Такого большого помещения я не видела ни разу. И такого огромного шикарно украшенного стола. Каких только яств на нем нет!

Все уже на месте и ждут, как я поняла, только нас. Велес добродушно кивает мне, смерив взглядом наши сомкнутые руки. Я вижу довольную Марфу, рядом с ней, конечно, Андрис. Шошанна, смуглянка с розой на шее, сидит подле Иешуа, который улыбается мне. Также я замечаю Иоанну – она величественно восседает между двумя молодыми людьми, которые представляются Симонасом и Филиппосом. Именно они вчера стояли на воротах. Оба кажутся слишком похожими, но без пугающей одинаковости Петруса и Андриса.

– И раз все в сборе, – произносит Велес, пока мы с Петрусом усаживаемся, – предлагаю обсудить дальнейшую стратегию.

– Наш добрый гений Велий, – громко обращается Петрус ко всем присутствующим, – готов поведать дальнейший план действий с учетом… некоторых изменений.

Мне становится интересно, как настолько неприкрытое сокращение одного из имен моего бога не заставляет их что-то заподозрить. Но лица за столом безмятежны, обращены к Велесу, преисполнены благодарности. И я понимаю, что неспроста здесь нет Чемпионов из моего мира: остальные, скорее всего, совсем не знают имен, которыми зовутся боги в разных мирах. Но что же Марфа – неужели она не задается вопросами? Но куда там… когда рядом Андрис.

– Спасибо, дорогой Петрус, – кивает бог. – Итак, друзья. Игра разрушена, боги мертвы. А перед нами стоит задача построить новый мир. И мы должны понимать, ради чего мы здесь. Для какой цели каждый из нас проделал столь долгий и трудный путь?

– Месть! – отзывается Андрис.

– Свобода, – одновременно произносит смуглянка.

– Мир… – весомо говорит Иешуа.

– Власть, – слышится уверенный голос Петруса, и я с удивлением смотрю на него.

– У каждого здесь свои цели, – приподняв бровь, произносит Велес. Кажется, некоторые ответы ему нравятся больше прочих. – Но в одном мы едины: новый мир должен объединить всех людей, дать им четкие ориентиры и уничтожить жестокие забавы, коей и была Игра.

За столом раздается одобрительный гул.

– И я вижу, как мы можем это сделать, – продолжает Велес. – Расскажем людям, что языческие боги мертвы – и есть лишь один истинный бог.

Все потрясенно молчат.

И Велес говорит им, что наша задача – дать людям новую религию, потому как ничто иное, кроме нее, не позволит построить цельное общество. И эту религию понесет в миры сын Божий, который явится к людям, чтобы вывести их к свету. Сын Единого Бога покажет людям чудеса, которых они прежде не видывали, и человечество с радостью примет новое учение.

Петрус в восторге от нового плана. Еще бы! Власть – очень много власти – во всех мирах. Я вижу, как лихорадочно блестят его глаза, и мне это не нравится. Но, кажется, никто другой не замечает. Иешуа слегка хмурится. Очевидно, он понимает, что раз сохранил возможность творить волшбу, то именно ему уготовано стать сыном Божьим, ведущим за собой людей. Но Велес говорит ему, что рабство нужно разрушить, – и кому это сделать, если не новому Богу и его сыну? И Иешуа со смуглой Шошанной прикладывают ладони к своим рисункам на шее и согласно кивают. Стрибог, которого Иешуа зовет Себек, пленен и удерживается в надежной темнице, дабы давать возможность Божьему сыну являть миру чудеса.

Всё это звучит слишком хорошо. Никаких больше кровавых Игр и вынужденных убийств, рабы получат свободу, люди смогут жить по новым законам, появится единая Летопись с настоящей историей миров и в живых останется только один бог – и получит все души мира. И какая разница, как его при этом будут называть – Осирис, Локи, Аид, Велес или просто Бог. А в том, что место Единого Бога займет именно Велес, я не сомневаюсь. Но что же будет со Стрибогом, когда он сыграет свою роль? А с остальными Чемпионами? С Божьим сыном?

Слишком много вопросов. Какова в этом моя роль? Для чего я осталась в живых – да еще и сохраняю силу, которой Велес щедро поделился? Я теряюсь в подозрениях: а не было ли в изначальном плане вместо Божьего сына – дочери? И почему сейчас всё поменялось? Конечно, мой бог хочет сохранить свою личину в тайне – но здесь столько свидетелей его будущего восхождения. Значит ли это, что мы все уже авансом мертвы?

Замечаю, что, кроме меня, никто не тревожится, все принимают эту стратегию – я наконец запоминаю новое слово – с радостью и начинают живо обсуждать дальнейшие действия. Я же делаю то, к чему привыкла с самого детства. Наблюдаю.

4. Год 1904 от Восхождения Фараона

Мы готовимся к новой эре. Некоторые довольно болезненно переносят фальшивое наставничество Иешуа. Безусловно, руководит Велес, но на людях Иешуа – главный, и это приводит Петруса и его друзей в бешенство. Мне интересно: устройство Мидгарда сделало его жителей такими воинственными и словно рожденными для соперничества или же выжили лишь самые норовистые Чемпионы этого мира? Группа повстанцев разбивается на две части. Иешуа, Шошанна с Марфой, Иоанна и два ее друга, Филиппос и Симонас, – с одной стороны. Петрус, Бартоломеус и Маттеус – с другой. И мы с Андрисом, словно два дурачка, мечемся из стороны в сторону. И если Андриса еще можно понять – их отношения с Марфой чисты и безмятежны, и ему трудно выбирать между семьей и любимой, – то со мной всё сложнее.

Отношения с Петрусом трещат по швам. С каждым днем становится труднее. У нас очень разные взгляды на жизнь, и мы часто спорим, а властность и несдержанность его натуры усложняют попытки к примирению. Я всё больше времени провожу в компании Иешуа, подруг и парней из Империи. Мы тоже часто спорим, но это не похоже на беседы с глухой стеной. Филиппос говорит, это всё потому, что дебаты направлены на обмен мнениями. Мне это по душе.

Прямо сейчас я лежу на своей половине кровати, смотрю на спящего Петруса и вспоминаю наш последний разговор, который начинался за здравие, а кончился – как это часто бывает в последнее время – за упокой.

– Ты всегда такой напряженный, – стараюсь говорить мягко. – И воинственный.

– Жизнь научила. Обычно слабость оборачивается против тебя самого, – усмехается он, гладя меня по обнаженному плечу, и мне приходит в голову неприятная мысль. Для него я тоже – слабость.

– Что произошло с твоей семьей? – осторожно спрашиваю я.

– Погибли, – его голос глухой и безжизненный.

– Расскажи, – прошу я, мне хочется облегчить его ношу.

– Моя семья была отмечена богами с самого начала Игры, – он начинает говорить без особого желания, с трудом выталкивая слова. – Поколения моих предков были Чемпионами и побеждали. Мой старший брат Сигмарис тоже был избран, когда мы с Андрисом только-только вошли в пору. Но через год пришло время отдавать одного из нас Одину, и мой близнец покинул семью. А еще через год Сигмарис, гордость семьи, должен был пройти обряд Посвящения, стать воином Тора.

Он замолкает, и на его шее я вижу судорожно бьющуюся жилку.

– Он не прошел испытание, – шепотом говорит Петрус. – Провалил с треском и навлек позор на наш род. Андрису повезло: он уже вступил в ученичество, а ученики Одина отрекаются от рода, лишая себя продолжения и бессмертия. Позор, который пал на нашу семью, пришлось смывать мне. Вот этими самыми руками.

– Что за испытание? – спрашиваю я, пока он с ненавистью смотрит на свои ладони.

– Прежде чем стать настоящим Чемпионом, – глухо произносит Петрус, – послушник должен избавиться от всего, что связывает его с миром. Устранить любую привязанность.

Не хочу этого слышать. И уже открываю рот, чтобы остановить его – я всё поняла, – но он опережает.

– Нужно убить свою семью, – голос Петруса безжизненный.

Мы молчим. Он смотрит на меня, в глазах его пустота. Я не знаю, что думать. В каком ужасном жестоком мире он вырос. Неужели, пока я избегала встреч с ним, он мучился предстоящим выбором? Я никогда не была близка со своей семьей, так уж устроена судьба Чемпиона в моем мире, но… убить их своими руками?..

Тянусь к Петрусу, понимая чуть лучше, как болит его душа. Сейчас я рядом и готова разделить с ним боль и скорбь. Но он отодвигается, к нему возвращается воинственный и чуть надменный вид.

– Не надо меня жалеть, – говорит он резко. – Если бы это не сделал я, Жрецы уничтожили бы мой род, никого не оставив в живых. В Мидгарде нет места слабакам.

И я чувствую, как он укладывает в стену между нами все больше и больше кирпичей, делая преграду почти неприступной.

5. Год 1905 от Восхождения Фараона

Кажется, враждебность витает в воздухе.

Всё начинается с того, что Велес просит (и эта просьба больше звучит как приказ) тренировать Иешуа. Бывшая ведьма, говорит наш предводитель, поможет нерадивому Чемпиону постичь заклинания воды. Силы, что управляют водой, одинаковы во всех мирах, так что я смогу объяснить Иешуа сам принцип заклинаний. Именно это мы говорим другим участникам нашей кампании, которые до сих пор не в курсе, что я сохранила силы. На деле же мы тренируемся творить волшбу совместно.

Петрус ненавидит, когда мы уединяемся с Иешуа. И я не могу объяснить ему, почему никому нельзя на тренировки. Велес обещает поговорить с моим недовольным парнем. Но, очевидно, что-то идет не так. После их разговора Петрус переезжает в другой конец крыла, и я некоторое время размышляю, что именно сказал ему мой темный бог.

Соперничество между мидгардовцами и остальными явное. Удивляюсь, почему никто не замечает. Более того, когда пытаюсь поделиться переживаниями с Иешуа, он удивленно вскидывает брови. Слишком верит в людей и считает Петруса лучшим из нас.

Когда не готовлю Иешуа к сотворению чудес, изучаю с остальными устройство Нового Царства. Именно с этого мира мы начнем нести учение о Едином Боге в люди. Землями правит Фараон. Люди верят, что он бессмертен и является наместником богов на земле.

На самых первых лекциях по миру Нового Царства Шошанна рассказала нам, что Игра проводится закрыто. Присутствуют боги, Чемпионы, царская семья, а также писцы. Они нужны, чтобы составить Поучения для будущих Игр. Чемпионов никак не готовят, лишь избирают из числа рабов разных культов за день до Игры. Боги во время Обряда дарят рабам свои силы, и начинается бой. По-моему, это крайне нечестно. Как неподготовленный человек может справиться? Ведь он даже не знает, как управлять магией. И именно поэтому Игра этого мира превращается просто в драку – кто сильнее физически, тот и выигрывает. Теперь мне ясно, почему Иешуа толком не может справиться с водой. Никто не вел его бережно через новую науку, никто не рассказал, как смирять силу внутри себя. У меня были Ягишна, Владан и даже Мара. А на Иешуа просто вывалили кучу мощной энергии и бросили разбираться с этим. Удивительно, как он не сошел с ума.

За этими мыслями я пропустила часть лекции, пришлось потом выспрашивать на тренировках у Иешуа. Он рассказал, что когда Игра подходит к концу, то Фараон объявляет победителя перед народом. А после меняется символика мира. Правитель надевает маску главенствующего бога. Это сопровождается торжествами и празднествами. Поселение победившего раба получает двойной паек пищи еще пятьдесят лет после победы. Таким образом, рабы тоже заинтересованы в Игре. Правитель дает им возможность накормить семью и близких.

Люди верят, что Фараон бессмертен и тоже отчасти является богом. Все потому, что они никогда не видят его лица – только маску. На деле же правители мира смертны, как и все прочие. Они сменяют одного за другим на троне. Почивших Фараонов тайно хоронят в гробнице жен в Долине Цариц. Не понимаю, зачем придумали этот фарс?

Очень странный мир.

Народ Иешуа в рабстве у народа Нового Царства столько времени, сколько длится история этого мира. Рабов клеймят, и они исполняют не только роль Чемпионов, но и занимаются грязной работой, а иногда и кое-чем похуже. Например, Шошанна была воспитана в культе богини Иштар, которую в моем мире зовут Дидилией. Этот культ проповедует любовь, женскую красоту и силу. Правда, то, чем занимаются рабы этого культа, сложно назвать любовью. В моем мире для этого есть слово «утехи». Дорогие утехи. В Яви девушки по разным причинам – но сами – переезжают в Колядоград, где и находятся утешные дома. Не могу представить, чтобы дам для утех специально… выращивали. Это отвратительно. Особенно оттого, как просто Шошанна говорит о том, что с самого детства ее тело не принадлежало ей и она даже не знала, что может быть по-другому.

Мне не нравится Новое Царство, но Иешуа отзывается с любовью о рабах и о господах. Они, говорит, просто не знают другой жизни, так что наша задача – показать ее. И если я считаю Иешуа слишком милосердным, то в глазах Петруса каждый раз вижу насмешку. Отчетливо понимаю: Петрус использует Иешуа в своих целях. Обещаю себе следить внимательнее за тем, что происходит вокруг.

6. Год 1906 от Восхождения Фараона

Иешуа начинает проповедовать. А я начинаю бояться. Почти постоянно. Не все хотят лишаться рабов, и это понятно. Но и не каждый раб хочет свободы. Иногда людям сложно представить жизнь вне привычного круга. Страшно шагнуть в неизвестность. Для Иешуа это удар. Он горячо верит в благодать нового мира, и паства растет. Сыну Божьему нелегко дается обман. Если быть честной, врать он совершенно не умеет. А потому я постоянно начеку, прикрываю его спину.

Иешуа творит чудеса: ходит по воде, кормит голодающих, утешает страждущих и несет в мир ту любовь, которая для жителей Нового Царства чужда. Любовь к ближнему. Я практически в постоянном ужасе. И ни на шаг не отхожу от Иешуа, впрочем, как и остальные Чемпионы. Нас называют учениками Сына Божьего. Петрус занимает место по правую сторону от Иешуа. А я всегда по левую, потому что иногда приходится превращать воду в вино, а для этого нужна сила ведьмы.

7. Год 1907 от Восхождения Фараона

Дальше – больше. Мы с Иешуа исцеляем людей, возвращаем зрение слепым, делаем кожу прокаженных чистой и гладкой, юродивым даем ясность ума, а паралитикам возвращаем возможность ходить. Это сложно, требует сосредоточения всех сил. Иногда мне сложно просыпаться по утрам, потому что сон перестает приносить отдых. Словно я только проснулась и уже устала. Иешуа сильно худеет, хотя и до этого не был крупным. Но людям требуется помощь, и Сын Божий не может отказать им в чудесах.

Однажды мы пробуждаем человека, который был на волосок от смерти. После этого я заболеваю, отдав почти всю силу, а Иешуа сидит у моей постели неделю и выхаживает. Если с ним что-то случится, мне не вынести. Иешуа слишком дорог мне. И я еще внимательнее слежу за Петрусом.

8. Год 1908 от Восхождения Фараона

Велес доволен нами. Все рабы, что жаждали свободы, получили ее. Мир обращен в истинную веру. Паства не просто огромна: единобожие сегодня – преобладающая религия в мире Нового Царства. Более того, на нашей стороне большая часть господ. Иешуа несказанно рад этому. Он полагает, это доказательство того, что люди не просто были готовы к переменам, а ждали их. Сын Божий уверен, что нам стоит готовиться к отбытию в другие миры, в Новом Царстве осталось лишь закончить начатое. Я же не так наивна.

Семья Фараона и Столица продолжают упорствовать в многобожии, хотя всем давно ясно, что боги покинули мир. Велес считает, что, пока Фараон не будет на нашей стороне, уходить в другой мир нельзя. Я с ним согласна. Иешуа считает, что будет правильным освободить всех рабов. Ему кажется, что встреча с Фараоном может поправить ситуацию.

Мне хочется смеяться и плакать. Разрушение рабства – прямой путь к потере власти царской семьи. Кто во всех четырех мирах откажется от власти?

Предчувствие беды не покидает меня.

9. Год 1909 от Восхождения Фараона

Сегодня мы готовимся посетить Столицу Нового Царства. Иешуа подготовил вдохновляющую проповедь, которую хочет произнести у русла реки, что вот-вот разольется. Мы идем пешком от резиденции Велеса до самых городских ворот, и я с тоской вспоминаю телегу и даже электромобиль. Обращаю внимание, что никто не тяготится пешей прогулкой длиной в четыре часа. Иешуа погружен в мысли, и я почти угадываю по шевелению его губ, какую часть речи он репетирует. Мне интересно, будет ли в Столице семья Иешуа. Хочу спросить его об этом, но вспоминаю страшную историю Петруса и собственные непростые отношения с родными и решаю, что семья – слишком щекотливая тема для каждого Чемпиона.

Привычно иду по левую руку от Иешуа, и несколько раз его ладонь задевает мою в успокаивающем жесте. Он хочет показать, что все тревоги напрасны. Петрус не смотрит в нашу сторону. Думаю, ему до сих пор неприятно и, главное, непонятно, почему ему я предпочла Иешуа. Но объяснить это такому, как Петрус, было бы сложно. Андрис и Марфа следуют чуть сзади, разрушая строй мидгардовцев, которые всегда держатся вместе. Шошанна – как всегда – в одиночестве. Она не любит прикосновений и нервничает при мужчинах, а потому сегодня особенно напряжена. Иоанна негромко беседует с Филиппосом и Симонасом. Иногда мне кажется, что она связала жизнь с первым, а порой они ведут себя как пара со вторым. Но, кажется, их троих всё устраивает, поэтому никто не вмешивается.

Снова возвращаюсь взглядом к мидгардовцам. У них каменные лица, будто они вообще не испытывают эмоций. Я всё еще мало понимаю в устройстве их мира. Но одно ясно: лишь очень суровое место может вырастить столь воинственных и отстраненных людей. Вспоминая финальное испытание для претендентов в Чемпионы, я ежусь. Андрис, конечно, выбивается из этого отряда. Все остальные – словно копии Петруса. Обрываю себя. Никакой они не отряд. Но выправка и слаженная работа делают парней из Мидгарда похожими на стражников. Будто… будто тренируются слаженно ходить и действовать. Судорожно соображаю, видела ли я, чтобы они надолго пропадали все вместе…

– Ты сегодня молчалива, Мария, – замечает Иешуа. Он так и не выучился называть меня правильно и до сих пор произносит мое имя на местный манер.

– Я беспокоюсь, – тихо отвечаю я, но Петрус всё равно слышит.

– Кажется, в последнее время ты беспокоишься всё больше, – мягко корит меня Иешуа. – Хотя мне казалось, что больше уже невозможно.

Я пожимаю плечами. Мы отправились в путь очень рано, и до города еще далеко, но солнце уже начинает нещадно жечь. Мне постоянно хочется пить, и кружится голова. Это странно: я не ощущала недомогания с того самого момента, как отдала умирающему слишком много сил. Обычно я не болею.

Когда показываются городские ворота, солнце уже в зените. К головокружению добавляется тошнота, и я раздумываю, не остаться ли мне в тени ворот, ожидая конца проповеди. Не думаю, что сегодня могу кого-то исцелить. Но на подходе к Столице мы замечаем толпу, следующую в ту же сторону, что и мы.

– Они прибыли на праздник Хапи[12], – говорит Шошанна.

– Да, – соглашается Иешуа. – Так меня сможет услышать еще больше людей.

У самых ворот начинается давка, и я понимаю: еще чуть-чуть – и сознание покинет меня.

– Я чувствую себя нехорошо, – шепчу, вцепившись в руку Иешуа.

– Попрошу Петруса приглядеть за тобой во время проповеди, – успокаивает меня он.

Но, выбравшись из толпы, я понимаю, что Петруса нет поблизости. Как и Марфы с Андрисом. Из виду пропала и Шошанна. Лишь три одинаково стриженные головы имперцев возвышаются над толпой, и Симонас призывно машет рукой. Остальные потерялись в толчее.

– Ничего, встретимся с ними на площади у дворца, – Иешуа обнимает меня за плечи, пытаясь осторожно миновать людской поток. Но его узнают и начинают цепляться руками за наши одежды.

Повсюду слышится шепот: «Сын Божий», «Иешуа», «великий целитель». Он всё нарастает и нарастает, превращаясь в гул. Вначале за нами идут немногие, но постепенно люди всё прибывают и прибывают. Вот рыбак шел по своим делам, но, увидев Иешуа, бросил сети и присоединился к последователям. Женщина с девочкой, замотанной в рваное тряпье, приметив нас, заголосила что есть мочи. И вот она уже бежит то ли за благословением, то ли упасть в ноги. Будто муравьи, обладающие общим разумом, люди бросают всё и идут за Иешуа. Настоящее море человеческое. Они выкрикивают слова благодарности, просьбы и молитвы. Когда наконец мы выходим к площади у дворца, становится легче дышать, люди рассредотачиваются, занимая места вокруг Иешуа. Кто-то садится прямиком на раскаленные солнцем камни, некоторые остаются стоять, несколько благоговейно опускаются на колени. Иешуа оглядывается в поисках Петруса и остальных, но я вижу лишь Андриса и белые волосы Марфы, мелькнувшие недалеко. Мне кажется, друзья о чём-то спорят. Нашли время ругаться.

Бросаю взгляд на дворец. Он того же песочного цвета, что и поместье Велеса, и я понимаю, что жилище моего бога не слишком отличается от резиденции Фараона. Высокие каменные колонны украшены резьбой, а прямо перед ступенями, ведущими в царские покои, высится статуя. Она полностью из золота, как и изваяние в поместье Велеса, но размером примерно в четыре человеческих роста. Очевидно, дабы напомнить простым смертным, что правитель мира подобен богам. Сейчас лицо Фараона украшает птичья маска. Иешуа объяснил мне, что из-за саботажа Игры до сих пор царит эра Монту. Так в Новом Царстве зовется бог войны. Боги покинули мир Царства, и семья Фараона в страхе гадает, какими поступками навлекли на себя немилость. Оттого и противятся новому учению. С одной стороны, я их понимаю. Неизвестность страшна и мучительна. Но с другой – царская семья могла расценить нового проповедника как знак богов. Но почему-то не сделала этого. Ах да. Власть. Всё всегда упирается во власть.

Иешуа начинает проповедь, и его спокойный миролюбивый голос разносится над толпой. Я не вслушиваюсь, потому что знаю наизусть каждую его речь. Ведь мы репетируем все слова по многу раз, прежде чем нести их людям. Меня отвлекает бунтующий желудок и волнение среди городской стражи. Логично усилить охрану перед празднованием, но ее слишком много. Из ступора меня вырывают слова «власть Фараона», произнесенные родным голосом. Этого не должно быть в проповеди, и я прислушиваюсь.

– Не будет больше власти Фараона в мире, – горячо продолжает Иешуа. – Потому что не будет власти людей над людьми. Все люди будут свободны и станут служить Единому Богу.

Это нехорошо.

Как только Иешуа затрагивает тему царской семьи, стражники приходят в движение, слаженно и быстро зажимая нас в кольцо. Толпа испуганно молчит.

– Ты ли оспариваешь божественную власть великого Правителя Царства? – восклицает караульный, упирая острый конец копья в грудь Иешуа.

– Так и есть, – спокойно отвечает Иешуа, а я из последних сил пытаюсь понять, могу ли сотворить хоть какое-то заклинание.

– Вы пойдете с нами! – рявкает стражник и сверлит Иешуа взглядом. Ряды городской стражи плотно сомкнуты вокруг нас, а площадь в мгновение ока пустеет. Слушатели Иешуа, праздно шатающиеся горожане и веселые стайки детей исчезают. И даже торговцы, разложившие товары в преддверии ярмарки и городских гуляний, сливаются с городскими стенами. Негромкая музыка смолкает. Я шарю взглядом, но не вижу никого из наших. Где же Петрус и другие? Вместе мы могли бы отбить Иешуа у конвоя.

Чувствую, как теплая ладонь обхватывает мою руку, и думаю, что он хочет сотворить заклятие вместе, но у меня нет силы, чтобы поделиться. Иешуа проводит рукой в воздухе – и ничего не выходит. Может, он хотел явить стражникам чудо, чтобы они уверовали. Но чуда не случилось.

– Пошла! – мне тычут в спину древком копья, приказывая следовать во дворец. Я вижу, как Иешуа беспокойно хмурится, и меня начинает трясти от злости. Дыхание сбивается, я пытаюсь собрать хотя бы крупицу силы, чтобы причинить этим караульным ту боль, какую смогу.

– Не надо, Мария, – шепчет Иешуа. – Они лишь делают свою работу.

Никто не приходит на помощь. Очень медленно нас конвоируют в сторону дворца. Без чудес и силы целительства мы лишь парочка, которая на главной площади Столицы призывала к бунту против власти Фараона. А наказание в Новом Царстве для подстрекателей – смертная казнь.

Здание дворца всё ближе и ближе, меня охватывает паника. Иешуа, напротив, воплощает само спокойствие. Тревога исчезла из его глаз, спина расправлена, голова с достоинством поднята. Он сжимает мою ладонь и тихо поглаживает. Я дрожу, и приходит осознание, что помощи ждать неоткуда. Что-то пошло не так. Секунды утекают одна за другой. Понимаю, что надеялась на появление Велеса. Но, быть может, он и не знает, что мы в беде?

Я вспоминаю о браслетах, которые до сих пор украшают мои запястья, и молюсь, чтобы спустя годы их магия не иссякла. Но не успеваю и подумать о том, чтобы воспользоваться одним из четырех, как Иешуа слишком сильно обхватывает мою руку. Он бормочет странное, непонятное мне слово, и я слышу хруст. В ужасе поворачиваюсь к нему.

– Я люблю тебя, – шепчет он, перед глазами темнеет, и мое тело закручивает в тошнотворном вихре, который вырывает меня из рук Иешуа. Последнее, что вижу, – его безмятежные любящие глаза и две половинки золотого браслета Велеса в его ладони.

10. Год 1909 от Восхождения Фараона

Остроконечные верхушки Столпов мерцают разноцветным маревом, затем радужное сияние расходится шире и поглощает всё пространство. Воздух взметает песок, словно в пустыне поднялась буря, но это ненадолго. Когда песок опадает и зыбь у Столпов стихает, в самом центре оказываются две девушки. Одна рыжеволоса и прекрасна, вторая – небольшого роста, в ее темных волосах серебрятся сединой пряди, но лицо нежное, словно у ребенка.

– Мара! Это… что такое? – восклицает рыжая.

– Ох, Ягишна! – Мара нетерпеливо перебирает пальцами, будто бы ищет что-то. Ее слепые бесполезные глаза никак ей в этом не помогают. – Мне столько нужно тебе рассказать…

– Но дай угадаю: тебе нельзя, – немного сердито говорит Ягишна.

– Теперь уже можно, – вздыхает Мара. – Теперь уже всё можно.

Ее рыжая подруга открывает рот, чтобы задать новый вопрос, но ее взгляд цепляется за что-то за спиной Мары, и глаза в удивлении расширяются. Ягишна потрясенно вертит головой в разные стороны, а после спрашивает совсем не то, что хотела:

– Это место – что, полностью состоит из песка? И почему мы внутри каких-то треугольников?

– Не треугольники, – поспешно ответила Мара. – В этом мире Столпы выглядят словно пирамиды. Но сейчас нужно спешить, Ягишна. Я объясню чуть позже.

– Прости… «В этом мире»? – Ягишна хмыкнула. – Ты, конечно, всегда была не в себе, но…

Договорить она не успела, потому что Мара дернула ее за руку и устремилась за пределы круга пирамид, таща Ягишну, будто на буксире.

– Да подожди, подожди ты! – заупрямилась рыжая, а после рявкнула: – Я тебе что – осел вьючный? Что ты волочишь меня? Разбудила среди ночи, заставила отправиться неведомо куда, а потом… это. Будь добра – объяснись!

– Так, мир Яви не единственный, есть еще три, но я расскажу об этом позже, – скороговоркой протараторила Мара, остановившись на миг. – Велес и Марья в беде, мы должны спешить!

– Что?! – вскинулась Ягишна. – Марья всё это время была здесь? И ты не сказала?!

– Я не могла! – в отчаянии воскликнула Мара. – Давай же! Будешь злиться потом, а сейчас нужно торопиться!

Девушка устремилась вперед, и в этот раз Ягишна припустила за ней. Сбежав с возвышения, на котором остались Столпы, подруги бросились по долине. Хотя они очень спешили, Ягишна успевала вертеть головой и несколько раз даже запнулась, хотя под ногами был мягкий песок.

– Велес! Всё желтое кругом, где деревья-то? – недовольно бурчала девушка, еле поспевая за подругой. – А солнце здесь всегда так жарит? Я уже уморилась. Может, сотворим портал? Если найдем, конечно, что-то кроме песка!

– Нет, надо беречь силы, – торопливо ответила Мара. – Мы не можем знать, с кем или с чем столкнемся.

Наконец после минут двадцати судорожного бега Мара остановилась, задыхаясь. Она согнулась пополам и уперла руки в колени. Рыжая же ведьма даже не запыхалась и с удивлением смотрела на подругу.

– Как же я ненавижу этот мир! – выплюнула Мара между рваными вздохами.

– Ты, никак, выдохлась? – Ягишна хотела, чтобы голос прозвучал насмешливо, но тревога превратила подначку во взволнованный вопрос. – Может…

– Нет, – отрезала Мара, выпрямляясь. – На закорках не поеду, с ума ты, что ли, сошла!

Девушка устремила слепые глаза вдаль и неслышно забормотала, Ягишна же тем временем в раздумьях смотрела на едва утоптанный тракт, который расходился в противоположные стороны.

– И куда нам идти? – не выдержала ведьма. – Мы еще недавно спешили!

– Я… – Мара продолжала перебирать пальцами. – Не чувствую его… не чувствую.

Ягишна нахмурилась. Она не узнавала подругу. Та вела себя слишком странно – даже для самой себя. Разбудила среди ночи, затащила в электромобиль и на всех парах заставила гнать к Столпам. А после сотворила волшебство, которого Ягишна прежде и не видела, и Столпы замерцали разными цветами, а потом подруги оказались около этих… она не могла вспомнить название треугольных штук. А Мара сказала, что они в другом мире и Велесу и Марье грозит опасность. Она-то думала, что ее милая Марья мертва – вот уж семь лет как. С той самой ночи, когда была разрушена Игра. Но – как всегда – у Мары оказался припрятан козырь в рукаве, и она вновь удивила Ягишну.

– Так, лучше идти к резиденции, чем в город, – внезапно сама себе сказала Мара, а после наконец с ее лица исчезло пугающее выражение беспомощности и она выпалила: – Поспешим!

Они вновь принялись бежать. Ягишна умирала от жары. Она и не знала, что солнце умеет быть таким злым. Ее нежную белую кожу пекло, будто от ожога, а голова наливалась тяжестью. Казалось, даже воздух этого мира враждебен – так и сопротивляется тому, чтобы его вдыхали. Раскаленный и плотный, он нехотя врывается в легкие, но не приносит облегчения.

– Не удивлена, что ты не питаешь теплых чувств к этому ужасному месту, – пробормотала на бегу Ягишна, но Мара ее услышала.

– Уверяю тебя, погода здесь не самое худшее.

– Боюсь представить, – выдохнула Ягишна, прибавив скорости. Она обогнула Мару и заглянула той в лицо.

– Это родной мир Калена, воистину отвратительный, – с мукой выдохнула Мара.

Ягишна остановилась как вкопанная, будто на стену налетела.

– Что значит «родной мир Калена»?..

– Ягишна! – Мара, пританцовывая, остановилась. Видно было, что она устала и тяжело дышит, но лицо девушки было полно решимости. Поняв, что подруга всё так же не двигается с места, Мара быстро принялась объяснять: – Кален рос в этом мире. Здесь процветает рабство. Я спасла его, сделав бессмертным, за что и понесла наказание.

– Но… – Ягишна сделала большие глаза. – Ты же показывала мне вашу историю… во сне. Тогда… когда я еще была человеком. И там был загробный мир – точно наш!

– Загробный мир один на всех, – снова быстро выпалила Мара, в промежутках между словами пытаясь выровнять дыхание. – Просто люди из разных миров видят его таким, в который привыкли верить.

– Ага… – потрясенно кивнула Ягишна.

– Хорошо, теперь пойдем! – Мара снова пустилась бегом, и на этот раз Ягишна последовала за подругой.

Ведьма заметила, что бежать стало легче. Мара перестала задыхаться так сильно и прибавила в скорости. Сначала Ягишна не могла понять, что именно стало причиной, но потом заметила, что ступни не так сильно проваливаются в песок. Словно земля стала тверже. Всё вокруг начало стремительно меняться. Еще минуту назад казалось, что солнце сожжет дотла, но теперь быстро темнело. До́ма закаты были красивыми, и наблюдать за ними было сплошным удовольствием. Здесь же ночь подкрадывалась, словно вор, и будто бы набрасывала на голову мешок, лишая света. Хотя, как только стемнело, дышать стало легче, повеяло прохладой.

– Осталось немного, – выдохнула Мара.

Ягишна не стала тратить время на ответ. Удивительно, но стало холодно. Очень и очень холодно. Поднялся сильный ветер, и теперь песок жалил обожженную солнцем кожу. «Что-то да должно быть в этом мире хорошего», – с отчаянием подумалось Ягишне. Когда даже она начала уставать, девушки, обогнув по дуге очередную темную гору то ли песка, то ли камня, выбежали наконец на плато. Вдалеке Ягишна увидела очертания поместья. Даже не поместья, а будто бы самого богатого и прекрасного терема в мире. У него были странные очертания крыши – не такие, как принято строить до́ма. И он был огромным даже по сравнению с их с Владаном поместьем в Велесограде. Чем ближе девушки подбегали к терему, тем больше он становился.

Внезапно Мара остановилась и выбросила руку вбок, безмолвно приказывая Ягишне замереть. Ягишна застыла, не дыша.

– Здесь кто-то есть, – едва слышно прошептала Мара.

Девушка принюхалась, будто зверь, и Ягишна в очередной раз подивилась, насколько подруга научилась полноценно существовать без зрячих глаз. Мара отлично ориентировалась в пространстве, чувствовала и знала больше, чем обычно знает даже самый зоркий человек. За две тысячи лет Ягишна так и не разгадала этого секрета.

У ворот поместья раздался шорох, и от ограды отделилась фигура. Ягишне показалось, что это человек, но форма его головы была до того странной… Хотя Ягишна никогда не видела людей из этого мира. Возможно, они сильно отличались от нее. Мара в полной тишине сняла перчатки и заткнула их за пояс платья. Ягишна поежилась. Судя по силуэту, у приближающейся фигуры в руках было копье. Ягишна собралась, призвав воздух, закрутить его в спирали вокруг себя. Он уже остудился ночным холодом, перестал обжигать своей сухой раскаленностью и начал подчиняться Ягишне с той же охотой, что и привычный воздух дома.

– Эй вы! – крикнула фигура мужским голосом.

На них вышел мужчина в доспехах. На голове его был шлем в виде птичьей головы, и Ягишна чуть не засмеялась. Во всём остальном он был в точности как мужчины ее мира. Самодоволен, уверен в своей власти и в том, что его будут слушаться.

– Не двигаться! – рявкнул птицеголовый.

– Извините, – жалобно начала Мара, странно сложив руки лодочкой перед собой, и низко поклонилась. – Мы служим в поместье, и скоро начнется наша смена.

– А-а-а, – почему-то мужчина сразу сделался вальяжным, и в голос его прокралось предвкушение. – Ну идите-идите сюда, девочки…

Мара сделала большой – для ее маленького тела – шаг в сторону птицеголового и, вскинув руку, приложилась ладонью к оголенному месту на плече мужчины. Ягишна даже в темноте увидела, как его глаза зажглись вожделением – но ненадолго. Через секунду он упал замертво.

– Ух, – с невеселым смешком выдавила Ягишна. – До сих пор не привыкну, как ты запросто это делаешь.

Мара ничего не ответила, лишь жестом показала Ягишне следовать за ней. Перчаток она не надела, и ведьма поняла, что это только начало. До входа в поместье им встретилось еще шестеро птицеголовых. Ягишне удалось сломать только двоих, с остальными справилась Мара. Девчонка была слишком быстрой. Ягишна даже расстроилась. За все годы жизни им нечасто выпадала открытая схватка. Всё больше колдовство исподволь да интриги. И ведьма уже подзабыла, как горячит нутро настоящий бой.

В доме было шумно и грязно. Повсюду растерзанные тела и кровь. А из главной залы доносились звуки боя. Подруги поспешили туда. В середине помещения, укрываясь за блестящими щитами, больше похожими на украшения, чем на средство защиты, с птицеголовыми дрались парень и девушка. Ягишна, быстро оценив обстановку, применила заклятие, и мужчины в доспехах повалились под шквалами ветра. Ведьма потянула их к себе, но, пока пару секунд зачаровывала декоративные копья со стены, Мара таки успела упокоить двоих. Так что Ягишне достались лишь четверо.

Парень и девушка в недоумении смотрели на итоги боя, который продлился не больше двух-трех мгновений. Они неуверенно выставили короткие кинжалы в сторону Ягишны и Мары. Ведьма чуть не пустила в них заряд из камней, составленных шаткой башенкой на полу, но Мара подтолкнула подругу, и камни рассыпались. Налысо бритый парень и беловолосая девушка вжали головы в плечи.

– Ты Петрус? – требовательно спросила Мара.

– Н-н-нет, – испуганно пробормотал парень, не сводя глаз с Ягишны. – Я Андрис.

– Конечно, – щелкнула пальцами Мара. – Второй близнец. Где Велес?

– Кто? – нахмурился парень.

– Ну как вы там его зовете? – нетерпеливо воскликнула Мара. – Вел – или там Левий Матфей… Как он вам назвался?

– Мы… не знаем, – пробормотала девушка. – Марья и Иешуа в беде, мы пришли взывать о помощи к нашему покровителю, но здесь нас встретили стражники Фараона.

– Так… – Мара решительно пересекла помещение и устремилась к лестнице. – Нам нужно в темницу. Меня терзает одна догадка…

Она зашагала вниз по ступеням и скрылась в темноте пролета. Ягишна и парочка поспешили следом, но чуть было не столкнулись в проеме. Парень и девушка проворно отскочили, пропуская Ягишну вперед. В любой другой день она бы посмеялась над тем, насколько испуганными были их лица. Но сегодня верховной ведьме Яви было не до смеха. Она обернулась и увидела, что в этом негостеприимном мире занимается рассвет нового дня.

11. Год 1909 от Восхождения Фараона

Меня будто выталкивает, выплевывает из себя пустота. Я падаю на колени и извергаю содержимое желудка на отполированный гладкий камень. Между мучительными спазмами оглядываюсь и вижу Велеса, который сидит прямо передо мной в странной позе. Его ноги переплетены, а руки покоятся на коленях. Он не шевелится, только ждет, пока мое тело прекратит показывать свою слабую смертную сущность.

– Да, теперь здесь будет немного попахивать, – замечает он, пока я вытираю рот рукавом рубахи и пытаюсь отдышаться.

– Мы должны идти, – хриплю я, как только могу произнести хоть слово. – Иешуа арестован. Что-то случилось.

– Ох, Марья, – горестно восклицает Велес, и я даже не могу упрекнуть его в излишней драматичности – настолько искренне звучит его голос. – Знала бы ты, сколько всего случилось!

Я поднимаюсь с колен и пытаюсь сделать хоть шаг, но бог предостерегающе поднимает руку. Замираю на месте.

– Не двигайся, – говорит Велес. – Клетка причинит тебе боль.

И тут я вижу это. Мы в подземелье и заключены в небольшой купол. Он еле заметно мерцает, переливаясь серебром, и, едва видимые, по нему пробегают разряды. Если сильно прислушаться, могу услышать гудение. Почти как…

– Да, – подтверждает Велес мою догадку. – Как сила Перуна, которая губительна для нас.

– Что… что произошло? – в ужасе бормочу я. Неужели мы не можем двинуться с места? Именно поэтому он не пришел на помощь, когда мы в нем так нуждались…

– О, милый Петрус решил сменить сторону в этой борьбе, – будничным тоном сообщает мне бог. И я хочу кричать. – Он убил Стрибога.

– Поэтому Иешуа потерял силу… – понимаю я.

– Да-да, а потом Петрус освободил Перуна, – так же буднично говорит Велес. – И они заковали меня.

– Пе… руна? – я раскрываю рот, ничего не понимая. – Перуна, который мертв?

– Перуна, который жив, Марья, – Велес смотрит на меня с неодобрением. – Гормоны повредили твой рассудок?

– Что?! – я не понимаю второй части фразы, но первая заставляет меня забыть обо всём. – Ты сказал, что все боги мертвы!

– Перуна я оставил в личных целях, – бормочет бог.

– В каких это личных целях?! – я шиплю, словно змея, и мне нет дела, если он испепелит меня на месте и превратит в ничто.

– Чтобы он страдал так, как заставил страдать меня! – со злостью выплевывает Велес, и это первый раз, когда я вижу проблеск сильной эмоции на его обычно невозмутимом лице. Злость покидает меня, остается только безмерная усталость. Как же, Марья… Думала, потянешь игры богов? Сможешь тягаться в хитрости и плетении интриг, всё предугадать, понять и предотвратить? Спасешь друзей, не позволишь собой управлять? Хотелось горько рассмеяться, заплакать, завыть по-звериному.

– Но Петрус… Петрус потерял силу наравне со всеми, – растерянно шепчу я.

– Больше нет, – раздается голос бога. – Я сдерживал силу Перуна похожей ловушкой, и Петрус чувствовал себя бессильным. Примерно как ты прямо сейчас.

И я понимаю, почему не смогла спасти Иешуа. Во мне нет силы, пока Велес внутри этой электрической клетки.

– Почему меня перенесло к тебе? – спрашиваю я.

– Мальчик выспросил у меня про твой золотой браслет, – досадливо морщится бог.

– Зачем ты ему сказал?! – мне хочется плакать. – Я думала, браслет призывает тебя.

– Нет, он переносит тебя – ко мне, – уточняет Велес. Мой вопрос он игнорирует. – Где бы я ни был.

– Будь проклят Петрус! – я вцепляюсь себе в волосы. – Из-за его предательства Иешуа могут казнить.

– И у Петруса были свои причины, – бог издает странный вздох.

– Он настолько сильно ненавидит Иешуа?! – с мукой вопрошаю я.

– О моя дорогая, – бог изгибает бровь. – Если бы всё было так просто. Кажется, мальчик наградил тебя не только подарком, но и толикой своей наивности и любви к людям. Петрус давно не хочет мстить – он хочет властвовать.

– Они хотят… избавиться от Иешуа чужими руками и провозгласить Перуна тем самым Единым Богом? – догадываюсь я.

– Умница, – печально кивает бог. – А Петрус построит самый прочный оплот религии во всех мирах – Храм Нового Бога. И будет править от Его лица и с именем Его на устах.

Я в ужасе молчу. Петрус готов отправить Иешуа на смерть из-за власти над людьми? Теперь мне кажется диким, что когда-то я считала его добрым и заботливым. И заслуживающим шанса.

Мы сидим в полной тишине. Я пытаюсь выспросить у Велеса, как разрушить клетку, но он уверяет, что никак. Перун позаботился об этом. Я всё-таки хочу попробовать, но, прежде чем удается коснуться сверкающей сферы, Велес одним резким броском оказывается рядом.

– Кора! Нет! – он не просто кричит, а орет, схватив меня за предплечье.

Я в удивлении и страхе отшатываюсь, пытаясь вырваться, но он не отпускает. Велес смертельно бледнеет, и я слышу, как скрипят его зубы, а после он выдыхает со свистом:

– Ты захотела на тот свет, Мария?.. – ноздри его в ярости раздуваются.

Я не понимаю такой бурной реакции, и мне немного не по себе. Никогда не видела его таким злым, но через секунду понимаю, что он… не зол. Он смертельно напуган. Сделав три или четыре глубоких вдоха, он успокаивается, но руку мою так и не отпускает.

– Я сказал тебе, что нельзя прикасаться к клетке, – уже спокойнее говорит он. – Ты плохо расслышала?

После этого он демонстрирует мне на собственном примере, что нашу тюрьму не разрушить. Его швыряет об пол, выворачивает – как меня, когда я только перенеслась сюда, – а его тело трясется, будто в падучей. Велес стонет. Даже богам бывает больно.

Сквозь электрическую клеть я прекрасно вижу небольшое окошко – единственную связь подземелья с внешним миром. И солнечный свет медленно меркнет, обрушивая на нас темноту и холод. Мне страшно и тревожно, я не нахожу себе места. Ума не приложу, как мы должны освободиться. Велес, придя в себя после удара клетки, снова садится в прежнюю позу, застывает и на все мои вопросы поднимает ладонь, призывая к молчанию. Он сидит так же неподвижно, как и до моего появления. Его глаза закрыты, а лицо сосредоточенно, будто он к чему-то прислушивается. Я злюсь из-за невозмутимого вида бога и понимаю, что в любом случае человеческие жизни для него не имеют такого значения. Иешуа – лишь один из многих. Это для меня он – весь мир, а для Велеса – неудавшийся план, вышедший из-под контроля. Я надеюсь только, его достаточно сильно задело, что личный многолетний проект разрушен нерадивым учеником и злейшим врагом. Это позволяет рассчитывать на помощь, когда я соберусь отомстить. О, а я отомщу!

– Идут, – внезапно Велес открывает глаза и резко выдыхает. Я ничего не слышу долгое время, но наконец раздается топот, и в подземелье врываются Мара и Ягишна, а за ними семенят Марфа и Андрис с побелевшими лицами, забрызганными кровью.

Я вскакиваю.

– Дядя! – кричит Мара. И хотя бог старается сохранять невозмутимый вид, я вижу, что глаза его блестят.

Не говоря больше ни слова, Мара бросается к клетке. Не успеваю я окрикнуть ее, предупредив об опасности, как она касается клетки снаружи, и та трещит и рассыпается искрами по полу. Мы с Ягишной, Марфой и Андрисом шокированно молчим. Это было так… просто.

– Ты всё еще продолжаешь эту игру, дорогой брат! – шепчет Велес еле слышно, но с такой злостью, что я понимаю: уязвимость клетки извне – это своего рода послание от Перуна Велесу. И он его понял.

Велес темнеет лицом, и тьма начинает закручиваться вихрями, разрастаясь вокруг него. Марфа с Андрисом жмутся к стене, в ужасе вытаращившись на черные хвосты тьмы. Я не уверена, причинит ли вред эта сила мне, но на всякий случай отпрыгиваю. Ягишна выглядит такой удивленной, что я понимаю: раньше свою силу бог ей не демонстрировал. Моя наставница пятится. Лишь Мара не сходит с места. Она не боится тьмы, но вскрикивает призывно:

– Велес!

Тьма тут же съеживается и опадает, отступая назад.

– Прошу прощения, – Велес встряхивает головой, будто ненадолго погрузился в сон, и примирительно складывает ладони. – Слишком неприятные воспоминания, которые вышли из-под контроля.

И Марфа, не выдержав, начинает рыдать в полный голос.

– Они все мертвы!

– Что? – сиплю я. Сердце в ужасе пропускает удар. Я так надеялась успеть.

– Все слуги в доме, Иоанна, Филиппос и Симонас убиты, Шошанна тоже, – всхлипывает Марфа. Андрис пытается ее утешить, но она не успокаивается. – Иешуа арестовали и приговорили к казни на рассвете.

– О, слава богу! – из меня вырывается ставшее за пять лет привычным выражение. – Он еще жив!

Как ни сильно чувство стыда, но смерть друзей отступает на второй план. Я слишком стремлюсь спасти одну-единственную жизнь!

– А меня интересует, что здесь делает главный союзник Петруса, – вкрадчиво произносит Велес.

– Я не… – Андрис испуганно вскидывает глаза.

– Он узнал только сегодня утром, – торопливо говорит Марфа, пытаясь сдержать рыдания. – Из-за меня они скрывали от него всё до последнего. Марья! – Марфа умоляюще смотрит на меня. – Андрис всё рассказал мне во время вашей проповеди, и мы пытались помочь, но Петрус не дал. Он хотел убить собственного брата! – кричит Марфа, и ее голос звенит от напряжения и отвращения.

– После суда над Иешуа мы бросились сюда, – поспешно объясняет Андрис. – Торопились как могли за подмогой для тебя и Иешуа, но здесь нас ждала засада из стражников, а потом появились ведьмы… И ты тоже тут, – смешавшись, скомканно заканчивает парень.

Он выглядит обеспокоенным, но расправляет плечи и смотрит в глаза сначала мне, а потом Велесу. Марфа пытается затащить его за свою спину, всё еще всхлипывая, но он не дает ей. Мара и Ягишна переглядываются и усмехаются. Мне хочется их ударить. Каждого из них. Мы теряем тут время, разбираясь, кто прав, а кто виноват.

– Как часто из-за любви нам приходится выбирать сторону, – задумчиво говорит Велес, глядя на Марфу и Андриса.

– Я свою выбрал уже давно, – решительно отвечает парень.

Они что, собираются просто болтать целую вечность?!

– Пожалуйста! – громко кричу я. – Мы должны попытаться спасти Иешуа!

Я знаю, что для богов жизнь смертных ничто, но всё равно падаю на колени перед Велесом.

– Велес, молю тебя! – Я готова целовать по́лы его плаща – и вообще на что угодно. – Я сделаю всё, что скажешь, – только спаси его.

– Встань, дорогая, ты только теряешь время, – шепчет бог, пока Андрис с Марфой, раскрыв рты и переводя взгляд с него на меня, начинают прозревать, кто перед ними. – Нам нужно спешить, – заканчивает бог, указывая на небольшое окно подземелья.

И я вижу то, чего предпочла бы никогда не видеть.

Рассвет.

12. Год 1909 от Восхождения Фараона

Велес переносит нас на место казни, и первое, что я вижу, – стражник, вонзающий в бок Иешуа копье. Я кричу, кричу настолько яростно и громко, что все караульные разом оборачиваются. В два прыжка подскакиваю к телу Иешуа, распятому на кресте. Слышу, как Мара за моей спиной шепчет напевно: «Идите сюда», и солдаты на деревянных ногах скрываются из виду. После я слышу лишь звук падающих тел, одного за другим. Но мне уже всё равно. Валюсь на колени перед окровавленным телом и прислоняюсь лбом к ступням, пробитым гвоздями. И не чувствую жизни. Здесь больше нет Иешуа – только пустая оболочка.

Чувствую, как чьи-то руки обхватывают меня за плечи и оттаскивают. Я не могу оторвать взгляд от любимого лица, оно избитое и опухшее, с запекшейся кровью. Голову венчает терновый венец. Острые ветви практически вбиты в кожу. Казнь началась гораздо раньше рассвета. Хочу рыдать, стенать и рвать на себе одежду. Но глаза мои сухи. Ягишна – узнаю́ ее по запаху – прижимает меня к себе и баюкает. Она не говорит ни слова, но чувствую, как заходится ее сердце. Удивляюсь. Она совсем не знала Иешуа – с чего бы ей переживать?

И яркое солнечное утро темнеет. Небо заволакивают черные тучи, вдалеке слышится раскат грома, на землю стеной обрушивается дождь. С лобного места виден город и река. Вода прибывает быстро, то и дело на потемневшем небосклоне появляются яркие росчерки молний. Люди в панике бегут. Я не слышу их крики, но уверена: они кричат. Распяли Сына Божьего и получают кару от его так называемого Отца. Перун зарабатывает очки в этой игре, без усилий заполучая последователей.

Через секунду-другую одежда промокает насквозь. Велес возводит над нами защитный полог, Марфа тихо плачет на груди Андриса, мы с Ягишной сидим в луже и раскачиваемся. Я пытаюсь освободиться, но наставница не сразу выпускает. На коленях я подползаю к кресту и слышу за спиной странный сдавленный хрип. Мне наплевать: пусть решат, что я жалкая. Вода с небес омывает Иешуа, окрашивается красным и уходит в песок у основания креста. Но синяки, ссадины и ушибы никуда не уходят. На теле нет живого места. Раньше белую кожу оттенял только знак рыбы, но сейчас метка сливается с синими и багровыми пятнами.

– Снимите… – хриплю я. – Снимите его.

Кажется, за шумом дождя моего голоса даже не слышно, но вот гвозди выходят из кистей и ступней Иешуа, словно невидимые руки выкручивают их, веревки, привязывающие Иешуа к кресту, падают, и тело медленно плывет по воздуху, но на сырую грязную землю не опускается.

– Давай, Марья, – слышу я голос Велеса. – Пора уйти отсюда.

– Ты можешь… – я касаюсь лба Иешуа. – Можешь вернуть его?

– Он мертв, дорогая, – сочувственно шепчет бог. – И живым уже не станет. Здесь даже я бессилен. Стражник проткнул его сердце копьем.

– Неужели… – я отчаянно ищу хоть какую-то лазейку. – Неужели нет способа?

– Есть, – кивает Велес и смотрит на Ягишну.

– Можно вернуть его, – шепчет наставница, и, вскинув на нее взгляд, я вижу красные мокрые глаза. Она плакала или это дождь?

– Верни, – бросаюсь я к ней. – Я отдам что угодно!

– Для этого нам нужен Владан, – просто говорит Ягишна.

Я непонимающе хмурюсь, а наставница не отводит взгляд. И понимание приходит. Владан. Я вспоминаю бледную кожу и свои догадки. Иешуа сможет жить – но станет питаться кровью.

– Он бы не хотел такой жизни, – сдавленно шепчу я. Это я знаю точно. Я рассказывала Иешуа про мое обучение и наставников. Он говорил, что не пожелал бы вечной жизни даже худшему врагу.

– Тогда не мучай его бессмертием, – решительно говорит Мара, и Ягишна согласно кивает.

Словно такое решение легко принять! Может, он говорил не всерьез. Возможно, он был бы рад увидеть меня снова. Может, быть бессмертным не так уж и плохо… Как я должна жить без него?

Я хочу произнести все свои мысли вслух, но что толку? Ни Ягишна, ни Мара, ни даже Велес не могут решить за меня. Поэтому я молчу. Когда молчание становится невыносимым, бог делает пасс рукой, и нас закручивают потоки энергии. Мы возвращаемся в поместье с горестной ношей. Общая зала полностью и бесповоротно разрушена. Все роскошные предметы разбиты или изуродованы. Мягкая обивка диванов и кресел изрезана, вазы превратились в осколки, картины сорваны со стен. По коридору тянется кровавая полоса, и, проследив за ней, я вижу в дверях кухни неподвижное тело служанки. На лестнице еще двое мертвых слуг. Вся резиденция бога выглядит безжизненной и опустошенной.

Андрис опускает тело Иешуа на кушетку. Я даже не успела заметить, когда друг принял эту ношу. Перед моими глазами Иешуа всё так же висит в воздухе, словно прилег отдохнуть на невидимое ложе.

Наконец слезы льются по моим щекам. Но это не слезы горя и потери. Я зла как тысяча чертей. Петрус предал нас, а Иешуа бросил меня в одиночестве. И ради кого! Ради людей, которые его же и распяли!

Я обвожу взглядом всё вокруг. Мне очень нужно выплеснуть злость, но всё и так разрушено. Андрис с Марфой стоят у подножья лестницы, стараясь не смотреть по сторонам. Ягишна и Мара куда-то ушли, я не видела их поблизости. Велес же обходит залу, то бросая быстрые взгляды в мою сторону, то продолжая изучать разрушения. Волны ярости прокатываются по мне одна за другой. Кажется, еще секунда – и я закричу.

Но внезапно из помещения будто высасывают весь воздух. Я пытаюсь вдохнуть, но лишь, как рыба, открываю и закрываю рот. Марфа и Андрис заваливаются набок, их тела сотрясаются в конвульсиях. Андрис пытается дотянуться до Марфы, но не выходит. Я в ужасе оглядываюсь и вижу Велеса, застывшего у стены, на которой кровью начертаны символы. Лицо бога белее мела, а глаза налиты такой чернотой, будто бездна распахнула свои объятия.

– Ве… лес… – хриплю я.

Он вздрагивает, и спасительный воздух льется мне в грудь. Я слышу, как поодаль друзья заходятся сдавленным кашлем, пытаясь дышать. Мое сердце колотится как бешеное, а легкие жадно расширяются и сокращаются, пытаясь насытить тело воздухом. Я бросаю негодующий взгляд на Велеса, но помалкиваю. Он продолжает смотреть на знак, и на лице бога мелькают боль, ненависть и отчаяние, настолько быстро сменяя друг друга, что я не уверена, были ли они вовсе, – может, это лишь мираж. В залу врываются Мара и Ягишна, с их волос капает вода. Ягишна наполовину раздета, а платье на Маре наизнанку.

– Мы слышали шум… – начинает Мара, но Ягишна хватает ее за руку, и та замолкает, широко распахнув глаза. Я мельком замечаю, что Мара без перчаток.

Ягишна не сводит взгляд с кровавых букв. Некоторые из них я не понимаю, другие же складываются в непонятную фразу «…каждый раз, когда умирает». Не успеваю прочесть дальше, как Ягишна проводит рукой, и письмена впитываются в стену.

– Что это значит? – вопрошает Велес, обернувшись и окидывая взглядом всех нас. – Что?! Это?! Значит!

Его крик громкий и тихий одновременно. В нем пустота и тайный смысл. Бездна и омут страданий.

Мара подскакивает к Велесу и, взяв бога за руку, уводит наверх. Словно потерянного малыша. Этот образ так сильно пугает, что на мгновение я забываю, что передо мной самый дорогой человек и он мертв. Перед глазами всё еще тянущая Велеса за руку Мара – и бог, плетущийся следом с потерянным видом.

– Что ж, Марья… – говорит Ягишна, подойдя ко мне. – Очевидно, стоит заняться погребением.

Я киваю, всё еще не уверенная, открывать ли рот. Я боюсь сказать что-то лишнее. Я сбита с толку и оглядываюсь в поисках друзей, но вижу лишь спины Андриса и Марфы, которые поспешно скрываются в кухне. От греха подальше.

Мы с Ягишной молча готовим тело, и мысли скачут от злости на Иешуа к боли и разбитому сердцу, а после – к странной пугающей сцене с Велесом, свидетелем которой я стала.

Не знаю, сколько времени занимает бальзамирование. Ягишна, кажется, лучше меня помнит, что делать. Но лишь деликатно дает советы и помогает, не касаясь тела Иешуа. И я благодарна за это. Приходит в голову мысль о том, почему Владан стал вампиром.

Когда за окном снова темнеет, спускается Велес. Мары не видно. Бог снова собран, а на лице его застыла ироничная улыбка. Словно и не было того происшествия с утра. С утра! – с ужасом понимаю я. Еще один день прошел. Сколько еще таких одиноких дней предстоит?

– Мария, – Велес снова зовет меня на манер Иешуа, и сердце сжимается от боли. – Прошу прощения за ту неразбериху, что я устроил.

Ага, то есть если ты почти убил пару-тройку человек, просто выйдя из себя, – это называется «неразбериха»? Я пожимаю плечами в ответ, делая вид, что не помню ничего.

– Возможно, ты хотела бы забрать тело мальчика с собой, – продолжает бог.

– Забрать куда? – не понимаю, о чём он. Я должна куда-то уйти?

– Я подготовлю тебе место, – отзывается Велес. – Ребенок не должен рождаться, когда вокруг такое, – он обводит рукой залу.

– Ре… бенок?.. – я роняю бутыль с маслом, и она разбивается о каменный пол. Ягишна недовольно цокает и косится на Велеса с укоризной.

– Ребенок-ребенок, – ворчит бог, устраняя беспорядок взмахом ладони. На его лице боль, но еще я вижу… радость. И это странно. – А еще ребенку неплохо бы знать, где похоронен отец.

Я в замешательстве молчу, ощупывая свой плоский живот.

– Вы, женщины, поразительно слепы временами, – замечает Велес и внезапно отворачивается, будто не в силах смотреть на меня.

– Он знал! – это не вопрос, и во мне снова поднимается волна злости. Мои руки нежны с мертвым телом Иешуа, но, если бы он стоял передо мной во плоти, я бы ударила его что есть мочи.

– Конечно, знал, – подтверждает бог. – И просил позаботиться о тебе.

– Как. Он. Мог? – я выдавливаю слова, будто жизнь по крупице выходит из меня. – Неужели он совсем не любил меня? Как он мог бросить… нас?

– Любовь – очень странная вещь, – от спокойного голоса Велеса хочется вцепиться ему в лицо. Даже если он всемогущий бог – он всего лишь мужчина.

– Я успела убедиться! – ядовито выпаливаю я. – Петрус любил меня! Иешуа любил! И посмотри теперь на меня!! – последние слова я просто кричу.

– Они любили тебя, – всё так же спокойно отвечает Велес. – Но недостаточно. Один возлюбил человечество больше, чем женщину. Другой жаждал власти над душами сильнее, чем любил. Вот и весь секрет. У них был выбор, которого я был лишен. И они выбрали неправильно. Два идиота.

Я молчала, потому что злость испарилась. Мне нечего возразить. Петрус любит власть – я знала это. Иешуа любил людей – и это знала. Я тоже сделала свой выбор.

Мне интересно, какого выбора был лишен Велес, но по его непроницаемому лицу понимаю, что это закрытая тема.

– Что за место ты приготовил для… нас? – я снова глажу себя по животу.

– В мире Империи у меня есть похожий дом, – отвечает бог. – Там растут прекрасные виноградники и производят лучшее во всех мирах вино. Ты сможешь развернуться там. Дать начало хорошему роду.

– Ты отправишься с нами? – мне не хочется быть одной в чужом мире.

– Нет… – сухо говорит Велес, – предпочитаю не задерживаться в Империи. Можешь взять свою подругу. Возможно… Возможно, Ягишне с Владаном захочется сменить обстановку?

Он кидает вопросительный взгляд на мою наставницу, и она так красноречиво смотрит в ответ, что я понимаю: им предстоит какой-то важный разговор. Но это не мое дело.

– Ты поедешь со мной? – спрашиваю я Ягишну.

– Да, – кивает она, и в голос просачивается яд. Она всё еще смотрит на Велеса. – Почему бы и нет, раз у нас есть шанс посмотреть все миры.

Быть может, она, будучи моей наставницей, пребывала в таком же неведении относительно количества и устройства миров и ничего не скрывала от меня? Ее саму держали в заблуждении. Ох! Могу представить, насколько она сейчас зла.

Внезапно Ягишна закидывает голову и смеется, но потом резко обрывает смех, сообразив, что мы продолжаем готовиться к погребению.

– Прости. С моей стороны это ужасно. Просто я не смогла сдержаться из-за лица Велеса. Он подумал, я буду очень расстроена тем, что он пару тысяч лет морочил мне голову.

– А ты не расстроена? – спросила я. Всё-таки она очень странная.

– Я беру всё, что может предложить жизнь, – говорит Ягишна. – Главное – не переходить дорогу тем, кого я люблю. В остальном умею приспосабливаться. К чему угодно.

Я киваю, обещая себе взять на заметку ее подход ко всему, что происходит. Теперь я должна думать о будущем и нести ответственность не только за себя. Но…

– Я поеду в Империю и дам жизнь любому роду, – говорю я, повернувшись к Велесу, который выглядит сбитым с толку. – Но сначала хочу найти Петруса. И использовать все браслеты, что у меня остались. И я хочу, чтобы он умирал долго и мучительно.

– Иногда вы, ведьмы, – отвечает бог со смешком, глядя на нас с Ягишной, – пугаете даже меня.

Но я верю, что он понимает меня и поможет. Та боль на его лице, когда он увидел знак на стене, рассказала мне, что в их противостоянии с Перуном есть что-то личное. И что боги хотят мстить и любить – ничуть не меньше людей.

Исход

Год 1910 от Восхождения Фараона

Тида бежит по песчаной дорожке. Ее маленькое сердце разрывается от обиды и боли. Как и любому ребенку, девочке кажется, что вместе с ней болит весь мир. И так невыносимо это страдание, что ни одно радостное и доброе чувство больше никогда не отзовется в ней. Тиде только предстоит узнать, что мир абсолютно равнодушно взирает на чувства людей и жизнь продолжается в любом случае. Но сейчас запыхавшейся и плачущей девочке не до усвоения уроков. Солнце беспощадно печет макушку, а слезы моментально высыхают от удушливого жара. От соли щеки пощипывает. Тида, в сердцах выбежав из поселения, забыла платок. Теперь ничто не спасет ее нежную кожу от безжалостных лучей. Простая и понятная боль тела отвлекает от странной и ноющей боли души. «Вот и пусть кожа моя увянет и превратится в сморщенный финик», – в сердцах плачет Тида. Девчонки на занятиях дразнят, обзывают замарашкой, грубо подначивают. И всё бы ничего – ей нет дела до каких-то девчонок, но сегодня мама причитала, точно наслушалась и наизусть выучила слова ее товарок.

– Разве может служительница Иштар быть такой замарашкой, – мать ругалась редко, у нее был ласковый нежный голос, под стать настоящей представительнице культа. Роза на шее матери была гладкая – увянет не скоро. Тида потрогала участок кожи за ухом, не тронутый татуировкой. Ей не хотелось быть похожей на мать.

– Как сумеешь ты быть угодной господину с такими-то ногтями? – продолжила журить мама. – А посмотри на свои коленки! Прекращай ползать по Долине Цариц, это не доведет до добра приличную девочку.

Приличную девочку, ха! Мать так стремилась угодить господам, что даже имя ей дала не еврейское, как принято, а по вере отца. Нефтида. Бр-р-р! Ненавистное и чужое, оно обжигало слух. Она ненавидела все иноязычное, и слоги Не-фти-да так неприятно перекатывались во рту, что становилось тошно. Она отзывалась только на Тиду. Остальных девочек звали, как принято в ее народе, – по вере матери. Все группы на занятиях заполоняли Леи, Сары, Лилит или хотя бы Марии, но уж точно не Нефтиды! Мать даже не знала точно, кто ее отец, – только его веру.

Она убежала из шатра матери, вытерпев стрижку ногтей, чистку ушей и даже расчесывание колтунов. Но стоило маме достать шаровары из нежнейшего шелка, Тида поняла, что ее собираются обрядить в одежды жрицы любви. Но еще рано! Тиде всего двенадцать – еще два года! Как может мать так поступать с ней? Тида бросилась наутек.

Песчаная тропинка расширилась, и Тида очутилась в начале Долины Цариц. Но даже не остановилась. Ее целью были Столпы – древнейшее сооружение мира. Мать много раз говорила Тиде, что без причины ходить туда строго запрещено, но девочке нравилось у древних пирамид. Она чувствовала себя так, будто вернулась домой.

Вот и сейчас Тида хотела оказаться там, где будет своей. Девочка сосредоточенно сопела, пытаясь не рыдать в голос, но горестные захлебывающиеся крики то и дело разрывали покой Долины Цариц. Величественные лики правительниц Нового Царства молчаливо взирали на Тиду, огромные и пугающие, высеченные из песчаника искусными руками мастеров. Обычно девочка любила рассматривать цариц, но сегодня ей не терпелось попасть к пирамидам, чтобы выплакать свою боль.

Наконец Столпы показались. Тида напрягла силы и с последним судорожным рыданием рванула к ближайшей пирамиде. Она припала к каменной кладке, словно к плечу доброго друга. Шершавая зернистая поверхность царапала кожу, но девочке было всё равно. Ей хотелось вдыхать и вдыхать запах, исходящий от Столпов. Пахло уютом и теплом. Камнем и солнцем. У солнца был совершенно особенный аромат, который оно дарило всему, к чему прикасалось. Даже сама Тида, обогретая лучами светила, начинала пахнуть иначе. Девочка решила, что хорошо бы остаться здесь навсегда. Подтянувшись, она вскарабкалась на самый верх, где не хватало одной плиты. Ее тело идеально помещалось в выемку, и порой Тида проводила здесь ночи, если мать была на служении. Углубление спасало от ветра, а камень остывал гораздо дольше, чем обычный, и поэтому казался девочке особенным. Наверное, если бы Тиду поймали, немедленно бы казнили, обвинив в осквернении святыни. Но девочка знала, что Столпы чувствуют ее любовь и не против ее компании. Вот и сейчас, обессиленная и пустая, словно выплакав всю себя, Тида забылась коротким сном в своем особом местечке.

Ее разбудили голоса. Во сне она повернулась на живот и привычно поджала под себя руки, и теперь, подняв отяжелевшую ото сна голову, не могла понять, где она и который час. Солнце всё еще сияло высоко в небе – значит, она спала не так уж и долго.

– Глаза б мои не видели этого песка, – Тида услышала надтреснутый сухой голос.

Девочка легко переместилась в нише и выглянула из своего укрытия. В центре круга Столпов она увидела странную троицу. Что они делают здесь среди бела дня? На стражников и жрецов не похожи. Вообще-то в это время все взрослые в поселениях должны выполнять обязательные работы, а дети – учиться.

Главным, судя по всему, был высокий худой мужчина. Ужасно старый, на взгляд Тиды. Может, даже чуть старше матери. У него был длинный черный плащ – остальное Тида разглядеть, как ни силилась, не смогла. Когда она смотрела на старика, только и видела, что плащ и большую сверкающую застежку под подбородком. Отчего-то она кажется Тиде знакомой… Ее кольнуло прямо в сердце. До чего странные камни у него в застежке. Разве есть на свете прозрачные камни? Когда девочка смотрела на них, смутное беспокойство ворочалось в животе…

Тида перевела взгляд на второго. Он был моложе, но такой худой и беловолосый, что на первый взгляд тоже казался стариком. Но старым не был. Просто высох, будто хворый. Его за руку держала девушка. Волосы ее были длинными, и в смоляных прядях блестели нитки седины. Она была совсем молоденькой, почти как старшие девочки на уроках, поэтому Тида удивилась, увидев седину. Она больше подошла бы этому главному старику.

– Я этого не одобряю, – сказал старик, и Тида поняла, что первым говорил тот, что хворый. Именно его голос звучал так устало. Старик же произносил слова властно, в его интонациях чувствовалась сила.

– Это не тебе решать, – слабо возразил молодой.

– Ты прав, – заметил властный старик.

Внезапно девушка высвободила руку из ладони худого парня и резко развернулась, задрав голову и вперив взгляд прямо туда, где, затаившись, лежала Тида. Девочка знала, что снизу ее не так просто обнаружить, но всё равно вздрогнула. Не хотелось быть пойманной за подслушиванием и подглядыванием. Девушка смотрела прямо на Тиду и даже сделала несколько шагов к пирамиде. Тида решила, что ее заметили и сейчас последует разоблачение. Но уже через мгновение осознала, что глаза красивой девушки неподвижно смотрят в одну точку с пустым выражением. Точно так же смотрел дедушка Тиды, потерявший зрение после ночи с одной госпожой, которая была слишком усердна в своих увлечениях с огнем. Тида с облегчением выдохнула, боясь пошевелиться. Но вдруг красивая девушка заговорщицки подмигнула и сразу же развернулась к мужчинам. Тида так растерялась, что чуть не пропустила следующие слова.

– Дядя, давай не будем спорить, – примирительно сказала девушка, снова обхватывая ладонь парня. Тида заметила, что на девушке перчатки. Как странно. И необычные – высокие, доходящие почти до коротких рукавов летнего платья.

– Месть слишком утомительна, – устало произнесла девушка. – Мы просто устали.

– И не передумаете? – поспешно спросил старик. Тиде показалось, что в его голосе была надежда. – Вдруг появится интересное задание…

– Ты обещал! – с му́кой воскликнул парень.

– Знаю-знаю, – нетерпеливо забормотал старик. – Но мне всё еще трудно смириться с вашим решением. Ягишна и Владан знают?

– Конечно, – спокойно ответила девушка, успокаивающе погладив хворого по плечу. – Мы успели проститься. Они больше подойдут для твоего замысла. И для вечности. В них не угас огонь – даже столько лет спустя.

– Хорошо, – сдался старик, и у него вдруг сделался совершенно больной вид, будто что-то важное отобрали. – Но я этого не одобряю.

– Не думала, что доживу до дня, когда ты начнешь повторяться, – с нежным смешком произнесла девушка. Она оторвалась от юноши и обняла старика. – Мы хотим обрести покой. Может, и ты когда-нибудь будешь готов… Когда устанешь мстить. Я не верю, что отец всерьез… что она… Он просто хотел задеть тебя, ты ведь знаешь?

Старик дернулся от последних слов, отшатнувшись от племянницы. Воздух наполнился странным напряжением.

– Давайте же покончим с этим, – сухо сказал он.

Хворый вздохнул с таким облегчением, что даже Тида почувствовала необъяснимую радость. Словно сейчас исполнится ее самое заветное желание. Красивая девушка стянула перчатки с рук и заткнула их за пояс платья, но сделала это так небрежно, что одна перчатка упала к ногам пары. Тида почувствовала непреодолимое желание позвать девушку, указать на потерю. Чтобы не выдать себя, девочка захлопнула рот ладонями.

Старик протянул обе руки, но парень и девушка не спешили. Сначала они улыбнулись друг другу. Этот хворый мог видеть улыбку подруги, но как слепая поняла, что спутник улыбается?.. Парень протянул руку – но не старику, а девушке, и они сплелись пальцами. Он что-то прошептал, но Тида не расслышала. Наверное, это предназначалось только слепой девушке. И наконец парень и девушка почти одновременно взялись за руки со стариком. Они выглядели странно, словно собрались пуститься в пляс. Тида едва сдержалась, чтобы не хихикнуть.

В первые несколько мгновений девочка даже не поняла, что происходит. Эти трое просто застыли – и всё. Как глупо! Но в следующую секунду Тида почувствовала, что мир вздрогнул, потоки ветра закружились, вздымая песчаные вихри, и замерцало радужное сияние, какое Тида никогда не видела… или видела? Во все глаза девочка смотрела на радужный водоворот, в центре которого неподвижно стояли странные люди. Что это? Какое-то волшебство? Рот Тиды приоткрылся от удивления. На короткий миг ей показалось, что вместо хворого юноши она видит светловолосого курчавого мальчика своего возраста, который держит счастливо смеющуюся девочку с красивыми живыми глазами. А потом всё исчезло. И радужные потоки, и волшебство. И в круге Столпов остался лишь старик. Тида испуганно застыла. Что произошло? Куда делись эти двое?

Старик обессиленно опустился на землю. Он поднял оставшуюся на поляне перчатку, погладил ее и положил в карман.

– Я буду скучать, Мара, – пробормотал он в пустоту. – Но если есть хоть малейший шанс найти ее, я буду искать…

Тида до сих пор не могла разглядеть черты лица старика, но отчетливо поняла, что по его лицу струятся слезы. Девочка силилась понять, свидетелем чего только что стала, но и не подозревала, что в этот самый миг происходит нечто неслыханное. Перед Тидой плакал бог. Но лишь короткий миг. В следующий момент старик растаял, словно его здесь и не было.

Тида так крепко задумалась, что потеряла счет времени. Радужное мерцание и вид старика будили странные чувства. Она прислушивалась к себе, пытаясь поймать ускользающие образы. Где-то она такое видела… Во сне? В грезах, которым предавалась на занятиях? Девочка так глубоко ушла в себя, что не заметила две мускулистые руки, нырнувшие в ее убежище. Очнулась лишь тогда, когда ее уже схватили и потянули из ниши. В следующую секунду Тида летела на землю, громко вскрикнув от испуга. Это ее тайное местечко, она вела себя очень тихо, и даже троица ее не обнаружила! Да что за день такой – у Столпов столпотворение… Тида бы захихикала над тем, как потешно сплелись слова, но падение было болезненным.

Застонав, девочка открыла глаза. Солнце заслоняли две темные фигуры. Тида испугалась. Никто не знал, что она здесь. А мужчины выглядели пугающе. И тоже старик и молодой. Тида даже заозиралась: вдруг и с ними есть слепая девушка? Но их было только двое.

– Как ты мне надоела, Кора! – выплюнул старик. Лицо его было злым и совсем не похожим на лицо того первого – грустного старика в плаще.

Старик повернулся к молодому и кивнул. Тида не поняла, что это значит, но серебристые глаза парня потемнели. Он был очень красивым, но выглядел ожесточенным и хмурым. Тида удивилась, что старик назвал ее Корой, а молодой уже замахнулся копьем, и в следующую секунду острие прошило маленькое тело Тиды насквозь. Она смотрела в искаженное ненавистью лицо Верховного Бога и чувствовала, как изо рта стекает тонкая струйка крови. В этот самый миг Тида вспомнила всё. Она всегда, умирая, вспоминала всё до последней детали. Две слезы скатились по ее щекам и, упав в горячий песок, обратились двумя сияющими кристаллами.

– Наконец-то, – брезгливо выплюнул Бог, когда Тида затихла. – Упрямая глупая девка. Всё не помрет с концами.

Молодой лишь вытянул копье из безжизненного тела и воткнул оружие в песок, потом вновь вынул и вновь воткнул. Так он очищал острие от крови, стоя с безразличным лицом, будто жизнь ребенка секундой ранее оборвал не он. Будто его тут и не было вовсе.

– Пойдем, – небрежно бросил Верховный Бог своему первому союзнику в этом новом мире единобожия. – Нас ждет много дел.

Но парень задержался на мгновение. Его привлек блеск среди песчинок. Поспешно присев, он подобрал два кристалла и припустил бегом за своим повелителем. Некоторые люди, хоть и рождены свободными, жить предпочитают рабами.

Примечания

1

Королобая – здесь: тупая, глупая; имеется в виду «лоб из коры», то есть «деревянная голова».

2

Про́тивосо́лонь – о направлении движения; против хода солнца, то есть против часовой стрелки. (Здесь и далее – примечания редактора.)

3

Прикопо́тки – шерстяные чулки или бахилы у северно-сибирских народностей. Их надевают поверх обуви, чтобы передвигаться по снегу более бесшумно.

4

Веле́нь – материал для письма или книгопечатания из шкур млекопитающих, изначально – телят коровы или оленя.

5

Торбаса́ – мягкие сапоги из оленьих шкур мехом наружу.

6

Череви́чки – уменьшительно-ласкательное от «черевики». Этим старославянским словом обозначали кожаную обувь. Позднее так назывались женские остроносые башмачки на каблуках, закрывающие ногу до косточки лодыжки.

7

Па́рия – человек из низшего сословия, лишенный всяких прав; изначально одна из неприкасаемых каст в Индии.

8

Свадебная лента – в мире этой книги старинные славянские свадебные обряды называли связыванием, и лента использовалась вместо колец. Жених и невеста брались за руки, а Жрец под песнопения связывал их руки. Лента потом хранилась в семье. Похожую традицию с покрыванием рушником во время венчания иногда можно встретить и в современной России.

9

Понёва – домотканая шерстяная юбка у южно-великорусских крестьянок.

10

Де́вичья – о комнате. Обычно этим словом обозначают комнату для крепостных девушек, служащих при дворе дома барина, но в мире Яви, описанном в книге, нет крепостных, поэтому под девичьей мы подразумеваем любую отдельную комнатку для взрослеющей девушки.

11

Вышива́нка – название традиционной украинской и белорусской национальной одежды с вышивкой. Используется в основном применительно к традиционным рубахам.

12

Праздник Хапи в Древнем Египте был приурочен к началу разлива Нила; Хапи в египетской мифологии – бог ежегодных разливов Нила и покровитель урожая.

Content

Яна Ткачёва
Боги как люди. Книга первая. Круги на воде

I. Магия крови

1. Год 42 от Сотворения Столпов

2. Год 43 от Великого Раскола

3. Год 43 от Великого Раскола

4. Год 16 от Сотворения Столпов

5. Год 43 от Великого Раскола

6. Год 43 от Великого Раскола

7. Год 25 от Сотворения Столпов

8. Год 43 от Великого Раскола

9. Год 43 от Великого Раскола

10. Год 43 от Великого Раскола

11. Год 42 от Великого Раскола

12. Год 43 от Великого Раскола

13. Год 44 от Великого Раскола

II. Первородный

1. Год 423 от Сотворения Столпов

2. Год 439 от Великого Раскола

3. Год 445 от Великого Раскола

4. Год 445 от Великого Раскола

5. Время Старых богов

6. Год 445 от Великого Раскола

7. Год 445 от Великого Раскола

8. Год 445 от Великого Раскола

9. Год 445 от Великого Раскола

III. Райские птицы

1. Год 834 от Великого Раскола

2. Год 856 от Великого Раскола

3. Год 857 от Великого Раскола

4. Год 857 от Великого Раскола

5. Год 857 от Великого Раскола

6. Год 857 от Великого Раскола

7. Год 857 от Великого Раскола

IV. Чемпионы

1. Год 857 от Сотворения Столпов

2. Год 1897 от Великого Раскола

3. Год 1898 от Великого Раскола

4. Год 1899 от Великого Раскола

5. Год 1900 от Великого Раскола

6. Годы 1901–1902 от Великого Раскола

7. Год 1903 от Великого Раскола

V. Эра рыбы

1. Год 1903 от Восхождения Фараона

2. Год 1903 от Восхождения Фараона

3. Год 1903 от Восхождения Фараона

4. Год 1904 от Восхождения Фараона

5. Год 1905 от Восхождения Фараона

6. Год 1906 от Восхождения Фараона

7. Год 1907 от Восхождения Фараона

8. Год 1908 от Восхождения Фараона

9. Год 1909 от Восхождения Фараона

10. Год 1909 от Восхождения Фараона

11. Год 1909 от Восхождения Фараона

12. Год 1909 от Восхождения Фараона

Исход

Год 1910 от Восхождения Фараона

Примечания